Kitabı oxu: «Отведи всему начало», səhifə 3

4. ТАНЦЫ С ВОЛКАМИ

Валет с Шедуковым поджидали его за углом, на перекрестке.

– Ну чё, клоун, поговорим? – насмешливо пропел Валет, которому и в страшном сне не могло привидеться, чем обернется для него и насмешка, и сквозь зубы процеженное «клоун».

Виктор страха не испытывал ни малейшего, даже наоборот. Он давно обдумывал теорию, согласно которой когда несколько человек нападают на одного, подсознательно они чувствуют: один на один с противником им ловить нечего, и сейчас ему выпал случай проверить свою теорию на практике. Странно, но Валета с Шедей его спокойствие не насторожило, как любого другого, кто поумнее, окажись они на их месте. Слишком уверены в своем численном и возрастном превосходстве, наверное, да и в обычном своем поведении до взрыва Виктор мало отличался от того мальчика-ботаника, каким перестал быть два года назад.

Он машинально коснулся начавшей гореть левой щеки и с готовностью шагнул в темноту переулка с освещенной фонарями улицы. Сказал вежливо – то есть в такой велеречивой и издевательской манере, которая у агрессивных гоблинов вызывает реакцию один в один с реакцией гусей на красные носки:

– Я вас внимательно слушаю. Чем обязан и нельзя ли в виде кратких тезисов обозначить предмет нашей беседы?

– В натуре клоун! Будут тебе, урод, и тезисы, и аргументы! – загоготал Валет, подмигивая приятелю, и развязно взял Виктора двумя пальчиками за воротник. – Значит, так… Еще раз возле Гальки увижу, ноги вырву – и по морде! Усёк?

Виктор также двумя пальчиками с воротника его руку снял.

– Смысл вашего предложения, амиго, предельно ясен, но есть один нюанс…

– Во тормоз, а? Я ж тебе русским языком говорю: отвянь от Калининой, а то я тебя горбатым и щербатым сделаю!

Валет выпятил вперед челюсть и попытался изобразить зверское выражение на лице, а Виктор окончательно убедился: напыщенным самодовольством и неспособностью даже предположить, что кто-то может оказаться не таким, каким кажется, Валет ничем от дешевки Гарела не отличается.

– Данная концепция кажется мне весьма спорной.

– Валет, а ведь он не просто тормоз, он борзый тормоз! – вмешался в их содержательную беседу Шедуков – и этим подписался на свою порцию этих… мягко говоря, неприятностей.

Валет завелся – то есть повел себя, как Виктор и рассчитывал, предсказуемо:

– Ты чё, клоун, на грубость нарываешься?!

– Это не я нарываюсь, а ты, мой милый друг, нарвался, – Виктор широко заулыбался, сложил руки одна на другую, напрягся, обхватывая пальцами локти. – Если ты со мною поговорить хотел, то ты все сказал. Дальше что? Я тебя внимательно выслушал – самое время разойтись. А ты стоишь, дорогу загораживаешь. Да еще и не один… Или Шедя у тебя на любой случай доверенное лицо, даже с бумажкой наготове в нужном месте покараулить? А коли так, то вызывающе грубый тон и угрозы в мой адрес, типа я чмо, а ты крутой мачо, понятно, чем объясняются! Терпеть не могу, когда сосиска из себя сардельку изображает… – не договорив, он резко вскинул руки, как плеткой, хлестко вмазывая расслабленными кистями Валета и Шедукова по физиономиям, и пошел вниз по улице не оглядываясь.

Оглядываться было незачем: удар расслабленной кистью по лицу наотмашь снизу вверх – страшная штука. Впервые Виктор узнал об этом из американского фильма про банду уличных подростков «Воины» и уже проверял на деле прошлым летом в трудовом школьном лагере в деревне Кедровка, когда местные парни придумали себе фишку, будто бы смогут безнаказанно погонять городских.

Ни довольства собой, ни гордости он не испытывал, словно с разбегу вляпавшись во что-то грязное и липкое.

«Так, значит, выстрелишь, зверок хорошенький? Стреляй же! Ну?! Не медли, не жалей, и жизнь мою, как анекдотец пошленький, своей рукою зачеркни скорей…»

5. МУЗЫКА И ПЕСНИ. БЕЗ ТАНЦЕВ

В воскресенье, как и обещал, в шестом часу вечера он пришел в ДК на репетицию «Квинты», чтобы обговорить с Виталиком Грубиным слова новой песни.

В заваленной старым наглядно-агитационным хламом и пустыми банками из-под пива прокуренной подсобке, кто как приспособившись на подоконниках, на рваном кожаном диване и на бог весть откуда взявшемся здесь парикмахерском кресле, сидели «квинтовские» лабухи и лениво терзали инструменты. Знакомством с ними Виктор был обязан Косте Илонину, игравшему в «Квинте» на бас-гитаре. По каким-то «левым» спискам в администрации ДК в составе группы Виктор числился тоже, но учиться играть на гитаре он только начинал и его участие в группе ограничивалось правом постучать в бубен на заказных свадьбах и сочинением текстов. Песен на его стихи было уже штук десять, в том числе и ставшая местным шлягером:

 
Да будет все, как пообещано,
И складно, и легко, и тонко,
И что-то от парижских женщин
И в наших городских девчонках!²
 

Худощавый, похожий на Джона Леннона прической и очочками в круглой оправе Виталик Грубин приходу Виктора обрадовался и потащил его через темный проход за сценой в малый зрительный зал к пианино.

– Послушай! – он наиграл действительно неплохую мелодию. – Слова, что ты Косте продиктовал, тютелька в тютельку ложатся:

 
По асфальту стучало и капало,
По витринам и крышам мело…
 

– А дальше я от себя добавил, оцени:

 
Ты не думай, я вовсе не плакала,
А ресницы? Их вымочил дождь.
 

Виктор оценил:

– Жесть! Лучше и не надо.

– Правда?

– Точно тебе говорю! Слушай, Виталька, коли тема пошл а, ты давай сам. Я помогу, конечно, если надо, рифму подобрать…

Грубин, оказавшийся падким на лесть, воодушевился:

– Думаешь, получится?

– А то!

– Ну, в общем, у меня уже есть две строчки, забивающие куплет, а вот две верхних, чтобы с рифмой…

– Покажи!

Виталька под собственный аккомпанемент напел:

 
Может быть, из кино этим вечером
Ты другую домой провожал.
 

– Одна заморочка – песенка-то выходит девическая. Есть на примете девчонка из музыкальной школы, Наташка Бердникова. Хотим ее солисткой 22 февраля в Клубе имени Шиханова попробовать. А то придется самому. В голубом галстуке, писклявым голосом…

Виктор, представив Виталика с писклявым голосом, при голубом галстуке, в рубашке с рюшечками, усмехнулся.

– Фигня! Воткнем вставочку, типа: «Мне не забыть эти летние ночи, когда серебристая луна заливала призрачным светом беседку в парке, где мы встречались с тобой, любимая! Не забыть трели соловья, певшего о нашей любви лучше, чем сумел бы спеть о ней я. Не забыть о счастье, подаренном мне каждым взглядом твоих обрамленных пушистыми ресницами глаз… Но прошло лето, наступила осень. Холод и дождь разлучили нас. И лишь вчера я получил твое письмо, и понял, что ты по-прежнему любишь меня. И я вновь и вновь перечитываю твое письмо, считая дни и часы до нашей новой встречи…». От этого девицы визжат, плачут и мелкими гвоздиками… хм! Выдашь в начале под наигрыш перебором – и нормалёк! А насчет рифмы… Попробуй так:

 
Ожиданием сердце отмечено,
Я не знаю, где ты пропадал,
Может быть, из кино этим вечером
Ты другую домой провожал?
 

Виталик, крутанувшись на винтовом концертном табурете, вполголоса пропел весь куплет.

– Улёт! И речовку под такую мелодию… – он наиграл, под какую именно. – Ты только запиши слова. Еще пару куплетов добавим, припев ударный забацаем – и получится хит! Слова Виктора Торопова, музыка Виталия Грубина.

– Скромный, да? Я к чужой славе не примазываюсь.

– Разберемся! А пока пойдем к ребятам, пока те не сообразили за пивком сбегать. Пропала тогда репетиция. Новенького, кстати, ничего не принес?

Виктор передал Виталику сложенный вчетверо листок.

– Есть кое-что. В общем, ерунда. И показывать бы не стал, если бы ты не спросил.

Грубин листок развернул уже в репетиционной. Почитал, задумчиво поплямкал губами и сказал без особого энтузиазма:

– Для танца на манер босановы пойдет. Парни, врубайтесь!

Он подошел к синтезатору и через пять минут выдал музыку, на которую легко ложились написанные Виктором слова:

 
Когда все это было, не вспомню никак,
Но крепко память этот момент сохранила:
Несла букет фиалок девчонка в руках,
Чему-то улыбаясь насмешливо, мило.
 
 
А мне вдруг захотелось дурачиться и петь;
Мир показался радостным, добрым, красивым…
Еще казалось: мог я солнце рукою задеть
И радугу накинуть на плечи любимой…
 

Дальше случилось то, что Виктор на репетициях «Квинты» более всего ценил – музыканты, занятые делом, его оставили в покое.

Привычно ругался на облажавшихся лабухов Виталька Грубин, добиваясь идеального звучания; запоминающими движениями терзал струны бас-гитары Костя Илонин; сосредоточенно вел основной ритм Вовка Стариков; напряженно стучал палочками Пиня, девятиклассник из Третьей школы; менял у синтезатора и на соло-гитаре Витальку второй лидер в группе – Сашка Маленьких…

Виктор же сидел тишком в углу, слушал, думал о своем, не отводя взгляда от грифа Вовкиной гитары и пытаясь запомнить аккорды и приемы игры в каждой песне, – как бы у всех на виду и никто не упрекнет в отрыве от коллектива; никто не пристает, не заставляет говорить банальных, ни к чему не обязывающих слов, не требует делать того, чего тебе делать в данный момент совершенно не хочется.

Иногда он пробовал подбирать слова к будущим песням, но быстро забил на это дело в виду его полной бесперспективности.

Сочинять стихи на заказ он не умел. Они всплывали в его сознании в самые неподобающие моменты, и чтобы творимое довести до ума, требовалось не прибавлять, а убирать лишнее.

Виктор встрепенулся, когда услышал первые такты из лучшей композиции Грубина, которую тот никогда не исполнял на заказных свадьбах и обычных дискотеках, ревниво приберегая для особо торжественных случаев. Мелодия действительно была красивой, достаточно сложной, пронзительно-печальной, она не требовала слов, и от нее сладко щемило сердце. Втайне от Витальки Виктор все-таки пытался сочинить на не текст, но на этот раз дальше первой строчки у него не получалось: «Помню, помню, вижу я во сне, как наяву…»

И он как будто со стороны увидел себя шестиклассником, бегущим в распахнутом пальто и сбитой набекрень шапке с книжками в руках по обрамленным радужным сиянием на гранях многочисленных сосулек весенним улицам; прыгающим через две ступеньки на парадной лестнице Дворца Культуры, стоящим перед запертой дверью с табличкой «Детская библиотека ГБРУ» и бросающим нетерпеливые взгляды на большие круглые часы над парадным входом, где стрелки медленно приближались к десяти.

А потом увидел, как разрумянившаяся девчонка с двумя выбившимися из-под вязаной шапочки косичками, внучка библиотекарши, безнадежно пытается провернуть в замочной скважине ключ. Вспомнил ее странный с антрацитовым отблеском взгляд, когда он, не говоря ни слова, взял у нее ключ и одним движением дверь открыл.

Про этот взгляд в калейдоскопе быстро бегущих дней он забыл на долгих десять месяцев, пока здесь же в ДК на детском Новогоднем утреннике вновь не наткнулся на колдовской его завораживающий блеск, в одном из танцевальных номеров клубной самодеятельности заметив девчонку из библиотеки в костюме пингвиненка. Ее лицо под черно-белым капюшоном, словно бы светящееся изнутри; ее движения в танце – плавные, сосредоточенные, как будто она боялась себя расплескать, плотно сжатые губы, сдерживающие улыбку, – произвели на тогдашнего Виктора впечатление ошеломительное. Ни в малейшей степени не отдавая отчета, что с ним происходит, он не мог оторвать от девчонки глаз и впал в черную меланхолию, когда номер с пингвинами закончился. Из меланхолии он вышел на финишном аккорде утренника – в зрительном зале на спектакле театральной студии ДК по пьесе Евгения Шварца «Два клена», когда в девчонке, изображавшей левую «курью ножку» у избушки Бабы Яги, узнал все ту же черноглазку.

Недели три после Виктора донимала навязчивая идея: а не записаться ли ему в драматический кружок? – так и оставшаяся неосуществленной, ибо до вхождения в пубертатный возраст был он стеснителен и ленив. И еще месяца полтора-два одолевали его фантастические видения, в которых он спасал девчонку от банды уличных хулиганов, вытаскивал тонущую из воды, лихим партизанским набегом освобождал из гитлеровских застенков, рубился рыцарским мечом с басурманами на пороге ее княжеского терема, умирал с ее именем на устах на арене Колизея… Ближе к лету образ черноглазки из его фантазий выветрился: была еще фора времени до гормонального взрыва и почти до конца восьмого класса девчонок в целом он воспринимал в качестве странных и непонятных существ, наличие которых в природе мироздания его большей частью дико раздражало. И лишь первого сентября нынешнего учебного года, когда Виктор увидел знакомые антрацитовые глаза…

Эхом на его мысли лабухи из «Квинты» вдарили русскоязычную перепевку на битловскую «And I Love Her», которой, по традиции, заканчивали репетиции и все публичные выступления:

 
Еще вчера не знал,
Что жизнь чудесна,
Стихов не понимал.
Не верил песням.
Теперь я верю.
 
 
Мир изменился вмиг:
«Пришла любовь» —
Понятен стал вдруг смысл
Знакомых слов,
И я в них верю!³
 

6. «ВИКТУАР, Я ТАЩУСЬ ОТ ТВОЕЙ ЭРУДИЦИИ!»

Из ДК они с Грубиным вышли последними. Лабухи разбежались раньше, а Виталию, как главному и отвечающему за все и за всех, приходилось запирать подсобку и отчитываться перед вахтером.

Погода переменилась: днем подкапывало с крыш и яркое солнце предупреждало о близости весны, сейчас же им в лицо с клубного порога ударила колючей ледяной крошкой пурга-поземка, когда, оглядываясь, видишь, как в мгновение ока стираются и исчезают в снегу ямки, только что вытоптанные ногами.

Шли дворами – так ближе. Почти половину пути молчали. Говорить было не о чем и неудобно. Но чтобы молчание не стало тягостным и неловким, а отнюдь не потому, что его это действительно волновало, Виктор спросил:

– Давно я тебя с Катькой не видел. У тебя с ней как?

– А никак! – с веселой злостью ответил Виталик.

– Не понял?

– Сейчас поймешь, ты же у нас сообразительный! Представь: вот ты встречаешься с девчонкой несколько месяцев, и вдруг она в один прекрасный день заявляет, как ей за тебя стыдно перед подружками, которые над тобой смеются из-за того, что ты не модно подстрижен…

Виктор остановился. Сказал вкрадчиво:

– Ты драться не полезешь, если я прямо скажу, что о такой на самом деле думаю?

– А вдруг у нас мысли сходятся? Ну-ка давай хором, на счет «три». Раз, два, три!

И оба на всю улицу заорали:

– Беспутая!!!

(Это ужасно нравившееся им слово Виктор привез из Кировской области, где гостил у родственников позапрошлым летом, и произносить его нужно было по-вятски, слегка растягивая последние гласные).

– Такие вот, Виктор, дела. И ничего объяснять не надо.

– Объяснять нечего, все понятно, но в голове не укладывается, – Виктора потянуло на откровенность. – У вас же так все классно было, я, если честно, даже завидовал…

– В смысле, тебе Катька нравилась?

– Да нет. Просто, когда на вас глядел, надеялся: когда-нибудь и у меня что-то подобное будет. В смысле, чтобы девчонка, которая мне нравится… – сообразив, что вот-вот проговорится, договаривать он не стал.

– Нашел, чему завидовать! Тем более, тебе и рано еще. А подрастешь – убедишься: девиц на свете немеряно, с какой-нибудь да повезет.

– Ага! – усмехнулся Виктор и процитировал: – «Не сейчас, так потом, не здесь, так там, ибо ничто не вечно под луной и нет ничего нового под солнцем…»

Получилось слишком высокопарно и не совсем к месту, как это обычно с начитанными мальчиками бывает, но Виталька развернулся, раскрыл рот, пару раз вздохнул и, только восстановив дыхание, смог восхищение по поводу озвученной цитаты Виктору выразить:

– О-ба-на! Какой изящный слог! Какая мудрая мысль! Сам придумал?

– Отнюдь, – поскромничал Виктор, – Всего лишь слегка перефразировал известные в рамках банальной эрудиции слова из Библии.

– От твоей банальной эрудиции я дико тащусь, Виктуар! Только к чему ты это сказал?

Виктор пожал плечами и не ответил.

За магазином «Алекс» на улице Горняков они свернули во двор, где через скверик до Виталькиного дома оставалось метров триста по прямой. В скверике горел, слегка раскачиваясь, одинокий фонарь, освещая ледяную горку, на которой резвилась мелкая ребятня, а рядом из припаркованной «ауди» громко бухала хорошими низкими частотами старая песня Валерия Ободзинского:

 
Мне сегодня немного взгрустнулось:
Вновь я вспомнил далекую юность,
И как ты мне светло улыбнулась,
Когда повстречала меня…
 

Не сговариваясь, остановились, метрах в пяти от машины. Дослушали песню до конца:

 
Где-то скрипка вздыхала влюблено,
И кусты олеандров зеленых
Зажигали под вечер бутоны
Тихонько росою звеня.
 
 
Нелегко и непросто наверно
Позабыть о любви своей первой
И о ласковой скрипке, что пела
Тогда для тебя и меня…⁴
 

– Вот ведь, блин, – сказал задумчиво Виталька, – старье и ничего особенного, а от одной мелодии улетаешь просто. А если такое лет через двадцать услышать, то и на слезу, пожалуй, пробьет…

– Если будет, о чем вспомнить, – кивнул головой Виктор.

– Судя по горестной интонации, у тебя будет?

Виктор торопливо зашагал вниз по тротуару:

– Пошли уже, а то стоим тут!

Виталька догнал его и зашагал рядом.

– Рассказывай – все равно проговорился. А то, понимаешь, буквально пять минут назад втирали тут мне некоторые, будто бы их девицы не интересуют!

И Виктор решился…

Правда, заговорил он не совсем о том, о чем ему на самом деле говорить нестерпимо хотелось:

– А я и не говорил, что они меня не интересуют! Просто они меня так интересуют, что мне до полного не могу от своего интереса тошно становится.

– Как это?

– А так! Жил себе спокойно, а последние года два вдруг колбасить начинает, когда девчонок рядом вижу или о них подумаю. И ведь, блин, больше всего колбасит, когда думаю! Раньше не думал, а сейчас только и делаю, что думаю, и никак не пойму: а нафига, собственно, думаю-то? Типа мне больше думать не о чем!

– Стоп! – сказал Виталька и потер виски пушистыми вязаными варежками с вышитыми на них солнышками, которые носил по приколу вместо перчаток. – В сказанное вами, достопочтенный сэр, я так сразу не въезжаю… Время требуется, абы глубину ваших суждений, мистер, нам, простым и незамысловатым, постичь! – он помолчал секунд десять, изображая напряженную работу ума, потом заулыбался и спросил: – Значит, не понимаешь? Даже чисто теоретически?

– Теоретически наслышаны-с. И начитаны-с! И даже нашлись такие нехорошие товарищи, которые мне, наивному, кое-что поучительное на эту тему показали-с! – съязвил Виктор.

– А я здесь причем? – удивился Грубин.

Виктор возмутился:

– А у кого, спрашивается, прошлой весной меня заставили по видику кассету смотреть со всяческими безобразиями?

– Заставили?!

– А то! Вообще-то старшие должны младших от подобной информации оберегать…

– Ты еще мальчиком из интеллигентной семьи начни прикидываться – одним из тех, кто в аистов верит или что люди вегетативным способом размножаются, а младенчиков в капусте находят. Тоже мне, малолетний, мля!

– А вот бы здорово было, если бы люди действительно вегетативным способом размножались. До омерзения не хочется даже чисто теоретически самому себе объяснять, что со мной происходит, когда девчонки рядом. Противно себя тварью физиологической ощущать… – Виктор стушевался и замолчал в поисках нужных слов, которых не было.

– Эх, жаль, диктофона нет – такие перлы записывать надо! Сам-то понял, чего наговорил?

– А ты не понял? – обиделся Виктор.

– Скорее, догадался. Если бы ты так экспрессивно ручонками не размахивал…

– Да ну тебя!

– Ладно, не обижайся! Просто тебя реально переходный возраст грузит. Не переживай – к двадцати годам пройдет.

– Тебе же восемнадцать!

– А типа я себя не помню?! Мне вообще в четырнадцать-пятнадцать лет все девчонки дурами казались, особенно красивые, вроде Мальвины из фильма про Буратино. Ни одного дела с ними по-путнему не получается, ни в чем доверять нельзя…

– Знакомо, – вздохнул Виктор.

– Только у меня за два года кое-что изменилось. Даже несмотря на то, что у нас с Катериной вышло, теперь я точно знаю: не все такие.

– Не все? – переспросил Виктор – переспросил машинально, потому что подумал о Гале и переспрашивать стало незачем.

– Не все, – убежденно ответил Грубин.

– Ага! Кроме тех, которых мы сами себе придумываем. Наш Митрич на уроках постоянно в одну тему упирается. В воспитательных, так сказать, целях, обеспокоенный чрезмерной, на его взгляд, гендерной информированностью нынеших старшеклассников. Будто бы у подростков должны быть романтические представления, потому что склонность к идеализации – это и есть главное качество нормального подростка.

– Блииин, диктофон в студию!!! Или повтори еще раз – может, получится запомнить, а дома я твои слова в тетрадку перепишу! А насчет идеализации… Скажешь, нет?

– Не скажу. Только выходит одно из двух: или я ненормальный подросток, или уже не подросток…

– В натуре, кореш, хрень какую-то гонишь. Не зря же говорят: «Любви все возрасты покорны…»

– А еще говорят: «Влюбился, как мальчишка!»

– Так и я о том же! Только, влюбившись, как раз мальчиком-то быть перестаешь. – Виталька ехидно прищурился. – Сначала в психологическом смысле, а уж потом, если повезет, то и в том, о котором ты сразу подумал. В общем, расслабься, Виктуар: ты из-за своей любви как бы что-то среднее между подростком и очень глупым взрослым!

– Спасибо, утешил! Сам я ничего хорошего в себе нынешнем не вижу. Во мне действительно возвышенных романтических чувств дефицит образовался. Не хочу и мне по-настоящему плохо от этого, но чем дальше, тем больше почему-то кажется: все они… особи женского пола одинаковые. За что же мы их… вернее, что мы в них любим? Чем сами себя мучаем?

Виталька слушал внимательно, кивал, соглашаясь.

– Из-за того, что много лишнего придумываем. Но и без этого нельзя. Как-то не по-человечески. Человеку без самообмана не обойтись. Да и не получится.

– Мечтать не вредно. Даже когда в мечтах себя на страдания накручиваешь. Тяжело потом разочаровываться. И не потому, что не из-за тех страдали, а потому, что вдруг рано или поздно выясняется: вообще никаких поводов для страданий не было. А коли так, то и слава Богу!

Грубин расхохотался, остановился, от избытка чувств хлопнул Виктора по спине.

– Кто бы нас со стороны послушал: идут два придурка и философские разговоры разговаривают! Тоже мне, знатоки женской психологии!

Виктор удивился:

– А разве кто из нас что-то не то сказал? И с какой балды ты женскую психологию приплел?

– Смотрю я на тебя, а в мозгах мысль крутится: шибко умный, однако, – убивать пора. А еще в голову цитата лезет, не помню, откуда: «Вы неисправимый романтик, Виктуар»!

– Я романтик?!

Виталик процитировал:

– «Мне надо на кого-нибудь молиться…» И правильно. А иначе кто мы? Без этого ты бы ни одной строчки не сочинил, а я бы ни одной мелодии не придумал. Помнишь, ты мне первые свои стихи показывал?

– Это цикл я назову «Из ранних», – усмехнулся Виктор.

– Мне запомнилось: «Тот любит искренне и нежно, кто любит с болью, безнадежно». В самую точку. И теперь мне понятно, кто здесь у нас безнадежно влюбленный такой!

– А, ерунда! Лучше, чем у Франсуа Вийона, не скажешь: «От жажды умираю над ручьем». Легко напиться, но скорее сдохну, чем напьюсь не из твоих ладоней…

Они подошли к Виталькиному дому.

– Ты только не заиграйся, Виктор. Как бы тебе не начать беспричинно все на боль поворачивать, потому что она у тебя в привычку войдет.

– Уже.

– Что «уже»?

– Уже вошла. Ты прав. Если честно, в глубине души я и сам понимаю, что заигрался. Тут ведь такое дело… Когда сам себя коровой назовешь, рано или поздно замычишь обязательно. Есть девчонка, перед которой я готов на колени встать и молиться на нее, как на икону. По-другому она мне, боюсь, не интересна будет. И от этого страшно. Я, Виталька, больше всего разочарования боюсь. А если все-таки (во что не верю) мое чувство ее впечатлит и она ко мне… того… снизойдет, в общем? Что тогда? Разочарование? Вполне реально. И даже почти неизбежно: не получится уже на коленях и – с молитвой. И вот тогда я себя конкретно предателем и подонком почувствую…

Подошли к Виталькиному подъезду.

– А это уже мазохизм. Полный дурдом получается: себя зазря терзаешь и девчонку мучаешь.

– Да нет, пожалуй. Вернее, не совсем так… Предавать и подонком быть мне сильно не хочется. Поэтому и надеюсь, что все не зря, что эти переживания станут для меня главным условием, чтобы не по-сволочному жизнь прожить. Афоризм Козьмы Пруткова слыхал: «Отведи всему начало – и ты многое поймешь»? Вернее, у Прутвова не «отведи», а «отыщи», но «отведи» мне почему-то больше нравится…

У Виктора забрезжило предчувствие очень нужного ему сейчас в разговоре поворота на исповедальность, с которой начинается и чем дорога настоящая мужская дружба – та, которая из юности и навсегда. Еще секунда, и имя Гали было бы названо…

Имя прозвучало, но было названо не им.

– Ты не только романтик, ты еще и в натуре философ. Без хи-хи, серьезно! Только вот был один на тебя нынешнего похожий, и ты знаешь, чем все закончилось. Так что подумай хорошенько: стоит ли быть «философом в осьмнадцать лет?»

– Мне шестнадцать только в июне, – машинально поправил приятеля Виктор.

Виталька, вытянув голову, секунд пять рассматривал Виктора в упор, после чего они оба расхохотались.

– Ладно, Виктор, скромности тебе, конечно, не занимать, но, в общем и целом, парень ты все-таки неплохой! – Виталька взялся рукой за ручку двери. – Кто знает, а вдруг и правда такое твое горькое счастье? И кстати… Я ведь даже рад, что у меня с Катериной все в раскосец пошло. Ну, ходили бы с ней, ссорились по пустякам, потом мирились… А поскольку нынче я свободен, – Виталька мечтательно закатил очи горе, – есть у вас в школе одна черноглазая, в 10-ом «А» учится… Галей зовут. Познакомишь?

Виктор, обледенев изнутри, кивнул.

Попрощались.

Виктор распахнул пальто и размотал шарф, подставляя колючему ветру перекошенное лицо. Криво усмехнулся, вспомнив про мазохизм, зашагал, забирая по широкой дуге к киноцентру «Октябрь», на улицу Майданова.

Из памяти по наитию с недавно услышанным «Олеандром» Ободзинского, всплыло: «Если ж случится, что друг мой влюблен, а я на его пути, – уйду с дороги, таков закон: третий должен уйти».

Слова показались дурацкими. Потому что в подобной, еще не свершившейся, но более чем вероятной ситуации именно так он и поступит. И не ради испытания чувства боли. Это с Валетом все ясно и просто. Но с участием Грубина традиционный любовный треугольник: «Я люблю ее, а она любит того, кого я ненавижу», – превращался в вытянутый ромб, где Виктор оказывался на самом дальнем от Калининой расстоянии. Соперник-враг и соперник-друг находились гораздо ближе и в равных условиях. В Витальке же он не мог не признавать качеств, делающих его более достойным Галиной любви, потому что сам этими качествами не обладал.

Зайти в ее подъезд он, как обычно, не решился и, стоя в тени дома напротив, уже далеко не в первый раз долго смотрел в освещенные окна ее комнаты.

А песня с древней пластинки в его голове сменилась такой же старой, но включенной лабухами «Квинты» в свой «гастрольный» свадебный репертуар, где голосом Витальки Грубина, пробивая на ностальгию пятидесятилетних родственников новобрачных, звучали слова:

 
Твердят друзья, что сошел с колеи,
Что пьян все время я, а я пьян от любви;
От слов ее и взоров я пьян без вина,
От улиц, по которым прошла она!
 
 
Я пьян от шторы в квадрате окна —
Окна, откуда мне улыбалась она;
От тополей и кленов, что в солнечный день
ее укрыли в тень…⁵