Kitabı oxu: «Секундная стрелка. Дело 73»

Документальный детектив в двенадцати главах

Глава 1. Поворот реки

Городок, о котором пойдёт речь, стоял на берегу реки, прекрасной, как сон, и своенравной, как живое существо. Река делала свой главный поворот на окраине — там, где кончались мостовые, начинались огороды и старые вербы клали ветви прямо в воду, словно пытались удержать течение. Этот поворот был настолько плавным и величавым, что казалось, сама природа задумала именно здесь, на высоком правом берегу, основать город. И город возник — не сразу, не по указу, а вырос, как гриб после тёплого дождя, из рыбацкой деревни, из купеческой пристани, из ремесленных слободок.

К началу двадцать первого века городок стал тихим, даже провинциальным в самом хорошем смысле этого слова. Центральные улицы были вымощены брусчаткой, на которой ещё сохранились следы конских подков. На главной площади стоял собор с зелёным куполом и часами, которые всегда отставали на семь минут — и никто не спешил их переводить. В парке, разбитом ещё при последнем губернаторе, росли липы, под которыми летом играли в домино старики, а осенью гуляли влюблённые пары. Город жил размеренно, почти по-деревенски, но при этом здесь работал краеведческий музей, драматический театр, две библиотеки и даже маленькая консерватория, потому что река притягивала к себе людей тонкой душевной организации — музыкантов, художников, поэтов.

И, разумеется, в таком городе не могло не быть преступлений. Они случались, как и везде: кражи из магазинов, пьяные драки по выходным, изредка — грабежи. Но убийства здесь были редкостью. Настоящие, жестокие, хладнокровные убийства случались раз в пять-семь лет, и каждое становилось событием не только для местных жителей, но и для области, и даже для столичных газет. Потому что в маленьком городе, где все знают всех, убийство — это не просто уголовное дело. Это трещина в самом мироздании.

Именно такое убийство произошло ранней осенью, когда липы ещё не сбросили листву, а река уже начала темнеть, предчувствуя холода.

Дежурный телефон в милиции зазвонил в 5:47 утра. Звонила испуганная женщина, которая назвалась горничной и сквозь всхлипывания сообщила, что её хозяин, Лев Самойлович Градов, известный в городе антиквар и коллекционер, найден мёртвым в своём кабинете. Дверь заперта изнутри. Никто не входил и не выходил. И она не знает, что делать, но чувствует, что это не сердечный приступ, потому что на полу — кровь.

Дежурный, молодой парень, которого только что перевели из патрульной службы, не стал задавать лишних вопросов. Он набрал три номера. Первый — следователю прокуратуры Сергею Николаевичу Боцману. Второй — эксперту-криминалисту Сергею Эдуардовичу Громову. Третий — судебно-медицинскому эксперту Исрапилу Юнусовичу Юсупову.

В городе их называли «золотым составом». Не потому, что они были популярны или любили пыль в глаза пускать. А потому, что за десять лет совместной работы они не оставили без ответа ни одного тяжкого преступления против личности. Убийства, причинение смерти по неосторожности, изнасилования — всё это проходило через их руки, через их протоколы, через их фотографии и вскрытия. И каждый раз, когда дело закрывалось и обвинительное заключение уходило в суд, даже адвокаты пожимали плечами: «Против этой группы не попрёшь. У них каждая улика — как кирпич. И кирпичей много».

Сергей Николаевич Боцман — для всех Николаич — жил на тихой улице, в двухэтажном доме, часто курил на балконе своего первого этажа и для своих соседей был, как и для всего города, просто, Николаич. Когда телефон зазвонил, он уже не спал. Он вообще спал плохо — особенно в последние годы, когда давление начало шалить, а кашель после каждой сигареты становился всё глубже и мучительнее. Он сидел на кухне, пил тёплую воду с лимоном (врач сказала — полезно, но Николаич не верил) и просматривал вчерашние сводки. Услышав голос дежурного, он поставил кружку, взял с вешалки серый пиджак (вечно мятый, вечно с перхотью на воротнике — кошка, будь она неладна) и вышел во двор.

Бордовая «девяносто девятая» стояла под навесом. ВАЗ 21099 — «девяносто девятая», как ласково называли её в народе, — была старше многих стажёров в прокуратуре. Краска на капоте выцвела и местами облупилась, левая фара была чуть мутнее правой, а двигатель при запуске издавал звук, похожий на кашель самого хозяина. Но Николаич любил эту машину. Она ни разу не подвела его в дороге, заводилась в любой мороз и умещала в багажнике всё, что нужно для выезда на место происшествия: чемодан с бланками, фотоаппарат (хотя свой «Зенит» возил Серёга), пару бутылок воды и тужурку на случай дождя. «Ласточка», — говорил Николаич, похлопывая по приборной панели. И «Ласточка» согласно урчала.

Он закурил, не выходя из машины. Сигарета — «Ява» золотая, без фильтра — была его проклятием и его единственным утешением. Врач сказала: «Бросите — кашель пройдёт, давление нормализуется, проживёте ещё лет сто». Николаич тогда кивнул, вышел из кабинета и закурил тут же, в коридоре. Он пробовал бросать — три раза. Держался неделю, потом месяц, потом срывался. Потому что без сигареты он не мог думать. А думать — это была его работа. Не просто работа, а единственное, что он умел по-настоящему хорошо.

Он докурил до половины, затушил о край пепельницы (пустая банка из-под консервированных ананасов — странная привычка, но кто ж осудит), вытер слёзы, выступившие от кашля, и нажал на стартер.

Через семь минут он уже стоял у дома Серёги Громова.

Сергей Эдуардович — Серёга, Серёжа, а иногда, в минуты особой нежности со стороны начальства, «наш юный дар» — снимал квартиру на первом этаже хрущёвки, сразу за автобусной остановкой. Окна его кухни выходили на помойку, но сам он утверждал, что это даже хорошо: никто не заглядывает, можно печь фотографии ночью, не задёргивая шторы. Николаич нажал на клаксон — один короткий, два длинных. Это был их условный сигнал: «Выезд, труп, одевайся».

Серёга выскочил через минуту. На нём были джинсы, чёрная водолазка, лёгкая куртка-косуха, а за спиной — два ремня: на одном висел стандартный криминалистический чемодан (порошки, кисточки, лупы, лески, скотч, пинцеты), на другом — футляр с гитарой. Гитара была старой, советской, «Чешская музыка», с потёртым грифом и лопнувшей декой, которую Серёга склеил сам и гордился этим не меньше, чем своими фотографиями.

— Куда? — спросил он, запрыгивая на заднее сиденье.

— Градов. Антиквар на Набережной. Горничная нашла.

— О-о-о, — протянул Серёга. — Это тот, у которого фарфоровый сервиз Екатерининских времён?

— Не знаю. Я фарфором не интересуюсь. Ты свой «Зенит» взял?

— А как же. — Серёга похлопал по карману куртки, где торчал объектив. — Плёнку новую поставил, «Илфорд» на триста двести. Чёрно-белая, детали лучше видно.

— Цветную бы, — проворчал Николаич, трогаясь с места.

— Цветная врёт. На цветной кровь не отличишь от вина, а следы грязи — от следов масла. Чёрно-белая честнее. И потом, я же не для отчёта снимаю. Я для правды.

Николаич хотел что-то ответить, но закашлялся. Кашель на этот раз был долгим, почти минутным, с хрипами в нижней части груди. Серёга молча протянул ему бутылку воды. Николаич отпил, вытер губы тыльной стороной ладони.

— Бросайте курить, Сергей Николаевич, — сказал Серёга без надежды.

— Брошу. После этого дела. — Николаич взглянул на часы. — Давай-ка за Юнусычем заедем. Он в Сосновке.

Сосновка была микрорайоном на окраине, где селили тех, кто не хотел жить в центре, но и не мог уехать за город. Исрапил Юнусович Юсупов — Юнусыч, как его называли все, включая прокурора области — жил там с женой, тремя взрослыми детьми и внуками, которые приезжали на каникулы и заполняли дом шумом, запахом хинкали и вечными спорами о том, кто сегодня моет посуду. Юнусычу было шестьдесят восемь, но выглядел он на пятьдесят. Он был высоким, поджарым, с седыми висками и чёрными, как антрацит, глазами, которые, казалось, видели всё насквозь — не только кожу и мышцы, но и душу человека.

Когда «девяносто девятая» подъехала к его дому, Юнусыч уже сидел на лавочке с саквояжем в руках. Он был в старом, но чистом коричневом костюме, при галстуке, и даже в такую рань выглядел так, будто собирается не на вскрытие, а на юбилей к любимому профессору.

— Здравствуйте, Исрапил Юнусович, — сказал Николаич, когда Юнусыч сел на переднее сиденье.

— Здравствуйте, Сергей Николаевич. Здравствуй, Серёжа. — Юнусыч поставил саквояж между ног и поправил галстук. — Труп?

— Труп. Антиквар Градов.

— Знаю такого. У него в прошлом году умерла жена. Рак. Он после этого очень сдал, говорили. Хотя внешне держался. Ну что ж, — Юнусыч посмотрел в окно на реку, которая уже начинала серебриться под лучами восходящего солнца, — поговорим с пациентом. На меня ещё никто не жаловался.

Николаич криво улыбнулся и нажал на газ. «Ласточка» взревела и покатила по брусчатке к Набережной, к дому с красным кирпичом, к убийству, которое перевернёт их представление о том, на что способен обычный человек в состоянии ярости.

---

Глава 2. Красный кирпич

Дом Льва Самойловича Градова стоял в глубине липовой аллеи, в самом конце Набережной улицы, там, где асфальт переходил в грунтовку, а грунтовка упиралась в обрыв. Это был двухэтажный особняк конца девятнадцатого века, сложенный из красного кирпича, с чугунным кружевом на крыше и резными наличниками, которые когда-то были выкрашены в белый цвет, а теперь облупились и потемнели от дождей. Дом выглядел старым, но ухоженным — видно было, что хозяин любил его и вкладывал душу (и деньги) в каждую деталь.

У крыльца уже стояла полицейская машина — «Нива», принадлежавшая участковому. Сам участковый, молодой лейтенант по фамилии Шишкин, топтался на крыльце, переминаясь с ноги на ногу и явно не зная, куда девать руки. Увидев бордовую «девяносто девятую», он вытянулся и даже попытался отдать честь, но вовремя спохватился — не армия, всё-таки.

— Когда Николаич подъехал, доставать удостоверение ему не пришлось, его в городе знали практически все, особенно милиционеры. Докладывайте.

— Сергей Николаевич — начал Шишкин, нервно сглатывая, — труп обнаружен в кабинете на первом этаже. Горничная, гражданка Медведева Вера Ильинична, 1958 года рождения, обнаружила его в 05:40 утра, когда пришла на работу. Дверь в кабинет была заперта изнутри, окна закрыты. Признаков взлома нет. Тело в кресле. На затылке — кровь. Предположительно, черепно-мозговая травма. На полу, рядом с креслом, — пресс-папье из бронзы, на нём — кровь. Я, Сергей Николаевич, ничего не трогал, только оцепил периметр и никого не пускал. Даже горничная стоит в коридоре, я её в кабинет не водил.

— Хорошо, — кивнул Николаич. — Молодец. Серёга, начинай с порога. Исрапил Юнусович, вы со мной. Только сначала перчатки. Шишкин, срочно понятых.

Они надели перчатки — тонкие латексные, почти неощутимые, но дающие странное чувство отстранённости. Николаич всегда испытывал это чувство, когда переступал порог места преступления: мир словно разделялся на две части. Там, снаружи, оставались обычные люди, обычные заботы, обычный воздух. А здесь, внутри, начиналась криминалистика — наука о том, как из хаоса фактов и обрывков тканей собрать картину того, что произошло. Картину, которая будет понятна суду. Картину, за которую кто-то сядет на пятнадцать лет, а то и на всю жизнь.

Кабинет Градова был просторным, с высокими потолками и двумя большими окнами, выходившими на сад. Посередине стоял массивный письменный стол красного дерева, заваленный бумагами, книгами, каталогами аукционов. На столе — кофейник, три чашки, сахарница, ложки. Рядом со столом — кожаное кресло с высокой спинкой. В кресле — Лев Самойлович Градов.

Николаич остановился в дверях, давая себе минуту на первое впечатление. Он не любил торопиться. Он вообще ничего не любил делать быстро — ни писать протоколы, ни допрашивать свидетелей, ни даже ходить. В его движениях была какая-то медвежья неторопливость, которая многих раздражала, но именно она позволяла ему замечать то, что другие пропускали. Пока эксперт сыпал порошок, а судмедэксперт щупал трупные пятна, Николаич стоял, смотрел и думал.

Первое. Тело сидит в кресле, голова запрокинута назад и чуть влево. Поза неестественная — если человек теряет сознание, он обычно валится вперёд или набок, но не запрокидывает голову. Значит, либо убийца придал телу такое положение, либо Градов был без сознания, когда его сажали в кресло.

Второе. На затылке — тёмное пятно, кровь запеклась, но не потекла по шее. Это значит, что после удара тело оставалось в вертикальном положении. Гравитация не успела сработать, либо кровотечение было не очень сильным.

Третье. На полу, в полуметре от кресла, — пресс-папье в виде земного шара. Бронза, тяжёлая, сантиметров десять в диаметре. На глобусе — бурая корка, похожая на ржавчину, но Николаич знал, что это кровь. Рядом с пресс-папье — карманные часы. Стекло разбито, циферблат треснут, стрелки остановились.

Четвёртое. Дверь. Дубовая, массивная, с бронзовой ручкой и двумя замками: нижний — обычный, врезной, верхний — задвижка. Задвижка сейчас закрыта. Ключ от нижнего замка торчит в замочной скважине с внутренней стороны. Снаружи дверь гладкая, без ручки — только кнопка звонка.

— Задвижка, — тихо сказал Николаич. — Это ключевой момент. Если задвижка закрыта изнутри, то убийца не мог выйти через дверь. Значит, либо он всё-таки вышел до того, как задвижку закрыли, либо закрыл её каким-то хитрым способом из коридора, либо в кабинете есть тайный ход.

— Тайного хода нет, — сказал Серёга, который уже начал обход комнаты с фотоаппаратом. — Я стены простучал. Кирпич, штукатурка, за обоями — пустота только в одном месте, за шкафом. Но там розетка, проводка. Не лаз.

— Тогда будем думать о леске, — вздохнул Николаич. — Серёга, займись дверью. И часы сними детально — оба плана: общий и крупно.

— Понял. — Серёга достал «Зенит», приник к видоискателю. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Тем временем Юнусыч уже стоял над телом. Он не торопился. Он вообще никогда не торопился — ни на вскрытиях, ни на осмотрах, ни в разговорах с родственниками. Сначала он просто смотрел — минуту, две, три. Потом медленно, почти ритуально, открыл саквояж, достал стерильные перчатки (поверх латексных — для чистоты), термометр, лупу. Потом начал работать.

Николаич тем временем сел на стул у стены — не на тот, на котором сидели свидетели, а на приставной, который явно использовался для переговоров. Он достал из внутреннего кармана пиджака толстую общую тетрадь в клеёнчатой обложке — его личный рабочий дневник — и авторучку с золотым пером. Ручка была старой, ещё советской, «Союз», с механизмом, который заправлялся чернилами из пузырька. Николаич не доверял шариковым — они царапали бумагу, оставляли кляксы и, как ему казалось, мешали мысли. А перьевая ручка скользила легко, буквы ложились ровно, красиво, почти каллиграфически.

Он начал писать.

*«Город Н., 15 сентября 200_ года. Улица Набережная, дом 12. Время прибытия: 06:15. Осмотр места происшествия производит следователь прокуратуры Боцман С.Н. В присутствии понятых … . Участвуют: эксперт-криминалист Громов С.Э., судебно-медицинский эксперт Юсупов И.Ю.»*

Почерк у Николаича был удивительным. В эпоху, когда большинство следователей строчили так, что потом сами не могли разобрать, он писал как учитель чистописания из дореволюционной гимназии. Буквы были круглыми, с небольшим наклоном вправо, одинаковой высоты и ширины. Запятые — чёткими, точки — жирными. Этот почерк мог прочитать любой: хоть старый прокурор с катарактой, хоть стажёр, который только что пришёл со студенческой скамьи. «Главное в протоколе, — говорил Николаич, — чтобы его можно было прочитать. Если ты не можешь прочитать то, что написал, — значит, ты не следователь, а шифровальщик».

Продолжая писать, Николаич громко спросил – Шишкин, почему понятых ещё нет?

— Шишкин, стоявший за дверьми, недовольно буркнул – Да где их возьмешь то в 6 утра, будто вы не знаете, как у нас граждане хотят свой гражданский долг выполнять, когда это милиции нужно, не их же ограбили, убили. И он улыбнулся. Черный, профессиональный юмор. К этому все привыкли. Я позвал, должны соседи подойти, не торопятся, ответил Шишкин.

К сожалению, реальное положение вещей всегда было таковым, если при первичном осмотре искать и ждать понятых, осмотр можно и через несколько часов начать, а это драгоценные секунды, которые можно потратить на поимку преступника по «горячим следам», как говориться. Поэтому начинать надо незамедлительно, срочно!

Николаич писал и одновременно слушал. Слушал, как Юнусыч описывает тело.

— Труп мужчины, примерно шестидесяти пяти — семидесяти лет, правильного телосложения, умеренного питания. Кожные покровы бледные с сероватым оттенком, трупные пятна в стадии имбибиции — надавил пальцем, не исчезают, значит, прошло не меньше восьми-десяти часов. Расположены на задней поверхности шеи, спины и ягодиц. Тело не перемещали после наступления смерти. Температура тела на момент осмотра — двадцать шесть градусов. С учётом температуры в помещении (плюс восемнадцать) и конституции потерпевшего — смерть наступила примерно между двадцатью тремя часами и полуночью.

— Уточните потом, — сказал Николаич, не поднимая головы.

— Уточню. После вскрытия. Но предварительно — так.

Юнусыч наклонился ниже, осмотрел лицо Градова. Глаза полуоткрыты, зрачки расширены, рот приоткрыт. Язык не прикушен — значит, не было судорог. На лбу и щеках — мелкие морщины, обычные для его возраста. На правой скуле — микроскопическая царапина, не глубокая, свежая.

— Царапина, — сказал Юнусыч. — Буквально пару часов до смерти. Возможно, ногтем. Своим или чужим — не знаю. Посмотрим под микроскопом.

— Зафиксируйте, — кивнул Николаич.

Юнусыч перешёл к рукам. Правая рука — зажата перламутровая авторучка. Палец на кнопке, но перо втянуто. Юнусыч осторожно разжал пальцы — они поддались легко, трупное окоченение ещё не достигло максимума.

— Ручка вложена после смерти, — сказал Юнусыч. — Если бы человек умирал с ручкой в руке, пальцы бы свело судорогой. Разжать было бы трудно. А здесь — свободно. Значит, ручку положили в руку уже мёртвому. Или без сознания, но скорее мёртвому.

Николаич оторвался от протокола, посмотрел на Юнусыча.

— Зачем? — спросил он.

— Хороший вопрос, — улыбнулся Юнусыч. — Может быть, чтобы создать видимость, что Градов писал, когда его настигла смерть. Или просто — художественный вкус убийцы. Есть люди, которые не могут видеть покойника с пустыми руками. Им кажется, что это неприлично.

Серёга, который в этот момент снимал крупным планом разбитые часы, усмехнулся:

— Интеллигентный убийца. Ручку вложил, часы разбил, кофе налил — всё с душой.

— Не умничай, — сказал Николаич. — Лучше скажи: что с часами?

Серёга поднял часы в перчатке, поднёс к окну. Это были старые карманные часы, серебряные, с гравировкой на крышке: «Л.Г. за безупречную службу 1978 год». Механизм, судя по всему, швейцарский — может, «Омега», может, «Лонжин». Стекло разбито вдребезги, циферблат треснут от центра к краю. Секундная стрелка замерла на двенадцати, минутная — на двадцати трёх минутах.

— Смотрите, — сказал Серёга. — Часы упали на пол. Удар пришёлся на циферблат — стекло разбито, но корпус почти не повреждён. Только царапины. Значит, упали с высоты примерно метр — из кармана жилетки. Если бы они упали, когда Градов сидел, они бы упали на ковёр — и стекло бы не разбилось. А оно разбито. Значит, они упали либо когда он вставал, либо когда его ударили — тело дёрнулось, часы вылетели из кармана.

— А стрелки? — спросил Николаич.

— А вот со стрелками — странно. Секундная и минутная связаны общим механизмом. Если часы падают и останавливаются, обе стрелки должны остановиться одновременно. А здесь — секундная на двенадцати, минутная на двадцати трёх. Нестыковка. Либо механизм сломался сложно — что маловероятно, — либо минутную стрелку переводили после того, как часы упали.

Юнусыч подошёл, взял часы в руки, поднёс к носу — не нюхать, а лучше рассмотреть.

— Минутная стрелка погнута, — сказал он. — Самую малость, на доли миллиметра. Её крутили пальцами. Сильно крутили, с усилием. На секундной стрелке — нет повреждений. Значит, её не трогали.

— Так, — Николаич встал, подошёл к столу, посмотрел на три чашки. — А теперь давайте разберёмся с кофе. Три чашки. Одна допита — та, что ближе к креслу. Градов пил из неё. Вторая — чуть тёплая, на дне — осадок, но кофе почти полная. Третья — холодная, чистая, только на дне капля.

Он повернулся к Юнусычу:

— Исрапил Юнусович, сколько времени нужно, чтобы кофе в такой чашке остыл до комнатной температуры?

Юнусыч подумал.

— Если налит кипяток, в помещении восемнадцать градусов — примерно сорок минут. Если налит горячий, но не кипяток — двадцать-тридцать минут. Тёплая чашка — значит, кофе налили примерно за полчаса до нашего прихода. Холодная — больше часа назад.

— А что значит «чуть тёплая» в шесть утра?

— Значит, налили в районе пяти. Может, чуть раньше.

Николаич замер. Он стоял посреди кабинета, заложив руки за спину, и смотрел в одну точку — на три чашки. Потом перевёл взгляд на часы. Потом на дверь. Потом снова на чашки.

— В пять утра здесь кто-то был, — сказал он тихо. — Кто-то налил себе кофе, не допил, ушёл. Или не ушёл. Или это горничная? Серёга, опроси горничную — когда она вошла в дом, всё ли было закрыто, не слышала ли она шагов. А я пока… — Он закашлялся. Кашель был долгим, надрывным, с металлическим призвуком. Николаич достал платок, вытер губы, спрятал платок обратно. — А я пока осмотрю окна.

Он подошёл к окнам. Два больших окна, выходящих на сад. Рамы деревянные, старые, со шпингалетами. Шпингалеты закрыты. На подоконниках — тонкий слой пыли. Пыль нетронутая — никаких следов пальцев, никаких царапин.

— Окна не открывались, — сказал Николаич. — По крайней мере, не этой ночью. Пыль не сдвинута.

— Значит, убийца вышел через дверь, — сказал Серёга. — Но дверь была заперта изнутри. И задвижка закрыта.

— Или убийца всё ещё здесь, — тихо сказал Юнусыч. Он поднял глаза от тела и посмотрел на потолок. — Надо проверить чердак. И подвал.

— Подвал есть, — сказал участковый Шишкин, который всё это время стоял в коридоре и старательно не мешал. — Я посмотрел. Подвал закрыт на ключ, ключ в кармане у покойного. Никто туда не входил.

— А чердак?

— Чердак… — Шишкин замялся. — Я не смотрел. Там люк в коридоре, на верёвке. Я подёргал — закрыто.

— Так, — Николаич потёр переносицу. — Серёга, закончишь здесь — поднимись на чердак. И сними всё, что там есть. Даже если ничего нет.

Он снова сел на стул, достал сигарету, но не закурил — только покрутил в пальцах. Потом открыл протокол и продолжил писать. Каллиграфическим почерком, аккуратно, без единой помарки.

*«В ходе осмотра места происшествия установлено: на письменном столе — три кофейные чашки, две из которых содержат остатки кофе. Третья — чистая. Карманные часы потерпевшего, находившиеся на полу, имеют повреждения, свидетельствующие о падении с высоты. Секундная стрелка остановилась на отметке «12», минутная — на отметке «23». Задвижка входной двери закрыта изнутри, ключ находится в замочной скважине. Признаков взлома не обнаружено. Окна закрыты, пыль на подоконниках не нарушена…»*