Kitabı oxu: «На пути к психологии практического мышления»

Şrift:

Российская академия наук

Институт психологии

Ярославский государственный университет им. П. Г. Демидова


© Ю. К. Корнилов, 2013

© ФГБУН Институт психологии РАН, 2013


Предисловие

В предлагаемой читателю книге содержатся работы по психологии практического мышления одного из представителей ярославской психологической школы – Юрия Константиновича Корнилова. В течение многих лет он занимается проблемами психологии мышления, методами решения задач на основе собственных разработок, а также исследований по теории практического мышления большого научного коллектива под его руководством. И вместе с тем теория практического мышления остается открытой и впитывает новые идеи, благодаря чему она не превращается в набор догм, а развивается как живая система. Развитие теории практического мышления непосредственно связано с личностью Юрия Константиновича – увлеченного и глубокого ученого, который не боится задумываться о сложном. Благодаря таким качествам Юрий Константинович привлекает к себе совершенно разных людей, которых объединяет научное любопытство и стремление к познанию непростых психических процессов.

Немаловажную роль в становлении и развитии идей практического мышления сыграло сотрудничество Ю. К. Корнилова с Институтом психологии РАН, в частности, с одним из ярких представителей научной школы С. Л. Рубинштейна – Андреем Владимировичем Брушлинским. Их дискуссии и взаимная поддержка во многом определили вектор развития психологии практического мышления – исследование субъектной детерминации мыслительного процесса.

Работы, включенные в данную книгу, написаны автором в разные годы и отражают развитие его научной и практической деятельности. Для психологических идей Юрия Константиновича оказались очень важны знания физики. Его психологические работы насыщены вопросами о том, как рождаются физические знания, как они соотносятся с реальностью. Интерес к вопросу о соотношении физической реальности и нашего знания о ней, представленного в текстах и формулах, связан с увлечением Ю. К. Корнилова трудными олимпиадными задачами. Продуктивно работая педагогом, ученики которого успешно выступали на олимпиадах и сдавали вступительные экзамены в престижные вузы, Юрий Константинович обратил внимание на те факторы, которые влияют на правильность решения физических задач. Так началось исследование особенностей понимания учебных физических задач. Первый раздел книги посвящен этой теме. Уже в ранних (конца 1960-х годов) работах были поставлены научные проблемы, которые актуальны и активно исследуются в современной психологии. Внимание автора привлекали, в частности, такие феномены, как опыт понимания и интерпретации текстов, построение психической модели воспринимаемой реальности. Эта модель, как заметил автор, основывается на субъективной классификации воспринимаемых элементов, которая отличается от формальной типологии физических задач.

Автора серьезно интересовали процессуальные характеристики мышления, и на этом пути при исследовании решения физических задач им были сделаны ценные находки, которые впоследствии нашли свое развитие при изучении мышления руководителя. Так, по результатам исследований тех лет было зафиксировано важное положение: процесс решения задачи может начаться уже во время ознакомления с проблемой. В дальнейшем этот факт был зафиксирован как характерная особенность практического мышления профессионала: процесс и результат решения предвосхищается опытным специалистом на этапе обнаружения им проблемной ситуации.

Решение сложных физических задач связано с пониманием формулировки задачи. Именно понимание текста задачи и адекватное воссоздание замысла легли в основу дальнейшего развития идей Юрия Константиновича. Здесь открываются новые проблемы и возникают новые вопросы: как происходит понимание текста задачи? что служит критерием понимания текста и его адекватности? В исследованиях было показано, что в тексте задачи домысливается многое из отсутствующего в содержании. Это связано с имеющимся у человека определенным «исходным знанием» («стереотипом»), на основе которого достраивается модель. Широкую реализацию эта идея получила в многочисленных исследованиях понимания малых текстов, таких, как задачи, инструкции, определения, картинки и т. д.

Проблема понимания получила принципиальное развитие в монографии «Психологические проблемы понимания», полностью вошедшей в данное издание. Хотя книга вышла немалым тиражом, она вскоре стала библиографической редкостью. Интерес читателей к ней не случаен: в монографии сочетается традиционная для психологической науки того времени постановка проблемы и нетрадиционное решение автора. Трудности изучения понимания связаны с тем, что экспериментатор не может быть уверен в том, как коммуникатор и реципиент понимают текст сообщения. В тексте таится неопределенность, поэтому он не может рассматриваться как объективная единица, понимание которой искажается. Эта проблема решается благодаря учету наблюдаемого объекта, относительно которого ведется коммуникация. В процессе коммуникации участники общения испытывают некоторые трудности при описании объектов, например, представленных в различных модальностях. Феномен трудности словесного описания исходного знания об объектах при решении задач на понимание был обозначен как «невербализуемость». Были описаны различные стратегии компенсации невербализуемости. Статьи о понимании трудновербализуемых объектов явились закономерным выражением развернувшегося в те годы под руководством Юрия Константиновича изучения практического мышления. Практическое мышление в этих исследованиях понимается как мышление высококвалифицированного специалиста, значительная часть деятельности которого представляет собой трудновербализуемый материал. Значительную сложность для исследователей составляет поиск и нахождение экологически валидного аналога предмета коммуникации в профессиональной деятельности и методов его исследования. Результаты, полученные автором и его учениками при исследовании вербализации эмоций, фрагментов музыкальных пьес, поверхностей различных материалов, не только иллюстрируют этапы этого поиска, но и имеют собственное научное значение.

Статьи и монографии Юрия Константиновича отражают не только направления его научных изысканий. Закономерным этапом его творчества является решение проблем, поставленных практикой. Выполняя в течение длительного времени хоздоговорные исследования для предприятий Ярославля и других городов, творческий коллектив под руководством Юрия Константиновича работал над оптимизацией деятельности руководителей среднего звена. Активно и последовательно разрабатывались методы изучения мышления в профессиональной деятельности, анализировалась специфика функционирования познавательного процесса в условиях лаборатории и промышленного предприятия. Раздел «Методы изучения процесса мышления» включает работы, направленные на создание процедур, позволяющих объективировать сложные проявления психической деятельности профессионала, сделать их предметом научного исследования. В этих работах получил новое воплощение традиционный для психологической науки метод рассуждения вслух, что позволило выделить и описать важнейшие характеристики мышления профессионала – действенность и реализуемость.

При первых попытках изучить мышление руководителя коллектив под руководством Юрия Константиновича столкнулся с рядом исследовательских трудностей. Здесь и отсутствие текста задачи, которую решает практик, и скрытость модели реальности, из которой он исходит, и непонимание руководителем того, чего хотят психологи-исследователи. Значительная часть усилий коллектива была направлена на создание модели, структуры мыслительного процесса практика (специфики его целей, условий, понимания задачи и т. д.), а также на создание методических приемов для проникновения руководителя производства в решение задач. Сопоставление имевшихся на тот момент данных о ходе решения задач в лабораторных условиях и данных, полученных в ходе анализа решения задач руководителями на производстве, дали повод говорить о специфических различиях лабораторного и практического мышления. Было выявлено, что наиболее продуктивным и информативным методом изучения мышления на производстве является метод «мышления вслух», модифицированный для его использования в производственной практике. Были получены многочисленные качественные данные о содержании мышления руководителя, разработаны приемы для проникновения в содержание его деятельности, специальные методы, провоцирующие вербализацию и самоотчет: наводящие вопросы, стимулирование дополнительных задач, «письмо преемнику» и т. д.

Все эти приемы изучения мыслительного процесса на материале решения задач руководителями на производстве привели к открытию существенной специфики самого процесса, в особенности его ранних фаз. Этапы возникновения процесса решения содержательно и мотивационно заложены в производственном задании и отношении к нему субъекта. На этапе стимульной ситуации и ее перехода в проблемную проявляются специфические знания, опыт, оцениваются актуальность и реализуемость возможного решения, выступает специфика оценивания. Опыт представляет собой совокупность конкретных моделей решения проблемы. В то же время субъект должен учитывать не только заготовки для решения, но и реализуемость последнего, т. е. опыт применения решений к реальности, и антиципацию, учет прямых и отсроченных последствий выбранного решения.

Практик вынужден работать не только с собственной репрезентацией проблемы, ее моделью, но и с реальным объектом, который подвержен различным «странностям» в виде неопределенности (размытости), комплексности, динамичности и т. д., что подробно обсуждается в работах Б. М. Теплова, В. Н. Пушкина и Д. Дернера. Оценивание свойств объекта мышления крайне затруднено и носит размытый, нечеткий, приблизительный характер. Дальнейший анализ показал, что полная картина преобразования проблемы должна включать не только знание об объекте и действиях, направленных на его преобразования, но и знания субъекта о самом себе, об имеющемся у него арсенале средств преобразования, а также о цели этого преобразования. Все более очевидной стала мысль о взаимосвязанности и взаимозависимости этих элементов, что нашло свое отражение в разработке идеи о «взаимодействующей системе». Именно в этой связи по-новому раскрылась формула, согласно которой мышление «вплетено» в деятельность. Эти исследования приведены в разделе «Практическое мышление», в котором подробно анализируются вопросы детерминации мыслительного процесса в деятельности, а также ранние фазы возникновения мыслительного процесса, в частности, возникновения проблемной ситуации. В данном разделе также приведен «Очерк теории практического мышления» – важное извлечение из монографии «Психология практического мышления», содержащее анализ особенностей мыслительного процесса в практической деятельности.

В последнем разделе книги – «Профессиональный опыт» – представлены работы, посвященные исследованиям средств преобразования проблемы, организации моделей решения проблем, структуре «заготовок синтеза» и обобщений профессионала. Наиболее ярким моментом в исследованиях профессионального опыта стало изучение практических обобщений как следов деятельности. В практических обобщениях проявляются особенности практического мышления, такие как ситуативность, реализуемость и направленность на преобразование. Практическое обобщение служит сближению мира, существующего в модели, и реального мира, в котором осуществляется деятельность. Этой цели отвечают и средства управления процессом мышления – метакогниции – инструменты управления фазами мыслительного процесса, которые в конечном счете создают различия между практическим и теоретическим мышлением, между практическим и академическим интеллектом.

В последнее время идеи изучения практического мышления аккумулируются вокруг понятия «инструмент», в котором сосредоточены многие важные для исследования практического мышления моменты. Инструмент становится тем средством анализа мыслительного процесса, в котором сохраняются многие специфичные характеристики мышления, включенного в деятельность. Среди них направленность на преобразование и реализуемость. Анализ инструмента как элемента взаимодействующей системы, а также как формы знания о преобразовании имеет ряд достоинств, таких как объективация накопленного знания в виде кристаллизованного общественного опыта, доступность наблюдению и экспериментальному варьированию арсенала средств и возможность контролировать свойства этого арсенала. Попыткам анализа профессионального опыта через инструмент посвящена работа «Инструментальный опыт как компонент опыта практического преобразования».

Для неповторимого авторского научного стиля характерны детальное видение проблем, внимание к отдельным феноменам, их остроумная интерпретация, умение видеть за ними механизмы и закономерности психики, внешняя легкость и подлинная глубина изложения.

В это издание включена лишь часть трудов Ю. К. Корнилова. Составители данной книги стремились показать основные направления научного творчества Юрия Константиновича. Не менее глубоки и поныне актуальны его монография «Мышление руководителя и методы его изучения» (1982), десятки статей и заметок. Ценной является также возможность побеседовать с их автором лично, почерпнуть частицу того уникального опыта, который характеризует настоящего исследователя, профессионала и интеллигента.


Член-корреспондент РАН, профессор

А. Л. Журавлев член-корреспондент РАО, профессор

А. В. Карпов

Психология решения физических задач

О развитии мышления учащихся при решении физических задач1

В ряде психологических исследований установлено, что решение физических задач предполагает переформулирование их условий (Анцыферова, 1960; Калмыкова, 1961; Флешнер, 1958). В этих фактах можно видеть зависимость успешности решения задач не только от собственно мыслительных операций, но и от личного опыта испытуемых. Решение задачи можно рассматривать как ряд ее преобразований на разных этапах мыслительной деятельности в зависимости от особенностей личного опыта человека.

Для проверки этого предположения был организован специальный эксперимент. Материалом для экспериментальных решений послужили школьные физические задачи средней трудности. Испытуемым предлагалось решать их вслух, а затем отвечать на вопросы по ходу решения задачи. Таким образом, в распоряжении экспериментатора оказывались подробные отчеты о решении задачи различными испытуемыми. Это позволило довольно детально вскрыть процесс решения физической задачи.

В процессе работы было получено 102 протокола решений и обследован 21 испытуемый. Испытуемые были различного возраста, образования, профессии. Поэтому одна и та же задача разным испытуемым казалась трудной или легкой, да и сами затруднения были самыми различными в зависимости как от особенностей задачи, так и от знаний, способностей навыков и т. д. испытуемого. Это давало возможность обнаружить и проследить различные подходы к решению задачи.

Во всех решениях удалось выделить некоторые основные этапы, в основном, конечно, совпадающие с традиционными, которые, однако, очень трудно отделить друг от друга: чтение и осмышление задачи; перевод условия задачи на язык формул; анализ, поиск решения; решение.

Процесс решения задачи может начаться уже во время чтения. Может быть, у испытуемого сразу появится план решения; может быть, он сразу выделит отдельные трудности или определит тип задачи. Но обычно первого чтения оказывалось недостаточно для решения. Чаще всего после первого чтения наблюдалось повторное чтение задачи, во время которого испытуемый иногда замедлял чтение, останавливался или как-то иначе выделял цифры и некоторые другие существенные для решения данные.

«Электропоезд при торможении движется равнозамедленно с ускорением (замедляет темп) минус 0,3 м/с2 и останавливается через одну (по слогам) минуту после начала торможения. Найти начальную скорость. (Медленно повторяет) Скорость начальную».

Повторное чтение иногда объясняется невнимательностью первого чтения. Но главная причина в том, что уже при первом, а потом и при последующем чтении начинается процесс решения задачи.

Прежде всего решающий замечает, что часть данных задачи оказывается как бы зашифрованной, завуалированной, и только упорная мыслительная работа позволяет их обнаружить. Например, в приведенной выше задаче разные испытуемые открывают разные стороны. Испытуемый Ш., кроме цифр, заметил, что «поезд двигался все медленнее и медленнее» (в тексте – «равнозамедленно») и что «конечная скорость равна нулю» (в тексте – «останавливается»).

Испытуемая Г., кроме цифр, заметила только, что одну минуту нужно будет перевести в секунды. А к представлению о замедляющемся движении она пришла только после четвертого чтения, когда уже была сделана одна попытка решения задачи и был получен нелепый результат. Указание в тексте на торможение и равнозамедленное движение было у данной испытуемой подавлено словом «ускорение». Сопоставление данных, построение в уме модели ситуации задачи, гипотеза решения обнаруживают недостаток данных. Для отыскания дополнительных сведений решающий вновь обращается к условию задачи уже с определенным вопросом. Это и помогает ему найти дополнительные сведения. Таким образом, одна из причин, затрудняющих решение задачи и заставляющих испытуемого перечитывать условие задачи, связана с недостатком информации, которую почерпнул решающий при первом чтении.

Другая причина состоит часто как раз в обратном: текст почти каждой задачи оказывается переполненным смыслом. Рассмотрим, например, такую задачу. «Советский парашютист в 1945 году совершил рекордный прыжок с высоты 10,4 км и пролетел до высоты 600 м, не раскрывая парашюта в течение 150 секунд. Определить наибольшую скорость полета парашютиста, считая падение его равноускоренным».

Ясно, что в этой задаче совершенно неважно, был ли этот прыжок рекордным и в каком году он был совершен. Но и это оказывается далеко не всегда очевидным.

Однако это только внешне выраженная перегрузка сведениями. Какой смысл кроется в словах «не раскрывая парашюта?». Существенная это деталь или несущественная? «Определить наибольшую скорость». Почему не спрашивается о скорости в конце полета? Может быть, наибольшая скорость будет где-то в другом месте? Само упоминание о полете наводит на мысль о быстром движении и его причине в земном притяжении. «Сопротивление воздуха считать или нет?» – размышляет испытуемый Л. Он парашютист, и для него смысл ситуации наполнен более конкретным содержанием, чем для других испытуемых.

Таким образом, из всей массы сведений, связанных с задачей, решающий должен выбрать, выделить только существенные для ее решения. Преодолеть эту трудность удается только в процессе решения задачи, при построении гипотезы, проекта решения.

Наконец, третья причина может заключаться в том, что решающий просто неверно понял условие задачи и, главное, ее вопрос. Это может быть следствием неясной формулировки условия или же результатом установок личности, возникших при решении других задач. Эта предыдущая деятельность может носить эпизодический характер. Так, испытуемый Ч. перед экспериментом читал отчеты других испытуемых. В результате в своем решении он постоянно допускал ошибки, невольно отождествляя свою задачу с теми, которые читал.

Эта ложная направленность иногда возникает и в результате систематической деятельности под руководством учителя, когда она провоцируется подбором задач. Например, задачу о парашютисте испытуемые обычно решали как задачу на свободное падение, хотя в тексте ясно сказано: «считать падение равноускоренным».

Для того чтобы проверить правильность последнего предположения, задача о парашютисте была предложена учащимся 11-го класса, занимающимся в школе юных физиков при пединституте. Из 37 решавших справились с задачей 13, один не решил, а остальные решили неверно: 16 школьников решали ее, используя формулы свободного падения; 5 школьников – формулы энергии. В беседе выяснилось, что на этом занятии они повторяли тему «Энергия».

Таким образом, чтение условия задачи, как правило, бывает неоднократным, что позволяет испытуемым словесно переформулировать некоторые данные и перестроить свои установки на адекватное осмышление реальных условий конкретной задачи. Однако процесс преобразований на этом не заканчивается.

Уже во время чтения условия задачи начинается «перевод» условия задачи с языка разговорного на язык символов и формул, из плана конкретного в план абстрактный. Данный этап преобразований имеет свою специфику.

Большинство физических задач интересно именно тем, что явления и предметы, которые в них описываются, представляют собой объекты реального мира. А это значит, что каждый предмет имеет множество сторон и качеств, сложнейшим образом связан с другими предметами. Явления, которые называются в задаче, многоплановы, характеризуются различными свойствами и качествами. Это можно сказать даже о самой простой задаче, где данные намеренно абстрагированы. Например, задача: «Пуля вылетает из горизонтально расположенного ружья со скоростью 300 м/с. На каком расстоянии от места выстрела упадет пуля, если высота ружья над поверхностью земли равна 1,2 м?».

Пуля приобрела такую скорость, двигаясь в стволе ружья под давлением пороговых газов. Двигаясь дальше, она будет преодолевать сопротивление воздуха, вследствие чего скорость будет меняться. Сопротивление зависит от формы пули, ее положения в полете, материала, из которого она изготовлена, от скорости движения. Поверхность земли можно принять за горизонтальную плоскость, за сферу огромного радиуса, наконец, предположить, что это холмистое поле или луг. Оказывается, что в данной задаче предполагается рассматривать движение пули только с момента, когда прекратилось действие пороховых газов; мы вовсе не должны учитывать сопротивление воздуха, а землю принять за строго горизонтальную плоскость.

Отсюда видно, что из всего множества предметов, явлений решающий должен выбирать только несколько объектов в их одной связи, абстрагироваться от массы свойств и признаков, часто не только житейских, но и физических.

Задачи, с которыми мы встречаемся в школьной практике, часто содержат материал, уже абстрагированный в той или иной степени. Более всего это относится к задачам по механике, особенно кинематике, а также к математике, которая полностью лишена указанной трудности.

Мы должны помнить, что обучение на таких «абстрагированных» задачах не дает еще умения решать практические, реальные задачи. Однако «абстрактные» задачи можно рассматривать как идеализированные модели реальных физических задач, т. е. использовать в качестве своеобразных тренажеров.

Переход с обычного языка на язык символов является необходимым, но достаточным условием для решения физической задачи. Требуется еще найти способы преобразования известных данных так, чтобы получить ответ на вопрос задачи, т. е. связать неизвестное с известным. В этом плане можно выделить ряд ситуаций, характеризующих субъективную меру трудности задачи для испытуемого.


1. Задача для решающего является простой во всех отношениях

Например, для испытуемого С. дана задача: «Какую горизонтальную скорость имел самолет при сбрасывании бомбы с высоты 800 м, если бомба упала на расстоянии 500 м от места бросания?».

Уже чтение задачи сопровождается анализом и сопоставлением данных. При этом обнаруживается, что данные подобраны для подстановки в известную формулу так, что вычисления дадут ответ. Решение такой задачи сопровождается возгласами типа: «А, ясно!», «Ага» и т. п. Процесс решения ясен, остается произвести лишь необходимые вычисления.

По-видимому, здесь ситуация такова, что решающий, проделав анализ, сопоставив данные, сразу понял физический смысл задачи и ее отнесенность к определенной теме. Число формул, описывающих данное явление, в этой теме ограничено. Сопоставление имеющихся данных и известных формул позволяет школьнику быстро выбрать нужную формулу. Решение задачи становится очевидным. Та же самая задача для других испытуемых оказывается сложной.

2. Задача для решающего является простой по типу решения

Уже во время чтения и записи условий решающий обнаруживает, что он «решал такие задачи», что это «то же самое». При выяснении, в чем же заключается сходство, испытуемые иногда называют некоторые признаки: «в обеих задачах надо найти ускорение системы», «обе задачи содержат движение в вертикальной плоскости» и т. д. Но чаще встречаются более сжатые и неопределенные ответы: «Эта задача на свободное падение»; «Они обе на второй закон Ньютона». Такие представления о типе возникают во время школьных занятий, когда сразу после изучения формулы или закона решаются задачи на этот закон или формулу.

При решении группы одинаковых в этом смысле задач, вторую, третью и другие задачи ученик анализирует уже иначе. Он ищет в них сходство и различие с предыдущими задачами. Стремится, опираясь на общее, решить следующую задачу, как предыдущую. При решении как ненужные опускаются трудные, но важные, ценные, воспитывающие элементы (этапы) решения задач. Отсюда становится совершенно ясно, что существуют некоторые признаки, позволяющие отнести задачу к какому-то определенному типу.

На первый взгляд, такой путь решения задачи имеет только недостатки: он приучает к формализму, предполагает деление всех физических задач на пресловутые типы, готовит умение решать только типовые задачи. Кроме того, при таком решении опускается масса полезных, воспитывающих деталей.

Однако дальнейший анализ показывает, что такой путь имеет и серьезные достоинства: учит «узнавать» задачу, т. е. относить какой-то принцип или прием в решении (основную формулу, логическую схему, искусственный прием) к известному случаю; помогает рационально решать многие другие задачи; оказывается составной частью более сложного способа решения.

Эти и некоторые другие достоинства данного метода останутся ими только при условии специальной организации обучения, когда в качестве опорных будут выдвигаться существенные признаки, а количество повторений не будет доводиться до уровня, когда теряется всякий контроль в применении формул для данного случая.

К сожалению, в практике часто ученик «узнает» тип только потому, что «сегодня» решаются задачи на эту формулу, на этот закон. Такой подход к тренировочным задачам нужно считать вредным.

Как видим, два названных случая не предполагают продуктивного мышления. Такими же, по-видимому, следует считать и некоторые более сложные случаи, когда относительно трудную задачу решает опытный испытуемый.

3. Задача для решающего является простой по частям и сложной в целом

В этом случае осмышление, анализ, абстрагирование ведут к тому, что решающий начинает представлять задачу состоящей из некоторого числа знакомых простых задач (знакомых формул или известных типов). На первый план теперь чаще выходят логические рассуждения, так как наибольшей оказывается логическая трудность. Рассуждения могут строиться как от известного, так и от того, что требуется найти. «Зная силу и массу, найдем ускорение, а тут еще путь. Значит, найдется время, но он столько же тормозил, коэффициент трения и вес – это сила трения и, зная массу и время, находим тормозной путь». Или: «Надо найти путь. Здесь его можно найти только по этой формуле. Но в ней еще неизвестно время. А время здесь находится из равномерного движения. Здесь все дано». Иногда решающий, уже читая условие задачи, объединяет данные в группы, видя за ними готовый результат.

Испытуемый П.: «Поезд отходит от станции с ускорением 0,2 м/с2 и через 10 с продолжает двигаться равномерно – ага, конечную скорость знаем, – с достигнутой скоростью, – ну вот, знаем, с какой, – в течение одной минуты. Ну, тут путь можно найти, да и там тоже. – Определить путь, пройденный телом за это время. – Ну, вот и им нужен путь. Можно не решать?»

Необходимо сразу же оговориться, что такой способ решения встречается только в задачах, достаточно абстрагированных. Здесь не требовался особый анализ явления, было сказано, где какое движение, какими величинами оно характеризуется. Трудность таких школьных задач состоит более всего в их запутанности, логической сложности. Тем не менее и более сложные задачи сильными испытуемыми решались таким же образом. Здесь налицо отработанные, уже свернутые мыслительные операции, включающие осмышление, сопоставление, «узнавание». Иногда даже длинная задача представляется настолько прозрачной, что испытуемый, дав самый общий анализ, не испытывает желания продолжать решение. Он еще не выбрал нужные формулы, он еще не построил логическую цепь, но он знает, из какого круга и как будет выбирать эти формулы, как будет строить логику рассуждений, поэтому ничего нового это решение ему не принесет. Отсюда и потеря интереса к продолжению решения. Так, вероятно, и формируется «чувство знакомого», помогающее решать сложные и незнакомые задачи.

4. Задача для решающего оказывается сложной в целом Решающий обнаруживает, что задача незнакомая. В этом случае анализ задачи включает в себя более или менее успешную попытку представить себе явление, описать выделенную связь хотя бы качественно или, если возможно, с помощью известных функциональных зависимостей. При этом могут возникнуть различные случаи. Эти случаи типичны для незнакомых типов задач. Решающий старается представить себе процесс во всех деталях, во всех проявлениях. Постепенное разграничение связей приводит к тому, что в одной из них испытуемый «узнает» знакомый тип или просто относит задачу в этой ее связи к знакомому типу, к известному случаю. Затем происходит некоторая «притирка», «подгонка» условия задачи к известному варианту. Условия трансформируются, преобразуются, а затем истолковываются, абстрагируются по знакомому типу. Дальнейшее решение протекает по знакомому, выработанному практикой алгоритму.

Отсюда становится ясным, что знание «типичных случаев» необходимо, составляет определенную часть решения новой задачи. При этом сформировавшийся тип является как бы опорным эталоном, к которому стремится свести решение испытуемый. С другой стороны, очевидно, что собственно продуктивная деятельность состоит здесь в умении преобразовать условия задачи, увидеть, выделить наиболее важные физические явления в сложном процессе, в способности представить себе это явление.

Если решение затруднено или неверно, то это объясняется ошибками в одном из видов описанной деятельности. Чаще всего бедность воображения, неспособность увидеть известную физическую закономерность в новом явлении. Бывают случаи, когда для решающего условие задачи остается словами, за ними не вырастает никакого образа, явления или процесса. Тогда решающий «абстрагирует» только абстрагированное: то, что уже названо привычным именем «скорость», «сила», «ускорение» и т. д. Именно здесь поиски решения сводятся к попыткам скомбинировать из этих данных формулу, к простому манипулированию формулами.

Менее безнадежен случай ошибочного решения, когда неверно выделена существенная зависимость или «узнавание» было на основе второстепенных, несущественных признаков. В этих случаях решение чаще всего не прекращается, следует проверка. И если проверка обнаруживает ошибку, то решающий возвращается к условию, начинает новые поиски.

Более простым вариантом описанного случая является «узнавание» знакомой формулы в новом явлении. Здесь так же, как раньше, условие сопоставляется с формулой, «притирается» к ней, истолковывается с позиции этой формулы. Затем идет абстрагирование условий на основе выработанного понимания явления и решение.

Более сложная незнакомая задача требует применения еще одного механизма, также связанного с работой воображения. Попытка представить явление в сумме с условиями задачи дает слишком мало материала для решения. Тогда решающий начинает рассуждать, домысливать явление, положенное в основу задачи. Здесь для правильного решения необходимо развитое физическое мышление, четко сформированные понятия, ясное и детальное представление явлений и процессов, имеющих отношение к задаче. Такие рассуждения как бы добавляют к задаче новые данные.

Опытные испытуемые говорили о том, что они «чувствуют», в каком направлении надо домысливать задачу. Их деятельность бывает сразу целенаправленной. Здесь мы имеем явное проявление интуиции. Менее опытные испытуемые могут в своих домыслах значительно уклониться от правильного пути, детально обсуждая и обследуя второстепенные в данном случае стороны явления. При таком домысливании, как уже говорилось, необходимы развитая фантазия и глубокие знания. Отсутствие первого сразу означает неспособность испытуемого решить новую задачу. Неглубокие знания приводят к большему или меньшему числу ошибок в рассуждениях.

В сложном случае применялись и другие механизмы, когда решающий стремится разбить явление на возможные этапы, каждый из которых решается как простая новая задача. Здесь решающий должен преодолевать как логическую, так и физическую трудности. И часто в этих случаях оказывается неодолимой логическая часть задачи, цепь явлений, сложно связанных, каждое из которых необходимо осилить отдельно, отдельно осмыслить, представить и т. д. Испытуемый оказывается не в состоянии охватить задачу во всем объеме, теряет нить рассуждений, забывает, что он уже нашел, а что еще нет, упускает из виду основную цепь. Так, испытуемый Ж. после долгих поисков и ошибок вдруг говорит: «А что мне найти-то надо? (Читает). Определить наибольшую скорость… Ой, так я не в ту сторону задачу-то решал! Ну, все равно, мне будет нужна эта высота.»

Помогают преодолеть эти трудности вспомогательные средства: рисунок, план, регистрация найденного. Часто эти записи выглядят чрезвычайно условными, но они приносят большую пользу, разгружая решающего, снимая лишнюю нагрузку с внимания и памяти, помогая охватить все имеющееся одним взглядом. У большинства успешно решивших задачу такая запись при всей условности отличается строгой последовательностью и связностью.

В тех случаях, когда домысливание не приводит ни к какому плану-гипотезе или оно вовсе затруднено, задача решается «вслепую». Здесь формулируются предположения лишь о части задачи. Это позволяет «описать» данную часть формулой, применить формулу к этой части задачи. Таким образом, решающий обнаруживает, что он на один шаг продвинулся в исследовании явления. В нужную ли сторону? Верно ли? За этим следует новый анализ данных, с включением вновь добытых. Так возникает очередная частная трудность задачи, которую решающий вновь стремится преодолеть, описать формулой. В такой деятельности большую помощь оказывают все перечисленные ранее механизмы и «ощущение правильности продвижения». При этом допускается большое число боковых ходов. Направляют поиск два фактора: оценка информации, поступающей при совершении очередного шага, и «ощущение» правильности продвижения.

Этот механизм не является надежным, но часто оказывается единственным, а его негативная форма – сомнение в правильности гипотезы – всегда оказывается полезной. Даже в тех случаях, когда гипотеза была верной и сомнения, ощущение «незнакомого» не подтверждаются, они все-таки приносят пользу, заставляя внимательно и детально пересмотреть решение, углубить анализ.

Проведенные наблюдения показывают, что процесс решения физических задач представляет ряд умственных действий по преобразованию исходной информации на основе личного опыта испытуемых и определенных установок личности, детерминированных как предшествующей деятельностью, так и самим процессом решения конкретной задачи. В опытах удалось выделить некоторые случаи психологической трудности физических задач по разным отношениям. Специфический характер этих трудностей для отдельных этапов решения задач требует, по-видимому, разработки особых приемов педагогического руководства процессами решения школьниками физических задач.

Особенности перехода от текста к модели физической задачи2

При решении физических задач нередко возникает особая трудность, вытекающая из того, что ученик получает задачу в форме текста.

Эта трудность более всего проявляется, когда ученик преобразует, перестраивает условие задачи. Результатом преобразования всегда является система понятий и знаков. Такая система претендует на то, чтобы быть моделью объекта, позволяющей, пользуясь определенными, в первую очередь, логико-математическими средствами, получить ответ на вопрос задачи.

Но не всякая подобная система может привести к решению задачи, и не любую систему мы можем считать моделью объекта. «Если на базе установления аналогии различных объектов один из них подвергается исследованию как имитация другого и если получаемые при этом знания об одном служат необходимыми посылками вывода о другом, мы имеем дело с моделированием» (Зиновьев, Ревзин, 1960).

Именно так познается природа средствами физической науки. Физика конструирует модели изучаемых объектов. При этом сначала в объекте выделяется одна какая-то сторона, часть; затем эта выделенная сторона идеализируется (Горский, 1963). Данные, полученные при изучении построенной таким образом модели, можно перенести на сам изучаемый объект благодаря тому, что указанные выше абстрагирование и идеализация объекта производились в некотором строго определенном отношении (Зиновьев, Ревзин, 1960).

Вот почему необходимо, чтобы система, полученная учеником, отвечала всем требованиям физической модели.

Решая задачу, ученик, как правило, не конструирует новой модели, а применяет к своему случаю одну из моделей, изученных в школе; поэтому он не осознает выполняемых им операций абстрагирования и идеализации. Тем не менее они всегда находят выражение в той краткой символической записи, которую ученик делает в начале решения.

Таким образом, под моделью объекта данной задачи мы будем понимать некоторую систему понятий и знаков, являющуюся частью изучаемой в школе физической модели целого класса объектов; при этом из всех возможных в данном случае систем моделью для задачи будем считать ту, которая позволяет дать ответ на вопрос задачи.

Одним из трудных этапов решения физической задачи является этап перехода от текста задачи к модели объекта задачи. Трудность такого перехода зависит от соотношения между текстом и моделью, в первую очередь от того, насколько полно представлены в тексте (Т) необходимые элементы модели (М). Может оказаться, что так или иначе все необходимые элементы представлены (Т=М), наблюдается дефицит (Т<М) или избыток (Т>М) данных или, наконец, дефицит необходимых данных при наличии лишних (ТМ).

Остается, правда, неясным, когда мы можем утверждать, что данный элемент представлен в тексте задачи. Ведь текст физической задачи составляется из слов, формул, рисунков, графиков. И если формулы и графики в основном однозначны, то слова, рисунки могут пониматься по-разному.

Высказанное соображение проиллюстрируем на таком примере: «Велосипедист перестает вращать педали…». «О чем говорит эта фраза?» – спросили мы у группы школьников 10-го класса (51 человек). «Он едет с горы», – ответили нам, – «закончил свой путь», «сейчас упадет», «подъехал к вокзалу», «движение продолжается» и т. д. Всего мы получили 42 варианта ответа; среди них наиболее часто (более 5 раз) повторялись 9 вариантов.

После того как мы добавили, что фразу эту мы прочитали в книжке по физике, число вариантов уменьшилось до 16, а повторяющимся более 5 раз оказался всего один. Изменился и характер ответов: «движение замедленное», «движение с отрицательным ускорением», «останавливается благодаря силам трения» и т. д.

Таким образом, в некоторых случаях в тексте задачи могут быть почерпнуты «лишние данные», которые вовсе не имелись в виду, когда составлялась задача. В то же время некоторые данные могут остаться незамеченными. Субъективно данная задача может оказаться различной для разных испытуемых. Но нас интересует объективная характеристика. Поэтому будем считать объективно данными как элемент, представленный косвенно, когда для его нахождения необходима более или менее длинная цепь логических рассуждений, так и элемент, представленный неопределенно, – многозначным словом.

Таким образом, между словами (С) текста и элементом (Э) модели, который они представляют, могут быть отношения тождества (Э=С), включения (СЗЭ), когда элемент представлен неопределенно, и несовпадения (С/Э), когда элемент указан косвенно.

Когда мы говорим о многозначности понимания данного элемента текста, то забываем о том, что перед нами не одно слово или фраза, а связный текст. В этом случае, казалось бы, число вариантов понимания должно резко сократиться. В действительности это не всегда так. Прежде всего, нередко ученик воспринимает данные задачи не как систему, а как набор несвязанных элементов. Кроме того, моделирование объекта в тексте может оказаться нестрогим и не в том отношении, как в модели, которая ведет к решению задачи. В результате понимание текста определяется в значительной степени особенностью текстуального моделирования физического объекта. В тех случаях, когда характер моделирования в тексте не соответствует модели, которая позволяет получить ответ на вопрос задачи, модель оказывается замаскированной, провоцируется неадекватное понимание текста в целом, а значит, и его отдельных элементов.

Таким образом возникает необходимость сравнить характер отображения объекта текстом и моделью. Можно выделить три варианта соотношения между ними.

Если при формировании задачи выделены те же стороны объекта, в том же отношении, как и в модели, и идеализация элементов объекта в задаче совпадает с идеализацией физической модели, то текст, по существу, является словесным вариантом модели (Т<М). Переход в этом случае, по сути дела, не нужен, ведь ученик имеет дело с самой моделью.

Если при формировании задачи оказывается выделенной та же сторона, что и в модели, но идеализация элементов текста неопределенна, отдельные слова в этом случае допускают различное толкование, а значит, при некоторых условиях возможно и различное понимание текста в целом. Это тот случай, когда наряду с физической моделью, к которой нужно прийти в процессе решения задачи, текст допускает переход и к другим системам – смежным с данной моделью или более общим по сравнению с ней. Ни одна из этих систем не может привести к правильному решению. Здесь, по сути дела, мы сталкиваемся с тем частным случаем понимания текста, когда искомая модель выявляется лишь при определенном, правильном толковании его (ТОМ).

И наконец, получается существенно новый вариант соотношения текста и модели, если объект при отображении в тексте рассмотрен не в том же отношении, что в модели, если в тексте и в модели оказались выделенными разные стороны объекта (Т/М). При этом полное несовпадение выделенных сторон бывает довольно редко. Чаще наблюдается их частичное несовпадение (ТОМ). Так, в тексте может излагаться конструкция прибора, способ измерения, явление – как его видит наблюдатель. Во всех этих случаях не описываются ни физические процессы, ни их отдельные характеристики. Поэтому бывает очень трудно установить модель. Но даже когда она установлена, переход к физической модели бывает затруднен. В данной ситуации решающий, как правило, стремится по описанию в тексте мысленно представить объект, смоделировать его и таким образом установить связь между элементами текста и модели.

При обучении школьников переходу от текста задачи к модели можно пользоваться алгоритмическими предписаниями, составленными для разных случаев. Наряду с этим целесообразно постепенное введение трудностей перехода с указанием учащимся этих трудностей и способов их преодоления. Как показали наблюдения, при решении задачи полезно придерживаться такой схемы анализа.

1. Опишите явления, указанные в тексте задачи; если возможно, нарисуйте их.

2. Какие физические законы описывают эти явления? Опишите возможность и разумность применения этих законов.

3. Что известно в задаче об элементах этих законов? Какими словами задачи они указаны?

4. Какие элементы закона в задаче не даны? Что о них известно?

Каждый этап анализа приближает учеников к пониманию скрытого смысла высказываний текста задачи, что способствует успешности ее решения.

Об организации мыслительной деятельности учащихся в процессе анализа физической задачи3

Анализ – важная и наиболее трудная часть решения физической задачи. Учителя и методисты отмечают у многих школьников нежелание и неумение делать анализ задачи. Решение у таких учеников сводится к «выискиванию нужных формул и к пробе – получится или нет» (Александров, Швайченко, 1948; Егоров, 1962; Лещенко, 1962).

Такое положение связано в известной степени с тем, что учитель анализирует каждую задачу по-новому, так как опирается только на ее физический смысл. Процесс формализации сложен и для него, поэтому он затрудняется найти и указать ученикам общее в анализе разных задач.

Нам представляется возможным построить достаточно общую схему анализа физической задачи, опираясь на психологический анализ процесса мышления учащихся при решении физических задач и обнаруженные особенности структуры физической задачи.

Ход анализа задачи в общем случае можно разбить на четыре этапа.

1. Чтение и общее понимание текста задачи. При первом чтении понимание смысла задачи еще не полное, оказываются осмысленными лишь некоторые, чаще основные элементы явления и ситуации. Внимание концентрируется на цифровых данных, на некоторых знакомых словах и словосочетаниях, которые легко преобразуются в термины. Нередко решающий стремится мысленно представить явление, ситуацию, помогает себе рисунком или чертежом. Вся эта и последующая деятельность направлена на выдвижение гипотезы модели, которой можно воспользоваться для решения задачи.

2. Выдвижение гипотезы модели объекта задачи на основе узнавания модели. Составляя задачу, автор имел в виду какую-то определенную модель, употребление которой и должно привести к решению задачи. При этом даже в самом сложном случае можно найти какие-то признаки, прямо или косвенно указывающие на эту модель.

Одним из таких признаков может быть само явление, описанное в задаче. Ведь именно его следует смоделировать. В тех случаях, когда ученики знают только один способ описания подобного явления, узнавание оказывается несложным. Если известно несколько таких способов, то необходимы дополнительные признаки, чтобы остановиться на чем-то одном. Особенно сложным оказывается случай, когда процесс в задаче не описывается и не называется. В подобной ситуации физическое явление, процесс нужно воссоздать, опираясь на сведения, содержащиеся в задаче, и на собственные знания. Здесь бывают необходимы и научные знания, и жизненный опыт, и богатое воображение.

Другим признаком, позволяющим опознать модель, бывает наличие всех или отдельных элементов модели в явной или неявной форме. В самом простом случае в тексте обнаруживаются все или большинство элементов модели, которые легко объединяются в систему (например, если Т=М или Т=М). В более сложных случаях удается заметить лишь несколько или один термин, соответствующий одной какой-то модели. Если термин может принадлежать нескольким разным моделям, значит, необходимы дополнительные признаки.

Менее надежно указывают модель слова, которыми обычно обозначают те или иные ее элементы. Это особенно относится к словам, не имеющим прямого отношения к модели, но часто встречающимся в задачах, которые решались с помощью данной модели. Так, слово «падает» обычно считают за признак свободного падения, в то время как падение может быть и равномерным движением, и равноускоренным (но не свободным).

Для выявления привычных обозначений отдельных терминов мы выписали из двух параграфов стабильного задачника варианты обозначения словами выражения «V0=0». Вариант, когда слова (С) тождественны элементу (Э) модели (с≡э) встретился в 14 % случаев («начальная скорость равна нулю»). В большинстве случаев (61 %) полного тождества не было, но смысловое значение было близким элементу модели (с⊃э) «выехал», «с остановки», «отход» и т. д. В остальных случаях (25 %) термин заменяли длинные высказывания, которые лишь косвенно говорят об элементе модели (с/э): «Вагонетка в течение одной минуты катится под уклон». «По-видимому, до этого она стояла, значит, движение началось со скорости, равной нулю», – рассуждает решающий.

Нередко модель в тексте задачи просто называется специальным термином или – менее определенно – словом, которое обычно его заменяет. В подобных случаях поиск модели чрезвычайно упрощается.

Наконец, учащиеся в своей практике, выбирая модель, могут ориентироваться на тему, которая в этот момент изучается, или на название параграфа задачника, где напечатана задача. Это, безусловно, надежные признаки. Но такая практика не тренирует в узнавании модели по внутренним (по отношению к задаче) признакам. Ведь жизнь будет преподносить выпускникам школы задачи без указания параграфа или темы, без называния модели.

Наряду с узнаванием модели решающий проверяет, позволительно ли употребление выдвинутой гипотезы модели в данном случае, можно ли принять те допущения и приближения, которые лежат в основе данной модели. Такая проверка позволяет выбрать из нескольких возможных в данном случае моделей единственно верную.

3. Сужение понимания текста до адекватного модели. После того как появилась гипотеза модели, начинается перевод слов текста на язык выбранной модели. Смысл слов сужается, конкретизируется в сторону модели. При этом выделяются существенные теперь данные, отбрасываются несущественные. Выдвинутая гипотеза уточняется, перестраивается и даже может быть признана вовсе непригодной. Надо иметь в виду, что выбранная уже модель обладает инертностью. Отказаться от нее, придумать новую бывает очень трудно. Вот почему так важно уметь сразу правильно опознать модель. Перевод на язык модели слов текста задачи иногда бывают сложным и после установления гипотезы. Это зависит от уже указанного соотношения между словами, обозначающими некоторый элемент модели, и самим термином, элементом модели (с – э), и от соотношения между текстом задачи и моделью в целом (Т – М).

4. Поиск решения. После того, как задача перестроена и записана на языке модели, идет этап поиска решения задачи. Решающий использует известные законы и формулы, свой жизненный опыт и связи, отношения, продиктованные ситуацией задачи. В этом нередко помогает удачно сделанный чертеж, схема. В тех случаях, когда поиск решения идет последовательно и планомерно, учащийся начинает с главного вопроса задачи, отвечает на него и выясняет, что в ответе уже известно, а что еще требуется определить. В результате составные части ответа как бы делятся на две группы: элементы, уже известные из условия задачи, и элементы, которые еще нужно найти. Последние становятся составной частью новых вопросов. Такая цепочка операций выполняется до тех пор, пока все элементы не станут известными. Это и означает, что решение уже найдено.

Приведенные выше этапы решения задачи практически неотделимы друг от друга. Они тесно переплетаются, могут протекать одновременно, в ином порядке и т. д. Кроме того, в более простых случаях некоторые этапы просто отсутствуют, часть работы за решающего оказывается как бы уже выполненной. Но учащихся нужно тренировать в деятельности, характерной для каждого из этапов, подчеркивая их назначение, обращая внимание школьников на те приемы и способы, которыми они пользуются, преодолевая очередную трудность. С этой целью мы проводили анализ задачи на уроке физики по такой схеме.

1. Определить ближайшую, возможную модель:

а) установить, о каком явлении идет речь в задаче, описать это явление, если возможно, начертить схему, график. Назвать предполагаемые модели;

б) определить, какие знакомые элементы моделей есть в задаче, как они связаны между собой, какие возможны модели, описывающие это явление и содержащие эти элементы;

в) что сказано в задаче специально о модели. Какая же возможна модель?

г) позволительны ли вводимые моделью допущения, приближения в данном случае?

2. Уточнить физический смысл задачи путем выявления терминологического значения слов текста (преобразовать слова и термины):

а) установить, какие элементы должны входить в данную модель;

б) что известно о каждом элементе, как это удается установить?

в) каковы отношения между данным элементом и словами, дающими о нем сведения? Определить эти отношения;

г) какие еще сведения можно почерпнуть из текста?

3. Выявить модель на основе уточненного физического смысла:

а) передать условие задачи, пользуясь строгой терминологией;

б) записать условие, сделать чертеж.

4. Определить лишние и недостающие термины:

а) с какой целью приведены лишние данные;

б) как можно найти недостающие данные (справочники и т. п.).

5. Сопоставить выявленную модель с текстом:

а) каково соотношение Т – М по количеству данных?

б) каково соотношение Т – М по способу кодирования М в Т?

в) какие еще особенности кодирования модели в тексте можно заметить?

6. Построить схему решения, отталкиваясь от главного вопроса задачи. Определить ее особенности.

7. Реализовать схему решения.

8. Сформулировать о твет.

9. Сопоставить полученный ответ с вопросом задачи.

Анализ по изложенной схеме был опробован автором в 9-х классах школы № 36 г. Ярославля <…>. Как показывает опыт, полный анализ может занять урок или больше, но эта значительная затрата времени всегда компенсируется более четкой работой учащихся при решении других задач.

Как составлена задача по физике (психолого-методический аспект)4

Учителя физики при решении задач в старших классах сталкиваются с большими трудностями при подборе и составлении задач, при оценке их трудности. В этом вопросе учитель не находит помощи и в задачниках, где задачи классифицируются по тематическому признаку, так что компасом в море задач у каждого учителя является только интуиция и собственный педагогический опыт.

Мы пытались провести экспериментальный психологический анализ решения задач (Корнилов, 1969a, b, 1970), элементарный формальный анализ структуры задачи (Корнилов, 1969a, 1970), что позволило высказать некоторые соображения о природе трудности физических задач и предложить пути их классификации. При этом мы нередко будем говорить о сложности задачи, помня, что по характеру и величине сложности можно судить и о ее трудности для учеников. Так, если для решения задачи надо выполнить больше операций, то и решить ее чаще всего бывает сложнее. Однако мы обычно учитываем далеко не все операции, которые нужно проделать для решения задачи, забываем о таких этапах решения, как чтение задачи, анализ физической смысла, не отдаем себе отчета в том, что они могут быть очень разными в различных задачах и вызывать разную трудность при решении.

Попробуем разобраться в этом вопросе детальнее, для чего представим себе некоего составителя задачи, автора, который сочинял бы задачу так, как это нужно и удобно нам.

1. Сначала автор выбирает закон (абстрактно, теоретически представленный процесс или явление), который он задумал положить в основу задачи. Затем выбирается одно из многочисленных возможных проявлений этого закона (пока еще абстрактное), сочиняются количественные характеристики. Пусть, например, оказался выбранным закон Бойля-Мариотта, случай увеличения объема вследствие уменьшения давления. Идеальный газ занимает объем 14,5 см3 при давлении 820 мм рт. ст. Каким будет объем, если давление уменьшится до 760 мм рт. ст.? Температуру, естественно, полагаем неизменной.

Перед нами уже задача, имеющая определенную незначительную сложность. Эту сложность можно увеличить, если употребить комбинацию законов, запутать картину хитрыми зависимостями. В то же время такую сложность легко оценить, если точно установить все необходимые для получения ответа действия и последовательность их выполнения. Для этого можно, например, воспользоваться принципом, предложенным нами раньше (Корнилов, 1967, 1970), и записать решение в виде цепочки действий. При оценке такой – математической – трудности задачи оказываются существенными число элементов, шагов и ветвей в цепочке, наличие в ней величин, которые в окончательной формуле сокращаются и в условии не даны, возможность получить искомое в явном виде и другие характеристики (Корнилов, 1970).

2. Однако автор может не остановиться на таком варианте задачи, пойти дальше и воплотить абстрактно сформированное явление в конкретном процессе. Ясно, что таких конкретных воплощений может быть бесчисленное множество, причем каждый случай можно наделить разными качественными и количественными характеристиками. Пусть в нашем случае автор выбрал воздух, запертый в трубке столбиком ртути. Теперь можно, выбрав сечение трубки и рассчитав длину воздушного и ртутного столбов, сочинить задачу, в которой изменение положения трубки (с вертикального на горизонтальное, например) приводит к изменению давления, а значит – и объема воздуха. Числовые данные позволят, проделав те же, что и раньше, действия, определить искомый второй объем.

Новая «конкретная» задача, безусловно, сложней предыдущего ее варианта, хотя математическая сложность ее не изменилась. Дело в том, что это уже не идеализированный объект (идеальный газ, плоскость, материальная точка и т. п.), строго подчиняющийся всем законам, имеющий математически точные и определенные размеры и т. д. Теперь перед нами реальный газ, в материальном сосуде, в обычных условиях. Еще не ясно, будет ли этот газ подчиняться закону (это надо уточнить или хотя бы постулировать), так ли неизменна температура, как этого требует закон Бойля-Мариотта, неизменно ли сечение трубки, не влияют ли другие, сопутствующие явления (например, пары ртути) и т. п. Автор чрезвычайно усложнил задачу, конкретизировав ее, включив в жизненную ситуацию, сделал ее физически бесконечно богатой, поэтому и обратный переход, который необходим для математического решения задачи, от этой стадии к предыдущей, абстрактной, очень сложен.

Но перед нами еще не задача. Описываемая стадия еще находится в голове автора. Изложение словами неизбежно внесет свои специфические, дополнительные трудности в задачу, так как представляет собой вторую перекодировку – с языка внутреннего на язык разговорный. Первая из названных трудностей будет вызвана тем, что разговорный язык отличается неопределенностью, многозначностью. За каждым словом и выражением разговорного языка может стоять различная сущность, смысл слов и выражений выявляется достаточно четко только при условии учета всего содержания задачи и привлечения необходимых здесь знаний как из области физики, так и из области логики, математики, при условии опоры на опыт чтения любого текста и текста физического (знания из области построения фраз и предложений). Скорее всего, жизненный опыт, практика общения через речь, физические и другие необходимые знания у автора и ученика будут различными, и это внесет дополнительные расхождения в понимание составленного текста автором и учеником (Жинкин, 1956; Ерастов, 1968).

Вторая, накладываемая словесным изложением трудность будет связана с тем, что в задаче никогда не излагаются все данные и необходимые для решения обстоятельства: это невозможно, да и не нужно. Обычно дается лишь некоторая часть величин и условий, остальные предполагаются известными или их надлежит добыть решающему самостоятельно. Например, нашу задачу автор мог записать следующим образом: «В стеклянной трубке, запаянной с одного конца, столбик ртути длинной 6 см запирает воздушный столб. При этом, когда трубка расположена вертикально, нижний столб воздуха находится под давлением атмосферы (760 мм рт. ст.) и столбика ртути и имеет в длину 14,5 см. Каким станет длина воздушного столбика, если трубку расположить горизонтально?». В этом тексте многое объясняется, однако, ничего не говорится о сечении трубки, о действии паров ртути, о характере изменений температуры. Почему автор счел необходимым сообщить именно данную часть сведений? Ведь можно оговорить гораздо больше обстоятельств, а можно их сократить еще больше. Так, автор может и не сообщить ученику, что газ находится под двойным давлением – атмосферы

и ртути, оставить это ему для самостоятельных размышлений. Автор мог указать величину атмосферного давления косвенно (например, написав: «при нормальных условиях») или вовсе ничего не говорить о величине атмосферного давления: пусть ученик сам выберет достоверную величину. Большое значение имеет и форма вопроса. Можно вопросом подсказать очень многое (например, «насколько увеличится длина…»): и процесс, и условия его протекания, и направление происходящих изменений. А можно спросить очень сдержанно («Как изменится длина?», или «Какие изменения произойдут?», или «Что произойдет?»), и тогда ученику придется обо всем догадываться самостоятельно.

Если мы теперь поставим себя на место ученика, то заметим еще одно, вытекающее отсюда же обстоятельство. Дело в том, что из текста может быть неясно, какие процессы происходят в данном случае, какие законы следует применить для решения. Первый вопрос может быть решен верно, если ученик сумеет, воспользовавшись знаниями жизни и физики, представить себе ведущий в данном случае процесс. Ответ на второй вопрос зависит также от математических соображений, здесь приходится исходить из того, что дано, что требуется найти, какие формулы и законы включают и данные, и искомое одновременно и т. д. Если в тексте задачи – в вопросе или условии – прямо или косвенно будет указано, каким законом необходимо в данном случае воспользоваться, то задача от этого станет намного проще, приблизится к математическому варианту. Таким образом, задача может быть представлена в строгой терминологии какой-либо физической теории, и тогда она будет представлять чисто математическую трудность. Эта же задача может быть изложена на житейском языке. При этом необходимые данные могут быть более или менее полными, указанными прямо или косвенно, а о происходящих процессах и необходимых в данном случае законах можно предоставить ученику догадываться самостоятельно или что-то подсказать ему.

Но вот задача составлена, нужно ее решать. Естественно предположить, что решающий должен будет делать все в обратном порядке. Данные психологических экспериментов показывают, что так оно и есть, но лишь в определенной степени. Реальный процесс куда сложнее, чем простое перекодирование, этапы не последовательно сменяют друг друга, наблюдаются лишние действия, ошибки, такие операции, как выдвижение гипотезы, антиципация, узнавание, домысливание. Это связано с уже указанной необходимостью по частному выносить суждение об общем, идти от конкретного к абстрактному, от неполного к полному. Это напоминает ситуацию, когда инженер бывает вынужден по одной только и притом неполной проекции, сохранившейся от полного чертежа, составить полное представление о детали. Вот почему в реальном процессе употребляются такие тонкие механизмы поиска, а в тексте задачи очень важным оказывается каждое слово.

Таким образом, сложность физической задачи складывается из многих сторон, а не сводится только к математической.

Описание трудновербализуемых объектов. психология понимания

Понимание и особенности объекта коммуникации5

Изучение процесса понимания речи – вопрос, имеющий большой теоретический интерес, но, кроме того, и важное практическое прикладное значение. Здесь нужно вспомнить не только о важном месте, которое занимает процесс понимания в обучении, в том числе трудовом. Кроме того, эффективность, точность, качество понимания речи приходится учитывать инженерам при составлении самых различных технических инструкций к устройствам, машинам, приборам, установкам; психологам – при составлении инструкций испытуемым; различным ведомствам – при составлении служебных инструкций; военным – при формулировке распоряжений и т. д.

В перечисленных и подобных им случаях от точности, правильности понимания речи (текста) может зависеть очень многое – исправность машины и прибора, результаты и правильность интерпретации эксперимента, исследования и т. п. Вот почему к таким текстам предъявляются повышенные требования – точность, четкость, однозначность понимания. В то же время они должны быть достаточно краткими.

На практике нередки ситуации, когда речь не удовлетворяет нас как средство коммуникации. Те факторы, которые в быту незаметны, несущественны, в особых специальных случаях выступают как серьезное препятствие для достижения понимания.

На первый взгляд, эти явления совершенно разного рода. Учитель физики сталкивается со случаем, когда ученики неверно понимают условие задачи (а значит, неправильно ее решают), хотя, казалось бы, в задаче все ясно и недвусмысленно сказано. Рентгенологи, пытаясь автоматизировать постановку диагноза с помощью современной техники, неожиданно обнаруживают, что не всегда получается четкое однозначное описание рентгенограммы, например, не удается описать тень ни как «треугольную», ни как «неправильную» (Урванцев, 1974). В экспериментах по исследованию боли, – пишет Милнер, – никогда нет уверенности, что все испытуемые описывают одни и те же ощущения или что они используют словесные обозначения именно так, как это считает нужным экспериментатор» (Милнер, 1973). Трудно надеяться, что названные описания будут правильно, однозначно поняты.

Объединяет эти случаи невозможность объяснить их, исходя только из внутриречевых закономерностей. Они становятся понятными, если мы речь и ее свойства будем рассматривать по отношению к тому, что в ней пытаются отразить.

В самом деле, если мы вслед за Л. П. Доблаевым будем рассматривать понимание как «познание связей между предметами реального мира в их обобщенном и опосредствованном отражении» (Доблаев, 1965), то для анализа фактов, влияющих на этот процесс, мы должны будем начать рассмотрение с объекта коммуникации (ОК) и проследить весь этот путь познания, руководствуясь, например, такой схемой.


То, что становится содержанием, предметом речи, является какой-нибудь стороной объекта коммуникации (речи, понимания), прежде всего, как-то отражается в сознании субъекта говорящего (СГ). Возможности и специфика познания объекта коммуникации, вероятно, должны как-то проявляться в ходе высказывания и сказываться на понимании речи (Р) субъектом понимающим (СП).

Объект коммуникации, как правило, в той или иной степени знаком каждому из вступающих в коммуникацию, и пишущему, и читающему. Именно то общее для них, что оказывается отраженным в речи (тексте), и является основой для понимания. В связи с этим на понимании могут сказаться как знания, речевые возможности общающихся, так и их представления о партнерах общения, о цели, с которыми они вступают в коммуникацию.

Перечень факторов, влияющих на процесс понимания, можно было бы продолжить, останавливаясь на других особенностях элементов нашей схемы или рассматривая их во взаимосвязи. Мы, однако, остановимся лишь на некоторых из них.


I. Описание будет различным и в разной степени трудным для понимания в зависимости от того, что является объектом коммуникации. В самом деле, «понимание возникает, – отмечают Г. Гибш и М. Форверг, – как следствие одинаково мыслимых отношений ситуации» (Гибш, Форверг, 1972). Одинаково мыслимые отношения ситуации могут быть достигнуты, если каждому из общающихся субъектов будут доступны три элемента «знаковой ситуации» (Ветров, 1968) партнера общения: предмет, факт обозначения, обозначающее слово. Поскольку последние два элемента в принципе всегда доступны, возможности и особенности возникновения понимания оказываются зависящими от доступности самого объекта коммуникации.

1. Таким образом, если объект общения таков, что он находится вне нас, вне общающихся, может быть непосредственно отражен нашими органами чувств, то оказывается наиболее простым материалом для передачи в речи, легче всего понимается. Вещи, предметы, окружающие нас, многие их свойства, движения легко могут быть обозначены словом; непонятное в речи всегда может быть выяснено через ситуацию общения.

Понимание речи об объекте коммуникации такого типа может усложняться другими факторами. Так, в условиях современного производства нередки ситуации, когда речь должна весьма подробно и точно описать вещи, их свойства, движение. В таких случаях многозначность и неясность слов неожиданно вступают в противоречие с задачей общения. Описание объекта познания становится чрезвычайно затруднительным, понимание не достигается.

Но такие затруднения при коммуникации описываемого рода, как показало экспериментальное исследование, оказываются временными, преодолимыми. Постепенно в ходе общения нехватка слов компенсируется созданием новых терминов. Многозначность и неясность преодолеваются, при этом некоторым словам приписываются четкие, определенные значения, а в других случаях рабочим становится только одно какое-либо значение данного слова. Если сравнить значение с площадью круга, ограничивающего область применения слова, то в пределах решения данной задачи значение слова из круга превращается в точку.

Основой для создания специальной местной системы коммуникации является возможность адресоваться непосредственно к объекту коммуникации. Даже в тех экспериментальных сериях, где искусственно ограничивался список употребляемых слов, достигнуть объекта коммуникации помогает создание неречевых средств общения. Испытуемые голосом пытаются «смоделировать длину линии и ее характер», начинают активно использовать интонацию, характер движения испытуемых теперь используется для передачи информации («Я понимаю, где она затрудняется. В этом случае движения замедлены»).

2. В целом ряде случаев предмет нашей будущей речи познается только опосредствованно, так как недоступен нашим ощущениям и восприятию. Это, например, объекты микромира, разного рода абстракции, построения наук. Для понимания такой материал оказывается более трудным, так как базовым является все тот же материал, доступный нашему созерцанию части действительности, в то время как результатом понимания должна быть недоступная ощущениям, получаемая путем рассуждения сущность.

В простейшем случае общающихся связывал одинаково знакомый объект, стоящий за словом. Эта цепь удлиняется теперь за счет теоретических систем, рассуждений, так как именно эти рассуждения, воспроизводимые в ходе коммуникации или, скорее, одинаково известные общающимся, являются ключом к пониманию.

Отсюда ясно, что понимания не бывает, если субъект понимающий не знаком с элементами этих рассуждений. Понимание также затруднено, если в его личном опыте не окажется той первоначальной сущности, из которой в данном случае выводится, на базе которой строится предмет речи.

В то же время благодаря активной работе воображения и в общем довольно богатому опыту взрослых случаи непонимания, связанные с недоступностью объекта коммуникации, чаще возникают в связи со сложностями соединяющихся цепочек рассуждений.

3. Новые трудности коммуникации возникают, если объектом описания оказываются наши чувства, переживания, наши ощущения – то, что находится внутри, не в равной мере доступно наблюдению общающихся. Очень близкий и понятный одному из партнеров общения, в тот же самый момент он, как правило, совершенно недоступен другому. Вот почему слова, которые используются для обозначения такого рода объектов коммуникации, плохо понимаются. Очень часто субъект понимающий мыслит за словом несколько иное содержание, чем субъект говорящий, затрудняется установить определенно тот объект коммуникации, который имеет в виду субъект говорящий.

Обходной путь и в этом случае идет через общее, равнодоступное, объективное. Так, в принципе возможна ситуация, в которой общающиеся должны испытывать одинаковые чувства и обозначить их одинаково. Однако вследствие целого ряда понятных причин такого равенства не возникает, коммуникация чувств очень затруднена, а субъекту понимающему только кажется, что он «очень хорошо понимает» всего лишь потому, что у него есть такое же слово и стоящее за ним подобное содержание. Не случайно именно для передачи чувств, переживаний используется язык искусств – музыки, поэзии.

Желая пронаблюдать процесс передачи сообщения о чувствах, мы поставили испытуемых в условия, в которых они вынуждены были как-то описывать свои переживания, чувства, возникающие как реакция на прослушиваемую музыку. Испытуемые при этом описывали ситуации, в которых у партнеров коммуникации могут возникнуть аналогичные чувства («Радостное известие, когда вы уже устали и у вас нет сил радоваться», «Солнце светит, и воробьи чирикают, а я болею и не могу выскочить на улицу»). Иногда при этом испытуемые прямо говорили о чувствах, которые возникают в данной ситуации; в других же случаях ссылались на событие или состояние природы. В целом ряде случаев испытуемые просто называли различные свойства, качества («грустный танец», «что-то легкое и веселое»).

Те или иные чувства и эмоции вызываются какими-то обстоятельствами. Именно эта сторона – их происхождение – чаще всего используется как средство для коммуникации чувств. Вторая сторона – проявление чувств в поведении – для этих целей используется реже. Еще сложнее достигается понимание, если объект коммуникации – результат деятельности мысли, рассуждений, выведенных из субъективного, из эмоций и чувств.

4. Мы уже говорили, что описание действий обычно не встречает препятствий, легко понимается. Это верно, если речь идет об их внешней стороне. Как только мы захотим описать внутреннюю их сторону, так натолкнемся на значительные трудности, а именно это требуется при обучении в школе, в спорте, при трудовом обучении. Учитель в состоянии рассказать последовательность действий при решении задачи, но не находит слов для описания процесса поиска этого решения. Тренер может предложить спортсмену держать равновесие в байдарке, показать, как это получается у него самого. Но ему очень трудно описывать, как он это делает. Аналогичная трудность возникает в трудовом обучении, когда «описания нормативно-одобренного способа деятельности, даваемые инструктором ученику, – как отмечает В. Д. Шадриков, – ничего не говорят о деятельности отдельных мышечных групп. Инструктор «знает» чувственную основу их выполнения в той мере, в какой он владеет деятельностью. Это эти чувства замкнуты внутри, невыразимы словами» (Шадриков, 1974).

Соответствующие речевые значения могут возникнуть и быть понятыми только на основе выполнения того или иного действия обоими общающимися, только на основе фиксации момента, стадии одновременного выполнения действия. Элемент, который подлежит обозначению, на сей раз не может быть просто указан общающимися; невыводим в ходе рассуждения. Здесь, как и в предыдущем случае, он субъективен и поэтому может быть обозначен через ситуацию, в которой общающиеся осознают тождество обозначаемого, ориентируясь на одинаково выполняемые действия.


II. Если взглянуть на речь как на источник, а на понимание как на процесс познания, то очевидной становится специфичность такого познания, особенно рельефно выступающая, если сравнить познание через речь с непосредственным познанием.

При непосредственном соприкосновении объект предстает перед нами во всем богатстве конкретного. У нас всегда есть возможность взглянуть на него еще и еще раз, с новой стороны, в новом качестве. При познании объекта через речь мы вынуждены ограничиваться только тем, что сказано в тексте, только в том аспекте, с той стороны, в каком и с какой объект описан. Только более или менее богатый личный опыт человека, читающего текст, является источником, из которого черпается информация при осмысливании речи. Объект в тексте никогда не бывает представлен как целостный. Конечно, данное в тексте всегда беднее, одностороннее того, что предстает перед нами в восприятии. Вместе с тем объект коммуникации оказывается как бы уже обработанным мышлением в той или иной степени.

Так, при восприятии какого-либо здания, например, мы не оцениваем количества этажей или окон, но при необходимости с известной степенью точности можем по имеющемуся образцу восстановить это количество, даже если в процессе восприятия вообще не обращали на это внимания. Без специальных перечислений мы отражаем по-разному двух-, пяти- или пятнадцатиэтажный дом.

В речи нет возможности так емко и содержательно отразить это качество объекта. Мы можем, например, просто назвать количество этажей (чего уже нет в восприятии), но приблизительные указания несравнимо менее информативны, чем «приблизительное» восприятие. «Большим» может быть назван и пятнадцати-, и пяти-, и даже двухэтажный дом.

Объект коммуникации передается в речи с помощью слов, отличающихся абстрактностью, обобщенностью и вместе с тем неопределенностью. Кроме того, и сам объект рисуется, как правило, с одной какой-то стороны, рассматривается в одном отношении. По сути дела, в объекте выделяется какой-то предмет и фиксируется в речи, причем здесь могут оказаться отраженными самые разные стороны объекта – его внешние свойства и внутренняя структура, способы работы с ним и наши отношения к нему.

Если предмет, выделенный в объекте, как раз и интересует субъекта познающего, то неполного и одностороннего описания может оказаться достаточно. Тем не менее вовсе нередки ситуации, в которых указанная особенность речи выступает как ограниченность, как препятствие при понимании. В тексте некоторый прибор может быть описан так, чтобы было ясно его устройство и действие. В другом случае может быть описана только его эксплуатация, способ работы с ним. Наконец, возможны и другие описания, например, описание только внешнего вида прибора. И если цели пишущего и читающего не совпадают, эта же одинаковость выступает как серьезное препятствие пониманию.

Как своеобразная трудность в некоторых случаях выступает и несовпадающая с восприятием развернутая во времени подача объекта в речи. Если при непосредственном контакте с объектом мы видим его в единстве свойств, имеем возможность соотнести любые два его качества, а доступные наблюдению соотношения познаются непосредственно, то вычлененные в речи его отдельные свойства подаются последовательно, в определенном порядке. «Программа», последовательность описания объекта должны согласовываться с правилами построения речи, поэтому описание совсем нечасто соответствует последовательности нашего знакомства с объектом или внутренней структуре объекта. Получается, что объект коммуникации предстает перед нами в речи рассмотренным односторонне, с определенной – не всегда известной – целью, упрощающими предположениями, описывается с несоответствующей степенью определенности, абстрактно, в неадекватной последовательности. Причем сложные речевые формы возникают, как мы видели, для преодоления трудностей описания объекта речи и вместе с тем начинают выступать как специфическая трудность, требуя работы мысли, подключения прошлого опыта, перекодирований.


III. В тех случаях, когда к описанию предъявляются особенно высокие требования как к источнику познания, указанные особенности речи проявляют себя в большей степени. Тем не менее речь и здесь выполняет свои функции, если объект описан в тексте именно в том отношении, именно в тех связях и свойствах, которые важны, требуется субъекту читающему. В наших экспериментальных работах были показаны некоторые возможные случаи несовпадения целей, с которыми писался и читался текст (Корнилов, 1969а; Корнилов, 1973). В крайних случаях оказывается, что объект описан совсем не в тех свойствах и связях, которые необходимы субъекту читающему. Иногда в результате описание не несет в себе никакой информации в интересующем отношении, не дает возможности даже косвенно, через умозаключения получить необходимые сведения. Решающую роль здесь играет только опыт, на базе которого по проекции в тексте воссоздается весь объект в той мере, которая позволяет найти в нем нужные свойства, взглянуть на него в другой проекции.

Таким образом, оказывается, что по тому, с какой точки зрения рассмотрен объект в тексте, можно описать характер трудностей, которые должен преодолеть читатель в зависимости от того, какая сторона объекта ему нужна, с какой целью, в каком отношении находятся эти две стороны объекта. По характеру возникающих трудностей можно приблизительно предсказать некоторые особенности процесса понимания данного текста, особенности актуализации прошлого опыта. Так, в упоминавшихся выше крайних случаях правильное понимание текста достигалось только через восстановление объекта по описанию с активным использованием прошлого опыта. Поэтому, как бы ни протекал процесс понимания, в нем обязательно присутствовали домысливание, выход за пределы того, что «было дано» в тексте, конструирование каких-то объяснительных моделей или поиск, «узнавание» адекватных моделей и преобразование имеющейся информации к виду, соответствующему выбранной модели.

Интересно, однако, рассмотреть опыт читателя не сам по себе, а по отношению к опыту пишущего, а также в связи с тем, кому пишущий адресует свою речь, как он себе представляет, насколько успешно он может реализовать свои читательские замыслы. Мысль о том, что опыт у всех людей различен, при всей своей правильности, едва ли может стать основой для поиска. Видимо, нужно ориентироваться на общее в опыте общающихся, а не на различия. Так, технический текст может писаться для самого широкого читателя (инструкции к бытовой технике) и для узкого круга специалистов (инструкции к специальным лабораторным приборам). Такой текст может быть в разной степени обучающим и доступным для использования в профтехучилищах, вузах или научно-исследовательской работе.

Важным здесь является и еще одно обстоятельство: пишущие далеко не всегда «думают о читателях, а просто предполагают, что понятное для них самих также понятно и для других» (Ерастов, 1968). Такие представления возникают из практики устной речи, когда о непонятном, неизвестном можно спрашивать, пока не будет достигнуто понимание. Более сложна, но возможна обратная связь при общении, опосредованном письменной речью. Характер этой дополнительной уточняющей информации будет зависеть не только от формы общения, но и от причин возникновения непонимания – различный опыт обучающихся или различные цели и представления о собеседнике.

На нескольких рассмотренных примерах мы пытались показать, что процесс понимания речи едва ли выводим только из свойств самой речи. При анализе этого процесса нужно идти дальше, рассматривая особенности и общающихся субъектов, и объекта, являющегося предметом речи, и процессы, их связывающие. Очень важным и информативным оказывается сопоставительное рассмотрение различных звеньев этой цепи, что естественно, так как в конечном счете процесс понимания, вероятно, определяется суммарным влиянием всех элементов в их сложном взаимодействии.

О функциях речи в структуре трудовой деятельности6

Трудовая деятельность человека изначально носит коллективный характер. Различные средства коммуникации, прежде всего речь, играли и играют важную роль в труде. «Сначала труд, а затем и рядом с ним членораздельная речь» – выдвигает Ф. Энгельс главные стимулы возникновения человека (Энгельс, 1961, с. 53). Чрезвычайно важная роль речи в трудовой деятельности не уменьшилась, наоборот, возросла в связи с техническим прогрессом, с совершенствованием и усложнением форм и орудий труда. Речь – главное орудие при обмене производственно-значимой информацией; посредством речи осуществляется управляющее воздействие руководителя на подчиненных на всех уровнях управленческой деятельности; именно речь – главный инструмент передачи опыта молодому рабочему в трудовом обучении.

Между тем возможности речи при обслуживании труда не безграничны. Так, в тех случаях, когда трудовая деятельность требует тонкой ориентировки в производственной ситуации и при этом рабочий должен ориентироваться на известные признаки, вербальное их выражение становится очень громоздким, трудным, иногда невозможным.

Известно, что сталевар судит о процессе плавки по виду искр при сливании пробы из ложки, по виду струи металла, по виду излома остывшей пробы. «Заглядывая через синее стекло в печь, сталевар выносит определенные суждения о ходе плавки по виду поверхности ванны, по характеру кипения, по виду шлака» (Чебышева, 1969, с. 128). Значимыми являются также цвет стен и свода печи. Все эти признаки могут оказаться предметом обсуждения, дискуссии, они же должны стать предметом изучения начинающих сталеваров. Значит, эти признаки должны стать содержанием книг по технологии плавки, соответствующих учебных пособий. Практика показала, что наиболее опытные рабочие, мастера, инженеры пользуются этими признаками с исключительным мастерством, широко используют их в своей работе. Вместе с тем они испытывают большие затруднения при необходимости указать, по каким именно признакам они выносят то или иное суждение. В качестве причин трудности вербализации В. В. Чебышева указывает «тонкость», сложность этих признаков, стихийность приобретения навыков пользования ими.

Аналогичные ситуации вовсе не являются исключением. Такие же трудности испытывают аппаратчики вследствие скрытого характера сложных технологических процессов, которыми они должны управлять. Ю. А. Каликинский (1959) описал сложные чувства, играющие большую роль при контроле и регулировке агрегатов. Известна важная роль технического слуха для контроля за работой двигателя или станка. Ослушивание дает возможность вовремя обнаружить неисправность, не останавливая и не разбирая машины (Каликинский, 1962). При этом и здесь имеют дело с плохо вербализуемыми признаками производственных шумов.

Труд врача также требует умения различать и описывать характерные шумы дыхания, сердцебиения (при аускультации), специфику звуков при выстукивании больного (перкуссии). Но и здесь вербализация затруднена, поражает удивительная нечеткость соответствующих терминов в медицинской литературе: поверхностная, глубокая, неполная тупость звука: характер ямба (та-та), глухие тоны, ритм галопа, расщепление тона и т. п. (Фогельсон, 1951, с. 163). К числу ощущений, которые очень плохо поддаются речевой характеристике, относятся болевые. «Жалуясь на боль, – пишет Г. Н. Кассиль, – больной хочет узнать, что с ним, а врач стремится выяснить причину и локализацию патологического процесса. В этих случаях последний напоминает детектива, ищущего преступника» (Кассиль, 1969, с. 15). Сложность вербальной характеристики боли отмечает и П. Милнер. «Под названием боль объединяется множество неприятных ощущений, включая ноющие, колющие, жгущие, зудящие и прочие боли. Боль от соринки, попавшей в глаз, ничуть не похожа на зубную боль или боль при вывихе в суставе. В экспериментах по исследованию боли никогда нет уверенности, что все испытуемые описывают одни и те же ощущения или что они используют словесные обозначения именно так, как это считает нужным экспериментатор. Все виды ощущений можно оценить у других только через словесный отчет, а в случае боли это особенно трудно» (Милнер, 1973, с. 205).

В русском языке имеется несколько десятков эпитетов для оценки болевого чувства. Часто больные прибегают к сравнениям. И все-таки как неясно, сбивчиво и неточно описывают свои боли даже весьма наблюдательные, хорошо разбирающиеся в своих ощущениях пациенты (Кассиль, 1969, с. 310). Важнее, однако, то, что и специалисты затрудняются при характеристике болевых ощущений «боль плохо локализуется, носит расплывчатый и неопределенный характер… имеет разные оттенки – тупой, жгучей, колющей, режущей боли». может отличаться «тупым, тягостным характером» (Кассиль, 1969, с. 246).

Можно было бы продолжить описание аналогичных примеров из других областей практики, производства («чувство времени», «чувство станка», глазомерные оценки и т. д.). Во всех этих подобных случаях было бы чрезвычайно желательным участие речи – от обучения до обсуждения соответствующих проблем в литературе. Однако возможности речи ограничены. В структуре производственной деятельности именно это звено все еще остается «слабым» (Вудвортс, 1950) и требует тщательного изучения. Мы предприняли попытку рассмотреть эту проблему на каком-то одном, конкретном материале.

В экспериментальном исследовании испытуемые для общения должны были давать развернутое описание объекта, недоступного для предметной характеристики, плохо поддающегося вербализации. В качестве таких объектов были выбраны небольшие отрывки и фрагменты музыкальных пьес. Испытуемому сообщалось, что всего он прослушает и опишет одиннадцать фрагментов, что описать их нужно будет так, чтобы впоследствии сам испытуемый или кто-либо другой мог бы по описанию найти любой отрывок, отличить его от других. Все мелодии были записаны на магнитофон и исполнялись на одном и том же инструменте одним и тем же музыкантом с тем, чтобы заставить испытуемого ориентироваться только на саму мелодию. В опыте участвовали испытуемые различного возраста и образования, преимущественно не музыканты, всего около 60 человек.

Пытаясь дать характеристику фрагменту, некоторые испытуемые сравнивали его с какой-либо мелодией или группой мелодий, напоминающих чем-то предъявленный фрагмент («детская песня», «Бетховен», «Мы поедем, мы помчимся»). В других случаях характеризовались сами звуки фрагмента, давались их звуковысотная, динамическая, ритмическая характеристика («низко, сначала отдельными клавишами, потом убыстряя, потом опять отдельными», «трам-та-рам-та-та-та», «мо-ло-ко»). Иногда при этом звуки рисовались в виде черточек, точек. Необходимо отметить, что во всех описанных случаях испытуемые отражали только одно какое-то свойство, сторону описываемого объекта. Так же односторонне характеризовали объект и субъективные оценки испытуемых («странная мелодия», «я бы ее не узнала»).

Стремление дать более полную характеристику мелодии, учесть, охватить сразу многие ее свойства приводит испытуемых к описанию эмоций, вызываемых, выражаемых мелодией. Таких описаний оказывается большинство. Теперь описанная эмоция, состояние указывают на предмет, становятся знаком в общении. Однако описание эмоций, переживаний, состояний – задача еще более сложная, чем описание музыкального фрагмента.

Коммуникация посредством слов возможна потому, что для вступивших в нее субъектов за этим словом скрывается одинаковое содержание. Между тем, когда речь идет о коммуникации эмоциональных переживаний, возникновение одинакового содержания кажется невозможным. В самом деле, возникновение одинаковых значений слова у разных общающихся субъектов возможно потому, что, например, любая вещь может быть указана и названа одним субъектом так, что при этом и сама вещь, и факт указания, и обозначающее слово могут быть восприняты другими субъектами. В этой ситуации слово имеет в общем одинаковое предметное значение для каждого из вступивших в коммуникацию. Именно на основе одинаковых «предметных значений» могут возникнуть равные «смысловые значения» (Ветров, 1968, с. 27), а значит, коммуникация и взаимопонимание будут возможны.

Если теперь мы попробуем поставить на место нашей «вещи» что-либо из сферы субъективного, внутреннего, например, «чувственные признаки» (Шадриков, 1974) или эмоциональные переживания, то увидим иную картину. Обозначая словом такого рода явление, человек ставит своего партнера по коммуникации в совершенно неравное с ним положение. Если для него самого это, как и раньше, полноценная знаковая ситуация, то другой человек может воспринять только обозначающее слово. Предмет обозначения он не может воспринять, а значит, не может возникнуть и предметное значение, т. е. в конечном итоге не может быть взаимопонимания, коммуникация не наступит.

Казалось бы, коммуникация эмоций невозможна. Однако и здесь находятся обходные пути для объективации, «опредмечивания» субъективного. Ссылки на качества описываемых состояний (грустно, бодро, мрачно и т. п.) не удовлетворяют испытуемых, и они обращаются к описанию некоторой внешней ситуации, которая «соответствует» данному состоянию и в которой оно должно возникнуть.

Об этом же приеме пишет Вудвортс, ссылаясь на Фелеки, испытуемые которого должны были, оценивая эмоции по мимике, «указать ситуацию, на которую артист, по вероятности, реагировал» (Вудвортс, 1950, с. 639). Отсылая к ситуации, испытуемый предполагает, что партнер по общению сможет вообразить то состояние, которое соответствует данной ситуации. О способности «с помощью воображения проникать в состояние другого человека», мысленно воссоздавать чужие чувства и намерения пишет А. А. Бодалев (1970, с. 38), ссылаясь на целый ряд других авторов.

Прием описания ситуации, «порождающей» ту или иную эмоцию, состояние, иногда употребляется испытуемыми в сочетании с другими приемами так, что они дополняют, уточняют друг друга. («Грустно, одиноко; как будто раннее зимнее утро, когда еще темно». Или: «Легкость. Балерина вышла на сцену»). Таким образом, испытуемый характеризует не само состояние, а ситуацию, с ним связанную, элементы которой поддаются прямому описанию. Слушателю – тому, к кому обращена речь, как бы предлагается вспомнить или вообразить состояние, которое у него связано с описанной ситуацией. Ему уже не нужно «заглядывать внутрь» собеседника, чтобы обнаружить предмет коммуникации; он должен «заглянуть в себя».

Описания «через ситуацию» при всем их многообразии могут быть подразделены на несколько групп. Первая из них характеризуется тем, что испытуемый описывает конкретную, известную только ему ситуацию: «урок географии в нашей школе»; «вспоминаю, как я в деревне слетел с коня»; «мое состояние после зачета по биологии». Такую форму мы чаще всего встречаем у детей. Сам испытуемый, вероятно, сможет воспользоваться описанием для запоминания музыкального фрагмента, но для коммуникации оно служить не может: ситуация неизвестна, непонятна другим, собеседнику не сообщается обстановка, которая должна была бы вызвать его воображаемые переживания,

Испытуемые другой группы, самой обширной, выбирают для описания типичную, хорошо всем знакомую ситуацию. Описывающий нередко ссылается на воображаемую ситуацию, что его еще более сближает со слушателем, который тоже должен будет вообразить эту ситуацию по описанию: «беззаботность, потребность в движении, уходящая дорога»; «веселое солнечное утро, чуть прохладное, свежесть воздуха».

На эту особенность указывает Г. Н. Кассиль, говоря об описании человеком терзающей его боли. «То она напоминает ему раскаленное железо, вонзающееся в тело, то она разрывает его органы, мышцы, нервы, словно острыми щипцами, то она подобна собаке, вцепившейся зубами во внутренности. Но вот что любопытно. Человек, столь образно рассказывающий о своих болях, никогда в жизни не был укушен собакой, не был ранен острыми щипцами, не испытывал прикосновения раскаленного железа. Он думает, предполагает, воображает, что именно такой должна быть его боль» (Кассиль, 1969, с. 313).

Однако для того, чтобы быть более понятным, испытуемый не должен ограничиваться описанием только отдельных сторон этой «порождающей переживание» ситуации, так как не только ситуацией определяется возникающее состояние. Эмоциональное состояние, переживание будет указано однозначно и определенно в том случае, если достаточно ясно и подробно будут охарактеризованы и условия, обстоятельства его возникновения, и место, роль в них субъекта, у которого предполагается возникновение «генерируемого» состояния, и устремления, а также существенные в данном случае качества героя ситуации. В самом деле, «морозное солнечное утро», например, совсем не одинаково будет переживаться тем, кто отправился на прогулку в выходной день, и тем, кто смотрит на улицу через тюремную решетку. «Смех детей, их озорные игры» – ситуация, имеющая разный эмоциональный смысл для врача, вылечившего этих детей, и для начинающего учителя.

В связи с изложенным интересна и важна еще одна группа описаний, где испытуемые стремятся дать какие-то указания на этот счет. Так, обычно в ситуации герой исполняет роль некоего пассивного наблюдателя – или мы застаем его, когда он уже «начал действовать» («На арену выходят спортсмены, картинка из дореволюционного периода», «Сосулька тает, а капельки падают на лед внизу», «Попытка выбрать нужный вариант», «Выражение протеста, своего несогласия»). Но в некоторых, очень редких случаях (испытуемые – дети) в ситуацию помещается герой, не совпадающий ни с одним из партнеров коммуникации. Это Чиполлино, или «зайчик, которого лисица выгнала из домика», или Андрей Болконский. Предполагается, что и герой, и ситуация хорошо известны, а значит, легко себе представить и состояние, которое стремится передать автор сообщения.

Мы видим, что в первых «эгоцентрических» описаниях конкретная ситуация у автора сообщения действительно вызывает именно то переживание, которое нужно передать, но сама ситуация при этом, как и качества, роль героя, остаются известными только самому герою – описывающему. Когда же ситуация сочиняется, синтезируется и в нее помещается «известный» герой, то удается получить точную, определенную характеристику всех элементов порождающей переживание ситуации. Здесь как бы сделано все, чтобы воображение воссоздало именно то переживание, которое стремился описать испытуемый.

Обычно отмечается необходимость для понимания сообщения – создания некоторой модели адресата, «в которой должны быть отражены устойчивые интересы, значения, образы и чувства тех людей, для которых высказывание предназначено» (Ерастов, 1968, с. 115). В нашем случае аналогичный опыт необходим для воссоздания переживаний, состояния у субъекта с заданными качествами и свойствами в определенной ситуации.

Нас не интересовало, одинаковые ли состояния возникают у испытуемых при прослушивании одного и того же фрагмента. Первое впечатление было таким, будто речь идет о совершенно различных объектах или испытуемые описывают первые приходящие им в голову образы (арена цирка, детская пляска, голубь стучит по стеклу клювом, злой смех).

При более детальном рассмотрении оказывается, что перед нами попытка описать, передать приблизительно одно и то же состояние. Так, фрагмент № 9, некоторые группы описания которого мы привели выше, можно очень приблизительно и неточно (воспользовавшись словами, которые употребили некоторые из испытуемых) описать как что-то вычурное, веселое, шуточное, вредное, монотонное. По-видимому, очень трудно подобрать сравнение, которое бы достаточно точно «рисовало» возникающее состояние, поэтому испытуемые характеризуют только одну какую-то его сторону, адресуясь к тому или иному образу.

Одна группа испытуемых описывает музыку как «что-то цирковое»: игра клоунов в цирке, праздник Нептуна, парад-алле, кинокомедия, американский марш, на арену выходят спортсмены т. п. Здесь недостаточно отражены свойства «вредность», «монотонность». Еще «менее точны» такие описания: детская пляска, встреча друзей, неожиданная радость.

Другой группе испытуемых удается отразить другие свойства (озорница; злобный смех; ссора с мамой; вредная особа, уверенная в неоспоримости своего авторитета; голубь стучит по стеклу клювом; стук вагонных колес; металлическая решетка). Здесь мы находим акцент на свойствах «вредность» или «монотонность». Иногда испытуемым удается найти характеристики, которые, как нам кажется, объединяют разноречивые свойства объекта. Так, фрагмент № 10 характеризовался испытуемыми и как разочарование, неудовлетворенность, и как решимость, уверенность, и как «возбужденное состояние, что-то случилось». Испытуемый Н. характеризует этот же фрагмент следующим образом: «борьба человека со стихией», каждым словом как бы добавляя новое существенное свойство, соединяя воедино, казалось бы, разноречивые характеристики.

Таким образом, можно предположить, что характеристики, которые испытуемые дают своему внутреннему состоянию, не описывают это состояние полностью, а отражают только его какие-то отдельные черты, стороны. Может быть, при этом сказываются индивидуальные особенности испытуемых, особенности их опыта, это и проявляется в выделении той или иной стороны описываемого объекта как главной, ведущей.

Особенности приемов описания в зависимости от описываемого объекта7

В психологии труда нередко сталкиваются с трудностями в передаче знаний, необходимых для деятельности. Так, опытные мастера нередко не могут сообщить своим ученикам, как они ставят технический диагноз, ориентируясь на характер шума машины, на цветовые характеристики плавки, на другие сенсорные и моторные характеристики, признаки. Точно так же преподаватель, сам умеющий хорошо решать задачи по своему предмету, часто затрудняется при попытке рассказать, как он это делает. Относительно просто бывает изложить суть уже найденного решения, но собственно процесс решения, сам поиск, «кухню» передать не удается. Такие же трудности в передаче знаний возникают и в ряде других профессий, достаточно хорошо описанных в литературе (Калининский, 1962; Фогельсон, 1951; Чебышева, 1969; Шадриков, 1974). Известно, например, что рабочий при склейке резиновых деталей ориентируется на особенности соединяемых поверхностей; вертолетчик следит, не появится ли новый запах – сигнал опасности. Космонавт активно ориентируется по характерным производственным шумам: «…определяли прохождение команд от программно-временного устройства, – сообщает А. Г. Николаев. – Четко прослушивали включение выбранной программы, включение и выключение основного двигателя и двигателя малой тяги, работы отдельных клапанов. Скоро по этим характерным звукам мы могли четко анализировать работу различных систем корабля» (Леонов, Лебедев, 1975). Во всех этих случаях попытки передачи имеющихся умений наталкиваются на серьезные трудности.

Эти трудности, возникающие в процессе коммуникации, нередко связывают с особенностями речи как средства передачи специфической информации. Можно предположить, что возможности речи как инструмента коммуникации имеют пределы. Но природа трудностей описания может быть связана и с другими, глубинными процессами перехода от смыслов к значениям, с осознанием, вычленением этих смыслов.

Попробуем разобраться сначала в том, как протекает сам процесс описания, какими приемами пользуется человек, описывая «сложные объекты», подобные тем, о которых мы говорили выше. Не зависит ли характер, способы описания от особенностей самих этих объектов? Какие трудности при этом возникают и как они преодолеваются? В экспериментальном исследовании мы стремились сделать так, чтобы испытуемые должны были давать развернутые описания объекта, плохо поддающегося вербализации. В качестве таких трудных объектов были выбраны производственные шумы, запахи и поверхности, предъявляемые в затрудненных условиях. Каждому испытуемому предъявлялось около десяти стимулов из каждой группы. Испытуемые должны были описывать стимулы так, чтобы впоследствии сам испытуемый или кто-либо другой мог бы по описанию найти любую поверхность, запах, шум, отличить данный стимул от других. В опытах участвовали испытуемые различного возраста и образования, всего 60 человек. Собрано и проанализировано около 500 протоколов. В работе принимали участие студенты Л. Жукова, Н. Бадьина, Т. Бричева, Т. Князева.

Среди других в качестве объекта для описания мы выбрали поверхности различных материалов: металла, асбеста, пластмассы, кожи и т. п. Каждая такая поверхность вставлялась в специальный станок так, чтобы испытуемый не мог ее увидеть. В станке тот или иной материал предъявлялся испытуемому вставленным в специальный экран. Испытуемый мог ощупать лишь одну поверхность, а края пластинки, ее толщина были недосягаемы. Все материалы были наклеены на специальные стандартные бруски, так что, например, гибкость материала также не могла быть подвергнута испытанию. Трудность задания для испытуемого состояла, прежде всего, в том, что активное взаимодействие с объектом было резко ограничено: возможны лишь перемещение пальца вдоль поверхности, нажим и разные их сочетания. Поступавшей информации было совершенно недостаточно для того, чтобы составить представление обо всем объекте. В этом отношении условия эксперимента приближались к тем, которые были созданы в опытах Шифмана (1948), а значит, следовало ожидать и подобных описаний, когда перечисляются лишь отдельные свойства объекта.

Такие условия нас устраивали, так как создавали известные речевые трудности для испытуемого. Предъявляемые 11 поверхностей требовали достаточно тщательного обследования, чтобы обнаружить их своеобразие. Важно было проследить, как различные испытуемые (14 человек различного возраста и образования) будут преодолевать возникающие речевые трудности. Так, нам, например, казалось, что испытуемым будет трудно передать степень шероховатости (или гладкости), трудно будет использовать весьма обобщенные слова («шероховатый», «гладкий») при столкновении с конкретными – определенными количественно и своеобразными качественно – случаями шероховатости или гладкости и т. п.

В этой серии экспериментов было получено 154 описания. Приведем для примера некоторые из полученных описаний одного материала разными испытуемыми.

«Материал гладкий, но не очень, твердый, нескользкий, неупругий, ровный, приятный на ощупь». «Гладкий, если поводить ногтем, похож на бумагу, твердый». «Поверхность холодная, гладкая, но не скользкая, тяжелая, коричневая, хочется погладить».

Уже из этих немногих примеров видно, что описания оказываются весьма различными, но при всем многообразии форм в них просматривается одна и та же структура, выделяются одни и те же части.

Во-первых, испытуемый часто указывает тот объект («поверхность», «материал»), который он обнаружил. Затем описываются особенности, свойства этого объекта – то основное, что требует описать инструкция («гладкий», «твердый», «нескользкий»). В-третьих, однако, испытуемый нередко высказывает свое отношение к объекту («приятный») или сообщает о желаниях, возникающих в связи с объектом («хочется погладить»), рассказывает, наконец, о тех качествах объекта, которые, кажется, у него есть, хотя их и невозможно обнаружить непосредственно при ощупывании («тяжелая», «коричневая»).

Конечно, нельзя сказать, что каждое описание непременно содержит все эти части. Та или иная часть может отсутствовать или только подразумеваться.

Так, первая часть описания (указание на объект) может быть передана различными способами. Испытуемый может сообщить, что он обнаружил «поверхность», или «материал», или «предмет». В ряде случаев сразу сообщается, что это за материал («кожа», «резина»). Иногда испытуемый указывает, что на поверхности обнаружены «подобъекты»: «волны», «бугорки», «крошки», «полосы», «выпуклости». Довольно часто в описании лишь подразумевается, что речь идет о поверхности (предмете): «твердая», «плоская, похожая на фанеру».

Точно так же и другие элементы могут быть редуцированы. Однако вторая часть, в которой говорится об особенностях или свойствах поверхности, присутствует практически всегда. Редкий случай, когда описание состоит из одного слова («байка»), по сути, объединяет в себе I и II части: здесь сообщается одновременно и то, что это материал, и то, какие у него свойства.

Пестрая третья часть часто сводится лишь к одному слову: поверхность «неприятная», «черная» или «темная». Но иногда эта часть вырастает и занимает значительную часть описания: «Появилось желание оторвать с поверхности комочек, как с ворсистой ткани…»; или: «Почему-то кажется, что материал гибкий, тонкий, но его склеили в несколько рядов. Цвет – темно-коричневый».

Почти во всех описаниях для характеристики особенностей поверхности испытуемые называют различные ее свойства, качества: гладкая, шершавая, скользкая, холодная и т. д. Едва ли найдется несколько описаний, где нет такого перечисления свойств, качеств. В описании одной какой-либо поверхности называется от одного до шести таких свойств, а диапазон свойств, употребляемых в описаниях одним испытуемым, колеблется в пределах от 7 до 25. Всего во всех протоколах было зафиксировано около 70 различных качеств.

Эти в общем-то большие числа вызывают удивление: разве можно набрать столько различных свойств, характеризующих особенности поверхности, изучаемой на ощупь, в ограниченных условиях? Ведь источником информации здесь является лишь осязание с ограниченными возможностями исследования объекта.

Для обозначения обнаруживаемых таким образом свойств имеется в языке не так уж много названий. С ними мы и сталкиваемся, когда ищем наиболее часто встречающиеся качества. Это 6 качеств: гладкая, шершавая, холодная, ровная, скользкая, мягкая. Они встречались более чем в половине протоколов.

Сказать «поверхность гладкая» – это значит дать очень неопределенную характеристику. И вот мы обнаруживаем в значительной части протоколов слова, характеризующие степень проявления того или иного качества: очень, чуть-чуть, немного, ужасно, не слишком, слегка – и некоторые другие. Таким образом, возможности, казалось бы, расширились. Но ведь «очень гладкая» в одном наборе поверхностей может оказаться лишь «слегка гладкой» в другом. Как быть?

Один из способов преодоления этой трудности состоит в том, что испытуемый как бы сохраняет одну «шкалу ценностей» на весь ряд поверхностей. Обнаружить это можно, просматривая все протоколы испытуемого. Наиболее ярко этот способ проявляется у трех испытуемых. В каждом случае решающими, «ценообразующими» оказываются первые поверхности: по ним испытуемый пытается определить возможный диапазон изменений данного свойства; использованные в первых описаниях термины в этих их конкретных значениях делаются нормативными и по величине, и по содержанию. От некоторых из них ведется отсчет при оценке свойств последующих поверхностей.

Так, первый испытуемый, характеризуя шестую пластинку, говорит: «Шероховатость больше, чем у № 2, и меньше, чем у № 4». На протяжении всего эксперимента он оценивает степень гладкости-шероховатости поверхностей.

Седьмой испытуемый назвал пластинки, быстро отнимающие тепло у пальца, не «холодными», как большинство других испытуемых, а «металлическими». Это качество также непременно определяется для большинства поверхностей. Аналогичные: «сквозные» оценивания, сравнение разных поверхностей по одному качеству замечаются у 6-го, 12-го испытуемых, а в незначительной степени и у многих других. Такой прием описания, конечно же, соответствует части инструкции, так как, вероятно, позволит при поиске поверхности по описанию, сравнивая пластинки между собой, найти нужную, соответствующую.

Другая – большая – группа испытуемых сравнивает по данному качеству поверхности не между собой, а с каким-нибудь эталоном в объективном мире: «похожа на стекло», «шершавая, как наждак», «похожа на замшу, но тверже» и т. п. Здесь шкала гладкости или шершавости меняется от описания к описанию, но зато описания эти не нуждаются в опоре на весь ряд, на восприятие: степень каждого качества указывается с опорой на прошлый (подобный) опыт восприятия общающихся; их связывают «стекло», «наждак», «замша». Наряду с этим сообщается не только выраженность данного свойства, но и его качественное своеобразие.

Та же стратегия указать отличительный признак также с опорой на свойства поверхностей может реализоваться принципиально иначе: испытуемый отыскивает и стремится как-то указать те свойства, которые характерны только для этой поверхности. Обычно это даже одно свойство, выделяющее данную поверхность из ряда других. Таким приемом в известной мере пользуются испытуемые № 1, 4, 5, 6. Но особенно ярко он проявляется в протоколах испытуемого № 9. Одна поверхность в таких описаниях «шершавая и теплая на ощупь», другая – «пористая и упругая», третья – «полированная, теплая и маслянистая», у четвертой – «грубый материал, шершавый и колючий» и т. д.

Для таких характеристик недостаточно, конечно, набора из шести указанных выше свойств, даже расширенного за счет степеней каждого свойства. Некоторые испытуемые выходят из положения, обращая внимание на какие-либо объекты, которые возможно выделить на поверхности и указать их расположение. Так, испытуемые № 7, 12, а также № 1, 2, 8 отмечают «в левом ближнем углу небольшой бугорок» или «волны на поверхности», или «узорную выпуклость».

Но чаще испытуемые используют совершенно другой прием увеличения числа свойств, характеристик поверхности. Они стремятся испытать материал, воздействовать на него всеми доступными в условиях эксперимента способами: проводят по нему пальцами сильно или слабо, к себе или от себя, надавливают, скребут, проводят ногтем и т. д. При этом получают от материала все новые ощущения, выявляя новые его свойства.

Теперь перед испытуемым встает более трудная задача описания – передача в речи возникающих ощущений. Эта задача аналогична той, которую решали испытуемые, описывая свои эмоциональные состояния, переживания (Корнилов, 1976). Поэтому приемы решения оказываются подобными – через объективный мир, через взаимодействие с этим миром. Если там «объективация» состояла в том, чтобы описать ситуацию, возбуждающую данное переживание, то здесь описывается ситуация, порождающая соответствующее какому-то качеству ощущение.

Этот прием встречается почти у всех испытуемых. Описываются условия, способ взаимодействия с материалом и те существенные, отличительные особенности, на которые нужно обратить внимание: «при нажимании проваливается, как резина», «пальцы не скользят, проводишь с трудом», «от легкого прикосновения в пальцы впиваются маленькие тонкие иголочки (занозы)», «если рука слегка влажная, то: возникает ощущение прилипания» и т. д.

В развернутых случаях указываются довольно подробно все условия взаимодействия и получения соответствующего ощущения. В целом ряде других сокращаются или заменяются те или иные элементы взаимодействия. Так, могут быть ссылки на прошлый опыт взаимодействия с подобным материалом («свалявшаяся плюшевая игрушка», «похожа на небритую щеку с очень частым и жестким волосом»), может быть дан способ получения такого ощущения («похоже, что посыпан мукой, хотя и не посыпан», «похожа на промокашку, которая намокла, была высушена. Но этот материал гораздо тверже», «шлифованная», «покрыта воском»). В большом числе случаев просто указывается материал, имеющий подобное качество, т. е. испытуемый сравнивает: «похожа на резину», «сходна с фланелью». В таком сравнении иногда специально оговаривается, что же передается сравнением: качественное своеобразие какого-то свойства («пальцы не скользят, нечто вроде кожи», «очень гладкая, сходна с зеркальной») или степень выраженности качества («похож на замшу, но тверже»). Часто такое сравнение бывает нужно, чтобы показать комплекс свойств, обрисовать то, как сочетаются эти качества: «ребристая, жесткая, неприятная, как из грубой ткани», «очень гладкая, липкая немного, похожа на полированную поверхность шкафа»).

В некоторых протоколах хорошо видно, как не хватает испытуемому обычного слова, приходится его уточнять: «поверхность не скользкая, скольжения нет», «при надавливании твердый» и т. п.

Отсюда видно, что большое число имен качеств, употребляемых нами в речи, такого же происхождения. Это те же описания взаимодействия, способа изготовления, то же сравнение – только описания застывшие, видоизменившиеся, ставшие более обобщенными. Так, среди встречающихся в наших протоколах качеств мы находим те, которые характеризуют особенности взаимодействия с материалом (холодная, ровная, гладкая; липкая, упругая, твердая; грубый, бугристый, колючий); те, что показывают способ получения такой поверхности или дают сравнение (окрашенная, шлифованная; испачканная, пыльная; металлическая, матерчатая, пластмассовая).

В своих сравнениях испытуемые иногда говорят о качествах иной модальности, в некоторых случаях на основе зрительных впечатлений, например, человек может воссоздать, вообразить соответствующие осязательные впечатления («зеркальный», «напоминает матовую поверхность», «напоминает кожу слона»). Однако таким образом не объяснить те случаи, когда испытуемый говорит, что поверхность неприятная, тяжелая, черная.

Как и прежде, нам поможет обращение к развернутым описаниям. По-видимому, механизмы, обеспечивающие целостность восприятия, работают и здесь, активно подключая прошлый опыт. Однако исходной информации, как правило, оказывается недостаточно для однозначного и достаточно ясного достраивания. Все же некоторые испытуемые строят свои описания, ориентируясь на эти в какой-то мере целостные (Шифман, 1948), возникающие у них впечатления. Испытуемые нередко так и пишут: «кажется», «создается впечатление». «Кажется, что материал гибкий, тонкий, но его склеили в несколько рядов. Цвет – темно-коричневый», – отмечает испытуемый № 8. В других протоколах мы читаем: «создается впечатление толщины пластинки», «впечатление темно-багрового цвета». Неуверенность при достраивании иногда обнаруживает себя в протоколах: «Трудно понять, сначала мне показалось, что он очень новый, а потом возникло ощущение затертости». Воссоздание целого базируется на слишком малом исходном материале, возможно несколько вариантов достраивания до целого.

Иногда испытуемые передают целостную картину перечислением качеств, но мы видим, какие необычные это качества: «шершавая, похожа на наждак, серая, темная, теплая, неприятная», «холодная, гладкая, но не скользкая, тяжелая, коричневая». Среди этих качеств – цвета (чаще других – серый, черный и коричневый), а также некоторые свойства, которые в условиях нашего эксперимента нельзя определить на ощупь: тонкая, хрупкая, тяжелая, плотная.

Очень часто (почти в половине всех протоколов) испытуемые отмечают, приятная ткань или неприятная. Некоторые другие их высказывания также иногда носят оценочный характер: «прохладный», «серый». Иногда – весьма редко – сообщаются манипулятивные признаки («хочется оторвать комочек»).

В другой серии экспериментов испытуемым предъявлялись для описания шумы, записанные на магнитофон. Инструкции, подбор испытуемых, условия проведения эксперимента были подобны тем, что были в предшествующей серии. Однако предъявляемый объект отличался от предшествующего. Не стремясь дать полную картину этих различий, назовем некоторые из них.

Объект таков, что требует для отражения иную сенсорную систему, с другими функциями, другим строением и закономерностями функционирования. Теперь испытуемый непосредственно не соприкасается с предметом, не взаимодействует с ним (пусть и в ограниченных условиях).

Производственный шум – это не предмет, а скорее, событие; предметом является источник шума. Однако сравнение описания шума с описанием поверхности может оказаться поучительным.

Поверхность размещалась в пространстве. «Пространство» для шума можно вообразить, если он оказывается сложным, многоэлементным («Состоит из множества мелких звуков». «Между двумя резкими заключен промежуточный звук». «Звуки идут в несколько рядов». «Он как бы расширяется»).

Поверхность «не покажет» свои свойства, если по ней не перемещать пальцы, не взаимодействовать активно. В случае со звуком картина меняется. Шум сам независимо от испытуемого развертывается во времени, меняет свои параметры. Таким образом, и координаты, в рамкам которых раскрываются свойства стимула, здесь различны: пространство, обнаруживающее себя во времени, – в случае с поверхностью; время – в случае с шумом.

Испытуемый свободен при обследовании поверхности: он может повторить определенное взаимодействие, произвести его быстро или медленно и т. д. Появление составляющих частей шума происходит в строго определенной последовательности и темпе (даже если повторять магнитофонную запись). А это значит, что при описании шума будет сказываться слишком малый объем оперативной памяти, невозможность исследовать объект, произвести с ним «эксперимент».

«Непредметность» шума оказывается особенно существенным его отличием (от стимула «поверхность»), вызывающим к жизни стремление определить и указать источники шума. Неожиданно важным обстоятельством оказывается то, что человек может быть сам источником различных шумов. Через это косвенным образом включается активность испытуемого.

На первый взгляд описания шумов весьма различны. Вот несколько описаний одного и того же шума разными испытуемыми. «Скачкообразный, к нему можно привыкнуть и не обращать на него внимания, мирный, но колючий». «Дзинь-дзинь… Короткий, дребезжащий, звонкий. Похож на колокольчик. Переливающийся, мелодичный». «Какой-то дребезжащий, звонкий, его звон остается в памяти отчетливо: звук чистый, немного нежный. Этот звон смешан с каким-то воем. Как будто какой-то металлический предмет ударяют о другой предмет» (дан рисунок).

Вот описания разных шумов одним испытуемым. «Звук глухой, он кажется идет рывками и создает звук «тр». Он идет одинаково, синхронно; кажется, что звуки идут в несколько рядов». «Звук звонкий, он происходит через определенное время. По чему-то чем-то стукают, чем-то металлическим».

В целом описание обычно начинается с указания того, что перед нами, что мы имеем. Вслед за этим описываются составные части звука, их положение в «пространстве» и развитие во времени – по громкости, по рисунку или тембру («Звук часто прерывается, после перерывов звук становится громче», «Состоит из нескольких звуков, которые часто повторяются», «Шум куда-то удаляется», «Начинается как бы из одной точки», «Гул смешан с воем»).

За этим следует перечисление качеств, свойств звука. Качество нередко сопровождает указание степени проявления этого качества («очень», «немного», «ужасно» и т. п.). При этом испытуемый пользуется двумя стратегиями определения развитости данного качества: или сравнивает его по этому параметру с соседними шумами, или оценивает в сравнении с имеющимися у него представлениями о норме.

Одним из самых интересных является набор способов преодоления «непредметности» шума. В описаниях наших испытуемых это преж де всего «порож дение» шума и «сравнивание» его с известным, эталонным.

Распространенным и эффективным оказывается прием описания того, как возник (или как мог бы возникнуть) такой шум. При этом испытуемые могут называть предполагаемый источник шума и его особенности, перемещения источника, условия слушания этого источника шума («Что-то стукается о дерево и тут же отскакивает», «Как будто что-то катится куда-то», «Металлическое, сильно скребется», «Выход воздуха как бы из нескольких труб», «Стучит негромко, ты рядом с ним», «Бормашина, засунутая под подушку»).

Довольно часто оказывается, что звук, возникающий из данного источника, не будет – по мнению испытуемого – точно таким, как предложенный для описания. Тогда приходится давать различного рода уточнения («Только громче», «…но – рывками», «…и еще где-то гудит»). В тех случаях, когда такие уточнения преобладают над характеристикой источника шума, описание скорее следует отнести к другому типу – сравнению с эталоном («Звук колокольчика, только он то приближается, то удаляется», «Катается шар под слоем ваты», «Скрип больших железных ворот»).

Наряду с описаниями, содержащими преобразование эталонного или порожденного шума для получения того, который нам предъявлен, встречаются также описания, в которых испытуемый сообщает, каким станет предъявленный звук, что в нем изменится, если его преобразовать определенным способом («Если уменьшить громкость, то успокаивающий», «Если чуть увеличить частоту, то отдельные звуки сольются»).

Объективация, преодоление «непредметности» звука в двух названных случаях достигается тем, что в качестве опорного указывается источник звука, некоторый предмет вне нас, производящий такой или подобный звук. Коммуникация может быть достигнута и другим путем: испытуемый описывает, какое воздействие оказывает на него этот звук, иногда – общее впечатление. В простых случаях – эмоционально-оценочное суждение по поводу звука («Режет уши», «Мурашки по коже», «Быстро надоедает», «Как будто закладывает уши», «Неприятный»).

Само экспериментальное задание («описать, чтобы по нему найти потом») подсказывает испытуемым еще одну характеристику шума – его удобство, пригодность для запоминания и для описания («легко врезается в память», «стоит в голове», «самый трудный для описания»). Испытуемые весьма изобретательны при поиске новых свойств и качеств стимула, склонны опираться на свойства, возникающие при разного рода взаимодействии, при работе со стимулом. Так, наряду с приведенным случаем в серии с поверхностями испытуемые строгали, полировали, красили поверхности; в пробных описаниях предъявленных для ощупывания тканей испытуемые шили из них те или иные платья для разных людей, случаев, сезонов.

Менее распространенными приемами при характеристике шумов были звукоподражания и рисунки. И в том, и в другом случае преследовалась цель передать рисунок или тембр звука, динамику громкости. В отдельных случаях на рисунке испытуемые пытались изобразить свое общее эмоциональное впечатление от звука или отдельных его особенностей.

Если теперь вернуться к свойствам шумов, то большая их часть, оказывается, имеет то же происхождение, что и развернутые описания.

В качествах и свойствах мы находим те же приемы, только отчужденные от ситуации и включенные уже в системы свойств, свернутые, застывшие. Так, через свойства также дается описание изменения звука во времени (силы, рисунка), характеризуется состав звука («продолжительный», «короткий», «отрывистый», «тихий», «волнообразный»). Есть качества, указывающие условия возникновения или слушания шума («глухой», «тупой», «отчетливый», «приглушенный»; «дребезжащий», стучащий», «клокочущий»). Здесь мы находим и эмоциональную оценку, и результат воздействия звука («неприятный», «успокаивающий», «оглушающий», «запоминающийся», «злой», «странный», «настораживающий», «напряженный»).

Заметно реже, чем в серии с поверхностями, испытуемые используют характеристики, навеянные ассоциациями, синестезиями, присущими другим модальностям («гладкий», «серый», «яркий», «летящий»). Возникновение свойства, легкость переноса свойства объекта – источника звука – на сам звук были хорошо заметны в маленькой пробной серии, где испытуемым не разрешалось употребление того или иного приема. Так «булькающий» звук, который обычно описывался через характеристику источника, испытуемый описал, «не пользуясь» этим приемом: «напряжение изнутри нарастает, и в конце звук лопается».

В экспериментах с запахами участвовал 21 испытуемый, для описания предъявлялись 11 различных запахов. В качестве источника запаха были выбраны духи. Как и раньше, испытуемым предлагалось описать запах так, чтобы потом по описанию контрольный запах мог бы определить и сам испытуемый, и кто-нибудь другой.

При описании запахов возникли наибольшие трудности. Испытуемые жаловались, что не могут найти подходящих слов, что придуманное описание плохо передает запах. После нескольких предъявлений некоторые испытуемые отказывались работать дальше: «Окончательно запутался, все запахи стали казаться одинаковыми.» (испытуемый № 20).

Дать характеристику полученным описаниям тоже трудно, так как они отличаются очень большим разнообразием. Здесь испытуемые особенно много фантазируют. Сильно сказываются особенности личности испытуемого, его опыт, даже его отношение к духам и запахам вообще. В результате оказывается нелегко определить, где перед нами характеристика запаха, а где проявление особенностей и отношений испытуемого. Однако в задачу этого исследования не входит анализ собственно запахов; нас интересовали сами описания, речь. Вот несколько характерных описаний одного запаха разными испытуемыми.

«Резкий, маслянистый. Пахнет ягодными косточками. Чувствуется горечь» (3); «Запах довольно сильный, немного резковатый, но легкий» (5); «Какой-то дикий запах, холодноватый и строгий. Ощущение свежести, одинокости» (6); «Это уже приятней. Что-то возбуждающее, летящее. Почему-то напоминает бал. Много света. Воздух» (13); «Ощущение прохлады, свежести» (18).

А вот несколько описаний, сделанных одним и тем же испытуемым: «Сладкий, тягучий, назойливый, тяжелый», «Мужественный, уверенный, надежный», «Легкий, ощущение обаятельности, общительности», «Интимный» (испытуемый № 18); «Запах не очень резкий, не бьющий в нос, не пряный, тяжелым назвать нельзя, не очень приятный», «Неприятный для меня запах, так как не могу решить,

чем пахнет, т. е. запах очень неопределенный», «Немного терпкий запах, не вызывает ни приятных, ни неприятных ассоциаций», «Запах слабый, не тяжелый, не пряный. Кажется, одеколон» (испытуемый № 5).

Запах – это свойство какого-либо предмета, причем, как правило, такое, на которое человек мало ориентируется в своей деятельности. Запах не «расположен в пространстве», как поверхность; он не «развивается во времени», как шум. Тем не менее, испытуемые находят некоторую динамику у запаха – особенности процесса восприятия запаха, его «действия» на испытуемого: «воспринимается хорошо и легко», «пофазно действует», «есть дырки в запахе» (пахнет «местами»), «исчезает быстро», «сначала узкий, а затем расплывается». Иногда эта изменчивость запаха во времени описывается более детально. Довольно часто запах испытуемым представляется действующим в два этапа: сначала один запах, один набор свойств, затем другой. Сначала у испытуемого № 2 при описании запаха 1 рисуется состояние яркой радости, затем его сменяет дурманящая истома. Этот же испытуемый характеризует запах 11 как «белый жасмин», сменяемый затем «однотонным», «нудным» запахом.

Каждый запах или его составные части испытуемые характеризуют, используя очень широкую палитру качеств. Используя качества, испытуемые пытаются передавать выраженность, представленность запаха («слабый», «густой», «резкий»); его изменчивость («ровный», «исчезающий», «неуловимый»); характер воздействия запаха на состояние испытуемого («свежий», приторный», «навязчивый», «волнующий», «успокаивающий», «душный», «раздражающий», «тяжелый»). Эмоционально-оценочные характеристики очень часты среди качеств запаха, иногда их трудно отличить от характеристики воздействия запаха на состояние испытуемого («улыбающийся», «странный», «ужасный», «обыкновенный», «откровенный», «повседневный», «светлый», «прямой»). Такого рода качеств гораздо больше при описании запахов, чем при описании шумов или поверхностей. Здесь испытуемым явно недостаточно указать, «приятный запах, неприятный», в какой степени «неприятный». Мы обнаруживаем стремление передать качественное своеобразие этого «приятный».

Характеризуя запахи, наши испытуемые часто пользуются качествами, относящимися к вкусовым или зрительным характеристикам объекта («горький», «кислый», «сладкий», но не «соленый», «острый», «вкусный»; «зеленый», «сиреневый», «матовый»). Изредка встречаются осязательные характеристики («холодный», «гладкий», «круглый», «мягкий»).

Очень интересна группа качеств, относящихся к области человеческих свойств («надежный», «робкий», «уверенный», «романтичный», «нерешительный» и др.).

Наконец, одной из распространенных является группа качеств, указывающих, по существу, предмет, имеющий такого рода запах (конфетный», «лесной», «сундучный», «медицинский», «цветочный», «весенний»).

Наиболее часто встречаются в протоколах такие качества (в порядке убывания встречаемости): приятный, резкий, тяжелый, легкий, нежный, сладкий, мягкий, тонкий, цветочный, слабый, сильный, приторный и др.

Несмотря на то, что качества очень часто употребляются испытуемыми при описании запахов, само их употребление отличается от того, которое мы находим при описании поверхностей или (в меньшей мере) шумов. Испытуемые весьма редко сравнивают запахи (качества) между собой, как правило, не удается проследить в сопоставительном плане одно и то же свойство у всех запахов. Для описания каждого запаха, по существу, берется новый алфавит качеств.

Когда же испытуемый все-таки сравнивает, оценивает какие-либо качества по степени, то сравнение не идет далее соседних запахов. В то же время наряду с представлением о средней, обычной выраженности качества, которая всегда относительна, мы находим и «абсолютные» характеристики степени, выраженности некоторых качеств. Так, запах может быть более или менее густым, плотным, кислым и т. д. Но он также может быть «невыносимо» тяжелым, приторным или душным.

Сколь ни популярны качества при описании запахов, их употребление не является основным, ведущим приемом описания, а носит подчиненный характер. Они не используются как измерительная шкала для оценки всего набора стимулов, а включаются как составная часть в другие приемы, главный среди которых – описание воздействия данного запаха на состояние испытуемого или описание ситуации, условий, в которых у нас может возникнуть такое состояние.

Наши реакции на запахи оказываются близкими к простейшим эмоциям и состояниям, связанным с функционированием организма. Эти сугубо внутренние состояния (как и в случае с описанием эмоций, вызванных музыкой) передать, оказывается, очень трудно, так как они не имеют предметных характеристик, не являются свойствами предметов. Но они (или им подобные состояния) могут возникать как реакция на определенные внешние, предметные воздействия. Этим и пользуются испытуемые, более или менее явно и полно отражая в описании порождающую состояние ситуацию («От этого запаха кружится голова», «Пахнет весенней свежестью, когда воздух такой свежий и чистый и настроение весеннее, радостное.», «Пахнет морозом, бледный запах, ненавязчивый», «Напоминает дуновение свежего морского ветра, морской берег», «Пахнет утренним воздухом. Такое ощущение, что в твоем организме, как в огромной комнате, открыли форточку, и все ожило», «Слишком тяжелый; когда вдыхаешь, кажется, что он чрезмерно плотный», «В меру резкий, сладко обволакивающий пеленой отчужденности, вызывает апатию», «Успокаивающий»).

Сопоставляя описания одного запаха, можно заметить, как одно и то же состояние, вызываемое запахом, по-разному характеризуется испытуемыми. Так, для одного испытуемого это «форточка, открытая в душной комнате», для другого – «утренний воздух», для третьего – «ощущение прохлады, свежести», «много света, воздуха», «дуновение свежего прохладного ветра», «свежая антоновка», «холодный», «ощущение свежести и одиночества». В этом ряду мы видим качества как характеристики ситуации, но встречаем их и вне ситуаций, употребляемые уже как характеристики, свойства самого запаха, а не условий, его порождающих.

Точно так же «зеленый», «мрачный», «мужественный», «глухой» – скорее характеристики не самого запаха, а густого сырого леса (или другого места, производящего то же действие и впечатление), который давит, угнетает своей силой и размерами, где трудно дышится, так как воздух очень влажный и неподвижный. Все эти характеристики мы и находим в разных вариантах при описании запаха 8 – «приторного», «тяжелого», «душного».

Нередко испытуемые пользуются другим приемом «опредмечивания» запаха, когда называют предполагаемый его источник. Чаще это выглядит как сравнение, так как обычно трудно подобрать источник с точно таким же запахом. В тех же случаях, когда испытуемый просто стремится указать наиболее заметный отличительный признак запаха, он просто отождествляет этот запах с его предполагаемым источником («Похож на запах крема», «Напоминает запах лаванды», «Пахнет ванилью», «Все перебивает запах пудры», «Что-то медицинское», «Пахнет дымом при паянии»). Отсюда же, видимо, и качества «шоколадный», «сундучный», «цветочный» и т. п.

Мы предъявляли испытуемым для описания три разных объекта. Важны их различия не сами по себе, а по отношению к субъекту, их познающему. И здесь различия оказываются значительными. Наши объекты описания находятся в неодинаковом отношении к предмету, который они характеризуют. Они представляются испытуемым по-разному «размещенными» в пространстве и развивающимися, меняющимися во времени. Эти три объекта предоставляют испытуемому неодинаковую возможность для обследования активного взаимодействия, что, в свою очередь, создает неодинаковую нагрузку на оперативную память; влияет на успешность построения высказывания – его содержания, его связей.

В то же время все три объекта оказываются в известном смысле подобными. Так, во всех трех случаях получаемых испытуемым данных оказывается недостаточно для того, чтобы иметь целостный, предметный образ. Во всех случаях активно подключается память, воображение, так что исходные, непосредственно получаемые данные в разных случаях достраиваются воображением по-разному.

Главное препятствие для коммуникации в наших трех сериях опытов также оказывается одинаковым. Суть его, подробно раскрытая нами раньше (Корнилов, 1976), состоит в том, что стимулы либо непредметны, субъективны, либо для их описания отсутствуют, не выработаны необходимые имена, названия. Именно поэтому основным приемом во всех описаниях оказывается объективация, опредмечивание. Перед нами оказались как бы застывшие отдельные фазы и стадии процесса развития и порождения «богатства субъективной человеческой чувственности» (Маркс, 1956) и вместе с тем раскрытия в объектах «сущностных сил» человека, в том числе его чувств, его сознания (Рубинштейн, 1973).

Не имея возможности описать, передать свое внутреннее состояние, переживание, субъективное ощущение, человек описывает условия, ситуацию, порождающие это состояние. Субъективное, замкнутое, казалось бы, недоступное для коммуникации таким образом «распредмечивается», объективируется, делается передаваемым в общении. Становится ясным, что наиболее точно передающим субъективное состояние становится то высказывание, которое наиболее точно и определенно передаст, опишет условия порождения этого состояния. Наоборот, простое указание отдельных качеств, не выступающих как характеристики порождающей состояние ситуации, точно не передаст это состояние.

Итак, в наших трех случаях испытуемые сталкивались с подобными друг другу трудностями коммуникации. Однако неодинаковые объекты описания приводили к тому, что конкретные приемы, формы объективации (они были рассмотрены выше) также различались.

Так, в случае со звуком испытуемый описывает и предмет, орудие, предположительно порождающий звук, и условия, способы порождения, извлечения. То же самое с запахом не получается. Указание на предполагаемый источник оказывается неудобным, так как среди известных нам источников нет достаточно похожих запахов; приходится многократно и не слишком ясно уточнять свое описание. Гораздо лучше воспользоваться тем фактом, что запах напоминает, «вызывает» у нас подобие некоторого определенного состояния. Значит, описывая это состояние каким-либо другим, «незапаховым» способом (также, например, через порождающую ситуацию), испытуемый тем самым характеризует сам запах.

Описывая особенности поверхности, испытуемый также часто не удовлетворяется перечислением соответствующих качеств, а раскрывает их содержание. Для этого указывается, как нужно испытывать, исследовать поверхность (царапать, давить, проводить пальцем с нажимом и без нажима и т. д.), чтобы получить соответствующее данному качеству ощущение.

Приемы и возможности описания зависят от функциональной направленности или принадлежности той сенсорной информации, которую необходимо описать. Так, поверхности различных материалов нередко бывает необходимо исследовать столяру или слесарю в процессе их обработки. При этом судят о том, достаточно ли отполирована (отстругана, отшлифована и т. д.) поверхность. Точно так же портной нередко ощупывает ткань, определяя ее «носильные» качества. Вот почему описание поверхностей не кажется испытуемым слишком трудным, а в протоколах мы находим соответствующие качества – закрепившиеся результаты объективации в ходе трудовой деятельности.

Практика взаимодействия с запахами у нас другая. Запах (духов, пищи) приятен или неприятен для нас; почти исключительно запах служит для внутренней, субъективной оценки пригодности, адекватности его. Это значит, что в процессе использования запахов необходимость в вычленении их свойств не возникает, а практика общения не нуждается поэтому в специальном обозначении этих свойств. Вероятно, поэтому испытуемые так затрудняются при описании запахов. В связи с этим интересно отметить, что у профессионалов список употребляемых при описании качеств выглядит несколько иначе. Анализ характеристики запахов, взятых в книге Р. А. Фридмана (1975), показал, что в числе наиболее употребительных качеств попадают также такие, как «стойкий», «своеобразный» – качества, характеризующие скорее достоинства духов, чем особенности запахов.

Очень важным и интересным является вопрос о происхождении качеств, неадекватных использованному способу получения информации. Объяснение едва ли окажется простым и однозначным. Так, в случае с запахами характеристики «острый», «холодный» могут встречаться как вследствие анатомо-физиологических особенностей соответствующего анализатора, так и вследствие высокой степени неопределенности стимула, когда испытуемые начинают применять к нему и субъективные эмоциональные, оценочные шкалы. Этот и целый ряд других вопросов, связанных с анализом полученного материала, не обсуждаются в данной статье.

Психологические проблемы понимания8

Введение

В последние годы бурно развивается психолингвистика. Целый ряд аспектов проблемы понимания нашел освещение в соответствующей литературе (Генетические…, 1975; Исследования, 1974; Колшанский, 1975; Леонтьев, 1965; Леонтьев, 1969; Леонтьев, 1974; Лурия, 1975а, Маркова, 1974; Мучник, 1973; Национально-культурная., 1977; Общая и прикладная., 1973; Общение как предмет., 1973; Речевое воздействие, 1972; Слобин, Грин, 1976; Смысловое восприятие., 1976; Торсуева, 1979; Фирсов, Асеев, 1973), что позволяет студентам самостоятельно познакомиться с ними.

Однако при этом представление о проблеме понимания будет неполным, так как останутся нераскрытыми важные моменты, среди которых можно назвать, во-первых, понимание как процесс со своей динамикой и закономерностями, не во всем точно совпадающими с общими характеристиками процесса мышления, во-вторых, понимание как процесс познания объективного мира; разные средства объективации, их влияние на понимание, особая роль ситуации для процессов коммуникации, в-третьих, понимание в прикладных областях, в производственной деятельности; некоторые другие.

Сведения по этим вопросам менее доступны, не имеют единого освещения, между ними трудно установить связь. Для того чтобы в какой-то мере компенсировать перечисленные трудности, дать студентам руководство и некоторый комментарий по названным вопросам, написано это пособие. При этом не ставилась задача полного освещения того или иного вопроса, в спорных вопросах акцент делался не на выделении какой-то одной точки зрения, а на раскрытии причин возникающих трудностей.

Чтобы избежать возможных недоразумений, отметим, что слово «информация» употреблялось нами просто как синоним слов «сведения», «сообщение», т. е. не как специальный научный термин.

Понимание и его проявления

Проблема понимания в последние годы все больше привлекает к себе внимание исследователей. Это не случайно, прежде всего, потому что понимание – это «узел, связывающий познание и общение воедино». Кроме того, «понимание является чрезвычайно существенным звеном эффективной регуляции деятельности, людей» (Брудный, 1975, с. 115). В самых различных сферах человеческой жизни мы должны заботиться об успешности эффективности понимания. Учащийся должен понимать объяснения преподавателей, а подчиненный – распоряжения руководителя. Восприятие произведения искусства и познание законов природы, соблюдение статьи закона и успешная эксплуатация приборов с помощью инструкции, эффективность речи пропагандиста и удачно выбранное педагогическое воздействие непременно предполагают понимание, содержат понимание как условие или как этап. Едва ли возможно перечислить все сферы человеческой жизни, в которых проблема понимания оказывается задействованной, а то и занимает почетное место.

Проявления понимания весьма многообразны и разноплановы. Так, Н.А. Менчинская следующим образом описывает неодинаковый характер понимания в разных случаях: «Иногда оно сводится к тому, что мы относим предмет или явление к определенной категории, подводим частный случай под соответствующее понятие, отвечаем на вопрос „Что это такое?“. В элементарной форме эти случаи сливаются с узнаванием» (Менчинская, 1989, с. 224).

В других случаях понять что-нибудь – значит выяснить причину явления, следствие, к которому оно ведет, т. е. включить его в систему причинно-следственных связей, раскрыть происхождение и развитие явления, ответить на вопросы «Почему и как это произошло?», «Зачем это делается?». Ответ на эти вопросы вскрывает существенные, закономерные связи предметов и явлений действительности.

Понимание поступков людей заключается в раскрытии объективных причин выполняемых ими действий, мотивов их поступка, смысла, который ему придается, общественного значения поступка.

Часто понимание заключается в выяснении логических оснований, из которых следует то, что осмысливается. Таково понимание математических теорем, доказательств, решения математических задач и т. п.

Иногда понять что-нибудь – значит установить, как устроена вещь, из каких частей она состоит, как действует каждая часть, как взаимодействуют части. Таково понимание всякого рода механизмов, понимание строения организма и его деятельности.

Особое место занимает понимание речи (отдельных слов, предложений, связного изложения) как обязательное условие общения людей, их совместной трудовой деятельности, усвоения общественного опыта. Важную роль играет понимание не только буквального значения речи, но и того, что представляет собой подтекст речи, т. е. того, что не всегда открыто выражается и что с буквальным значением речи иногда не совпадает (что характерно, например, для иронии, сатиры, шутки) (Психология, 1956, с. 263).

Этот перечень можно продолжить. Так, в работах А. А. Бодалева говорится о «понимании людьми друг друга», «понимании человеком других людей». При этом имеются в виду восприятие другого человека, интерпретация, объяснение, предсказание его поступков, человеческих качеств. Сюда же можно отнести эмпатию (по Даймонду, Бронфенбреннеру) – понимание чувств, потребностей других людей (Гаврилова, 1975, с. 4).

Нередко говорят о понимании или непонимании произведений искусства – музыки, живописи, поэзии и т. п. А. А. Налчаджян (1973, с. 99) пытается установить связь между некоторыми формами понимания и интуиции. При этом автор отмечает, что «более глубоким уровнем понимания является интеллектуальная интуиция», как правило, приводящая к открытию новой идеи.

Столь многообразные и неоднородные проявления понимания чрезвычайно затрудняют его изучение. Исследователю может показаться, что мы имеем дело с целым рядом явлений, случайно получивших одинаковое наименование. На практике каждому приходится исходить из своего собственного рабочего определения понимания, не слишком заботясь о том, чтобы его трактовка увязывалась (если не совпадала) с другими.

Развивая эту мысль и обращаясь к употреблению слова «понимание», А.А. Брудный (1975) выделил семь значений этого слова: следование заданному или избранному направлению; способность прогнозировать; способность дать словесный эквивалент; согласование программ деятельности; использование в решении проблем; способность осуществить приемлемую реакцию; способность прилагать к изменяющейся действительности уже имеющиеся знания о ситуациях или объектах.

Рабочее определение понимания, которое предлагает А. А. Брудный, скорее походит на характеристику критерия понимания: «Субъект может понять и понимает структуру функционирующего целого, если, имея перед собой элементы этой структуры и не имея инструкции по сборке, мы способны собрать это целое таким образом, что оно станет функционировать» (Брудный, 1975, с. 115). Но и как критерий эта формулировка не безупречна. Ведь субъект может просто помнить цепочку движений, приводящих его к успеху. Он может успешно собрать это целое случайно.

Однако, как уже отмечалось, терминологически единого употребления слова «понимание» не существует и поныне. Г. С. Костюк подчеркивает, что понимание «включает выделение основных элементов материала, „смысловых вех“, и объединение их в единое целое. Понимание всегда осуществляется на основе предыдущего опыта человека» (Костюк, 1959, с. 364). Совсем как будто иначе определяет понимание Н. И. Жинкин: «Перевод с натурального языка на внутренний» (Жинкин, 1964, с. 37).

Приведенные выше и другие характеристики понимания будут действительно казаться мало связанными друг с другом, если рассматривать это явление в специальных случаях, в частных проявлениях, в разных условиях. Между тем М.С. Роговин отмечает, что «человеческое мышление стремится отразить изучаемые объекты или явления, прежде всего, путем соотнесения их с более широким кругом явлений, включения их в систему уже изученных закономерностей, связей и отношений действительности» (Роговин, 1969, с. 245).

В целом ряде работ (Артемьева, Назарова, 1977; Артемьева, 1979; Ильенков, 1960; Линдсей, 1967; Роговин, 1969) мы находим сходные соображения о том, что главная суть процесса понимания состоит в том, что поступающая, «понимаемая» информация соотносится с имеющейся системой знаний. «Понять явление – значит выяснить его место и роль внутри этой конкретной системы взаимодействующих явлений, внутри которой оно с необходимостью осуществляется, и выяснить как раз те особенности, благодаря которым это явление только и может играть такую роль в составе целого» (Ильенков, 1960, с. 159).

Таким образом, будем исходить из того, что главная суть понимания – это познавательное взаимодействие системы наших знаний и поступающей информации. Продемонстрированное нами многообразие проявлений и вместе с этим рабочих определений понимания как раз и порождается различными вариантами взаимодействия. Какими свойствами могут обладать эти две взаимодействующие сущности? Как в разных случаях будет протекать процесс понимания?

Общая характеристика понимания

То «нечто», которое мы собираемся понять, как-то устроено и функционирует, возникает и развивается по определенным законам. Оно выступает в случайных, несущественных своих проявлениях, непрямо связанных с его природой, с главной «пружиной», а поэтому для познающего субъекта оно распадается на части и способ их взаимодействия, объединения не виден. Оно может предстать в закодированном виде, может отличаться многозначностью и многосторонностью.

Система наших знаний, к которой будет примериваться и в которую будет включаться это «нечто», во многом ему противоположна. Для нее характерны объединенность и структурированность. Все связано определенными способами, которые в известной мере могут использоваться для объединения другого содержания. Все разделено и систематизировано на категории и классы, взаимосвязано по определенным схемам и моделям. В системах обозначения, «кодирования», в способах обозначения могут быть отражены актуальные, существенные для нас связи, отношения, свойства, стороны. Понятно, что процесс включения новой информации в систему может состоять из самых разных по содержанию компонентов, но всегда (как мы договорились) это будет понимание.

Так, может оказаться, что взаимодействующие системы подобны. Например, такой-то поступок, явление, устройство уже знакомы нам. Или мы знаем такой «принцип», или знаем, к какой категории оно относится. И тогда взаимодействие протекает как узнавание. Но чаще бывают более сложные случаи, когда, например, требуется поиск адекватной подсистемы, категории, схемы в запасах нашего опыта. Здесь-то и требуется детальное знакомство с объектом понимания для того, чтобы «декодировать» его, за случайным увидеть существенное, чтобы определить основные, ведущие взаимосвязи в объекте, основу его строения. Многозначность объекта маскирует это существенное, но в то же время позволяет исследовать объект, переструктурировать его, «вычерпать» из него новую информацию. Только так познающему субъекту удается объединить распадающееся на части, раскрыть структуры, выразить содержание в терминах, адекватных подструктурам его собственной системы, отражающей мир. При этом возможен и бывает необходим встречный процесс поиска в своем опыте моделей, структур, адекватных познаваемому содержанию. Вот почему поиск причин и следствий, происхождения и развития, мотивов поступка, устройства прибора, о которых говорилось выше, – все это проявления, различные стратегии, в разных случаях осуществляющие понимание. Такие процессы «решения задачи» на понимание (Линдсей, 1967) позволяют достигнуть «объединения элементов в целое» на основе прошлого опыта (Костюк, 1959), достигнуть соответствующей «интерпретации» полученных разрозненных сведений и впечатлений (Бодалев, 1970), т. е. «перевести на внутренний язык» эту полученную в чужом, неадекватном выражении информацию (Жинкин, 1964).

Наконец, может встретиться еще более сложная ситуация, когда у нас нет соответствующих познаваемому моделей, когда оно не укладывается в существующие категории, классы, схемы. Это значит, что встретилось новое – «открытие новой идеи» (Налчаджян, 1973). Здесь требуется встречная «адаптация нашего концептуального мышления и совокупности новых явлений» (Гейзенберг, 1971).

Наше познание окружающего мира активно. Мы не пассивно отражаем действительность, а задаем ей вопросы. Это же характерно и для понимания, которое бывает подчинено какой-либо цели. Я хочу, например, понять не все устройство прибора, а именно принцип действия или только принцип обслуживания, или исключительно понять, что произойдет, когда я нажму вот эту кнопочку, и т. п. Так мы понимаем не все и не то, что, может быть, прежде всего свойственно понимаемому объекту.

Целый ряд исследователей характеризуют понимание как «переход к смыслу» (Горский, 1966), как «процесс, связанный с формированием смысла» (Пушкин, 1971). Но «смысл» характеризуется авторами по-разному, не существует его ясного определения. Если же воспользоваться существующими характеристиками смысла при определении сути понимания, то мы получим примерно то же, о чем уже писалось выше: осмысление, установление связей, анализ с позиций личного опыта, перевод на внутренний язык.

В то же время при этом будут подчеркнуты и некоторые дополнительные, особые моменты. К помощи смысла прибегают, прежде всего, исследователи, анализирующие речь. При этом подчеркивается, что внешнее, объективное, присваивается, делается субъективным, внутренним. Однако сказать только это значило бы сильно упростить проблему. Субъективное никак нельзя представлять себе как «перенесенное внутрь» объективное. Смысл формируется (Пушкин, 1971) в результате взаимодействия субъекта с внешним миром. Процесс интериоризации – «процесс, в котором этот внутренний план формируется» (Леонтьев, 1975, с. 98). Так подчеркивается своеобразие субъективного смысла, достигаемого в ходе понимания, в сравнении с тем объективным, что понималось. Своеобразие это определяется содержанием, свойствами понимающей системы.

Во-первых, эта система в известной мере неполно и неточно отражает понимаемое объективное явление. Очень часто представления о мире у человека опираются на житейские понятия, научные же понятия нередко бывают неполно, неточно, неглубоко усвоены. Наконец, и сами понятия науки, как известно, являются лишь этапом на пути познания природы и в силу этого в известной мере неполны и неточны. Это следует из марксистского учения об истине. Последнее обстоятельство здесь, однако, не играет решающей роли, так как интересны как раз донаучные, эмпирические знания, всегда богато представленные в «картине мира» любого человека. В результате оказывается, что понимание осуществляется как истолкование явления, факта на основе неполной и неточной модели объективной реальности.

Получаемый в результате понимания смысл своеобразен, во-вторых, потому, что понимаемое содержание включается в другую систему, перекодируется и переструктурируется. Это содержание выступает теперь для субъекта в других единицах, в иных связях, с иными акцентами. В то же время объект понимания отражается односторонне в соответствии с целями (например, непрямо познавательными) познающего субъекта и в зависимости от его отношения к объекту познания. Так, в известном ленинском примере (Ленин, 1970, с. 289) стакан как «инструмент для питья» выступает уже как составная часть в структуре деятельности субъекта и так, как он сам эту деятельность отражает. При этом «работают» лишь некоторые свойства этого объекта. Объект познания может включаться в разные подструктуры понимающей системы, цели могут быть различными, а это означает, что возможны многие «понимания» (как результат) одного и того же. Так, очень интересным аспектом обсуждаемого своеобразия является, в-третьих, то, что выступающие на первый план свойства часто возникают из взаимодействия субъекта с объектом, т. е. в таком виде эти свойства возможны только благодаря существованию субъекта. Стакан «есть тяжелый предмет» – здесь находит выражение субъективное мышечное чувство, объективированное, например, в действии «бросания». Это свойство возникает за счет активности субъекта и его взаимодействия с объектом. И природа этого свойства обусловлена особенностями строения и функционирования субъекта.

Понимание рассматривают как процесс и как результат. Процесс понимания может быть очень сложным и представляет собой, по существу, процесс решения познавательной задачи. Сложность этой задачи может быть охарактеризована через соотношение «объект отражения – отражающая система».

Процесс понимания как решение познавательной задачи

Понимание в известных работах советских психологов выступает как «познавательный, мыслительный процесс, направленный на раскрытие существенных связей, отношений объектов» (Костюк, 1959, с. 370). При всем огромном многообразии «задачи на понимание» имеют некоторые общие характеристики, процесс понимания проходит в разных случаях идентичные этапы. Попробуем сначала разобраться в том общем, что характеризует различные процессы понимания.

Для той «задачи», которую решает человек, достигая понимания чего-либо, на любом уровне характерно противоречие между, казалось бы, разрозненностью некоторых элементов и необходимостью найти еще неизвестный субъекту способ их объединения в целое или «присоединения» к имеющемуся в его интеллектуальном багаже целому. Это еще никак не связанные, не объединенные звенья геометрических доказательств (Гоноболин, 1954), отдельные мысли сложных научных текстов (Каплан, 1953), слова иностранного текста (Соколов, 1967) и т. д. Никогда заранее неизвестно, в какое целое эти элементы могут быть объединены, поэтому неясно также, в каком же из своих многих значений они будут выступать, какое свойство позволит им объединиться в целое. Вот почему развернутый процесс понимания обязательно проходит через ряд гипотез. Этот процесс насыщен скачками, ошибками, пробами, т. е. тем, что характерно для всякого процесса мышления, поиска неизвестного, существенно нового (Брушлинский, 1979). В дальнейшем мы увидим, что «целое», в которое должны объединиться элементы, и сам процесс «объединения» будут нередко весьма сложны и разнообразны в разных случаях. Факт установления связи, объединения и в результате получения целого – это главное, что роднит внешне очень различные процессы понимания. Проблемные ситуации, порождающие понимание, по-видимому, следует отнести к первому типу в классификации А. М. Матюшкина (1972), когда неизвестное составляет предмет действия и выступает как цель действия человека. При этом «знания, идеи, мысли – выступают на начальных этапах процесса мышления как неизвестное, которое должно быть раскрыто для объяснения или понимания определенных явлений и закономерностей» (Матюшкин, 1972, с. 53). Даже в тех случаях, когда нам кажется, что, понимая, мы ищем новый способ действия, мы ошибаемся, смешивая неизвестное (искомое) и требование (вопрос) (Брушлинский, 1965).

Процесс понимания

Одним из характерных, хотя и трудных, примеров понимания является процесс понимания иностранного текста человеком, недостаточно знающим данный язык. Этот случай детально исследован и описан А. Н. Соколовым (1967). Испытуемые могли пользоваться словарем, грамматическим справочником, обращаться с вопросами к экспериментатору. Вот как протекает понимание текста «Обезьяна и зеркало» у одного из испытуемых.

«Ипытуемый А., читая первую фразу Jack and Jim are two young monkeys, восклицает: „Ничего не понял!“. Затем – пауза, и испытуемый говорит: „Тут, очевидно, вот что: Як и Йим – имена: очевидно рассказ о людях“.

Далее испытуемый определяет значения отдельных слов по словарю. Затруднение вызывает слово are, его в словаре нет. В связи с этим испытуемый высказывает догадку: „Может быть, это какой-нибудь непереводимый член? – и продолжает определять значение остальных слов. – Two – два, young – молодой, monkey – обезьяна. Ах, вот как! А я думал, люди. Значит, Як и Йим – это две молодые обезьяны. Вот если бы здесь было сказуемое-связка, тогда так“. Через секунду испытуемый добавляет: „Может быть, are и есть связка?“. Экспериментатор подтверждает это предположение, и смысл фразы оказывается понятым» (Гаврилова, 1975, с. 66).

Для испытуемого сначала текст выступает как набор совершенно непонятных слов – отдельных элементов, причем между собой не связанных. Однако уже на этой ранней стадии испытуемый обнаруживает нечто знакомое в тексте: два слова написаны с большой буквы. Испытуемый предполагает, что это имена людей, и сразу высказывает первую догадку об общем смысле, о целом: «Очевидно, рассказ о людях». Еще не определены значения отдельных слов, еще лишь удалось предположить значения первых слов, а у испытуемого уже имеется – пусть неясная – гипотеза о целом. Дальнейший поиск направляется этой гипотезой, а определяемые значения следующих слов позволяют проверить эту гипотезу тем, насколько успешно общий смысл будет объединять эти разрозненные значения.

В момент определения значения слова monkey – обезьяна – первая догадка «разрушается», по мнению А. Н. Соколова, но не совсем. Более общее содержание первой догадки – «Это имена» – осталось неизменным и лишь нашло себе иную конкретизацию: «Ах, вот как! Значит, Як и Йим – это две молодые обезьяны».

Теперь мы видим два объединения разрозненных элементов – слов: «Як и Йим» и «две молодые обезьяны». Между этими объединениями должна установиться какая-то связь, некоторое отношение, что приведет к получению общего смысла, целого. У испытуемого уже есть догадка о сути такого объединения: «Может быть, are и есть связка?» В этом и других случаях процесс объединения значений слов в общий смысл фразы или абзаца осуществляется путем выделения «опорных слов». Причем имеют место оба пути понимания: от значений отдельных слов – к общему смыслу текста и от него – к значениям отдельных слов.

Если мы обратимся к какому-либо другому материалу, то общие закономерности понимания обнаружим те же. Так, процесс понимания геометрических доказательств (Гоноболин, 1954) включает последовательное выделение промежуточных звеньев доказательства и схватывание их связи, основного принципа. При этом понимание характеризуется переходом от фрагментарного понимания, при котором понимаются (объединяются) отдельные элементы доказательства, к логично обобщенному пониманию, в котором раскрывается идея доказательства. Точно так же протекает процесс понимания устройства и работы механизма (Жекулин, 1957; Логинов, 1975). После осмотра в целом испытуемые выделяют части, элементы механизма, узнают их, высказывают суждения о назначении элементов. После этого они ищут связи между отдельными частями прибора, прибегают к пробам.

Аналогичным образом протекает понимание картинок (Рубинштейн, 1973, с. 102). Известная многозначность содержания любого сюжетного рисунка приводила к тому, что целое в представлении испытуемого было достаточно сложным и богатым. Понимание картинки превращалось в ее интерпретацию, когда испытуемый стремился «выйти за пределы непосредственно воспринимаемой ситуации», «восстановить ее предысторию», а «также этап последующий». С. Л. Рубинштейн подчеркивает, что для понимания испытуемый, опираясь на фантазию, стремится «выйти за пределы данной ситуации и дополнить ее другой». Возникающая в процессе понимания интерпретация становится гипотезой, которая проверяется на дальнейших его этапах и придает всему процессу сознательно целенаправленный характер. Интерпретация целого, к которой наблюдатель приходит на основании учета части наличных данных, проверяется на остальных.

«Понимание как процесс, – пишет С. Л. Рубинштейн, – как психическая мыслительная деятельность – это дифференцировка, анализ вещей, явлений в соответствующих контексту качествах и реализациях связей (синтез), образующих этот контекст» (Рубинштейн, 1973, с. 236). Однако нельзя ограничиваться просто общим анализом процесса понимания, необходимо рассмотреть этот процесс и его особенности более детально.

Этап появления проблемы

Мы должны рассмотреть самый ранний этап процесса понимания. Это этап возникновения проблемы. В теории мышления он может быть рассмотрен как процесс преобразования ситуации в проблемную ситуацию. Процесс понимания как один из случаев мышления должен, по-видимому, начинаться с того же этапа.

«Проблемная ситуация означает, – говорит А. В. Брушлинский, – что в ходе деятельности человек натолкнулся, часто совсем неожиданно, на что-то непонятное, неизвестное, тревожащее и т. д.» (Брушлинский, 1970, с. 53). По мнению А. М. Матюшкина (1972, с. 32), проблемная ситуация, составляя специфический вид взаимодействия субъекта и объекта, характеризует, прежде всего, определенное психологическое состояние субъекта, возникающее в ходе выполнения задания (в учебной деятельности), т. е. в общем случае подразумевается в «ходе выполнения деятельности». Это состояние требует открытия новых знаний о предмете, способах или условиях выполнения задания и совпадает при этом с процессом становления элементарных психических новообразований.

Таким образом, в ходе выполнения деятельности у человека может возникнуть потребность что-то прояснить для себя, что-то понять, как-то объяснить происходящее (специфически-познаватель-ные мотивы мышления). В другом случае побудитель мышления будет связан просто с невозможностью действовать дальше, с необходимостью защитить свое здоровье, с тем, что обслуживаемая машина (станок, установка) вышла из нормального режима работы (неспецифические мотивы).

Человека окружает масса неизвестных ему явлений, свойств, фактов реального мира. Но он проходит мимо них. Мышление, познание, понимание не начинается. «Меня давно уже перестало удивлять отсутствие у матросов любознательности и любопытства к звездам, – замечает В. Конецкий. – Тысячи часов они проводят на мостике, где всегда есть бинокль. И ни разу при мне молодой человек не посмотрел на звезды сквозь оптику» (Конецкий, 1978). В то же время в целом ряде случаев человек проявляет любознательность, «замечает» проблему, пытается понять непонятное, неизвестное.

С. Л. Рубинштейн объясняет это противоречие объективным отношением познания к бытию, его объекту. Он говорит, что проблемность вытекает из природы бытия, бесконечности его определений и их всеобщей взаимосвязи. «В силу взаимосвязи всех явлений, их свойств и отношений нечто эксплицитно не данное, оказывается все же данным имплицитно; в силу неисчерпаемости этих взаимосвязанных и взаимообусловленных свойств и отношений одни из них бесконечно тянут за собой другие» (Рубинштейн, 1958, с. 14). Мышление как опосредствованное познание, «отправляясь от эксплицитно данного, известного, стремится определять то, что дано имплицитно, т. е. задано, неизвестно, выступает по ходу этого процесса как искомое» (Рубинштейн, 1958, с. 14).

Таким образом, человек не замечает, «не видит» проблемы, неизвестного, так как познанное им еще непосредственно не связано с этим неизвестным. Это неизвестное еще не стало для него «имплицитно данным», поскольку в цепочке взаимосвязей всех явлений еще слишком отдалено от познанного данным субъектом.

Но это только одна сторона вопроса. Понятно, что объяснение может состоять также в том, что в данный момент познавательная активность субъекта направлена в какую-то иную сторону, определяемую, например, характером его деятельности, его потребностями, интересами и т. п. Неслучайно далее С. Л. Рубинштейн говорит об «острой проблемности» в случае, если в ситуации обнаруживаются противоречия.

Взаимодействие этих двух моментов в процессе возникновения проблемной ситуации едва ли следует считать достаточно хорошо изученным. Из анализа реальной производственной деятельности можно установить, что субъект может заметить, обнаружить неизвестное, непонятное, но не сделать из него проблемную ситуацию, отложить разрешение вопроса вследствие его неразрешимости или недостаточной важности, значимости. А затем на досуге или в другой ситуации, когда появятся соответствующие сведения, адекватные имплициты, субъект может вернуться к решению этой проблемной ситуации. «Не замеченную» ранее (вследствие ее малой значимости) ситуацию субъект может заметить в другом случае, когда обстановка перестроилась, когда «ценность» этой ситуации изменилась. Мышление субъекта, включенное в практическую деятельность, постоянно связано со «взвешиванием», оцениванием, определением значимости замечаемых противоречий.

В ходе решения задач, в том числе в ходе процесса понимания, возникающие гипотезы, догадки определяют направленность поиска, отбора информации. Возникшие таким путем актуальные направленности вместе с несозревшими для решения проблемами определяют в нейтральных и неопределенных ситуациях характер отбора и анализа информации, т. е. определяют в значительной степени способность или неспособность «увидеть» проблему.

В реальной производственной деятельности можно наблюдать такую удивительную способность или неспособность. Мастер, обходя цех, заметил стоящую на лестничной площадке тележку с сырьем. Для него это означало: в цехе достаточно сырья; если сырья будет мало, эта тележка – своеобразный резерв; оставившие тележку на лестнице рабочие – не очень добросовестны; по цвету содержимого тележки видно, насколько хорошо качество сырья; нарушено правило техники безопасности; помощник мастера плохо следит за своим участком и т. д. Эта тележка буквально «наполнена» информацией, которая «может пригодиться», т. е. оказаться нужной при разрешении тех или иных ситуаций (Иванова, 1975, с. 150).

Закончив обход и расставив смену, т. е. разрешив целый ряд значимых на этот раз ситуаций, мастер стал объяснять, почему он решал именно так, а не иначе, и в качестве учтенного им элемента производственной ситуации называл эту тележку. Оказалось, что начинающий мастер ее не видел вообще, хотя шел рядом с опытным мастером (учился обходить цех, расставлять смену).

Из этого примера мы видим и другую существенную особенность реального процесса возникновения проблемной ситуации, ее формирования. Субъект не только сам замечает, обнаруживает проблемность ситуации, но и определяет условия, «известное» в этой ситуации. Известное также нужно увидеть, обнаружить, вычленить. «Известное» в реальной ситуации оказывается также замаскировано, неопределенно, неизвестно. «Проблемная ситуация является тем, что субъекту удается постигнуть в объективной ситуации» (Элиава, 1966, с. 36).

Итак, непонятное обнаруживается лишь в некоторой зоне имплицитно данного. Источник непонятного – противоречия в том, с чем столкнулись мы в процессе познания, или что обнаружилось, встало у нас на пути в нашей деятельности. Характер противоречий в случае понимания относится, по-видимому, к первому типу проблемных ситуаций (по А. М. Матюшкину). Желание понять нечто – очень важное состояние, которое стремятся получить и определенным образом направить в обучении. Для этого, например, стремятся вызвать у учеников интерес к «известному в неизвестном» или к «неизвестному в известном» (Ерастов, 1979, с. 53–56).

Учащиеся шестого класса знают, что чем тяжелее предмет, тем глубже он проваливается в снег. Они также знают, что человек на лыжах почти не проваливается в снег. Почему же тогда он проваливается в сугроб, соскользнув с лыж (что также известно учащимся)? Этот ряд фактов, которые они знают, они никогда не пытались сопоставить. Сопоставление же обнаружило противоречие, причину которого они не знают. В том, что они знали, оказывается, содержалось неизвестное. Подобрав соответствующим образом факты, мы направили познавательную активность учащихся, заставили их обнаружить непонятное. Когда школьник сам подходил к этому вопросу, он не располагал необходимыми знаниями, чтобы понять противоречие. Может быть, он его и не замечал, так как это исключала его познавательная направленность, связанная с соответствующей деятельностью (лыжная прогулка и т. п.).

Вот еще пример рассогласования, вызывающего процессы понимания у субъекта, который мы берем у К. Дункера: «Докажите, делятся ли все числа типа 276276, 591591, 112112 на число 13?». Целью в этой задаче являлась, конечно, не «практическая цель», а то, что должно быть усмотрено, доказано (Дункер, 1965а, с. 113). Предполагается, что здесь возникнет проблемная ситуация. Однако противоречие, вызывающее стремление понять, вероятно, возникло бы в случае, если испытуемый – по нашей просьбе или в связи с какой-то практической задачей – делил бы эти числа на 13 и обнаружил, что все они делятся. «И такое (135135) тоже делится?» Этот факт выходил бы за рамки понятного, являлся бы познавательной проблемной ситуацией, побуждающей процесс понимания. «Почему все такие числа делятся на 13, не понимаю, не должны бы!» – как-то так формулировалась бы эта проблемная ситуация. Она заключалась бы в том, что все ранее усвоенные знания о принципах делимости чисел не соответствуют обнаруженному свойству. Неизвестное, которое должно быть здесь выявлено, скрыто в строении предлагаемых чисел, в их природе (Матюшкин, 1972, с. 54). «Это должно следовать из какого-то скрытого общего принципа строения», – говорит один из испытуемых К. Дункера (1965а, с. 133).

Аналогичным образом непонимание как проблемная ситуация, как начало процесса понимания зарождается при столкновении с какими-то фактами, явлениями, событиями и т. п., хорошо соответствующими нашим общим знаниям, представлениям, но в чем-то, в каких-то своих частях или аспектах неадекватных этому общему, выпадающих из целого.

«Не знаю, как устроено, и не понимаю, как может быть, чтобы нажатие на этот рычаг не сразу, а спустя несколько секунд, вызывало поворот шкалы. Почему не сразу?» – это характерное высказывание. Когда испытуемые, решая задачу по разгадке устройства прибора, наталкиваются на непонятные свойства последнего (Практикум по экспериментальной…, с. 119), непонятное для них не означает неизвестное. Непонятное – не соответствующее каким-то стабильным знаниям, представлениям о нормах, не соответствующее логике каких-то известных механизмов, схем, принципов устройства. Непонятное – это какая-то часть, не укладывающаяся в целое. В качестве целого выступает, как уже говорилось, система наших знаний, представлений, ее фрагменты.

В качестве такого целого может выступать и гипотеза, возникшая в процессе решения и просто отражающая свойства познаваемого объекта. Но поскольку гипотеза – менее устоявшееся образование, то не укладывающаяся (непонятная) в это целое часть может разрушить и все целое. Так и происходит, когда наблюдается смена гипотез.

Здесь необходимо отметить, что до сих пор мы говорили об общих особенностях понимания. Между тем процесс понимания сообщений, передаваемых одним человеком другому, имеет еще некоторые особенности. В этом последнем случае, конечно, также важнейшим является момент познания, как и вообще в понимании, однако познание происходит не непосредственно, а через другого субъекта, включается дополнительный9 инструмент – символы, знаки, речь. Процесс познания теперь включается как составная часть в процесс общения и опосредуется им. Если в общем случае мы могли говорить о понимании-познании в «чистом» виде, то в данном случае можем говорить о понимании-общении, не забывая при этом об условности такого названия.

Характеризуя процесс понимания, мы подчеркивали активный характер такого процесса, детально раскрывая проявление этой активности на этапе возникновения непонимания. В общем случае, таким образом, активен субъект понимающий.

В случае общения процесс перестраивается, прежде всего, потому, что субъект, формирующий сообщение, «сообщающий» также активен. «Цель сообщения, – читаем мы в статье А. П. Назаретян (1978), – есть образ искомого («потребного») состояния адресата, которое всегда отлично от исходного состояния, каким его представляет себе источник или сам реципиент и для достижения которого порождается или воспринимается текст».

Таким образом, субъект, формирующий сообщение, стремится изменить исходную «информированность» субъекта, принимающего информацию, познающего. Всегда существующая конфликтность этой ситуации состоит в том, что активность адресата совсем необязательно направлена на понимание сообщения. Эта активность подчинена своим законам, описанным нами выше. В результате сообщение не понимается вовсе или понимается не полностью, или понимается не так и т. п. Сообщение выступает для адресата (который прежде всего – субъект познающий) как стимул, из которого он извлекает информацию в соответствии с логикой и законами его собственного познания. Вот почему адресант (сообщающий) стремится, формируя сообщение, учесть направленность адресата, зону его имплицитов, связать с ними в сообщении содержание, которое он стремится передать.

Здесь нельзя представлять себе адресата пассивно «понимающим» (лишь более или менее успешно) подаваемую ему в сообщении информацию, которая «как бы вливается в субъекта» как в «пассивный сосуд» (Пономарев, 1967, с. 111). Необходимо помнить рубинштейновское положение о том, что всякое усвоение общественноисторического опыта осуществляется во взаимодействии субъекта с объектом, что во взаимодействии субъекта с объектом преобразуется, видоизменяется не только субъект, но и объект. В то же время необходимо подчеркнуть, что общение открывает перед человеком целый новый мир того, что он сам не делал объектом понимания. Общение вычленяет в окружающем новые области, заставляет обнаружить новые свойства в объектах и явлениях действительности, установить, заметить новые отношения.

Вместе с тем благодаря общению объектом понимания становится то, что в принципе не могло быть познано без посредства общения – например, чувства, переживания других людей, их внутренний мир, особые ощущения и т. п., а затем и отвлеченное знание, добытое другими людьми.

Общие законы понимания любого сообщения те же, что и в других случаях. Здесь также возникает «проблемная ситуация – непонимание», означающая конфликт нового с известным, фрагмента с целым и т. д. При этом субъект стремится понять и обнаруживает непонятное именно в содержании сообщения. Однако как черновой (рабочий) этап непонимание может появиться и на уровне структур передающей системы: трудные слова в речи, разрывы, необычные конструкции речи. Тем не менее, как правило, «речевая форма не замечается, если она совершенна» (Костюк, 1959).

Догадка как объединяющее начало

Тезис о понимании как объединении, установлении целого разделяют практически все исследователи. Объединяющим моментом при этом оказывается догадка, гипотеза, появление которой в корне меняет характер взаимодействия испытуемого с объектом понимания. «Рассыпающиеся» до того элементы, слишком многочисленные и многозначные, вдруг становятся взаимосвязанными, возникает возможность их последовательного исследования, примеривания и пристраивания в конструируемое на основе гипотезы целое. Слепые, хаотические пробы сменяются целенаправленными уже на основе частных гипотез, а общая гипотеза делает их еще и планомерными, позволяет вырабатывать рациональные стратегии исследования (Пирьов, 1975).

По всей видимости, можно обнаружить различия в процессе понимания в зависимости от того, что провоцирует непонимание – неясность, неадекватность какого-то элемента или связи целому, структуре или отсутствие этого целого (рассыпающиеся элементы). Во всех случаях гипотеза обязательно затрагивает главное объединяющее начало, принцип, схему, которые отражали бы сущность некоторого класса объектов. Этот основной принцип или идея нередко разыскивается по аналогии, и в этом случае говорят об объясняющей силе аналогии (Никитин, 1970).

Некоторый запас схем, принципов и тому подобное при этом оказывается чрезвычайно полезным, значительно расширяет наши понимательные возможности. «Память античная философия уподобляла тем отпечаткам, которые оставляют след на восковой таблице», – читаем мы в учебнике психологии. Сегодня для понимания сложных, недоступных явлений мы пытаемся применить другие, новые и часто сложные принципы и схемы, добытые современной наукой, употребляемые современной техникой.

Это, например, принцип обратной связи, заимствованный вначале из известной конструкции регулировки подачи пара в машине Уатта. Это аттенюатор, или устройство с перфокартами, применяемое в поисковых системах (Линдсей, Норман, 1974), или даже физическая голография (Прибрам, 1975). В то же время такой объединяющей, понимающей идеей часто бывает и донаучная схема, субъективное представление. Так, поступок человека мы расцениваем как понятный нередко потому, что сами поступили бы в его положении таким же образом. В этом случае объединяющая схема даже не осознается и часто бывает неверна, так как логика поступка определяется иными, чем у нас, свойствами личности.

Механизмы, способствующие соотнесению

Для синтеза элементов, составляющего понимание, необходимо удерживать эти элементы, взятые вместе, осуществлять их соотнесение. Оперативная память человека имеет очень незначительный объем, а ведь в нее в качестве единиц входят не только соотносимые элементы, но и предполагаемое, проверяемое отношение между ними, и результат этого соотнесения, и некоторая дополнительная информация, которую мы, возможно, получаем в результате соотнесения.

Вот почему процесс понимания не обходится без внутренних опор, без особых средств и приемов опосредования. О таких опорах, обеспечивающих мыслительные процессы соотнесения в ходе понимания, мы находим разнообразные сведения в психологической литературе. Это смысловые опорные пункты понимания, предшествовавшего запоминанию в работах А. А. Смирнова; смысловые опоры и догадки о смысле при понимании иностранного текста у испытуемых А. Н. Соколова. Такую интимную функцию выполняет и внутренняя речь. Не случайно «при наличии в мышлении наглядной опоры» внутренняя речь имеет тенденцию к большей сокращенности (Баев, 1957, с. 47). Такими опорами в опытах Н. И. Жинкина (Жинкин, 1956) были внешние предметы, отдельные движения самих испытуемых. Таким образом, функцию опосредования выполняют различные средства: от самых примитивных до специально приспособленных.

Целый ряд фактов косвенно подтверждает изложенное представление об особенностях сопоставления в процессе понимания. Так, в экспериментах А. Н. Соколова описано «забывание контекста», потеря информации, еще не нашедшей своего способа связи в целое (Соколов, 1967). По данным А. Н. Захарова (Захаров, 1963), испытуемый быстро теряет информацию, которая оказалась неадекватной проверяемой гипотезе. О том же свидетельствуют и опыты с речевыми помехами.

Гипотеза (даже частная, конкретная или неверная) играет при этом очень большую роль, так как позволяет не расходовать имеющиеся несколько единиц оперативной памяти на удерживание различных свойств соотносимых элементов. Единый объединяющий принцип (идея, схема), лежащий в основе гипотезы, «поворачивает» каждый элемент определенной стороной, вычленяет в нем только данное свойство. Возникающая на базе догадки направленность видоизменяет характер мышления. Так, многозначные, никак не связывавшиеся между собой слова в опытах А. Н. Соколова испытуемая не могла удержать в памяти и соотнести. Вначале словарь не столько помогал, сколько мешал испытуемой: он давал массу значений для каждого слова, и это дезориентировало. «Теперь же, – говорила испытуемая, – когда у меня возникла установка, намек на смысл, словарь не затрудняет понимания: я ищу уже слова определенного содержания и определенной грамматической формы» (Соколов, 1967, с. 69). Благодаря гипотезе мы соотносим каждый раз только несколько (чаще два) свойств, элементов в одном отношении, перебирая их последовательно. Соотнести все элементы во всех отношениях мы не в состоянии.

Задача на понимание, как правило, решается частями. Нередко строение систем, которые мы должны понять, бывает весьма сложным. Так, слова речи объединяются правилами грамматики, синтаксиса и должны быть осмысленными, т. е. одна и та же группа слов детерминирована в высказывании разными правилами на нескольких уровнях. Такое же сложное строение, только менее очевидное, можно проследить и в других системах, например, в приборах, машинах, устройствах, где элементы связываются воедино как функциональными, так и пространственными отношениями. Система, которой управляет руководитель, образована производственными функциями, финансовыми отношениями, общественными (социальными) взаимоотношениями и размещена в пространстве.

Такая многосложность связей, увеличивая количество соотносимых элементов, затрудняет процесс понимания. Вероятно, поэтому процесс понимания, т. е. соотнесения, синтеза, протекает на одном каком-то уровне, чаще основном. Остальные периодически проверяются, используются для уточнения как дополнительные детерминанты при затруднениях.

Известно, что порождение речевого высказывания протекает послойно, замысел программируется и реализуется на каждом уровне (Ахутина, 1975). Аналогично этому понимание речи, опираясь на «нижние уровни» значений слов, грамматических конструкций, протекает преимущественно на высшем, смысловом уровне. При этом соотносятся элементы только на одном каком-то уровне, на других возможны ошибки, неточности. Следя за смыслом в соответствии со своей гипотезой понимания, испытуемый упускает грамматику или синтаксис. Наоборот, лингвистически правильные конструкции бывают нелепы смыслу.

Так, школьникам старших классов предлагалось досочинять задачу (или одно ее предложение) в соответствии с тем, как было понято начало. Если в задаче досочиняется ее сюжет, конфликт (на этом строится гипотеза понимания), то непременно встретятся общесмысловые или чисто речевые ошибки. Если выдержана общесмысловая линия (так как она формирует понимание), то текст оказывается нелепым как задача.

Как показано в работах С. Л. Рубинштейна и его сотрудников (Процесс мышления., 1960; Рубинштейн, 1958), испытуемый не сразу усваивает информацию, содержащуюся в условиях задачи, а овладевает ею в самом процессе решения. Это значит, что понимание начинается всегда на основе неполной информации. Лишь затем и постепенно принимаются во внимание, подключаются к складывающейся модели остальные данные. Получается так, будто бы, понимая, мы всегда решаем задачи с лишними данными (Крутецкий, 1968).

Отсюда ясно, что возможны ошибки в понимании, когда данная гипотеза вычленяет, актуализирует только часть элементов, свойств, а другие при этом остаются незамеченными, теряются. Ошибки в понимании нередко отличаются большой стабильностью: повторное знакомство с материалом ничего не меняет в восприятии испытуемого, так как он «смотрит» на объект понимания все с той же «точки зрения», определяемой гипотезой.

В экспериментах по запоминанию материала при повторных чтениях (Комиссарчик, 1954; Шульгин, 1953) влияние первоначально сложившейся гипотезы на отбор и понимание материала хорошо прослеживается. Первое чтение оказывалось решающим. Испытуемый стремится запомнить основное, детали, пояснения не представлены. Повторные чтения только уточняют материал, происходит конкретизация, «нанизывание» частностей.

В нашем исследовании (Корнилов, 1975b, 1969c) выяснилось, что при первом чтении текста задачи схватываются как существенные и соотносятся между собой только предположительно значимые элементы. Характер движения; пространство, в котором происходит движение, протекает данное явление; температурные границы – физические условия, в которых протекает процесс, игнорируются испытуемыми.

Таким образом, вся деятельность испытуемых направлена на вычленение главного, того, что может составить основу гипотезы будущего понимания. Опыт, практика понимания различного материала позволяет накопить некоторые стереотипы, которые помогают предположительно выделить главное еще до того, как осмыслен материал и выдвинута гипотеза. В результате даже на этом самом раннем этапе испытуемый имеет возможность начать работать не со всем материалом, а только с его частью.

То, что предположительно может стать центральным при решении задачи на понимание, по-видимому, в значительной степени определяется ситуацией этой задачи. Поэтому весь контекст этой задачи, уже сами исходные обстоятельства непонимания, область знания и область практики, к которым оно относится, создают у испытуемого определенную направленность при анализе, отборе материала. Этой направленностью так же, как затем гипотезой, производится даже перестройка в иерархии свойств предметов и явлений.

Специфика и богатство опыта оказывают очень значительное влияние на процесс понимания. Зная характер этого опыта, легко подобрать задание, которое вызовет затруднение понимания у испытуемого. Достаточно сделать так, чтобы содержание материала не соответствовало тем внешним формальным признакам, на которые ориентированы имеющиеся у испытуемого стереотипы. Это легко обнаруживается на учебных задачах. А в жизни и практической деятельности мы часто так и не узнаем о том, что неверно что-то поняли, что-то важное упустили, поддавшись кажущейся логичности первой гипотезы.

Об этом, например, свидетельствуют законы первого впечатления, предвзятого мнения при понимании другого человека, описанные А. А. Бодалевым и его сотрудниками (1970). При этом создается определенная направленность в отборе фактов, свойств, признаков, соответствующих этой направленности и как бы «подтверждающих» складывающуюся гипотезу понимания.

Опыт как запас схем, моделей, принципов, создающих понимание, также значимо определяет этот процесс. Через накопление готовых форм идет совершенствование и автоматизация понимания. Вместе с тем специфика накопленных схем определяет и его однобокость, иногда – ошибочность. Так, понимая поступок другого человека, мы проецируем свои качества, оперируем имеющимися у нас в запасе своими моделями поведения в разных ситуациях. Известно, например, что старший подросток нередко понимает вежливость как подхалимство, осторожность как трусость и т. п.

Опыт определяет и стратегии понимания. По данным Г. Д. Пирьова (1975), В.И. Слободчикова (1973), М. В. Логинова (1975), менее опытные испытуемые дольше застревают на первых этапах процесса понимания, на слепых пробах, на общем ознакомлении с объектом. Они позднее переходят к частным гипотезам, осторожнее в предположениях и действиях. Опытные испытуемые используют имеющиеся у них наборы признаков и стереотипов (а потому чаще ошибаются), быстрее переходят к гипотезе, а затем сразу начинают поиск определенных свойств и элементов.

Понимание как включение в структуру

О роли прошлого опыта мы читаем и в работе П. Линдсея и Д. Нормана (1974), которые говорят о понимании как о проверке поступающей информации на совместимость с прошлым опытом. Не случайно они расценивают понимание как «ключевую проблему исследования памяти»10. «Каким-то образом люди понимают приходящую информацию и используют это понимание для оценки сегодняшнего опыта с точки зрения того, что уже известно» (Линдсей, Норман, 1974, с. 362).

Нам, однако, хотелось бы подчеркнуть, что при такой трактовке подразумевается не столько понимание как объединение рассыпающихся элементов, сколько понимание как включение элемента, нового знания, факта, связи или отношения в уже имеющееся целое, оценка и перестройка, переосмысливание этого нового, с «точки зрения» имеющегося опыта, имеющихся моделей. Такое понимание включает в себя поиск адекватного контекста, а затем переструктурирование, переход к другой модели. Наш опыт должен быть каким-то образом организован, упакован, структурирован, иначе никак нельзя было бы объяснить факты быстрого и свободного оперирования несколькими тысячами слов в речи, оперативного извлечения информации из памяти. Как своеобразные способы организации материала можно, вероятно, рассматривать усвоенные системы понятий, научные теории, значения слов в их употреблении и взаимосвязи в живой речи; различные повторяющиеся формы деятельности; типичные ситуации, в которых встречаются и взаимодействуют различные объекты, и т. д.

Во всяком случае любой предмет, явление и т. п. мы можем мыслить только в каком-то отношении, в каком-то контексте, включенным в какую-либо структуру. «Стол вообще» уже как бы противопоставлен конкретным столам и объединен с другими «вещами вообще». Стол как слово входит в семью других слов и в этом своем качестве имеет определенные свойства по типу других подобных слов и т. д.

Но если данный объект мыслится нами включенным в структуру, не выявляющую интересующих нас отношений, не позволяющую понять его, то необходимо включить его в другую какую-то структуру, посмотреть на него с другой «точки зрения», позволяющей решить задачу на понимание. Если следовать логике П. Линдсея и Д. Нормана, то можно считать, что новая поступающая информация в одном случае будет структурирована так же, рассмотрена с той же точки зрения, включена в такой же контекст, как и адекватные ей подструктуры прошлого опыта. Тогда она легко найдет свое место. В противном случае будет необходимо переструктурирование, понимание развертывается в длительный многоэтапный мыслительный процесс, включающий процесс поиска, отгадывание адекватного взгляда на объект понимания (адекватной структуры) и процесс переструктурирования.

В психологии мышления переструктурирование достаточно хорошо изучено, находит проявление в переформулировании условий задачи (Дункер, 1965а; Процесс мышления., 1960). В случае понимания переструктурирование происходит не для того, чтобы решить задачу (когда ищется структура, позволяющая наиболее просто связать искомое с данными), а для того, чтобы увязать новое с имеющимися знаниями, осмыслить его и присвоить. Не случайно при воспроизведении какого-то материала он всегда оказывается реконструирован, иногда значительно. Считается, что это реконструирование, прежде всего, происходит на этапе усвоения, понимания информации.

Так, мне непонятен его поступок, так как в контексте моих знаний о соответствующих событиях поступок кажется нелепым. Я понимаю этот поступок, когда мне сообщают ряд неизвестных мне обстоятельств, ибо в контексте этих новых фактов он выглядит иначе.

В примере Л. Секея (Секей, 1965а, с. 343–344), несколько видоизмененном, нам непонятно, почему признали виновным парня, который из мести закинул чей-то перстень в реку. Ведь по закону «повреждение или уничтожение собственности другого лица с целью мести является преступлением и подлежит наказанию», а в нашем случае перстень не поврежден и не уничтожен, а лежит цел и невредим на дне реки. Статья закона относится при таком понимании к прямым физическим разрушениям, перстень рассматривается как физический объект. Достаточно переструктурировать ситуацию и рассмотреть перстень как предмет стоимости, как станет ясно, что в этом качестве он оказывается уничтоженным.

Аналогичные явления наблюдали мы в своих экспериментах. Так, слушатели школы юных физиков, изучавшие ко дню проведения эксперимента законы работы и энергии, условия всех экспериментальных задач понимали энергетически. Неопределенной конструкции устройство, предъявляемое испытуемым (Молодцов, 1975), рассматривается в зависимости от познаний испытуемых как химический аппарат с электрическим приспособлением или как электрическое устройство, содержащее электрохимический элемент.

Когда мы хотим помочь другому что-то понять, мы подсказываем ему те модели из его (по нашему мнению) опыта, которые являются как бы результатом перекодирования непонятного. «Тебе бы так!» – говорим мы в простейшем случае. «Это то же самое, как если бы перед концертом подпилили струны у твоей скрипки». Или: «Для него это такая же работа, как для тебя твои станки».

Интересным и важным является факт перестройки иерархии свойств объекта в зависимости от контекста, ситуации. Известно (и мы об этом уже говорили), что каждый объект обладает бесчисленным множеством свойств. Эти свойства оказываются определенным образом организованными, что выявляется, например, в ассоциативном эксперименте (Коган, Роговин, 1961). Однако некоторые свойства у данного предмета оказываются сильными, легко и в первую очередь актуализируются. Остальные принято называть латентными (Секей, 1965а), они нелегко и не сразу актуализируются, нередко «не приходят в голову», хотя не вызывают сомнения у испытуемых, когда их называют.

Конкретная ситуация, в которую помещен предмет, контекст, структура, в которые мы его включаем, оказывают сильное влияние на распределение свойств в иерархии. Соответствующие свойства делаются не латентными, а как бы «запретными» (Мазилов, 1976). Их могут вспомнить, но не принимают во внимание вследствие полнейшей неадекватности, как явно чуждые ситуации (контексту). В результате эти свойства не актуализируются.

Но и распределение свойств в активной зоне также меняется. Стакан в рюкзаке и на праздничном столе; замок (висячий) на столе в лаборатории и на дверях сарая; ноты на рояле и в мастерской переплетчика. Во всех этих случаях списки ассоциаций получились у нас весьма различными11. Отмеченный факт обнаруживал себя в том случае, когда испытуемым предлагалось перечислить свойства настроечной ручки на звуковом генераторе. Они не могли мыслить ее вне прибора, а в его контексте почти все свойства оказывались «вырожденными». Эта же ручка, предъявленная вне прибора, обладала массой свойств, как и любой другой предмет. Но когда мы снимали ее на глазах у испытуемых I группы, «ага-эффекта», удивления и т. п. не происходило. Наоборот, испытуемые некоторое время все еще мыслили ее составной частью целого.

Свойства структуры и понимание

Понимание – это процесс включения в структуры своего опыта, а ведь свой опыт по структуре представляет собой преимущественно то, что в психологии называют эмпирическими обобщениями, житейскими понятиями, здравым смыслом, представлениями и т. п. Даже в профессиональной области эмпирическое и научное нередко уживаются, взаимодействуют. Может быть, это связано с недостаточно глубоким усвоением науки, которая еще не стала способом мышления и видения мира.

Возможны и более сложные причины, ведь «особенности частного проявления всеобщего не только не совпадают со свойствами всеобщего отношения, но нередко противоречат им» (Давыдов, 1972, с. 318).

Непонятными нередко оказываются различные достижения науки. Например, исходя из собственного опыта, из своих представлений о мире, человек испытывает трудности понимания, сталкиваясь с научными представлениями о пространстве и времени. «Пространство бесконечно. Как это? Должно же все это где-то быть? В чем-то помещаться?» и т. п. Эти рассуждения показывают, что новый факт не укладывается, не согласуется с повторяющимся в нашем повседневном опыте: спички в коробке, коробок в кармане, карман на пиджаке, пиджак в шкафу, шкаф в комнате и т. д.

Непонятны в этом смысле и свойства микромира, не совпадающие со свойствами привычного мира «макро». Важно отметить, что мы при этом нередко легко отделяем «понятное с точки зрения науки» от «непонятного с точки зрения жизни». (Уже школьники в сельской школе на уроке физики по поводу задачи о бороне спрашивают учителя: «Вам по науке или как в жизни?».) Понятность в этом случае справедливо показывает факт непротиворечивости нового знания и усвоенной нами теоретической модели, а непонятность – расхождение между этим новым знанием и имеющимся опытом. На этапе усвоения научного знания научная и житейская модели, как показывает опыт, достаточно долго сосуществуют, а понимание при этом заключается в «проверке поступающей информации на совместимость» как с одной моделью, так и с другой.

Получается, что у данного субъекта возможно одновременно как житейское, так и научное понимание одних и тех же новых сведений. Новые непонятные явления и факты мы встречаем в практической деятельности, и выступают они для нас в форме конкретных предметов и их взаимодействия, в той форме, которая явилась основой при выведении житейского, эмпирического знания. Наверное, поэтому мы начинаем с житейского понимания, которое верно схватывает и (в определенных границах) разумно объясняет многие явления нашей жизни. Лишь потом, если это потребуется, мы начинаем строить, искать научное понимание явления.

В наших опытах это проявлялось в том, что на первых порах испытуемый понимал условия задачи во всем богатстве конкретного как реально протекающее и хорошо знакомое явление. Это находило отражение в пересказе условий задачи: «Падение шарика от нулевого деления сантиметровой шкалы фотографируют с выдержкой 1/20 с. На фотографии изображение шарика получилось в виде темной полоски, концы которой совпали с делениями шкалы 4 см и 9 см. Обеспечил ли затвор фотоаппарата указанную выдержку?»

Спустя некоторое время от начала решения понимание условий было уже физическим, были вычленены лишь взаимосвязанные элементы, отношения между которыми четко определялись физической моделью. В пересказе условие задачи менялось до неузнаваемости: «Найти время свободного падения шарика на пути 5 см». Такого понимания нельзя было достичь «переводом», «перекодированием» условий на «физический язык». Этот процесс нельзя свести к логическим преобразованиям. Физическое понимание достигается именно включением данного содержания в контекст физической модели. Для получения такого результата необходимо, восстановив все богатство конкретного содержания нового, понимаемого (здесь – условий), «посмотреть» затем на него с новой «точки зрения», отбросив все несущественное, сохранив только элементы и отношения, диктуемые физической моделью.

1.Корнилов Ю. К. О развитии мышления учащихся при решении физических задач // Проблемы мышления. Ярославль, 1968. С. 163–171.
2.Корнилов Ю. К. Особенности перехода от текста к модели физической задачи // Вопросы психологии и педагогики труда, трудового обучения и воспитания Ярославль, 1969. Ч. I. С. 72–74.
3.Корнилов Ю. К. Об организации мыслительной деятельности учащихся в процессе анализа физической задачи // Вопросы психологии и педагогики труда, трудового обучения и воспитания. Материалы IV межвузовской конференции. Ярославль, 1969. Ч. 1. С. 75–79.
4.Корнилов Ю. К. Как составлена задача по физике // Проблемы воспитания учащихся. Ярославль, 1972. С. 16–20.
5.Корнилов Ю. К. Понимание и особенности объекта коммуникации // Проблемы инженерной психологии. Ярославль, 1976. С. 40–48.
6.Корнилов Ю. К. О функциях речи в структуре трудовой деятельности // Психологические проблемы рационализации деятельности. Межвузовский тематический сборник. Ярославль, 1976. С. 22–30.
7.Корнилов Ю. К. Особенности приемов описания в зависимости от описываемого объекта // Психологические проблемы рационализации деятельности. Ярославль, 1979. Вып. 4. С. 28–41.
8.Корнилов Ю.К. Психологические проблемы понимания. Ярославль: ЯрГУ, 1979.
9.Проявления познаваемых процессов, событий, объектов, как правило, бывают лишь связаны с сущностью этих процессов, событий, объектов, т. е. с определенной натяжкой могут рассматриваться как сигналы, символы и знаки. Однако природа отношения между знаком и обозначаемым в общении – и «знаком» и «обозначаемым», т. е. сигналом и сигнализируемым (Леонтьев, 1965, с. 115) в предметном мире, природа этих двух отношений столь различна, что разумнее рассматривать их как различные сущности.
10.Связь понимания с памятью детально исследовалась в работе А. А. Смирнова (1966).
11.Опыты проводились в каждом случае отдельно, никакого противопоставления не производилось (Лурия, 1975b).

Pulsuz fraqment bitdi.