Kitabı oxu: «Механика судеб. Стихи разных лет»

© Арабов Ю.Н.

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

В одном из последних интервью Юрий Николаевич сказал: «Мы вынуждены терпеть собственную судьбу». Что́ означают эти слова, разъясняет книга, которую вы держите в руках. «Механика судеб» родилась из цикла лекций, прочитанных на кафедре кинодраматургии ВГИК в 1996–1997 годах. На пятом году преподавания сценарного мастерства Юрий Николаевич задался вопросом: насколько законы драматургии применимы к жизни отдельного человека?

Что означают те или иные события в контексте нашей судьбы?

Я хочу сердечно поблагодарить продюсера Димитра Тодорова, который был инициатором и помощником переиздания «Механики судеб». Я признательна Елене Шубиной, давнему доброму другу Юрия Николаевича, и Алексею Портнову, в чьей редакции вышла книга. И, конечно, я благодарна всем тем людям, для кого творчество Юрия Николаевича продолжает оставаться современным, актуальным, живым.

Ольга Катаева-Арабова

Механика судеб
Опыт драматургии «действительной жизни»

«Механика судеб» и механика замысла

Каждому из нас известно выражение: «Весь мир – театр», но, по-моему, ещё никто не осмеливался перенести законы драматургии, законы построения драматического произведения на реальную человеческую жизнь и посмотреть, например, в каком «жанре» живёт тот или иной человек, соответствуют ли «развязки» и «кульминации» его бытия «завязкам», происшедшим в далёком прошлом, и т. д.

Замысел книги, собственно говоря, родился только из одного-единственного вопроса: работает ли Господь Бог как драматург, соответствует ли понятие «судьба» тем законам, которые мы знаем из теории драматургии? Когда этот вопрос был задан, к автору будущей книги пришёл законный ужас, – как человек начитанный, он сразу понял, что речь идёт об исповедимости путей Господних, о том, в сущности, каковы механизмы Воздаяния или Кармы…

Автор очень испугался. Но искушение было слишком велико. Для того, чтобы проверить смутную теорию выстраивания Богом человеческой судьбы по внятным и познаваемым законам, следовало взять жизнь какого-нибудь известного исторического лица, чьё бытие документировано если не по минутам, то, во всяком случае, по месяцам, где нет «белых пятен», где «всё известно» и не подлежит сомнению.

Естественно, что для решения такой задачи более чем кстати оказалась жизнь Александра Сергеевича Пушкина. Вооружившись своим знанием законов драматургии и опытом создания сценариев для десятка художественных фильмов, автор с головой ушёл в работу…

В конце её он начал пугаться собственной тени.

Оказалось, что жизнь Пушкина, как и жизни Гоголя и Наполеона, почти целиком укладываются в те механизмы, которые нам известны из анализа драматических произведений. По «завязкам», происшедшим в молодости у этих людей, можно вполне просчитать события, которые произошли в «развязочной части композиции» их жизни, то есть перед смертью.

Можно даже и не знать, что Пушкина убьёт Дантес, что Гоголя «похоронят заживо», а Наполеон в свои «100 дней» завоюет Францию без единого выстрела. Можно, повторяю, этого не знать, но можно это достоверно предсказать, поскольку перечисленные события являются лишь следствием из поступков, совершённых ранее.

Оказалось даже, что в композиции жизней этих людей есть более или менее внятная точка «золотого сечения», известная нам, в частности, по теории драматургии. С этой точкой, расположенной близко к середине нашей жизни, связан относительный покой, пауза, после которой события начинают убыстряться и переходить на качественно иной уровень…

В общем, с обнаружением «завязки», «кульминации» и «развязки» всё пошло как по маслу. Правда, в биографии Наполеона вдруг проявился случай, то есть, событие, чей характер не укладывался в теорию причинно-следственной связи. Для объяснения подобного феномена потребовалось создание некоего универсального закона, чему и посвящена третья часть «Механики судеб»…

Стали ли после этого Божий мир и судьба человеческая более внятными, познаваемыми, закономерными?

Автор не знает. Но тешит себя надеждой, что ему удалось всё-таки нащупать какие-то алгоритмы, в свете которых наше с вами существование не будет казаться лишь хаосом и набором нелепостей…

Предисловие

Эта книга не претендует на то, чтобы дать ответы на конечные вопросы бытия.

Концепция, изложенная в ней, ещё нуждается в дополнительных проработках и носит, конечно же, предварительный характер. Да и родилась она из лирической потребности автора противостоять тенденциям хаоса, которые нарастают в нашей культуре, безусловно «усталой» и уже не вполне христианской. Случай, слепая игра запредельных сил всё больше заменяют в ней христианского Бога, вместе с гибелью которого не только исчезает упорядоченная система мироздания, но и само наше сознание лишается главной оси, становится неструктурированным, распадается на множество «спиц», как сломанное велосипедное колесо.

Но сказанное не значит, что исходный пункт этой работы чисто идеологический.

При крахе всех мыслимых идеологий в уходящем ХХ веке было бы смешно и глупо выдумывать нечто «новое», претендующее на глобальность. Скорее, исходный импульс сугубо утилитарен, – нащупать некие закономерности в судьбах трёх великих людей ХIХ века и посмотреть, как эти закономерности укладываются в традиционную систему христианских ценностей.

Книга появлялась на свет кусками, и уже с первой главой, попавшей в руки издателей одного московского журнала, произошёл казус, – автор был обвинён в принижении роли Пушкина и в «тенденциозном подборе фактов». Хочу объясниться заранее: ни жизнь Пушкина как таковая, ни «тенденциозный подбор» автора не интересуют ни в малейшей степени. К жизни Пушкина интерес у автора был отбит ещё со времён средней советской школы, изображавшей мальчика с пышными бакенбардами у ног ветхой старушки, которая рифмовалась со словом «кружка», – от этой картины никто из нашего поколения так просто не оправился, и следует признать чудом, что само слово «Пушкин» не вызывает у нас почему-то спазмов и конвульсий. Жизнь Пушкина используется здесь только в качестве некоего «наглядного материала» (заранее извиняюсь за неудачную формулировку), не более. То же самое и с «тенденциозными фактами». Если бы автор был озабочен подобной проблемой, то обязательно включил бы в материал книги всякого рода скабрёзности по отношению к своим героям, скабрёзности, кстати, вполне утвердившиеся в нашем массовом сознании.

Повторю ещё раз: автора интересуют только механизмы конкретной человеческой судьбы, имеющие универсальный характер и значение для любого из нас. Так называемые «великие люди» взяты в качестве примера лишь оттого, что жизнь их известна исследователям, и значит, выявить подобные механизмы здесь легче, чем на жизни какогонибудь Ивана Ивановича Иванова.

Всё остальное, я думаю, не нуждается в конкретных объяснениях и оправданиях.

Глава первая
Сценарий жизни Пушкина

«Он умер от раны за дерзкую и глупую картель,

им же писанную, но, слава богу, умер христианином».

Любой драматург, проработавший какое-то время в театре или в кино и достигший хотя бы минимальных результатов, задаётся вопросом: а зачем, собственно говоря, всё это нужно? Знание композиционных законов, завязка и развязка, напряжённое (или вялотекущее) действие? И даже аристотелевский катарсис, совершенно уже неподвластный современным перьям, мало что объясняет в вопросе, – зачем? Зачем всё это? Неужели только для того, чтобы слепить ещё один «удачный» фильм, о котором лет через пять никто и не вспомнит? Совершенная же беда наступает тогда, когда драматург начинает читать теоретический курс, отливая своё интуитивное знание в чеканные (по возможности) формулировки. Такая беда происходит с автором этих строк уже четвёртый год в связи с преподаванием в киноинституте известного предмета, который, хоть и не во всей полноте, но всё-таки сказывается в так называемом «авторском кино».

Итак, зачем всё это? К чему эта драматургия нужна?

На мой взгляд, ни одна из наук не стоит ломаного гроша, если не отвечает на коренные вопросы бытия, на те самые онтологические вопросы, которые составляют сердцевину философии и «людоведения»: зачем мы живём? что происходит после смерти? почему с нами случается то или иное событие? что движет случаем? и т. д.

Христианство говорит нам, что ничего не происходит без ведома Царя Небесного, ни один волосок не упадёт с головы без Его Воли. Восточные культы и прежде всего индуизм вводят понятие кармы или воздаяния за совокупность совершённых деяний, – оно может наступать в последующих жизнях, в существовании потустороннем, но также и в жизни «этой». Древние эллины были, казалось, совершенными политеистами, что само собой предполагает полный хаос, вернее, плюрализм воззрений и культов. Однако из древнегреческой трагедии до нас дошёл «механизм воздаяния», который включается как бы «автоматически» после нарушения «нормы», а также понятия рока и судьбы.

Сегодняшняя постмодернистская культура вообще отрицает какие-либо закономерности бытия, утверждая хаос и отчаяние как единственные константы в неподвластном уму мире. С этим я бы охотно согласился, если бы не одно «но»: произведения постмодернистов в кино и литературе построены по чётко выверенным закономерностям, доставшимся нам в наследство от предыдущих культурных эпох, так называемая «случайность» почти сведена к нулю. Лучшие произведения постмодерна антихаотичны, и этим постмодернизм изобличает сам себя, свою философию и идеологическую сердцевину: даже проповедь хаоса должна быть чётко выстроена, даже «непроповедь» должна в себе нести черты проповеди.

Человеческое сознание, несмотря на философию, исповедуемую тем или другим индивидуумом, строго структурировано, – об этом давно знают психологи и физиологи. Неструктурированное сознание называется шизофренией, маниакально-депрессивным психозом. Хотя последнее утверждение навряд ли верно: в мании также присутствует хотя бы один структурообразующий элемент (например, любая фобия), такое расстроенное сознание точнее будет назвать злокачественно-структурированным.

Но если элементы сознания тесно «увязаны» друг с другом, то что нам мешает допустить точно такую же «увязанность» элементов окружающего нас мира? Об этом прекрасно знают маги, и, кажется, пока ничто не опровергло «изумрудную скрижаль» Гермеса Трисмегиста: малое подобно большому, что внизу, то и наверху.

Грош цена той науке, которая не помогает нам разгадать свою судьбу и судьбы других людей. Грош цена тому искусству, которое не может прочесть «письмена Аллаха», расположенные на всём, например, на среднеазиатской дыне. Грош цена той философии, которая не может трактовать «странные сближения», столь волновавшие, например, модерниста Набокова. А если так, то нам следует сделать первый шаг и задаться вопросом: а правомерно ли будет наложить механизм драматургии на «саму жизнь», чтобы объяснить её «странные сближения», или на судьбу конкретного человека не в огнях рампы, не на «сырой простыне» киноэкрана, а «здесь и сейчас»? И, может быть, мысль Шекспира о том, что «весь мир – театр», вдруг поймётся нами отнюдь не в карнавальном смысле, как понимается сейчас…

Тогда можно будет сказать кое-что и о самом Драматурге. Или лучше о нём помолчать.

Вероятно, что понятие жанра нам вряд ли поможет. Любая жизнь трагична, коль связана с физическим исчезновением её носителя. Или комична – и напоминает игру в прятки, когда все ищут мертвеца, а он только посмеивается. Это как посмотреть.

По-видимому, речь должна идти не о жанрах, а о вещах более общих, например, о структурной композиции той или иной человеческой судьбы, о таких глобальных драматургических механизмах, как «нарушение нормы», включающий механизм «воздаяния» тому, кто эту «норму» нарушил. Или о принципе «раскручивающейся пружины», – человека «сжимают» обстоятельства, но потом он начинает «раскручиваться», подчиняя обстоятельства себе. Или о драматургической модели «посеявший ветер пожнёт бурю». Во всех этих механизмах речь идёт практически об одном и том же, только называются они по-разному.

Зададим себе риторический вопрос (на него, правда, пытались ответить все мудрецы мира): как отражаются на жизненном пути человека те или иные поступки, например, неблаговидные? Как отразилось, например, на жизни Тургенева его трусливое поведение во время пожара на пароходе «Николай I»? Чем отозвалось Горацию его бегство с поля боя в битве при Филиппах? Какие последствия навлекла на Маркса его юношеская поэма, прославляющая сатану? Что сдвинулось в Володе Ульянове в тот момент, когда он топтал ногами нательный крестик?

Моралисты нам скажут, что сдвинулось, отозвалось и перепало. Что неблаговидные поступки так или иначе повлияли на последующую жизнь этих исторических личностей. Но мнение моралистов меня не очень интересует. Теперь каждый – моралист, и судит-рядит обо всём, исключая только себя самого.

Человек же практический, наоборот, заявит нам, что всё это дрянь и досужие сплетни: Гораций как был великим поэтом, так великим поэтом и останется, бросил ли он свой щит на поле брани или нет. Со щитом или без, а всё равно он вдохновлял поэтов от Пушкина до Бродского, и вообще, какое нам дело до щита?

Так же и Тургенев, и Ленин с Марксом, как им была предопределена «колея», так они по ней и топали… Но нет ничего скучнее мнения «практического человека», особенно тогда, когда пишешь статью, посвящённую, в общем-то, мистическому вопросу.

Я бы вообще не спешил с ответом. Тут требуется не скорый поверхностный ответ, а дотошное вглядывание в ту или другую человеческую судьбу. Вероятно, для анализа драматургии «действительной жизни» требуется взять фигуру такого человека, о судьбе которого известно многое, чуть ли не всё, где рылись и роются архивариусы, натаскивая факты и подшивая сплетни. И поглядеть, укладывается ли эта «великая жизнь» в тот или другой драматургический механизм, независимо от воли «великого человека».

Для решения нашей непростой задачи я дерзну назвать имя Александра Сергеевича Пушкина. Во-первых, потому, что об этой жизни «всё известно», и незачем предаваться домыслам и оперировать сплетнями. Во-вторых, Пушкин есть и будет исходной точкой отечественной культуры. Создатель современного литературного языка, он ещё был, по выражению Даниила Андреева, вестником миров горних, призванным, в частности, «просветить» плоскую в духовном смысле культуру французских энциклопедистов началами христианской нравственности, к которым сам поэт с трудом и потерями пришёл под конец своей короткой жизни.

Однако сегодня нас будет интересовать не миссия Пушкина, а её бытовые слагаемые, из которых мы сможем (или не сможем) проследить драматургические механизмы судьбы, не зависящие от воли самого поэта.

Заранее извинимся за количество цитат, но именно в них, а не во мнении автора статьи, заключены «рифмы» и закономерности событий, сквозь которые заметен потусторонний замысел неизвестного нам Драматурга.

Итак, в который раз поговорим о Пушкине.

1

Кажется, с финальной частью композиции под названием «Жизнь Пушкина» всё более или менее ясно. Кульминацией и развязкой здесь является дуэль на Чёрной речке и смерть поэта. Но где завязка этих событий?

Нам сразу же подскажут: прибытие Дантеса в Петербург на пароходе «Николай I», на котором впоследствии случится пожар, заставивший сильно растеряться Ивана Сергеевича Тургенева. («Странные сближения» судьбы, или – её метка.)

Но у меня создаётся впечатление, что это всё-таки не завязка, потому что рождает множество вопросов: отчего Пушкин так болезненно прореагировал на привычный ему флирт какого-то смазливого юнца? Ведь измены – не было. Не было и серьёзных поводов к ней. В самом начале супружеской жизни Пушкин категорически запретил Наталье Николаевне оставаться с мужчинами наедине даже в том случае, если муж сидит рядом в кабинете. Почти на всех балах, где блистала Гончарова, Александр Сергеевич бывал лично. Пушкинисты объясняют болезненность реакции его на вздор со стороны Дантеса совокупностью обстоятельств: безденежьем, тяготами света, унизительным камер-юнкерством, африканской кровью и т. д.

Если это и была завязка выстрелов на Чёрной речке, то писалась она создателем мыльных опер. Нет, здесь нужно идти дальше, например, найти ряд психологических обстоятельств, заставивших Пушкина принять шута горохового всерьёз.

Где их искать? Может быть, в молодых годах поэта, когда он впервые появился в Петербурге после Лицея, этак, конец 1810-х, начало 1820-х годов. Там есть прелюбопытнейшая история, тянущая на завязку никак не меньше, чем Дантес на пароходе «Николай I»…

«Известность Пушкина и литературная, и личная с каждым днём возрастала. Молодёжь твердила наизусть его стихи, повторяла остроты его и рассказывала о нём анекдоты. Всё это, как водится, было частью справедливо, частью вымышлено. Одно обстоятельство оставило Пушкину сильное впечатление. В это время находилась в Петербурге старая немка, по имени Кирхгоф. В число различных её занятий входило и гадание. Однажды утром Пушкин зашёл к ней с несколькими товарищами. Госпожа Кирхгоф обратилась прямо к нему, говоря, что он – человек замечательный; рассказала вкратце его прошедшую и настоящую жизнь, потом начала предсказания сперва ежедневных обстоятельств, а потом важных эпох его будущего. Она сказала ему между прочим: „Вы сегодня будете иметь разговор о службе и получите письмо с деньгами“. О службе Пушкин никогда не говорил и не думал; письма с деньгами получить ему было неоткуда; деньги он мог иметь только от отца, но, живя у него в доме, он получил бы их, конечно, без письма. Пушкин не обратил большого внимания на предсказания гадальщицы. Вечером того дня, выходя из театра до окончания представления, он встретился с генералом Орловым. Они разговорились. Орлов коснулся службы и советовал Пушкину оставить своё министерство и надеть эполеты. Возвратясь домой, он нашёл у себя письмо с деньгами: оно было от одного лицейского товарища, который на другой день отправился за границу; он заезжал проститься с Пушкиным и заплатить ему какой-то карточный долг ещё школьной их шалости. Госпожа Кирхгоф предсказала Пушкину его изгнание на юг и на север, рассказала разные обстоятельства, с ним впоследствии сбывшиеся, предсказала его женитьбу и наконец преждевременную смерть, предупредивши, что должен ожидать её от руки высокого, белокурого человека. Пушкин, и без того несколько суеверный, был поражён постоянным исполнением этих предсказаний, и часто об этом рассказывал».¹

Л.С.Пушкин (брат поэта)

Итак, странная немка по фамилии Кладбище нагадала молодому человеку вещи, которые исполнялись всю жизнь.

А что скажут на это другие свидетели?

«В Петербург раз приехала гадательница Кирхгоф. Никита и Александр Всеволодские и Мансуров Павел, актёр Сосницкий и Пушкин отправились к ней (она жила около Морской). Сперва она раскладывала карты на Всеволодского и Сосницкого. После них Пушкин попросил её загадать и про него. Разложив карты, она с некоторым изумлением сказала: „О, это голова важная! Вы человек не простой!“. Т. е. сказала в этом смысле, потому что, вероятно, не знала по-русски. Слова её поразили Всеволодского и Сосницкого, ибо, действительно, были справедливы. Она, между прочим, предвещала ему, что он умрёт или от белой лошади, или от белой головы (Weisskopf)».

П.В.Нащокин по записи П.И.Бартенева

И ещё одно свидетельство о том же – самое, быть может, важное.

«В многолетнюю мою приязнь с Пушкиным я часто слышал от него самого об этом происшествии, он любил рассказывать его в ответ на шутки, возбуждаемые его верою в разные приметы. Сверх того, он в моём присутствии не раз рассказывал об этом именно при тех лицах, которые были у гадальщицы при самом гадании, причём ссылался на них. Для проверки и пополнения напечатанных уже рассказов считаю нужным присоединить всё то, о чём помню положительно. Предсказание было о том, во-первых, что он скоро получит деньги; во-вторых, что ему будет сделано неожиданное предложение; в-третьих, что он прославится и будет кумиром соотечественников; в-четвёртых, что он дважды подвергнется ссылке; наконец, что он проживёт долго, если на 37-м году возраста не случится с ним какой беды от белой головы или белого человека (weisser Ross, weisser Kopf, weisser Mensch), которых и должен он опасаться.

Первое предсказание о письме с деньгами сбылось в тот же вечер; Пушкин, возвратясь домой, нашёл совершенно неожиданно письмо от лицейского товарища, который извещал его о высылке карточного долга, забытого Пушкиным. Товарищ этот был Корсаков, вскоре потом умерший в Италии. Такое быстрое исполнение первого предсказания сильно поразило Александра Сергеевича; не менее странно было для него и то, что несколько дней спустя, в театре, его подозвал к себе А.Ф.Орлов и стал отговаривать его от поступления в гусары, а предлагал служить в конной гвардии… Вскоре после этого Пушкин был отправлен на юг, а оттуда, через четыре года, в псковскую деревню, что и было вторичною ссылкою. Как же ему, человеку крайне впечатлительному, было не ожидать и не бояться конца предсказания, которое дотоле исполнялось с такой буквальной точностью??? Прибавлю следующее: я как-то изъявил своё удивление Пушкину о том, что он отстранился от масонства, в которое был принят, и что он не принадлежал ни к какому другому тайному обществу.

– Это всё-таки следствие предсказания о белой голове, – отвечал мне Пушкин. – Разве ты не знаешь, что все филантропические и гуманитарные общества, даже и самое масонство, получили от Адама Вейсгаупта направление подозрительное и враждебное существующим государственным порядкам? Как же мне было приставать к ним? Weisskopf, Weisshaupt, одно и то же».

С.А.Соболевский

Прервём наши цитаты и извинимся за их продолжительность, – без них, увы, никак нельзя. В этой истории поражает не столько само исполнение гадания, сколько то значение, которое придавал ему Пушкин. Всю свою жизнь он старался угадать эту белую голову, иногда путая её с белой лошадью, рассказывал друзьям, что каждый раз, когда он садится в седло, то навсегда прощается с жизнью. Он даже дошёл до того, что спутал белую голову с белым начальником – Weisshaupt, т. е. возможным главой масонства, и от этого с масонством завязал. Самым крупным «белым начальником» того времени был, безусловно, император Александр I, светловолосый и плешивый. Пушкин, как известно из эпиграмм и из десятой песни «Онегина», особенно этого царя не жаловал. Но Александр скончался (по другой версии, таинственно исчез) в конце 25-го года. Думал ли тогда Пушкин, что вместе с исчезновением «белого начальника» исчезает предсказанная гадалкой опасность для его жизни? Об этом мы, конечно, не узнаем никогда…

Обращает на себя также внимание вариантность жизни Пушкина, отмеченная в гадании: если жизнь не прервётся в 37 лет, то Александр Сергеевич будет жить долго. Запомним это.

После приведённых цитат вопрос, родившийся ранее, отчего поэт не узнал в Дантесе «белую голову» и довёл конфликт до кровавого конца, становится и вовсе неразрешимым. Однако кое-что мы всё-таки сказать можем. Одной из причин «неузнаваемости» Дантеса был характер жизни, которую вёл молодой поэт в Петербурге. Вот свидетельство недоброжелателя Пушкина графа Корфа:

«В свете Пушкин предался распутствам всех родов, проводя дни и ночи в непрерывной цепи вакханалий и оргий. Должно дивиться, как и здоровье и талант его выдержали такой образ жизни, с которым естественно сопрягались и частые гнусные болезни, низводившие его не раз на край могилы. Пушкин не был создан ни для света, ни для общественных обязанностей, ни даже, думаю, для высшей любви или истинной дружбы. У него господствовали только две стихии: удовлетворение плотским страстям и поэзия, и в обеих он – ушёл далеко. В нём не было ни внешней, ни внутренней религии, ни высших нравственных чувств, и он полагал даже какое-то хвастовство в отъявленном цинизме по этой части: злые насмешки, – часто в самых отвратительных картинах, – над всеми религиозными верованиями и обрядами, над уважением к родителям, над родственными привязанностями, над всеми отношениями, – общественными и семейными, – это было ему нипочём, и я не сомневаюсь, что для едкого словца он иногда говорил даже более и хуже, нежели в самом деле думал и чувствовал… Вечно без копейки, вечно в долгах, иногда почти без порядочного фрака, с беспрестанными историями, с частыми дуэлями, в близком знакомстве со всеми трактирщиками, непотребными домами и прелестницами петербургскими, Пушкин представлял тип самого грязного разврата».

Граф М.А.Корф

Но это говорит недоброжелатель, что́ ему верить? За эти строки граф был подвергнут остракизму нашим литературоведением и выброшен на помойку истории.

Тогда послушаем, что́ говорят о том же друзья поэта. Говорят вообще об образе жизни тогдашней «золотой молодёжи».

«После смерти отца молодой Нащокин, избалованный богатой матерью, предался свободной и совершенно независимой жизни, так что, живя на всём готовом в доме родительницы, он нанимал бельэтаж какого-то большого дома на Фонтанке для себя, а вернее для друзей. Сюда он приезжал ночевать с ночных игр и кутежей, сюда же каждый из знакомых его мог явиться на ночлег не только один или сам-друг, но мог приводить и приятелей (незнакомых Нащокину), и одиноких, и попарно. Многочисленная прислуга под управлением карлика Карлы-головастика обязана была для всех раскладывать на полу матрацы, со всеми принадлежностями приличных постелей: парным – в маленьких кабинетах, а холостякам – в больших комнатах, вповалку.

Сам хозяин, явясь позднее всех, спросит только, много ли ночлежников, потом тихо пробирается в свой рабочий кабинет. Но зато утром все обязаны явиться к кофе и чаю: тут происходят новые знакомства и интересные эпизоды… Случалось, что в торжественные дни рождения Нащокина гвардейская молодёжь с красотками, после великолепного завтрака и множества опорожнённых бутылок, сажали в четырёхместную карету, запряжённую четвёркой лошадей, нащокинского Карлу-головастика с кучей разряженных девиц, а сами, сняв мундиры, в одних рейтузах и рубашках, засев на место кучера и форейтора и став на запятки вместо лакеев, летели во всю конскую прыть по Невскому проспекту, по Морской и по всем лучшим улицам. А раз, по инициативе Пушкина, тоже в день рождения Нащокина, приглашают друзья его самого в собственный его приют, где при входе приготовили ему сюрприз, до того циничный, что невозможно описать».

Н.И.Куликов со слов П.В.Нащокина

О характере этого сюрприза историки спорят до сих пор.

Привлечём ещё одного свидетеля, наиболее почтенного. Это Екатерина Карамзина, супруга историка и поэта:

«Пушкин всякий день имеет дуэли; благодаря бога, они не смертоносны, бойцы всегда остаются невредимыми».

О чём идёт речь в этих отрывках и как нам их оценить? Мнение Корфа комментировать не хочется. Могу лишь заметить, что речь в нём идёт, по-видимому, не о «грязном разврате», а, выражаясь языком Лермонтова, «разврате ребяческом». Рассказ о днях и ночах Нащокина подтверждает это. Вообще, с чего мы решили, что шалости панков, гранджеров и Ко. – явление нового времени? Карла-головастик и голые юнцы на карете, конечно же, перекрывают забавы нашего времени с головой. Особенно интересно мнение Карамзиной: каждый божий день дуэли – и все оканчиваются ничем. Наверное, с этого дуэльного времени Пушкин и завёл обычай ходить с неподьёмной и неудобной металлической палкой. Он подбрасывал её вверх и ловил. На вопрос приятеля, зачем он это делает, Пушкин отвечал, что тренирует руку, чтоб она не дрожала во время дуэлей.

В отрывках, приведённых выше, речь прежде всего идёт об игре. В частности, о странной кровавой игре под названием «дуэль». Подобная игра являлась нормой того времени, почти такой, как удовлетворение сексуальных желаний. Одним лишь понятием «дворянской чести» эту игру не объяснишь. И вообще, если дуэль есть норма, то вполне вероятно пропустить и «белую голову», стоящую на другой стороне барьера.

Или скажем иначе: игра, если ею злоупотреблять, станет в один прекрасный день очень «серьёзной», и карманный ножичек, который неразумный ребёнок бросает в дуб, может отскочить от коры и поразить бросающего в самое сердце. Пушкин не был ребёнком, стреляясь с Дантесом. Как и его вызов не был игрой. Но ветер, поднятый игровыми «ненастоящими» дуэлями его юности, привёл, как мне представляется, к буре, к единственной серьёзной дуэли на Чёрной речке, которую поэт проиграл. Шутливые выстрелы юности оборачиваются через семнадцать лет настоящей кровью. Игровые картели «завязывают» нечто такое, что развязать можно исключительно собственной жизнью.

2

Есть в них, этих безумных картелях, ещё и идеологический момент. О нём почти исчерпывающе написал Лотман. Мне же интересно поразмышлять об одном психологическом казусе, из которого, на мой взгляд, вышла вся русская литература, вышла норма бытия образованного слоя людей, который впоследствии получил имя интеллигенции.

Я хочу сослаться на один удивительный документ, – неотправленное письмо Александру I, возможному кандидату в «белые головы», которое поэт написал в мае – июне 1825 года. В письме Пушкин с удивительной прямотой объясняет характер своего поведения в великосветском Петербурге. Заметим, что жизни белой царской голове оставалось полгода, и если даже Александр I не умер в Таганроге от неизвестной болезни, а ушёл странствовать по Руси, то всё равно перестал существовать в качестве императора. Да и в качестве возможного противника по ту сторону барьера. Итак, предоставим слово самому Александру Сергеевичу:

«Мне было 20 лет в 1820 г. Необдуманные отзывы, сатирические стихи… Разнёсся слух, будто я был отвезён в тайную канцелярию и высечен. До меня до последнего дошёл этот слух, который стал общим. Я увидел себя опозоренным перед светом. На меня нашло отчаяние, я метался в стороны, мне было 20 лет. Я раздумывал, не следует ли мне прибегнуть к самоубийству или умертвить (ваше величество). В первом случае я только бы подтвердил разнесшуюся молву, которая меня бесчестила; во втором – я бы не мстил за себя, потому что прямой обиды не было, а совершил бы только преступление и пожертвовал бы общественному мнению, которое презирал, человеком, внушавшим мне уважение против моей воли. Таковы были мои размышления. Я сообщил их другу, который был совершенно моего мнения. Он мне советовал попытаться оправдаться перед властью, я чувствовал бесполезность этого. Я решил высказывать столько негодования и наглости в своих речах и своих сочинениях, чтобы, наконец, власть вынуждена была обращаться со мною, как с преступником. Я жаждал Сибири или крепости, как восстановления чести».

Что-то удивительно знакомое слышится в этих речах. Что-то поразительно узнаваемое таится в выведенной формуле: человек, чтобы спасти свою честь, должен стать преступником.

Ба! Да ведь перед нами Достоевский, его герой, его тема… Например, Раскольников, убивающий старуху-процентщицу в доказательство своих прав. Смердяков, пристукивающий отца из-за того бесправия и грязи, в которых он находится. Ведь это всё – о чести. Или о том, как понимает честь русский человек.

Пушкин, конечно же, не Смердяков и не Раскольников. Но настроение это, изложенное в неотправленном письме, отзовётся потом и в знаменитой угрозе «горделивому истукану»: «Ужо тебе?..», и в самочувствии народовольцев, особенно, в их действиях, и во многом другом…

Достоевский, по-видимому, не знал о неотправленном письме. Но настроение из него гениально почувствовал, «схватил», как вёрткого зверька. Были эти настроения и внутри самого Фёдора Михайловича. Да и внутри любого русского человека.

Преступление восстанавливает честь преступника… Мы до сих пор не можем развязать этого узелка, размотать сию ниточку.

3

Другая важная завязка, приведшая к известным событиям в конце жизни, – характер любовных отношений молодого Пушкина. Например, во время его первой ссылки на Юг, в частности, в Кишинёв.

«В своих любовных похождениях Пушкин не стеснялся и одновременно ухаживал за несколькими барышнями и дамами. Однажды он назначает в одном загородном саду свидание молодой даме из тамошней аристократической семьи. Они сошлись на месте свидания. Вдруг соседние кусты раздвигаются, и оттуда выскакивает смуглая цыганка с растрёпанными волосами, набрасывается на даму, сваливает её наземь и давай колотить. Пушкин бросился разнимать их, но усилия оказались тщетными. Он выхватывает из виноградника жердь и начинает колотить цыганку. Она оставила свою жертву и бросилась было на Пушкина, но, опомнившись, отшатнулась и важною поступью ушла прочь. Благодаря посторонним людям, подоспевшим к этой истории, весть о ней быстро разнеслась по городу. Пушкин целые две недели после этого не показывался в городе и заперся дома. Дама сильно заболела и её увезли за границу.

Любимым занятием Пушкина была верховая езда; бывали дни, когда он почти не слезал с лошади… Проезжая однажды по одной из многолюднейших улиц (Харлампиевской), Пушкин увидел у одного окна хорошенькую головку, дал лошади шпоры и въехал на самое крыльцо. Девушка, испугавшись, упала в обморок, а родители её пожаловались Инзову. Последний за это оставил Пушкина на два дня без сапог. Затем Пушкин в эту же часть города очень часто появлялся в самых разнообразных и оригинальных костюмах. То, бывало, появляется он в костюме турка, в широчайших шароварах, в сандалиях и с феской на голове, важно покуривая трубку, то появится греком, евреем, цыганом и т. п. Разгуливая по городу в праздничные дни, он натыкался на молдованские хороводы и присоединялся к ним, не стесняясь присутствующими, которые, бывало, нарочно приходили „смотреть Пушкина“. По окончании плясок он из общества молдован сразу переходил в общество „смотревших“ его лиц образованного класса, которым и принимался с восторгом рассказывать, как весело и приятно отплясывать „джок“ под звук молдавской „кобзы“».

Со слов кишинёвских старожилов

Из этого текста мы видим, что гротески и «апокрифы» Даниила Хармса имеют под собой хорошо известную основу. Хармс в своей «пушкиниаде», в общем-то, был плагиатором-фольклористом, опиравшимся на традицию, идущую из первой трети XIX века.

Но если считать приведённое мнение «старожилов» фольклором и вымыслом, то всё же следует заметить, что вымысел этот имел под собою некоторые основания. Как признавался поэт в одном из писем, Н.Н.Гончарова была его 113-й страстью. Это не считая, по-видимому, случайных и публичных женщин.

Из-за очередной страсти, на этот раз, к супруге своего покровителя, генерал-губернатора Новороссийского и Бессарабского графа Воронцова, Пушкин лишается его расположения и выгоняется из Одессы вон. Многие современники считали причиной этого исключительно «холодный цинизм» графа-англомана. Чтобы согласиться (или не согласиться) с этим, давайте послушаем мнение самого Воронцова.

«С Пушкиным я говорю не более четырёх слов в две недели, он боится меня, так как знает прекрасно, что, при первых дурных слухах о нём, я отправлю его отсюда, и что тогда уже никто не пожелает взять его на свою обузу; я вполне уверен, что он ведёт себя много лучше и в разговорах своих гораздо сдержаннее, чем раньше, когда находился при добром генерале Инзове, который забавлялся спорами с ним, пытаясь исправить его путём логических рассуждений, а затем дозволял ему жить одному в Одессе, между тем как сам оставался жить в Кишинёве. По всему, что я знаю на его счёт и через Гурьева, и через Казначеева, и через полицию, он теперь очень благоразумен и сдержан; если бы было иначе, я отослал бы его и лично был бы в восторге от этого, так как я не люблю его манер и не такой уж поклонник его таланта, нельзя быть истинным поэтом, не работая постоянно для расширения своих познаний, а их у него недостаточно».

Гр. М.С.Воронцов – П.Д.Киселёву 6 марта 1824 года

Согласимся, что отзыв, в целом, корректный.

А вот, для сравнения, известный отзыв самого Александра Сергеевича на своего начальника:

 
Полу-милорд, полу-купец,
Полу-мудрец, полу-невежда,
Полу-подлец, но есть надежда,
Что будет полным наконец.
 

Говорили также, что Пушкин был изгнан из Одессы из-за неудачи экспедиции по истреблению саранчи, в какую и был определён на исправительные, так сказать, работы. Можно думать, что подобная экспедиция доставила Александру Сергеевичу много радости. Вот его отчёт, поданный графу: «Саранча летела, летела и села. Сидела, сидела, – всё съела. И вновь улетела».

Но сколько бы ни гадали современники о причине холодной вражды между Воронцовым и Пушкиным, для нас, потомков, этот вопрос более или менее ясен благодаря усилиям пушкинистов, – главной причиной удаления Александра Сергеевича из Одессы был его флирт с супругой губернатора.

Точно на такой же флирт более, чем через десять лет, пустится другой обаятельный молодой человек, чьё остроумие могло поспорить с пушкинским, – Жорж Дантес. Только объектом флирта будет не графиня Воронцова, а Н.Н.Гончарова…

Драматурги прекрасно знают этот «переворот» – посеявший ветер пожинает бурю. Беда для Пушкина была лишь в том, что эта буря оказалась для него последней. Я сейчас говорю не о том, что в ситуации с дуэлью на Чёрной речке повинен Пушкин. Нет, вина здесь целиком лежит на Геккеренах, старшем и младшем, – это не новость. Я говорю лишь о том, что очень часто наши собственные «невинные» поступки против других людей, совершённые давным-давно, вдруг оборачиваются против нас самих, возвращаясь увеличенными в десятки раз.

Чтобы доказать это, я и привлёк сегодня скорбную тень Пушкина.

Есть в этой великой жизни ещё одна «завязочка», едва ли не самая тяжёлая, отозвавшаяся впоследствии самыми роковыми обстоятельствамим. Я говорю о религиозных воззрениях молодого Александра Сергеевича.

Один из приятелей в начале 1820-х годов застал его за чтением какой-то книги. «Что читаешь?» – спросил он у Пушкина. «Историю одной статуи», – ответил Александр Сергеевич. Приятель заглянул в заглавие. Оказалось, что Пушкин читал Евангелие.

По-видимому, это была подготовка к написанию «Гавриилиады». Пушкин читал Евангелие глазами Вольтера, а переписал его рукою Парни. И этим намного превзошёл обоих. Потом, испугавшись последствий, лихорадочно начал истреблять списки поэмы. Но она, как птица Феникс, постоянно возникала из небытия и требовала от сочинителя всё новых объяснений с начальством. Александр Сергеевич говорил, что поэму написал не он, что ещё в лицейские годы у многих ходила она по рукам…

Но это была неправда. Автором «Гавриилиады» явился именно Пушкин. Кстати, культ, созданный вокруг него в советские годы, частично объясняется ещё и тем, что в наследии поэта оказалось это произведение, перед которым меркли даже атеистические стишата Бедного Демьяна. Вернее, в этом случае учителем Бедного выступал непосредственно Александр Сергеевич.

В общем, из «истории одной статуи» вышла такая клюква, да ещё и приправленная неистовым эросом, что рядом с ней, во всяком случае, в русской словесности нечего рядом поставить. Разве что газету «Ещё».

4

Одному монаху в середине прошлого столетия привиделся Пушкин, опалённый тёмным пламенем, скорбный и подавленный, как и положено в геенне. Однако другой великий духовидец прошлого, Даниил Андреев, утверждал, что лично видел Александра Сергеевича в Синклите России – одном из метафизических слоёв просветлённых душ. Там Пушкин выступал как «ярчайшая звезда».

Я больше доверяю Андрееву. Но, думаю, сам автор «Гавриилиады» не мог не чувствовать неких роковых последствий сочинения этой «поэмы»; в частности, его упорное от неё отнекивание было вызвано, конечно, не только причинами практическими.

Гений от не-гения отличается тем, что первый может в иные минуты чувствовать свою судьбу, прозревать далёкие последствия, таящиеся в будущем, от действий, произведённых в полузабытом прошлом. И тогда провидец пытается эти следствия изменить, «перезавязав» завязки, уничтожив причины… На мистическом языке это называется «сменой кармы».

Мне представляется, что необходимость подобных «новых завязок», перечёркивающих старые, пришла к Пушкину в Михайловском, во время так называемой его «второй ссылки», по терминологии гадальщицы Кирхгоф.

В теории драматургии есть понятие «золотого сечения» – по отношению к композиции того или другого художественного произведения. Понятие это пришло из математики. В драматургии оно связывается чаще всего с некой точкой покоя где-то в середине композиции, в которой действие как бы останавливается. «Середина» берётся условно. Если выражаться более точно, то «остановка» делит композицию художественного произведения в соотношении одной трети к двум третям или двух третей к одной трети… Это, на первый взгляд, кажется заумным и сложным. Но вглядитесь в композицию жизни Пушкина – и вы убедитесь, что те два года, которые поэт провёл «в деревне», как раз и делят его жизнь в соотношении двух третей к одной трети.

Но это так, к слову… Любой литературовед вам объяснит, что в Михайловском муза Пушкина стала другой, более зрелой, «серьёзной». Да и сама жизнь поэта, лишённая светских увеселений, претерпела существенные изменения, – он стал больше читать и писать, безумные романы сменились дружескими беседами, дуэли – уединёнными размышлениями о себе и своём будущем.

Я не знаю, насколько осознанно поэт решил сменить парадигмы своего существования. Но то, что во время и после Михайловского он стремится «перевязать» старые завязки, для меня несомненно.

Мы уже рассмотрели их, теперь разберёмся в новых, а главное, в вопросе, что́ Александру Сергеевичу удалось изменить. И вообще: удалось ли…

Итак, завязка первая под условным названием «Пушкин и власть». Припомним его «теорию» преступления, смывающего бесчестие, и обратимся к завязке «новой», но на эту же тему.

«Всемилостивейший государь! В 1824 году, имев несчастье заслужить гнев покойного императора легкомысленным суждением касательно афеизма, изложенным в одном письме, я был выключен из службы и сослан в деревню, где и нахожусь под надзором губернского начальства. Ныне, с надеждой на великодушие вашего императорского величества, с истинным раскаянием и твёрдым намерением не противоречить моими мнениями общепринятому порядку (в чём и готов обязаться подпиской и честным словом), решился я прибегнуть к вашему имп. вел-ву с просьбою: здоровье моё, расстроенное в первой молодости, и род аневризма давно уже требуют постоянного лечения, в чём и представляя свидетельство медиков, осмеливаюсь всеподданнейше просить позволения ехать для сего или в Москву, или в Петербург, или в чужие края.

Всемилостивейший государь,

Вашего императорского величества

верноподданный Александр Пушкин

(Приложено обязательство):

Я, нижеподписавшийся, обязуюсь впредь ни к каким тайным обществам, под каким бы именем ни существовали, не принадлежать; свидетельствую при сём, что я ни к какому тайному обществу таковому не принадлежал и не принадлежу и никогда не знал о них».

10-го класса Александр Пушкин

11 мая 1826 года

Итак, главный шаг к побегу из Михайловского сделан. Однако, была ещё попытка до этого, пришедшаяся на начало зимы 1825-го, попытка не только неудавшаяся, но и отмеченная очередной «чёрной меткой» судьбы. Эта метка, в отличие от случая с гадалкой Кирхгоф, вошла, кажется, даже в школьные учебники; во всяком случае, я слышал о ней во времена средней школы.

«Известие о кончине императора Александра I и происходивших вследствие оного колебания о престолонаследии дошло до Михайловского около 10 декабря. Пушкину давно хотелось увидеться с его петербургскими приятелями. Рассчитывая, что при таких важных обстоятельствах не обратят строгого внимания на его непослушание, он решился отправиться в Петербург…

Он положил сперва заехать на квартиру Рылеева и от него запастись сведениями. Итак, Пушкин приказывает готовить повозку, а слуге – собираться с ним в Питер; сам же он едет проститься с Тригорскими соседками. Но вот, на пути в Тригорское, заяц перебегает через дорогу; на возвратном пути, из Тригорского в Михайловское, – ещё раз заяц! Пушкин в досаде приезжает домой; ему докладывают, что слуга, назначенный с ним ехать, заболел вдруг белой горячкой. Распоряжение поручается другому. Наконец, повозка заложена, трогаются от подъезда. Глядь, в воротах встречается священник, который шёл проститься с отъезжающим барином. Всех этих встреч не под силу перенести суеверному Пушкину; он возвращается от ворот домой и остаётся у себя в деревне».

М.П.Погодин

Сам Пушкин трактовал эти предупреждения как спасение от известных событий на Сенатской площади, в которых предположительно мог принять участие он сам. То, что перед нами знамения, – нет сомнений. Сомнения возникают лишь в толковании. На мой взгляд, здесь речь идёт о чём-то большем, о том, например, что Пушкину вообще не надо покидать Михайловское ни под каким видом.

Но Александр Сергеевич всё-таки попадает в одну из столиц (Москву) в сентябре 1826 года после своего прошения на Высочайшее имя. И привозит его туда специальный посланник нового русского царя Николая Павловича.

Итак, «новая завязка» в жизни великого поэта вот-вот состоится. Но вслушаемся в рассказы современников. Ощущение некой фальши и сбоев присутствует в каждом из них.

«Небритый, в пуху, весь измятый, был он представлен дежурному генералу Потапову и с ним вместе поехал тотчас же во дворец, в кабинет государя. К удивлению Ал. С-ча, царь встретил поэта со словами:

– Брат мой, покойный император, сослал вас на жительство в деревню, я же освобождаю вас от этого наказания, с условием ничего не писать против правительства.

– Ваше величество, – ответил Пушкин, – я давно ничего не пишу противного правительству, а после „Кинжала“ и вообще ничего не писал.

– Вы были дружны со многими из тех, которые в Сибири? – продолжал государь.

– Правда, государь, я многих из них любил и уважал, и продолжаю питать к ним те же чувства!

– Можно ли любить такого негодяя, как Кюхельбекер? – продолжал государь.

– Мы, знавшие его, считали всегда за сумасшедшего, и теперь нас может удивлять одно только, что и его с другими, сознательно действовавшими и умными людьми, сослали в Сибирь!

– Я позволяю вам жить, где хотите, пиши и пиши, я буду твоим цензором, – кончил государь и, взяв его за руку, вывел в смежную комнату, наполненную царедворцами. – Господа, вот вам новый Пушкин; о старом – забудем».

Н.И.Лорер со слов Л.С.Пушкина

А теперь дадим слово самому Александру Сергеевичу:

«Всего покрытого грязью, меня ввели в кабинет императора, который сказал мне:

– Здравствуй, Пушкин. Доволен ли ты своим возвращением?

Я отвечал, как следовало. Государь долго говорил со мною, потом спросил:

– Пушкин, принял бы ты участие в 14 декабря, если б был в Петербурге?

– Непременно, государь, все друзья мои были в заговоре, и я не мог бы не участвовать в нём. Одно лишь отсутствие спасло меня, за что я благодарю бога!

– Довольно ты подурачился, – возразил император, – надеюсь, теперь будешь рассудителен, и мы более ссориться не будем. Ты будешь присылать ко мне всё, что сочинишь; отныне я сам буду твоим цензором».

Пушкин в передаче Л.С.Хомутовой

И последний рассказ об исторической встрече из уст «недоброжелателя», с которым мы уже сталкивались на страницах этого грустного повествования:

«Однажды за небольшим обедом у государя, при котором и я находился, было говорено о Пушкине.

– Я, – говорил государь, – впервые увидел Пушкина после моей коронации, когда его привезли из заключения ко мне в Москву совсем больного и покрытого ранами – от известной болезни. „Что сделали бы вы, если бы 14 декабря были в Петербурге?“ – спросил я его между прочим. „Стал бы в ряды мятежников“, – отвечал он. На вопрос мой, переменился ли его образ мыслей и даёт ли он мне слово думать и действовать иначе, если я пущу его на волю, он наговорил мне пропасть комплиментов насчёт 14 декабря, но очень долго колебался с прямым ответом, и только после длинного молчания протянул руку, с обещанием – сделаться другим».

Граф М.А.Корф

Есть ещё несколько рассказов об этой исторической беседе, но они всё о том же, за исключением упоминаний об «известной болезни», которую мы оставляем на совести то ли Корфа, то ли императора Николая Павловича. Пора, как говорится, сверить стрелки.

Мы видим, что «новая завязка» линии «я и власть» удаётся Пушкину не вполне. С одной стороны, поэт прощён, с другой, он колеблется в отречении от старых друзей, чем вызывает неудовольствие августейшей особы. Кроме того, за Александром Сергеевичем устанавливается сверхопека в лице цензора Николая I, – это и честь, и новое стеснительное обстоятельство. Существует ещё короткий рассказ о том, что Пушкин перед встречей с императором потерял на лестнице дворца черновик послания к декабристам, и только на обратном пути, выходя из кабинета, нашёл…

Но главное противоречие заключено в самих помыслах опального поэта; они двоятся, и угадать их не столь уж просто. Вот один прелюбопытнейший документ, написанный Пушкиным незадолго до встречи с императором:

«Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России? Если царь даст мне свободу, то я месяца не останусь. Мы живём в печальном веке, но когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, английские журналы или парижские театры и бордели, то моё глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство. В 4-й песне „Онегина“ я изобразил свою жизнь; когда-нибудь прочтёшь его и спросишь с милою улыбкой: где ж мой поэт? в нём дарование приметно. Услышишь, милая, в ответ: он удрал в Париж и никогда в проклятую Русь не воротится, – ай да умница! Прощай!»

Пушкин – кн. П.А.Вяземскому

Странно думать, что может быть вся эпопея примирения, все старания с «новой завязкой» затеяны только для того, чтобы посетить парижские бордели. Естественно, если всё начатое – двусмысленность, если в начале взаимоотношений положена в основу неискренность, то и продолжаться эти отношения будут «странно»: натянуто, неровно, постоянно уязвляя самолюбие обеих сторон.

Пушкин будет стеснён цензорством Николая. Очередным ударом по его самолюбию станет камер-юнкерство, пожалованное поэту «естественным образом», то есть без нарушения формальных правил продвижения по службе. Всякое вольное слово в перлюстрированных жандармами пушкинских письмах будет, в свою очередь, раздражать царя. И полной уже изменой со стороны Пушкина он посчитает просьбу об отставке со службы после женитьбы на Н.Н.Гончаровой.

В итоге эта «новая завязка» линии «я и власть» окажется ложной, или псевдозавязкой. Она не сможет «укрепить» ранее расшатанные отношения – и только усугубит их, вылившись в полную уже фантасмагорию: распоряжение Николая I о том, чтобы Бенкендорф предотвратил дуэль, выполнится сверхдвусмыленно, – Бенкендорф пошлёт жандармов в противоположную от Чёрной речки сторону.

Теперь рассмотрим «новую завязку» линии «я и женщины», на которую решился поэт после Михайловского. Я говорю о женитьбе, которая в идеале должна была «перебить» следствия беспутной жизни Пушкина в молодости. Я не буду останавливаться на многочисленных сватовствах поэта, – это дело историков. Напомню лишь ещё одну «метку судьбы», сделанную Пушкину во время венчания с Н.Н.Гончаровой.

«Во время обряда Пушкин, задев нечаянно за аналой, уронил крест; говорят, при обмене колец одно из них упало на пол… Поэт изменился в лице и тут же шепнул одному из присутствующих: „tous les mauvais augures!“ („всё это плохие знаки“)».

Рус. Стар. 1880

А вот свидетельство княгини Долгоруковой:

«Во время венчания нечаянно упали с аналоя крест и Евангелие, когда молодые шли кругом. Пушкин весь побледнел от этого. Потом у него потухла свечка…»

Кн. Е.А.Долгорукова по записи Бартенева

В очередной раз кто-то «сверху» предупреждает поэта о вероятной тщетности «новой завязки».

Но дело, конечно, не в упавшем кресте. Несмотря на то, что Пушкин боготворил свою жену, прежняя «страстность» натуры давала, по-видимому, себя знать. Молва того времени утверждала, что Пушкин был страстно влюблён в сестру своей жены, Александру Николаевну Гончарову, и даже был с ней близок.

«Александра была некрасивая, но весьма умная девушка. Ещё до брака Пушкина на Nathalie, Alexandrine знала наизусть все стихотворения своего будущего зятя и была влюблена в него заочно. Вскоре после брака Пушкин сошёлся с Александриною и жил с нею. Факт этот не подлежит сомнению. Александрина сознавалась в этом г-же Полетике».

Кн. А.В.Трубецкой

С госпожой Полетикой мы ещё столкнемся, – у отвергнутой Пушкиным поклонницы были все основания наводить на него напраслину. Но следующий эпизод, не подлежащий сомнению, косвенно подтверждает этот слух:

«Княгиня Вяземская сказывала мне, что раз, когда она на минуту осталась с умиравшим Пушкиным, он отдал ей какую-то цепочку и просил передать её от него Александре Николаевне (Гончаровой). Княгиня исполнила это – и была очень изумлена тем, что Александра Николаевна, принимая этот загробный подарок, вся вспыхнула, что и возбудило в княгине подозрение».

П.И.Бартенев – П.Е.Щеголеву

Вяземская не была недоброжелателем Пушкина, ей можно доверять. Но будем осторожными, мы ведь пишем не «тайные дневники Пушкина». Можно лишь сказать, что несомненным фактом является увлечение поэта Александриной, душевная привязанность между ними.

Однако факт влюблённости Пушкина «на стороне» подтверждает и сама Наталья Николаевна Гончарова. Через много лет она объяснит, отчего принимала ухаживания Дантеса:

«Ухаживание Геккерена (младшего) сначала забавляло меня, оно льстило моему самолюбию, первым побуждением служила мысль, что муж заметит новый шумный успех, и это пробудит его остывшую любовь».

Да и со многими женщинами Пушкин в присутствии жены обращался так, чего другим, в том числе и Дантесу, никогда не прощал.

«Идалия Григорьевна Полетика заявляет большую нежность к памяти Натальи Николаевны. Она рассказывает, что однажды они ехали в карете, и напротив сидел Пушкин. Он позволил себе схватить её за ногу. Нат. Ник. пришла в ужас, и потом по её настоянию Пушкин просил у неё прощения».

П.И.Бартенев

Тяжело всё-таки быть гением. Каждое слово, каждый невинный жест к истории пришьют – и обсуждать будут в немыслимых статьях… Если прибавить к этому постоянное безденежье, огромные долги, потому что балы, на которых блистала Гончарова, требовали солидных затрат, то следует признать, что и вторая завязка с женитьбой явилась завязкой ложной, лишь усугубившей и без того нелёгкие следствия в последней четверти жизни.

Но была ещё попытка по новой завязать и «третью линию», – отбросить атеизм с французским привкусом и постепенно войти в лоно православия. В ряде предсмертных стихотворений Пушкина явственно звучит тема Христа: «Как с древа сорвался предатель-ученик…», «Отцы-пустынники и жёны непорочны…». Особенно беспрецедентна приписка Пушкина к стихотворению «Пора, мой друг, пора…».

«Юность не имеет нужды в at home (домашнем очаге), зрелый возраст ужасается своего уединения. Блажен, кто находит подругу, – тогда удались он домой.

О, скоро ли перенесу я мои пенаты в деревню – поля, сад, крестьяне, книги; труды поэтич. – семья, любовь etc. – религия, смерть».

Духовник, исповедовавший поэта перед смертью, скажет потом, что точно такой же кончины желал бы для себя… Приведённый отрывок интересен ещё и тем, что Пушкин, по-видимому, воспринимает религию чисто эсхатологически, то есть она для него расположена в одной точке со смертью отдельной личности и, может быть, всего мироздания в целом.

Но постоянно воскресавшая из пламени «Гавриилиада» (это про неё, кажется, сказано, что рукописи не горят) сводила эти попытки нового мирочувствования на нет; во всяком случае, в глазах властей. Сколько бы поэт ни лукавил, ни открещивался бы от написанного, но это был явно тот случай, когда написанное пером нельзя было вырубить и топором.

«В июне 1828 года три дворовых человека отставного штабс-капитана Митькова подали Петербургскому митрополиту Серафиму жалобу, что господин развращает их в понятиях православной веры, прочитывая им некоторое развратное сочинение под названием „Гавриилиада“. 4 июля Митьков был арестован».

Может быть, именно из-за этой скверной истории митрополит Серафим через девять лет откажется хоронить тело Пушкина, объясняя это тем, что «самоубийц хоронить нельзя».

Кажется, это было первое мнение современников о пушкинской дуэли как самоубийстве. Потом это мнение утвердилось постепенно в части наших историков и литературоведов. Однако автором мнения был митрополит Петербургский Серафим и… Геккерен-старший, режиссировавший интригу против Пушкина.

«Жоржу (Дантесу) не в чем себя упрекнуть; его противником был безумец, вызвавший его без всякого разумного повода; ему просто жизнь надоела, и он решился на самоубийство, избрав руку Жоржа орудием для своего переселения в другой мир».

Барон Геккерен-ст. – госпоже Дантес,

29 марта 1837 г.

Митрополит Серафим и дипломат Геккерен бесконечно далеки друг от друга как социально, так и духовно. Однако мнения их о случившемся идентичны. На мой взгляд, это, скорее, доказывает ту сумятицу и хаос, который поселился в головах современников после дуэли, – никто ничего не понял.

И здесь мы подходим к основному мистическому моменту, ради разгадки которого и затеяна эта работа.

Приведу два уникальных документа. Один из них – мнение свидетеля трагедии, находившегося с Пушкиным в дружеских отношениях. Другой – отзыв участника дуэли через пятьдесят лет после неё.

«Пушкин был прежде всего жертвою (будь сказано между нами) бестактности своей жены и её неумения вести себя, жертвою своего положения в обществе, которое, льстя его тщеславию, временами раздражало его, жертвою своего пламенного и вспыльчивого характера, недоброжелательства салонов и, в особенности, жертвою жестокой судьбы, которая привязалась к нему, как к своей добыче, и направляла всю эту несчастную историю».

Кн. П.А.Вяземский – кн. О.А.Долгоруковой,

7 апреля 1837 г.

Как мы видим, в этом мнении чрезвычайно интересно последнее высказывание о «жестокой судьбе», которая привязалась к поэту. Высказывание это, вероятно, родилось из-за того, что Вяземский отлично понимал недостаточность аргументов, состоящих из «общих мест»: бестактность жены, недоброжелательство салонов и т. д. Такие аргументы не устраивали даже современников, которые «ничего не понимали»; так отчего же они устраивают наших пушкинистов?

Но слово всё-таки произнесено: жестокая судьба… Что скрывается за ней? А может быть, и кто?..

Сейчас слово возьмёт непосредственный участник дуэли, который поставит все точки над «i».

«За несколько лет перед тем (1880 г.) В.Д.Давыдов (сын поэта Дениса Давыдова) был в Париже. Приехав туда, он остановился в отеле, где всякий день ему встречался совершенно седой старик большого роста, замечательно красивый собой. Старик всюду следовал за приезжим, что и вынудило Василия Денисовича обратиться к нему с вопросом о причине такой назойливости.

Незнакомец отвечал, что, узнав его фамилию и что он сын поэта, знавшего Пушкина, он долго искал случая заговорить с ним, причём, рекомендовавшись бароном Дантесом-Геккереном де Бревеардом, объяснил Давыдову, будто бы он, Дантес, и в помышлении не имел погубить Пушкина, а напротив того, всячески старался примириться с Александром Сергеевичем, но вышел на поединок единственно по требованию усыновившего его барона Геккерена, кровно оскорблённого Пушкиным. Далее, когда соперники, готовые сразиться, стали друг против друга, а Пушкин наводил на Геккерена пистолет, то рассказчик, прочтя в исполненном ненависти взгляде Александра Сергеевича свой смертный приговор, растерялся и уже по чувству самосохранения предупредил противника и выстрелил первым, сделав четыре шага из пяти, назначенных до барьера. Затем, будто бы целясь в ногу Александра Сергеевича, он, Дантес, „страха ради“ перед беспощадным противником, не сообразил, что при таком прицеле не достигнет желаемого, а попадёт выше ноги.

„Le diables en est mele“ (чёрт вмешался в дело), – закончил старик своё повествование, заявляя, что он просит Давыдова передать это всякому, с кем бы его слушатель в России ни встретился».

Л.Н.Павлищев

Если это и легенда, то выдумана она «по делу», и бьёт в самую точку. Перед нами, собственно говоря, послание всей России, «всякому», кому интересны истинная подоплёка событий на Чёрной речке, истинный режиссёр, «вмешавшийся в дело» и доведший это «дело» до блестящего финала так, что плач и аплодисменты не смолкают до сих пор.

Поражает, конечно, наивность грешного старика Жоржа. Кого в России интересует чёрт? В месте, где сатана правит бал, все поголовно атеисты и чёрта считают предрассудком, сказками «седой старины». Пусть и в церкви в конце прошлого века (когда написаны приведённые выше строки) ещё ходят и на углы крестятся. Но уже с Запада поднимается грозный «призрак коммунизма», который в своих выкладках будет оперировать чем угодно, только не чертями. Поражаешься наивности престарелого сенатора Дантеса: отстал старик от жизни, ничего не понимает…

Обычно говорят, что Дантес после дуэли не чувствовал никакого расскаяния, да и в последующей жизни после России был «счастлив и глуп». Приведённое выше воспоминание опровергает подобную точку зрения. И кто внял словам старика здесь, в России?

Кажется, только один человек. Хотя, я думаю, документ этот был ему незнаком. Этот человек – Даниил Андреев. В «Розе мира» он утверждает, что Дантес неосознанно исполнял тёмную миссию самого Гагтунгра (планетарного демона, сатаны по-нашему). После Пушкина уже в XX веке он (при очередном воплощении) погубил ещё одно крупное дарование, на этот раз неизвестное широкой публике. В XXI веке погубит ещё одно, для себя последнее, и «будет выброшен из нашей брамфатуры, как шлак».