Kitabı oxu: «София»
Предисловие
Сейчас на календаре декабрь две тысячи десятого года. Я сижу в мягком кресле возле камина в гостевом домике Кэйт и Терри Брауна.
Черт, что я здесь делаю? Зачем притащился сюда за тысячи километров от дома? Еще и время совсем неподходящее выбрал – рождественскую неделю. Эх, ну и угораздило же! Но вы, уважаемые мои читатели, только не подумайте, что я навязчивый брюзга. Отнюдь. Я очень люблю все, что может предложить наш бескрайний и богатый на впечатления мир. Причина моего волнения кроется в другом. И как бы я ни старался скрыть от вас эту незначительную деталь, рассказать о ней мне все-таки придется.
Все дело в Кэйт. Точнее, во мне и Кэйт. Впрочем, меня и Кэйт не существует. Есть лишь она в моих мыслях и желаниях, которые я всячески стараюсь от нее скрывать на протяжении вот уже почти пяти лет. Хотя, я полагаю, она догадывается о моих чувствах, по крайней мере, мне бы этого очень хотелось.
Познакомившись с ней, я сразу ощутил, что эта девушка не исчезнет из моей жизни. Поверьте, такое случается. В тот миг я почувствовал, что она – неотъемлемая часть меня, что всегда была со мной. И это не явилось каким-то озарением или откровением, не было никакого удара молнии или чего-то подобного. Присутствие Кэйт мгновенно стало для меня таким же естественным и необходимым, как глоток воздуха. Именно поэтому мне до сих пор не удалось избавиться от мыслей о ней.
И я долго и безуспешно старался найти такую же, как она, пытался скрыться, убежать, потерять все контакты с ней, но в душе ничего не менялось. Она всегда находила обратную дорогу к моему сердцу.
Скорее всего, стараясь безрезультатно вырвать из головы ее образ, ее запах, ее голос, я сошел бы с ума или превратился в неизлечимого алкоголика, но однажды вечером почтальон принес мне посылку со старыми тетрадями – мемуарами некой графини Эвелин Лемуан. Именно они спасли меня, подарили мне веру и научили сорадоваться.
Не буду скрывать, что согласие на расшифровку дневников француженки я дал лишь для того, чтобы проводить с Кэйт как можно больше времени. Я предположил, что таким образом у нас опять появится общее занятие, которое могло бы вновь сблизить нас. Я ни на что серьезное не рассчитывал, только хотел чаще слышать ее бархатный голос, читать слова, которые она писала, и представлять ее счастливой. Решил – каких-то пару месяцев посвящу переводам тетрадей и только, но не тут-то было! История графини Лемуан полностью поглотила мое сознание.
За окнами разгуливает холодный ветер, а я сижу в кресле и гляжу на огонь, колыхающийся в полукруглом камине. Яркий свет от пламени играет на стенках моего стакана, наполненного виски. Рядом на столе лежит старая картонная коробка, которая манит меня, но я сдерживаюсь, не решаюсь ее открыть.
По прилету в Сан-Франциско я планировал тотчас отправиться в отель, но встретившая меня Кэйт настояла, чтобы я заселился в их гостевой домик. Черт! Ну и угораздило же меня согласиться! Она там в объятиях своего мужа, а я здесь… так близко от нее, но по-прежнему далеко.
Пожалуй, стоит сделать небольшое отступление и напомнить вам о двух предыдущих книгах – «Эвелин» и «Лидия», в которых я подробно описал предшествующие события. Если вы не знакомились с ними, тогда я с радостью порекомендую вам уделить романам немного своего внимания, ведь они хранят в себе по-настоящему искреннюю любовь: и не только главных героев, но и мою в том числе. В тот день, когда мне пришла посылка с тетрадями, я, сам того не подозревая, стал частью этой истории. Нет, лучше выражусь яснее: я всегда был частью этой истории.
По дороге из аэропорта (об этом вы могли прочитать в романе «Лидия») Кэйт привезла меня в дом Генри Вэйвиля – юриста, который вручил нам старую коробку с дневниками, когда-то принадлежавшими некой миссис Айрис Роудберг.
Кем была эта миссис Айрис Роудберг, спросите вы? Что такого ценного находилось в ее письмах, заставивших меня переступить порог дома семьи Браун? Неужели они могли пролить свет на события из жизни графини Лемуан, которые до сих пор оставались для меня загадкой? Этого я не знал, но очень надеялся узнать.
Все началось осенью 2008 года, когда исследовательская группа Терранса Брауна обнаружила в развалинах старого особняка у подножия Пиренеев рукописи графини Эвелин Лемуан, которые легли в основу двух моих романов: «Эвелин» и «Лидия». Вот уже два года я изучаю эту невероятную историю о реинкарнации любви, о судьбе людей, которые сквозь нескончаемый бег времени ищут друг друга.
Главной героиней и автором мемуаров являлась Эвелин. Она жила в родовом поместье на севере Франции в начале девятнадцатого века, была замужем за графом Ришаром Лемуаном, о чем писала в дневниках. Она много рассказывала о своем детстве, о семье, о тех временах, когда ютилась в доме родного дяди в Гренобле. Но большую часть мемуаров Эвелин посвятила любовным отношениям с неким Джулианом Реилли. По словам графини, это была волшебная, магическая связь, которая выдержала настоящие испытания временем.
Эвелин была уверена, что они с месье Реилли уже были близки, что любили друг друга в прошлых жизнях, что ее когда-то звали Лидией, а его – Этьенном. Она неоднократно упоминала о своих сновидениях, где открывались подробности ее прошлой жизни. Она утверждала, что некий месье Этьенн Сувер погиб поздней осенью 1790 года в бушующих водах Средиземного моря, но вновь родился летом 1791 года в крестьянской телеге недалеко от Монпелье и получил имя – Джулиан.
Поверить в то, что влюбленные встретились после гибели, что вновь нашли друг друга в своих следующих жизнях, в новых телах, было непросто. Также непросто было осознать силу чувств, которые произвели реинкарнацию любви. Сложно, запутанно, но чрезвычайно увлекательно! Мне оставалось лишь довериться повествованию, которое все дальше и глубже уводило в невообразимый мир ее сокровенных мыслей.
Признаюсь, все в рассказах графини было необычно, захватывающе – все без исключения! Однако и вопросов о ее судьбе с каждой страницей становилось все больше и больше. Третья тетрадь, найденная в развалинах, заканчивалась описанием обычного дня, проведенного в поместье. Что произошло дальше с Эвелин и маленьким ребенком – для меня оставалось неразрешимой загадкой. Мне лишь было известно, что цыганка по имени Шиана привезла графине мальчика. Того самого мальчика, в теле которого поселилась душа Джулиана.
На этом дневники Эвелин обрывались, и какими событиями были наполнены их дни – было неясно. Возможно, они прожили вместе долгую и счастливую жизнь. Возможно, спустя несколько лет, когда Джулиан подрос и смог самостоятельно принимать решения, состарившаяся Эвелин призналась ему, что в прошлых жизнях они были любовниками, что их души безустанно скитаются по свету в надежде отыскать друг друга.
Ох, как же мне хотелось узнать продолжение этой трогательной истории! Как же не хватало еще какой-нибудь тетради, в которой изящным почерком графиня Лемуан делилась бы своими чувствами! Но скажу вам следующее, дорогие мои читатели, меня не так будоражила графиня, как возможность слышать голос Кэйт. А она безмерно вдохновилась этими дневниками, чаще стала писать мне, спорить, анализировать, предполагать, искать подтверждения в архивах. Именно поэтому мне хотелось написать третью книгу. Я мечтал продлить удовольствие от общения с моей подругой. И когда появился мистер Генри Вэйвиль, я ликовал.
Коробка лежала прямо передо мной, но я не решался открывать ее! А вдруг там совершенно не то, на что я надеялся?
В дверь кто-то осторожно постучал. Я притих. Показалось? Нет, я снова слышу стук. Ночь на дворе, кто там может быть?
– Ты почему не спишь? – На пороге стояла Кэйт. – Виски? – Она взглянула на мой стакан, который сверкнул в руке. – До Рождества еще целых два дня, а ты уже празднуешь?
– Что-то не спится, – растерянно промямлил я.
– Все нормально! – Она засмеялась, но тут же прикрыла губы ладонью. – Терри уснул, а я почему-то не могу. Ты не против, если я посижу у тебя?
– Проходи, конечно. Тебе налить?
– Нет, спасибо. Я просто посижу. – Она прошла в комнату и опустилась в кресло. – Как тебе у нас? Комфортно? Тепло?
– Все замечательно, – соврал я из вежливости.
– Ой! – Она вдруг вскочила. – Я заняла твое место? Прости.
– Все хорошо. – Я сел на ковер возле камина и подкинул в огонь еще одно полено.
– А я вышла на улицу и вижу, у тебя в окне свет горит. Вот и решила узнать, как ты тут устроился. А почему чемодан стоит нераспакованный?
– Не знаю… как-то не до него…
– Чем же ты здесь занимался почти два часа?
– Пил виски.
– Ясно, – улыбнулась Кэйт. – Что с тетрадями той леди? Миссис… как ее?
– Айрис Роудберг.
– Да. Верно.
– Не читал еще… даже не открывал…
– Почему?
– Не знаю… боюсь разочароваться…
– Разочароваться?
– Если там ничего о графине не написано, тогда мы опять вернемся к тому, с чего начали…
– А я верю, что там именно то, что мы так долго искали. Если хочешь, я сама посмотрю. Можно?
– Смотри. Это ведь ты нашла мистера Вэйвиля.
– Пустяки. Мы делаем общее дело. Слушай, а налей-ка мне тоже виски.
– Вот-вот! – я ухмыльнулся.
Кэйт аккуратно сняла крышку с коробки и застыла на мгновение. Потом в ее руке появился почерневший круглый медальон.
– Ты тоже думаешь, что это тот самый медальон? – спросила она. – Мадам Эвелин описывала именно такой медальон. Помнишь?
– Да. Очень похож. Она нашла его в кармане камзола своего мужа. И судя по последним ее записям, он оставался при ней.
– Если это именно тот медальон, тогда как он оказался у миссис… Айрис? Думаешь, она и есть Эвелин? Новая Эвелин? Или это слишком фантастично?
– Поэтому и не могу уснуть, – снова солгал я. – Подобные мысли так и крутятся в голове. Какой тут может быть сон?
– Смотри, здесь открытка… старая… неподписанная…
– Дай-ка взглянуть. – Кэйт протянула мне картонную открытку, на которой был изображен полуразрушенный каменный мост. – Мост Сен-Бенезе, – прочитал я. – Любопытно.
– Сен-Бенезе? А где это?
– Точно не скажу, надо на карте посмотреть. Такое чувство, что я его уже где-то видел.
– Где?
– Не знаю. Но определенно эта картинка мне знакома.
Кэйт вынула из коробки тетрадь в черной обложке, к которой были прикреплены ржавой металлической скрепкой несколько листов бумаги. Она развернула их, а потом посмотрела на меня.
– Будем читать? – взволнованно спросила она.
Я лишь улыбнулся в ответ, поскольку хорошо знал свою подругу. Ведь если она чем-то заинтересовалась, отговорить ее было уже невозможно. Ее огромные голубые глаза заблестели от удовольствия, ее дыхание участилось, а бархатный неповторимый голос задрожал.
«Я рада, что сейчас вы держите в руках эти страницы и осознаю, какой длинный путь вы прошли, чтобы получить их. Полагаю, нет смысла объяснять, зачем я доверила эти письма юридической компании. Уверена, если вы открыли коробку, значит, вам уже все рассказали о ней.
Меня зовут Айрис. До замужества я была Макновер, а теперь ношу фамилию покойного мужа – Роудберг. Несколько лет назад мне исполнилось восемьдесят, и после я уже не считала прожитые дни, а жила настоящим, вдоволь наслаждаясь подаренными мне мгновениями.
Была ли я счастлива? Да! Безусловно! У меня трое детей, шесть внуков и одна прелестная внучка. Моя любимая семья – это мое самое дорогое богатство, которым наградила меня судьба. И я ни о чем не жалею – даже об этих дневниках, которые оказались у меня в самом начале моей яркой жизни, но о которых я вспомнила только лишь под конец моего пребывания в этом мире. Увы, долгое время они пролежали нетронутыми среди хлама и прочих ненужных вещей.
Тетради, которые вы видите перед собой, не мои. В них я ничего не писала – ни строчки, ни слова. Они достались мне от другого человека, с которым я встретилась всего лишь раз. Точную дату той встречи я, увы, вспомнить не смогу, потому что было это слишком давно. Я была тогда еще ребенком, маленькой девочкой, которая ко всему относилась с удивлением. Любопытных вещей вокруг меня было так много, что удержать свое внимание на чем-то одном казалось весьма утомительным.
Встреча наша состоялась в маленьком парке на окраине Сакраменто возле дома моих родителей. Помню, был теплый день. Скорее всего, уже наступила осень, потому что солнце не слепило и не жарило так сильно, как летом. Я прыгала на вытоптанном газоне, играя с соседскими детьми, и ни о чем серьезном не думала. И вдруг ко мне подошел незнакомый человек. Сейчас я бы очень хотела вспомнить его голос, но в памяти остался лишь его туманный образ: темная одежда, огромные сапоги и шляпа, из-под которой торчали седые волосы. Его лица я тоже не помню, но уверена, оно было покрыто морщинами. Это был старик. Несомненно!
Он представился, поклонился, а потом принялся что-то мне говорить, но я не хотела слушать. Мне хотелось дальше играть с друзьями, и тогда он протянул мне тканевый сверток и сказал, что это подарок. Как и любой другой ребенок, я была в восторге. Он попросил никому о нем не рассказывать, и я тут же согласилась.
Что стало с этим человеком – неизвестно. Он сразу куда-то исчез. Впрочем, я не следила за ним, потому что прямиком побежала к себе в комнату, где спрятала сверток под кроватью. Во время ужина я только о подарке и думала, представляла разные сокровища, которые незнакомец специально для меня завернул в платок, грезила, воображала чудеса, какие постоянно рождаются в наивных крохотных головах.
Ночью, когда все уснули, я развернула подарок. Огорчению не было предела. Там не оказалось ни сокровищ, ни игрушек! Даже картинок, которые я очень любила собирать и вырезала из газет, там не было! Внутри лежали исписанные тетради, перевязанные веревкой. Разве этим можно было заинтересовать девчонку? Вряд ли! Единственной ценной вещью, как я предположила, был медальон на цепочке. Его я вынула, но побоялась надевать, поскольку родители отругали бы меня. В нашей семье не принято было заводить знакомства с незнакомыми, тем более принимать от них подарки. Медальон я спрятала у себя в шкафчике вместе с другими игрушками, а все остальные тетрадки завернула обратно в платок и засунула под кровать. Что происходило дальше с этими рукописями – не знаю. О них я вскоре позабыла.
До своего замужества я оставалась в Сакраменто, а после Джон увез меня в пригород Сан-Франциско, где мы прожили с ним почти полвека. Теперь в нашем доме обитает вместе со своей семьей Мэгги – одна из моих дочерей. А я перебралась в пансион, чтобы никого не стеснять своим присутствием. Конечно, мне бы хотелось чаще видеть своих родных, но здесь мне гораздо спокойнее.
Что-то я увлеклась рассказом о себе, а ведь хотела открыть вам необыкновенную историю, которая содержится в дневниках.
Пару лет назад моя Мэгги привезла мне эту коробку, куда положила рукописи. Она наконец-то решила разгрести хлам, накопившийся в гараже за долгие годы, и случайно наткнулась на старый, пыльный сверток. Да-да! Тот самый тканевый сверток! Представляете? Вначале дочь хотела выбросить его, но, развернув засаленный платок, передумала. Она предположила, что все эти бумаги принадлежат мне.
И вот так тетради вновь оказались в моих руках. Я, конечно же, вспомнила о них и была крайне удивлена, что по прошествии стольких лет эти дневники сохранились, что каким-то чудом они последовали за мной из дома родителей в пригород Сан-Франциско. Удивлена и чрезвычайно довольна, потому что теперь у меня в запасе имелось достаточно времени и желания, чтобы их прочитать. Что не смогла маленькая девочка, то обязательно получится у старухи! И поверьте, ничто так сильно не увлекает, как чужие тайны!
Начав чтение, я сразу вспомнила про медальон. Наверное, вы посчитаете меня совсем спятившей, ведь прошло больше семидесяти лет с той ночи, когда я засунула его в свой маленький шкафчик. Но лучше меня мою семью никто не знает. Мы не привыкли выбрасывать вещи. Я позвонила дочери и рассказала про медальон. Вы не поверите! Он по-прежнему находился среди моих игрушек, которые аккуратно пылились в старом сундуке на чердаке. Невероятно! Но это еще не все чудеса, которыми неожиданно наполнился закат моей жизни. Давайте вернемся к тетрадям.
Видимо, незнакомец, тот старик из детства, знал мое имя, потому как среди бумаг я обнаружила письмо, адресованное мне. В нем он объяснил, почему вручил мне сверток и рассказал, как, в свою очередь, он попал к нему. Это письмо я прикрепила к обложке толстой тетради с внутренней стороны. Обязательно прочтите его!
И почему я никогда не вспоминала про эти тетради? Прошло ведь больше семидесяти лет с того вечера, как мистер Уильям Вингфлай подарил мне эти дневники! Я надеюсь, что в отличие от меня вы не станете ждать так долго и сможете наконец правильно распорядиться этим невероятным богатством! История, которую вы здесь прочтете, скорее всего, покажется вам нереальной. Но не пугайтесь и не отказывайтесь от нее! Доверьтесь старой леди, которая прожила яркую и интересную жизнь! Ибо нет ничего тоскливее, чем отсутствие веры в существование сказки!
Чтобы вам было проще и удобнее, я составила план, по которому следует знакомиться с рукописями. Иначе вы можете запутаться, как в свое время запуталась я. Для начала откройте тетрадь, где на задней обложке нарисован мотылек. Когда закончите ее, переходите к другой тетради. Затем найдите письмо Уильяма Вингфлая, которое он адресовал мне. Прочтите его. Не пугайтесь того факта, что в письме он несколько раз назвал меня Софией. Вы все обязательно поймете. Ну а в завершение вас ждет еще одно мое послание, которое я поместила в желтый конверт. Он подписан моими инициалами. Следуйте этому порядку, и тогда вы обязательно все поймете.
Еще кое-что важное! В коробку я положила медальон. Раньше он был привязан к переплету цепочкой, но, к сожалению, крепление сломалось. Я также оставила здесь свою незаполненную открытку, и если вы прочтете все дневники и письма до конца, тогда непременно прочувствуете мою задумку. По крайней мере, мне бы очень этого хотелось.
Что ж, увидимся с вами, когда распечатаете мой желтый конверт.
С уважением миссис Айрис Роудберг.
4 января 1981 года»
Кэйт остановилась и замолчала. Она затаила дыхание, устремив взгляд прямо на меня, ожидая какой-нибудь реакции. Но что внятного я мог сказать, когда все внутри меня кричало от волнения? Я поднялся с ковра, подошел к столу и достал из коробки медальон.
– Что скажешь? – шепотом спросила Кэйт. – Только не молчи.
– Пока ничего не ясно… Нет ни одного упоминания о графине. –Я выдохнул и затем опустошил стакан с виски. – Но медальон… Он должен быть… должен быть тем самым.
– Вот он. Конверт. – Кэйт достала желтый конверт, про который писала миссис Айрис. – Кстати, он не запечатан.
– Серьезно?
– Его уже кто-то вскрывал. Может, мистер Вэйвиль? Он ведь говорил, что читал эти бумаги.
– Юрист? Да… да… помню.
– Посмотрим, что там?
– Не надо.
– Почему? Интересно же!
– Сейчас ты похожа на нетерпеливую читательницу, которая спешит заглянуть на последнюю страницу и все узнать, испортив отличное повествование.
– Хорошо! Ты меня убедил! – улыбнулась она.
Наступила ночь, наполненная чужими тайнами, нежными откровениями, бархатным шепотом Кэйт и ее таким сладким, таким возбуждающим запахом, что голова моя неустанно кружилась. А может это был всего лишь виски, одурманивший мое сознание.
Глава первая. Приют мадам Ребьен
Из дневника Софии Ченсфилд (октябрь 1894 года):
«Здравствуйте, мой дорогой мистер Вингфлай!
Уильям!
Поразительно! Каждый раз, когда я произношу ваше имя, меня охватывает дрожь. Но она приятная, теплая. Такая же приятная и теплая как ваше имя.
Что ж. Вероятно, вы очень удивлены тем, что после стольких лет тишины я наконец написала вам. Я и сама себе удивляюсь. Смотрю сейчас на эти строки и еще не уверена, смогу ли вам их отправить. Надеюсь, мне хватит сил это сделать.
С другой стороны, терять мне больше нечего… нечего, кроме вас. Вы – тот единственный человек, которого не хочу потерять. Ох! Наверно вы сейчас подумали, что я совсем помешалась, что под старость лет… господи, мне уже семьдесят четыре… как быстро летит время! Нет. Я не сошла с ума, хотя то, о чем хочу вам рассказать, легко сойдет за бредни полоумной. Доверьтесь мне. Я знаю, вы сможете!
Мне так много нужно вам рассказать! Полагаю, понадобится целая тетрадь или даже две тетради, чтобы не упустить ничего из тех событий, частью которых мы с вами являлись. Я верю, вы не выбросите мою писанину, ибо чувствую, что вы дорожите памятью обо мне так же, как и я о вас.
Дорогой Уильям, отложите дела в сторону, поскольку история, которая откроется вам на страницах этих тетрадей, займет все ваше время и все ваши мысли. Я не преувеличиваю, это действительно так, ибо то, что собираюсь написать, напрямую связано с вашим прошлым. Вне зависимости от того, помните ли вы свою прежнюю жизнь или нет, все, что поведаю вам, – самая настоящая правда, без каких-либо вымыслов. Надеюсь, вы готовы.
Итак, с чего бы начать? Пожалуй, с дома мадам Ребьен, где мне довелось когда-то провести несколько лет своего детства. Сказать, что я с отвращением вспоминаю то время, значит, ничего не сказать. Хотела бы я никогда туда не попадать, но прошлого не изменить. И хорошо, что мне удалось сбежать оттуда, кстати, в этом мне помогли именно вы.
Мне уже исполнилось десять лет, когда наступил тридцать первый год. Зима была переменчивая. Иногда шел мокрый снег, а иногда по крышам беспрестанно барабанил холодный дождь. По улицам Лиона разливались настоящие реки. Склизкая, противная грязь забивалась во все дыры, под все пороги.
Дом мадам Ребьен, который в городе называли «глиняным приютом», стоял на самой окраине близ крестьянских трущоб. Вместе с хозяйкой под крышей ютилось еще двенадцать человек: десять девочек примерно моего возраста – кто-то был чуть старше, кто-то младше – старик Лурон и кузен мадам Ребьен Морис.
Все мы – юные обитатели обветшавшего двухэтажного барака – занимались тем, что почти все время делали глиняную посуду, которая, на удивление, пользовалась популярностью у бедняков, живших неподалеку. Впрочем, нужно признаться, что она была отвратительного качества, крошилась и трескалась и потому была дешевая и доступная.
Целыми днями напролет мы размалывали «горшковую» глину, очищали ее от крупных частиц и попадавшихся каменистых зерен, таскали туда-сюда ящики с песком и золой. Затем мы замачивали ее в круглых деревянных бочках, где она месяцами хранилась, прежде чем вновь попасть на разделочную доску. Старик Лурон – единственный, кто из всех по-настоящему владел гончарным мастерством, был уже к тому времени немощным и почти ослепшим. Однако, несмотря на возраст, у него все-таки получалось кое-как контролировать утомительный процесс – от формования до сушки и обжига горшков на лежачей печи.
У сорокалетней мадам Патриции Ребьен были другие обязанности. Хозяйка никогда не прикасалась к вязкой глине и заходила к нам на первый этаж лишь тогда, когда хотела проверить, как идет работа. Остальное время она пропадала либо на кухне, либо у себя в комнате, где вела постоянный подсчет расходов. По словам Марио – одного из мальчишек, который прошлым летом сбежал, – она хранила у себя в запирающемся на замок шкафу много разных тетрадей, куда постоянно что-то записывала. Там же, по слухам, у неё имелись припрятанные сбережения.
Будучи юной девушкой, оставшейся сиротой во времена нескончаемых, разоряющих войн, Патриция повстречала овдовевшего месье Лурона, который держал скромную гончарную мастерскую, и устроилась к нему в помощницы. Однако к глине она так и не притронулась, поскольку в ее планы это не входило. Зато ей удалось без лишних усилий соблазнить хозяина – ведь когда-то молодая мадам Ребьен отличалась пышностью форм, часто подкупающих мужчин. И вот вскоре она уже стала управлять делами мастерской, прибрав к своим рукам весьма прибыльное по тем временам занятие. Стареющего Лурона она не вышвырнула на улицу, потому как только он знал толк в глине, однако впредь держала его поодаль, больше не подпуская к своей кровати.
Чтобы увеличить объемы изготовляемой посуды, мадам Ребьен решила нанять дополнительных работников в помощь старику, но, подсчитав затраты, отказалась от данной мысли. А вскоре по примеру ткацких ремесленных, использовавших труд детей, отправилась на поиски сирот. Тут ей и повстречалась графиня Дельвир – пожилая одинокая вдова, стремящаяся проявить всю свою нерастраченную материнскую заботу. Мадам Ребьен уговорила ее купить старый двухэтажный дом на окраине Лиона и организовать там приют для детей. Сама же она обязалась приглядывать за ними, учить ремеслу, одевать и кормить, а пару раз в неделю водить к графине, чтобы мадам Дельвир могла преподавать им разные науки. Так оно и произошло.
На протяжении двадцати лет в барак к Лурону приводили детей любых возрастов. Когда же они подрастали, мадам Ребьен устраивала их дальнейшую жизнь. Юношей продавала – кого в мануфактуру, а кого в порт. Девушек же старалась пристроить в служанки, а тех, кого никуда не брали, отдавала в публичные дома. Все, кто жил у мадам Ребьен, знали о будущем, которое их ждало, и, если кто-то не сбегал до того, как ему исполнилось двенадцать, значит, добровольно вверял свою жизнь хозяйке.
Впрочем, мой дорогой Уильям, выбирать нам особо не приходилось. Вокруг царила беспроглядная нищета, и казалось, что лучше стать портовой проституткой, чем умереть от голода или замерзнуть зимой в какой-нибудь канаве. Некоторые из нас все-таки сбегали – при мне таких было трое человек.
Жили мы, не скажу что дружно, но мирно. Да и сил подчас хватало, лишь чтобы до своей койки добрести. Какие там ссоры? Утром мы первым делом шли к Лурону, завтрака нам не давали – только воду, иногда с куском лепешки. А в обед устраивались в большой кухне и ели то, что приготовила мадам Ребьен. Скажу вам честно, готовила она отвратительно. Но выбирать не приходилось.
Пару раз в месяц мы отправлялись к графине Дельвир, чей особняк стоял на другом конце города. Говорили, что раньше – лет десять назад – она чаще принимала детей из приюта, но с годами здоровье ее постепенно ухудшалось. Бывало, она лежала на кровати и не поднималась по несколько дней. Ей тогда уже перевалило за семьдесят.
Графиня была весьма приятной особой, грустной и спокойной. Она никогда не кричала на нас, хотя мы частенько давали повод сердиться. Она учила нас читать и писать, цифрам и этикету, рассказывала о своей молодости, об известных всей Франции и за ее пределами людях, с кем она имела честь общаться. Мне нравились ее уроки. Я всегда ждала их с огромным нетерпением, тем более что благодаря ей мы могли ненадолго выбраться из барака и не получить наказания за прогул. Мадам Ребьен не особо радовалась этим посещениям. Иногда мне казалось, что она ждет смерти старой графини, ведь тогда она смогла бы полностью завладеть нашим временем, ни на что прочее не отвлекаясь.
Я очутилась в том приюте, когда мне исполнилось восемь лет. Я тогда бродяжничала, ночевала прямо на улице, ела что попало, но чаще не ела. Кто-то из нищих обмолвился о доме, где кормят детей и дают работу, вот я туда и пришла. Поначалу это место показалось мне раем: ведь у меня появилась собственная кровать с соломенным матрасом, мне дали платье и кормили каждый день. Но потом, побывав в особняке графини Дельвир, я увидела, что мир куда более изящен, а желания добыть корку хлеба и выспаться на собственном матрасе – просто ничтожны.
Вы думаете, я не стала мечтать о роскошной, свободной жизни? Ошибаетесь! Мы все грезили богатством! Мы все хотели быть графами и графинями! Однако, возвращаясь после занятий в барак, мы мгновенно падали с небес на землю, осознавая истинное место, отведенное нам в этом мире. Нас дразнили несбыточными мечтами, унижали, окунали с головой в обреченность. Мы были рабами навечно!
Потом я научилась мертвецки уставать. На моих руках кожа пропиталась запахом мерзкой глины. Я до сих пор с содроганием вспоминаю ту вонь. Вы полагаете, глина не пахнет? О, нет-нет! Уверяю вас, она воняет так, что не каждый выдержит!
Иногда я помышляла сбежать, один раз даже собрала кое-какие вещи, которые уже успела заиметь: платье, башмаки и серые чулки, доставшиеся мне от Мари. Ах, Мари! Она была самой красивой из нас. Она пришла в приют сразу после меня, но через месяц какой-то офицер увез ее. Говорили, она прислуживала очень важным месье в Париже! Каждый раз, как я смотрела на потрепанные чулки, то представляла красавицу Мари в огромном солнечном зале среди знатных господ, улыбалась и воображала, что и меня в скором будущем ждет подобная радость. Но чуда не происходило! С каждым днем я все дальше погружалась в пустоту, откуда тащило нескончаемой глиняной вонью.
С наступлением осени тридцатого года жить в приюте стало совсем невыносимо. Визиты в особняк графини Дельвир по причине ее тяжелой болезни прекратились, и в начале зимы, к нашему всеобщему огорчению, она умерла. Теперь нам оставалось лишь полагаться на судьбу, которая не любила баловать нас подарками. И казалось, что хуже уже не будет, как неожиданно к мадам Ребьен приехал ее кузен Морис. Был ли он на самом деле ее кузеном – не могу точно сказать. Только знаю, что он занял соседнюю комнату на втором этаже и стал частенько наведываться к нам по ночам.
Ему было чуть за тридцать, но по причине безудержного пьянства выглядел Морис гораздо старше своих лет. Он был отвратителен во всех смыслах. Внешне он напоминал высохшую жабу. Когда говорил, то постоянно высовывал язык, облизывая нижнюю губу, а холодные, стеклянные глаза, выпячивающиеся над желтыми подглазниками, подозрительно шарили по сторонам, следили за каждой из нас. Стоило к нему приблизиться, как жуткий запах пота, прокисшего вина и лукового супа вызывал тошноту.
