Kitabı oxu: «Курортные истории»

Акт 1. Номер с видом на чужую жизнь

Она вышла из отеля в шесть, когда солнце уже перестало быть злым, но ещё не начало падать в море. Свет был мягкий, медовый, и весь воздух — тёплый, солёный — пах прогретым камнем и чем-то цветущим, чему она не знала названия.

Развод остался позади, как поезд, из которого она вышла на пустой платформе. Не было ни скандала, ни слёз, ни даже финального разговора — только подпись, папка, дорога домой и ощущение, что тринадцать лет её жизни аккуратно сложили в архив и убрали в шкаф. Вера подала на этот отпуск сама, никому ничего не объясняя. Просто выбрала самый маленький отель на карте — восемнадцать номеров, белые стены, синие ставни — и улетела.

Крит встретил её жарой и ветром.

Она шла по набережной не спеша, в лёгком платье, которое впервые за долгое время надела не для кого-то, а просто потому, что в нём было не так жарко. Сандалии шлёпали по прогретой плитке. Волосы она убрала, но ветер всё равно вытаскивал пряди и бросал их на лицо, и она не поправляла — пусть.

Слева тянулось море. Оно было совсем не такое, как на открытках: не бирюзовое, а тёмно-синее, почти фиолетовое у горизонта, с длинными медленными волнами, которые шли к берегу и разбивались о камни с глухим, спокойным звуком. На гальке сидели и лежали люди. Пара в шезлонгах — она с книгой, он с закрытыми глазами и руками за головой. Кто-то плавал далеко, и его голова то появлялась, то исчезала между волнами. Мужчина в шортах собирал камни и бросал их плашмя в воду, и они прыгали по поверхности — раз, два, три, четыре. Женщина в широкой шляпе шла по кромке, подбирая подол, и вода лизала ей щиколотки.

Никакого шума. Никакой суеты.

Вера села на низкий парапет, свесила ноги и посмотрела вперёд. Ветер был ровный, сильный, и от него в голове становилось удивительно пусто. Она сидела так, наверное, полчаса. Потом поднялась и пошла дальше.

По дороге ей встретился мужчина лет сорока, загорелый до цвета ореха, в выцветшей футболке, который катил по набережной тележку с рыбой. Он что-то сказал ей по-гречески, весело, будто они были знакомы сто лет. Вера не поняла ни слова, но улыбнулась и кивнула, и он засмеялся и покатил дальше.

Она дошла до маленького кафе на самом краю набережной, где столики стояли прямо на камнях. Взяла холодный кофе — густой, сладкий, со льдом — и села так, чтобы видеть закат. Солнце уже касалось воды, и всё вокруг стало оранжевым: и стены домов, и лица людей, и пена у берега. Пара за соседним столиком обсуждала что-то вполголоса, смеялась. Женщина за стойкой вытирала стаканы.

Вера пила кофе и думала о том, что не помнит, когда в последний раз ей было так спокойно. Не радостно, нет, — спокойно. Как будто внутри неё что-то разжалось и отпустило. Она всё ещё не знала, как жить дальше. Но, глядя на море, которое шло и шло к берегу, не спрашивая ни у кого разрешения, она вдруг поняла, что это не так уж и важно.

Ужинать она пошла в таверну в переулке, где не было ни одного туриста с картой. Ела что-то простое, с оливковым маслом и травами, и пила холодное белое вино, и слушала, как за соседним столиком двое мужчин спорят о футболе так громко и так безнадёжно, будто от этого зависит их жизнь.

Когда стемнело, она поняла, что идти назад далеко, а ноги устали.

Вера вышла на дорогу и подняла руку.

Такси остановилось почти сразу — старая светлая машина, за рулём мужчина лет пятидесяти в очках. Она сказала название отеля, он кивнул, и они поехали молча — узкими улочками, мимо закрытых лавок, мимо дома, где на крыше спали кошки, мимо поля, где кто-то жёг траву и дым стоял в свете фар.

Окно она приоткрыла. Ветер шёл ей в лицо, тёплый и пахнущий морем, и она закрыла глаза.

— Хорошо здесь, — сказал вдруг водитель по-английски.

— Да, — сказала Вера. — Очень.

— Отдыхаете?

— Отдыхаю.

Он больше ничего не спрашивал. У отеля она расплатилась, вышла, и машина уехала, оставив её одну перед белыми стенами и синими ставнями, в которых горело одно окно — её.

В номере было тихо и прохладно — кондиционер она оставила включённым. Вера сняла сандалии, поставила их у двери, прошла босиком по плитке к окну и открыла его широко.

Море шумело.

Она стояла, прижавшись плечом к раме, и смотрела в темноту, в которой ничего не было видно, только слышалось, как вода идёт и идёт на берег.

Потом закрыла окно, оставив щёлку. Расстелила постель, легла и впервые за долгое время уснула сразу — без мыслей, без плана на завтра, без чужого дыхания рядом.

Утром она проснулась, и почти голая вышла на террасу, слегка укутавшись полотенцем после душа.

На Крите пахло солью, горячей пылью и лимонами. Балкон выходил на море, а терраса была общей — узкая, с белой каменной балюстрадой и двумя плетёными креслами. В соседнем номере уже кто-то жил. Вера поняла это по мужской рубашке, сохнущей на спинке кресла, и по запаху табака, который ветер приносил с другой стороны.

Он появился вечером на веранде коридора, которая была общей на этаже. Высокий, лет сорока, с тёмными глазами и руками, которые, казалось, привыкли что-то держать — инструмент, руль, женское бедро, что угодно.

Никос. Грек. Голос низкий, с лёгкой хрипотцой.

— Привет.

— Я не думала здесь услышать русскую речь, — сказала Вера, неожиданно для себя улыбнувшись и проводя обеими руками по своей талии, мысленно проверяя свою форму, не отвис ли бок за вечер, когда она съела два пирожных по прилёту.

— Вы случайно не писательница? — спросил он на ломанном русском, кивнув на книгу в её руке. — Вера Соловьёва? Я видел ваше фото в журнале. Кажется.

Вера посмотрела на обложку. Она могла сказать «нет». Могла рассмеяться. Но вместо этого взяла бокал с вином, отпила и ответила:

— Кажется, да.

Он улыбнулся так, будто она только что дала ему разрешение на что-то большее, чем разговор.

— Я приглашаю вас на прогулку, пойдёте со мной?

— Хорошо, но мне нужно переодеться.

— Вам помочь?

Она улыбнулась и кокетливо добавила:

— Разве что посмотреть окно в номере, оно плохо открывается, не хочу просить этих… Ещё скажут, что я сломала, и выпишут счёт.

— Эти могут, — и они оба громко засмеялись.

Вера не заметила, как Никос уже держал её за руки.

«Ну кобель, конечно, у меня даже голова закружилась. Надо бы в душ сходить до прогулки, если захочет трахнуть меня в парке», — мысли меняли одна другую, но ни одной приличной не было.

Никос рассказывал о рыбалке, о брате, о том, как однажды чуть не утонул. Вера слушала и врала. Что она пишет медленно. Что любит мужчин, которые не боятся молчать. Что в её романах всё заканчивается не свадьбой, а мокрыми простынями и утренним светом на чужой спине.

— Это правда? — спросил он однажды.

— В книгах? — Вера пожала плечом. — В книгах я смелая. В жизни — нет.

Он посмотрел на неё долго, без улыбки.

— В жизни тоже, видно.

Она почувствовала, как под чёрным шёлковым халатом соски стали твёрдыми. Внутри было горячо и пусто одновременно. После развода её тело будто заново училось хотеть — не мужа, который ушёл к молодой, не привычки, а просто хотеть.

Но никуда в этот вечер они не пошли гулять, а проболтали весь вечер на террасе.

Вера на следующий день купила на рынке в Ираклионе чёрное кружевное боди. Тонкое, как паутина. С вырезом до пупка и трусиками, которые почти ничего не скрывали. Она надевала его под платье и ходила по городу, чувствуя, как кружево трётся о клитор при каждом шаге. Это было примитивно, но немного отвлекало от прошлого.

На пятый вечер Никос принёс бутылку ракии. Они сидели на террасе, когда внизу погасли огни бассейна. Вера была в том самом боди под халатом. Халат распахнулся на груди, и она не спешила его поправлять.

— Ты знаешь, что я прочитал все книги твои, правда, не всё понимаю? — сказал вдруг Никос.

Вера замерла.

— Все? — переспросила она.

— Все. — Он отпил ракии.

Ветер швырнул на стол салфетку. Вера почувствовала, как кровь прилила к щекам. Он знал. Он, наверное, знал давно. Может, с первого вечера. Может, специально играл.

— Я не понимаю, о чём ты, — сказала она медленно.

— Не понимаешь? — Никос наклонился ближе. — Ты не писательница.

— Я не понимаю, о чём ты, — повторила Вера.

И тогда она сделала то, чего от себя не ожидала. Поставила бокал. Встала. Халат соскользнул с плеч, и чёрное кружево блеснуло в свете луны. Боди обтягивало грудь, живот, бёдра. Между ног ткань уже намокла, и кружево прилипло к губам вагины.

Никос выдохнул.

— Вера…

— Если ты знал, — сказала она, — почему не сказал?

— Потому что хотел тебя. И потому что ты врала так, будто тебе это нужно.

— Мне нужно, — сказала Вера. — И я не понимаю, о чём ты. Ясно?

Он понял. Или сделал вид. Она шагнула к нему, взяла его руку и положила себе на грудь. Сквозь кружево сосок был твёрдым, как камешек.

— Трахни меня, — сказала она. — Только не делай вид, что это из вежливости.

Он поднялся. Руки у него были горячие. Он сжал её задницу, притянул к себе. Вера почувствовала его член через ткань брюк — твёрдый, тяжёлый. Она потянулась к ширинке, расстёгнула, взяла в ладонь. Гладкий, горячий, с влажной головкой. Она провела большим пальцем по уздечке, и Никос глухо застонал.

— В номер, — сказал он.

— Здесь, — ответила Вера. — Я хочу, чтобы море слышало.

Он усадил её на каменную балюстраду. Внизу шумели волны. Вера раздвинула ноги, и он стянул с неё трусики — мокрые, кружевные, с запахом её возбуждения. Она сама расстёгнула боди на груди, выпустила груди. Соски затвердели на ветру. Никос взял одну грудь в рот, потянул зубами, и Вера выгнулась, упираясь пятками в камень.

Он вошёл сразу, без прелюдий, но она была мокрой настолько, что член скользнул легко. Вера вцепилась ему в плечи. Он трахал её медленно, глубоко, так что каждая точка внутри отзывалась. Камень царапал ей лопатки, но было плевать. Она смотрела, как над морем висит луна, и чувствовала, как внутри всё сжимается.

— Громче, — прошептал он.

— Пошёл ты, — выдохнула Вера. — Ещё.

Он ускорился. Вера застонала, не сдерживаясь. Её груди качались, кружево боди собралось на животе. Никос взял её за бёдра и притянул к себе, входя до конца. Она кончила первый раз неожиданно, с коротким вскриком, и внутри всё сжалось вокруг члена. Он зарычал, но не остановился. Только когда она сама толкнула его в грудь, он вышел.

— В кровать, — сказала Вера. — Я хочу тебя глубже.

В номере было темно. Она толкнула его на спину. Свет уличного фонаря ложился на его живот, на член, блестящий от неё. Вера сняла боди, оставила только чёрные трусики — те самые, мокрые. Забралась сверху. Её колени по обе стороны его бёдер, ладони на его груди.

— Ты сказал, что читал все книги, — проговорила она, опускаясь. — Значит, ты знаешь, чем заканчиваются мои романы.

— Твои? — он улыбнулся.

— Мои, — сказала она и села на член.

Она двигалась медленно, чувствуя, как он заполняет её. Клитор тёрся о его лобок, и Вера запрокинула голову. Её волосы липли к шее. Никос смотрел на неё снизу, сжимал её задницу, подталкивал. Она ускорилась. Кровать скрипела. За окном шумело море.

— Сука, — выдохнул он. — Какая же ты…

— Писательница, — сказала Вера. — Не забывай.

Она кончила снова, уже с криком, и упала на него. Но не слезла. Только чуть приподнялась, чувствуя, как он ещё твёрдый внутри.

— Ты не понял, — прошептала она ему в ухо. — Я не собираюсь останавливаться.

Он перевернул её на живот. Приподнял за бёдра, поставил на колени. Вера уткнулась лицом в подушку. Он вошёл сзади, и она застонала в ткань. Кружево трусиков он сдвинул в сторону. Каждый толчок отдавался в клиторе. Вера сама потянулась рукой между ног, нашла клитор, начала гладить. Пальцы скользили.

— Ещё, — сказала она. — Глубже.

Он трахал её жёстко. Шлёпнул по заднице, и звук разнёсся по комнате. Вера вскрикнула и подалась назад. Внутри всё горело. Она чувствовала, как с её бёдер течёт. Как он трётся о её задницу. Как его дыхание становится рваным.

— Я сейчас кончу, — сказал он.

— Не смей, — сказала Вера. — Пока я не скажу.

Она перевернулась на спину. Раздвинула ноги. Задрала их ему на плечи.

— Вот теперь, — сказала она.

Он вошёл. Вера смотрела, как двигается его член — блестящий, мокрый, исчезающий в ней. Она подмахивала, сжимаясь. Он застонал, и она почувствовала, как он пульсирует. Тёплое разлилось внутри. Вера провела пальцами по клитору и кончила в третий раз, уже без слов, только с долгим выдохом.

Никос лёг рядом. Оба дышали тяжело. За окном всё так же шумело море. Вера сняла с себя трусики, бросила на пол.

— Ты знал, что я не она, — сказала она.

— Знал.

— И всё равно играл.

— А ты всё равно делала вид, что не понимаешь.

Вера повернулась к нему. В темноте его глаза блестели.

— Я не понимаю, о чём ты, — сказала она. — И завтра я снова не пойму. А послезавтра — тоже.

Он засмеялся. Потом притянул её к себе.

— Тогда я буду трахать писательницу, пока она не скажет «стоп».

— Хорошо, — сказала Вера. — Только не вздумай останавливаться.

Никос сидел у окна в плетёном кресле, вытянув ноги, и лениво крутил в пальцах тяжёлый стакан. Раке обжигало горло, но он не спешил. За окном море уже наливалось утренним светом, а в комнате было тихо, только слышно, как Вера дышит во сне.

Она лежала на смятых простынях, раскинув руки, одна нога свесилась с кровати. Простыня сползла до бёдер, и Никос видел её всю — тёплую, расслабленную, ещё хранящую запах их ночи. Вера спала, широко раздвинув ноги, и он смотрел на неё без стыда, с тем странным мужским спокойствием, когда всё уже случилось и торопиться больше некуда.

Он вылил из себя всё на неё, что мог, и теперь допил раки и поставил стакан на пол.

Ночью она была другой — смелой, жадной, удивлённой собственной смелостью. Она целовала его везде так, заглатывая до гортани так, будто пыталась запомнить вкус, а когда он подмял её под себя, вцепилась ногтями ему в плечи и тихо, по-русски, попросила не останавливаться. Никос улыбнулся воспоминанию. Он целовал её живот, бёдра, слышал, как она выгибается и шепчет что-то бессвязное. Потом она лежала на нём, разгорячённая, с влажными волосами, и смеялась, уткнувшись ему в шею. Ему нравилось, как пахла её кожа — солнцем, вином и чем-то сладким, кипрским.

Но утро всегда отрезвляло. Никос был из тех мужчин, которые легко входили в чужую ночь и так же легко выходили из неё. Он не обещал ей ничего. И она, кажется, тоже не просила. Просто женщина на отдыхе, просто грек, просто ночь.

Он смотрел, как солнечная полоса медленно ползёт по её ноге, по бедру, выше. Вера во сне чуть пошевелилась, что-то пробормотала и снова затихла. Никос поднялся, натянул шорты, футболку, сунул в карман сигареты и ключи. На секунду задержался у кровати. Ему вдруг захотелось коснуться её волос, но он не стал. Только поправил простыню — почти машинально, будто прикрывая то, что уже не имело значения.

В коридоре было прохладно. Он вышел, придержал дверь, но не удержал — и она громко хлопнула.

Вера вздрогнула и открыла глаза. Первые секунды она не понимала, где находится. Потом увидела пустой стакан на полу, скомканную простыню, своё обнажённое тело, солнечный свет, режущий глаза.

— Никос? — позвала она хрипло.

Ответом была тишина. Только где-то внизу шумело море и звенел посудой чужой отель.

Она приподнялась на локте. Постель рядом была уже холодной. Вера медленно села, подтянула к себе простыню и прижала её к груди. В комнате стоял запах мужского одеколона, раки и их ночи. Он казался сейчас чужим и почти насмешливым.

Она ждала, что он вернётся. Что дверь снова откроется, что Никос скажет хотя бы «доброе утро». Но дверь молчала.

Вера посмотрела на свои ноги, на незнакомую комнату, на море за окном — красивое, равнодушное. И вдруг почувствовала, как внутри поднимается знакомая, старая, как мир, пустота. Снова одна. Снова чужой город, чужая постель, чужая жизнь, в которую её пустили только на одну ночь.

Она уткнулась лицом в простыню, ещё хранившую тепло, и заплакала.