Kitabı oxu: «Отведи всему начало», səhifə 4

7. «И ВО ВЛАСТИ НЕСБЫТОЧНЫХ ГРЕЗ…»

В ночь на двадцать второе февраля Галя приснилась ему во сне. Такое случалось редко – гораздо реже, чем он того хотел. Поэтому в отличие от обычных снов, которые забывались почти сразу, эти он помнил и вспоминал постоянно. Точно так же, как и моменты их реальных быстротечных встреч. Ничего особенного в снах этих не было, но взгляд у приснившейся Гали был чуть-чуть другим. Более приветливым и добрым, когда она, приснившаяся, смотрела на него.

Он лежал в постели с широко раскрытыми и затуманенными влажной паволокой глазами, стараясь удержать ускользающее видение и испытывая невыносимое отчаяние от невозможности пережить приснившееся в действительности.

– Витька, подъем! – крикнула мать из прихожей. – Вставай, будущий защитник Отечества, в школу опоздаешь!

Отец с матерью, пока промышленность в городе была практически не убита, работали по сменам – мать на ДОФ-3, отец на аглофабрике, смены их редко совпадали, и волей-неволей Виктор научился ценить одиночество. Вот и сейчас мать уходила к восьми часам на суточное дежурство в поликлинику, а отец должен был вернуться с АЗС, где подрабатывал автослесарем, не раньше девяти. Братец Сашка бессовестно дрых на соседней кровати – то есть чувствовать себя одиноким Виктору воспрепятствовать никак не мог. В общем, в запасе оставался почти час, чтобы не торопясь собраться в школу и без помех подумать о своем.

– Щас встану! – Виктор демонстративно, до хруста выворачивая кости, потянулся – и тут же тихонько свернулся под одеялом, отчаянно цепляясь за ускользающие образы из приснившегося, пока они не истаяли окончательно.

 
И во власти несбыточных грез
От ее поцелуев я замер,
И глаз ее, влажных от слез,
Я касался своими губами…
 

Он поморщился: вновь получилось нечто банальное, приемлемое разве что для попсовой песенки, а не индивидуальное, сокровенное, характеризующее только его, Виктора Торопова, с его неповторимой, ранимой и тонкой душевной организацией.

И решительно, рывком поднялся с кровати. Как есть, в трусах и майке метнулся к письменному столу на всякий случай записать промелькнувшее. Может, когда-нибудь да во что-нибудь и оформится.

После общения с Музой времени оставалось в обрез. Он умылся, похватал приготовленный матерью завтрак. В прихожей, скорчив рожу в зеркале, пропел, меняя интонацию, на два голоса: «– А-зе, сто-зе вам и здеся на-а-адо? – А ничего, брат, здравствуй! – Здеся не места. – Я, брат, еду в чужие краи. – В чужие краи? – В Америку. – В Америку?… А-зе, сто-зе, эти сутки здеся не места! – А почему же бы и не место? – А потому-зе, сто не места. – Ну, брат, это все равно. Место хорошее; коли тебя станут спрашивать, так и отвечай, что поехал, дескать, в Америку…» Приблизил лицо к зеркалу вплотную, приставил указательный палец правой руки к виску, щелкнул языком, изображая выстрел. Оделся, повесил на плечо школьный рюкзачок и вышел из квартиры.

В школе первым делом он проверил, висит ли на стенде плакат с сообщением, что 22-го февраля, в честь Дня Защитника Отечества в актовом зале с 18-ти часов проводится тематический бал-конкурс для старшеклассников под названием «Сударь и сударыня». Плакат висел.

Поднялся на третий этаж, где у кабинета физики томился 10 «А», и увидел Галю, о чем-то весело щебечущую с одноклассницами. С якобы независимым безмятежным видом прошагал мимо и по противоположной лестнице спустился на второй этаж к кабинету истории и обществознания.

На уроке истории он почему-то вспомнил про беднягу Валета и у сидевшей перед ним Насти Леденевой поинтересовался:

– Не знаешь, куда Леха Велетов делся? Я его третий день в школе не вижу.

Леденева удивилась:

– А почему ты о нем у меня спрашиваешь?

– А у кого еще? – Виктор сподобился на наглую лесть. – У кого про нашего красавчика спрашивать, как не у главной красавицы в школе? Так все-таки что с ним?

Услышав про себя как про «красавицу», Настя подобрела и ответила на этот раз с гораздо большей приветливостью и теплотой в голосе:

– Если тебя интересует, есть ли у нас с Велетовым отношения, то можешь не волноваться, – здесь она почему-то сделала паузу и как-то странно на Виктора посмотрела. – Но Танька Зимина как раз утром про Лешку вспоминала. Короче, с Валетом ничего такого – просто заболел.

– Заболел?!

– А он что, особенный? Простудился, наверное. И вообще, а тебе-то он зачем? Вы с ним, вроде, ни с какого перепугу не друзья?

– Хотел ему анекдот рассказать… Научился ежик попой дышать – сел на пенек и задохнулся!

Леденева минуту беззвучно тряслась, потом не выдержала, фыркнула и со словами: «Извините, Анна Григорьевна!» – с хохотом выбежала из класса.

– Что с ней? – ткнул Виктора в бок Сашка.

Виктора понесло:

– Фантазия разыгралась! Есть такой тест на воображение. Про карлика. Показать?

– Покажи.

Виктор ниже уровня парты протянул в его сторону ладонь.

– Представь: у меня на руке стоит карлик. Только хорошенько представь, как он выглядит, какого цвета на нем курточка, какой колпачок, пуговицы на курточке… Представил?

– Ну…

– А теперь возьми его за нос!

Сашка с уморительно серьезным видом вытянул вперед сложенные щепотью пальцы.

– Взял. Что дальше?

Виктор другой рукой показал расстояние от ладони в два раза большее.

– А карлик-то вот такой!

Сашка задумался.

– И в чем прикол?

Виктор умилился:

– Какое у тебя здоровое ассоциативное мышление! В отличие от некоторых! Ты на перемене этот тест кому-нибудь из наших девчонок покажи – увидишь, в каком направлении их ассоциации работают!

– Думаешь, ст оит? – с сомнением спросил Сашка.

Виктор жестом показал – ст оит!

На втором уроке, на ОБЖ, он неожиданно помрачнел, отвернулся к окну, задумался…

Сашка – он таки рискнул протестировать на перемене, да не кого-нибудь, а Веру Рашковец, Верочку, пай-девочку из 10 «Б», и, естественно, был назван гнусным пошляком, – демонстративно дулся и медитациям Виктора не мешал.

«…Подумайте об этом: судьба вашего брата и вашей матери в ваших руках. Я же буду ваш раб… всю жизнь…»

Слова вспоминались легко с любого места. Важнее было придумать нужную интонацию, правильную мизансцену, чтобы у них с Галей получился сыгранный дуэт, в котором каждый подыгрывал бы партнеру, а не просто подбрасывал ему реплики.

Украдкой он достал томик Достоевского, раскрыл:

«…Черт возьми! Народ пьянствует, молодежь образованная от бездействия перегорает в несбыточных снах и грезах, уродуется в теориях…»

Отложил книгу – и: «Так значит, выстрелишь, зверок хорошенький? Стреляй же! Ну?! Не медли, не жалей! И жизнь мою, как анекдотец пошленький, своей рукой перечеркни. Скорей!» – строфа за строфой выстраивались на бумаге легко и быстро…

Перед английским их пути с Галей впервые пересеклись.

– Привет, – сказал Виктор, потому что надо было что-то сказать.

– Здравствуй, – ответила Галя, потому что должна была что-то ответить.

– Ты не передумала?

– С чего бы?

Виктор, извиняясь за глупый вопрос, развел руками.

– Ну, мало ли!

Галя, зацепив его за локоть, отвела в сторону.

– Слова выучил?

– Выучил, но…

– Что «но»?

Разговор получался странный, для Виктора неприятный, что стало уже почти традицией в его общении с Галиной. Он стерпел бы от нее и большее, но Галино высокомерие объяснялось только одним: в ее глазах он выглядел полным ничтожеством, с которым можно не церемониться. И что обиднее всего – она, походя и не задумываясь, унижала его и тем унижала себя, не вписываясь в тот возвышенный его любовью образ и низвергая себя с пьедестала, который он воздвиг для нее в своих мечтах в область прежних циничных представлений Виктора о девчонках, верить которым он уже не хотел.

– Прогнать бы сценку надо.

– Ерунда! Я в драмкружке шесть лет занималась и знаю: для актера главное – импровизация и кураж!

– Уверена, что получится, и при этом сомневаешься в моих способностях?

– Достаточно того, что я уверена в себе! Ладно, часов в пять, а еще лучше в полпятого приходи в кабинет истории. Костюмы надо проверить, насчет грима сообразить. Разок, может, и прогоним. Только не опаздывай!

Перемена заканчивалась, и они разошлись.

В общем, день начинался весело. Даже слишком. Наверное, потому, что Виктор предчувствовал, чем для него этот день закончится. А если точнее, то не предчувствовал даже, а знал наверняка.

8. «МНЕ СЕГОДНЯ НЕМНОГО ВЗРУСТНУЛОСЬ»

До назначенного времени Виктор успел доделать из бумаги цилиндр; пришил к светлым летним брюкам снизу две широкие резинки, предполагая, что именно так выглядели штрипки; на диване повалялся с «Преступлением и наказанием», преисполненный благих намерений.

И проснулся в пятнадцать минут пятого. Заметался по квартире, собирая вещи…

Спускаясь по лестнице подъезда, он почему-то вспомнил про Валерку Курганова, с которым учился в Четвертой школе и который чуть было не стал его другом.

Сблизил их интерес к книгам – а Виктор мало в ком из сверстников таковой интерес видел, и случилось это в пятом классе, до которого они просто мирно сосуществовали в одном времени и пространстве. Но однажды Виктор увидел на парте у Валерки своего любимого «Властелина колец» Толкиена, и у них стало, как говорят в жемчужине у моря славном городе-герое Одессе, «о чем поговорить». В процессе разговора Валерка проболтался, что у его родителей имелась обширная библиотека: полные собрания сочинений Фенимора Купера, Вальтера Скотта, Стивенсона, шеститомник Джека Лондона и восьмитомник Конан Дойла, почти полный набор книг знаменитой серии «Библиотека современной фантастики» и до полутора тысяч отдельных томов на любой самый изощренный и взыскательный вкус. Потрясенный такой роскошью, Виктор напросился к Валерке в гости и позже под любым предлогом старался как можно чаще бывать у него дома.

Книги Валерка давал неохотно, но Виктор продолжал ходить к нему, радуясь самой возможности потрогать и полистать антикварные фолианты, поговорить с понимающим человеком о вещах, его, Виктора, действительно интересующих, невольно подстраиваясь под Валеркину правильную речь, напрочь лишенную традиционного уральского оканья и чёканья и не обремененную тинейджерскими «как бы», «вааще» и прочими «типа» и «короче».

И еще Валерка поражал его своим интересом к парусным кораблям, модели которых заполняли его рабочий стол и места на полках, свободные от книг…

В начале летних каникул Виктор решил доверить ему величайшее и сокровеннейшее из всего, что у него тогда было, – свое Тайное Убежище.

Старый обитый кровельным железом снаружи и деревянный изнутри кузов машины-хлебовозки, давным-давно сброшенный в отвалы Старых выработок на территории Центральных ремонтных мастерских ГБРУ, нечаянно нашли Ленька Чикишев и Юрка Кондратьев – пацаны из стандартного дома, где Тороповы жили до переезда в новую квартиру на улице Строителей. Пацаны были старше Виктора на пять и четыре года соответственно, но терпели его постоянное присутствие рядом, потому что Виктор делал все, чтобы его присутствие терпели.

С Убежищем (как с легкой руки Чики они стали называть кузов) им просто дико повезло – до него не добрались даже охотники за металлоломом, очистившие город от любого бесхозного (и не только) куска железа величиной больше проржавевшего сапожного гвоздика в середине девяностых. Территория ЦРМ строго охранялась, за завалами бракованных деталей и станков заросший бурьяном овраг можно было увидеть, лишь стоя на самом его краю, а с противоположной стороны над обрывом в линию сливались задние стены построек гаражного кооператива.

Стараниями ребят Убежище более чем соответствовало своему названию. Первым делом Юрка с Чикой натащили сюда всякой всячины, обили стены ящичными рейками, поверх которых натянули половики и гобелены, брошенные при переезде жителями постепенно один за другим сносимых стандартных домов Нового поселка, сколотили стол, пару лежанок-лавок, обзавелись старой электроплиткой и алюминиевым чайником. Ушлый на выдумку и на все руки мастер Чика даже умудрился от ближайшего столба линии электропередач на территории ЦРМ незаметно протянуть трехжильный с заземлением кабель.

Когда Чика и Юрка разъехались по новым адресам, Убежище перешло к Виктору, и он оставался единоличным его владельцем на протяжении почти четырех лет. Он украсил стены вырезками из глянцевых журналов с фотографиями известных рок-музыкантов, притащил две связки старых роман-газет, которые мать хотела выбросить на помойку, потом выцыганил древний катушечный магнитофон «Иней-203» у соседа, волокущего его на ту же помойку. Сосед обрадовался: надрываться с оттаскиванием на помойку двух огромных коробок с бобинами ему не пришлось – их Виктор, естественно, тоже прихватизировал.

Четыре года, начиная с конца апреля и почти до середины октября (зимой к Убежищу пробираться было слишком затруднительно), он наслаждался чувством собственника, обладающего волшебным дворцом. Богатое воображение легко трансформировало заброшенный кузов хоть в замок Монте-Кристо, хоть в сераль восточного владыки (правда, без одалисок – про одалисок тогда еще Виктор не думал). Здесь же запоем он перечитал без малого семьдесят выпусков роман-газеты с 1976 по 1984 год; переслушал все хрипящие и местами заедающие от склеек магнитофонные записи, отчего новомодным современным исполнителям и сейчас предпочитал старый добрый рок уровня «Led Zeppelin», «Uriah Heep» и «Deep Purple» и что позволило ему год назад сблизиться с Виталькой Грубиным и лабухами из «Квинты».

И вот всем этим богатством – не без сомнений и тягостных раздумий – он решил поделиться с Валеркой Кургановым. Потому что настоящая дружба требует жертв.

К удивлению Виктора, Валерка к его тайне отнесся скептически и насмешливо уже на подходе к Убежищу. Путь был нелегок: приходилось продираться через оставленный для опоры фонарного столба узкий закуток между гаражами, потом проползать через промоину под огораживающей Отвалы бетонной плитой, скользить по крутому склону, цепляясь за стебли чертополоха и молочая. То есть брезгливому чистюле Курганову хватило, чтобы испачкаться и прийти в дурное настроение. Но когда он, хмыкая и скептически морщась, разглядывал тороповские богатства, Виктор боковым зрением ловил его странно настороженный взгляд…

Через три дня он обнаружил Тайное Убежище оскверненным и варварски разрушенным, словно здесь несколько часов резвилась стая павианов. Все что можно сломать, варварски отодрать от стен, разорвать – было сломано и разорвано. Оставшиеся постеры на стенах, на которые он не пожалел клея и которые отодрать у павианов не получилось, испещрены матерной руганью. Раскуроченный магнитофон в обрывках перепутанных лент наверняка специально долго били чем-то тяжелым и пинали ногами.

Совсем плохо про Валерку Виктор ни тогда, ни после старался не думать. Предполагал самое вероятное – то, что Валерка, не в силах сдержаться, просто нечаянно проболтался соседским мальчишкам, показал им дорогу и, возможно, потом даже уговаривал их не пакостить. Но Курганов решительно и навсегда перестал для него существовать. Виктор стер его со своего жизненного горизонта, игнорируя не только «словом и делом», но и взглядом, и пока учился с ним в одном классе, и потом при редких случайных встречах на улицах города. Как человек, смотрящий в окно, оконного стекла в нем не замечает.

Поднимаясь на школьное крыльцо, Виктор спросил себя: а с чего бы воспоминание о Курганове посетило его бедную голову именно сейчас, будто бы именно сейчас его бедной голове думать не о чем? В качестве версий годилась только одна, но если бы не Митрич с его привычкой перемежать уроки литературы лирическими отступлениями «за жизнь», не было бы версий вообще. А Митрич однажды между делом на одном из уроков по трилогии Толстого «Детство. Отрочество. Юность» обмолвился, что с ощущения предательства в дружбе ребенок становится подростком, а детство окончательно заканчивается с первой болью отвергнутой любви.

Криво усмехнувшись, Виктор процитировал не совсем, но подходящие к его случаю строчки из Иосифа Бродского: «Свершилось. И старец промолвил: «Сегодня…»

Потом подумал, что до «старца» ему еще далеко и даже на прощание с детством есть у него еще чуть больше года форы, так как официально школьники считаются детьми вплоть до выпускного; тряхнул головой, сбрасывая наваждение, и решительно потянул на себя дверь.

9. «КАК ХОТИТЕ, НО ЗАМЕТЬТЕ, Я ГОВОРИЛ ЕЩЕ ТОЛЬКО В ВИДЕ ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ»

Школа преобразилась, как это всегда бывает, когда приходишь в школу не на учебу: плакаты в честь Дня защитника Отечества, гирлянды в дверных арках и разноцветные воздушные шарики на стенах создавали удивительное и ни с чем не сравнимое праздничное настроение. Со стороны актового зала слышались грохот барабанов и вой настраиваемых гитар. По рекреациям носились девчонки, от которых волнами исходил аромат дорогого парфюма; несколько восьмиклассников усердно таскали мебель, отрабатывая право присутствовать на дискотеке для старших.

Виктор, сделав озабоченное деловое лицо (потому что на самом деле не знал, чем заняться в оставшееся время), поднялся к кабинету физики, спустился на второй к Воспитательскому центру, прогулялся до актового зала, помахал рукой Грубину, который возился на сцене с клубком кабелей, спустился в гардероб, где, наконец, и встретил только что пришедшую Калинину.

Галя всучила ему два объемистых пакета, кивком приглашая следовать за ней.

Дыша ей в спину на лестнице, он якобы равнодушным тоном спросил:

– А разве на вечере «Квинта» играть будет?

– Тебе какая разница? Танцевать собираешься?

– Обижаете, сударыня! – оскорбился Виктор. – Кстати, осмелюсь напомнить-с: вторая мазурка – за мной. Обещали-с!

– Когда?

– Не помните-с? Ничего, бывает – все в делах, в хлопотах… Достаточно подтверждения вашего согласия оставить вторую мазурку за мной.

– А почему не первую?

– Это я постеснялся и поскромничал. К тому же не имею чести состоять в родстве с членами августейшей фамилии, а ведь только вышеупомянутые могут претендовать на первый танец с королевой бала…

– Да? – Галя задумалась. – Тогда ладно.

Виктор очередной раз с грустью про себя заметил: а ведь прав Свидригайлов! Ни одно девичье сердце не устоит перед грубой лестью, и как легко решались бы все его проблемы, научись Виктор льстить без иронии. Но – увы. В его представлении лесть ничем не отличалась от вранья, целью которого по отношению к девушке всегда оставалась циничная пошлость откровенного ее, девушки, домогательства. Да и Галина не казалась ему настолько глупой, чтобы он мог позволить себе и дальше оскорблять ее пошлыми комплиментами.

Входя в кабинет истории вслед за Галей, он, как ему ни досадно было, пояснил:

– Я ведь чего про «Квинту» спрашивал… Они сегодня должны в Клубе имени Шиханова выступать. Мне Виталька Грубин говорил…

– Отменили в «Шиханова» концерт – там сегодня зрительный зал ветераны для торжественного собрания арендовали, с Шихановским же оркестром народных инструментов в качестве музыкального сопровождения их ветеранского хора. А разве ты знаком с Грубиным? Это для меня новость!

Виктору не понравилась интонация, с которой она произнесла Виталькину фамилию, и наводить мосты для ее будущего с Грубиным знакомства, выполняя обещанное Витальке, ему резко расхотелось.

В кабинете Галя выразительно посмотрела на него:

– Ну?

– Чего «ну?» – ступил Виктор.

Галя, уперев руки в его плечи, решительно развернула недотепистого Торопова лицом к двери:

– Никого не пускай и не оборачивайся!

Виктор замер, боясь пошевелиться. Биение сердца казалось оглушительней буханья басового барабана в актовом зале, но не заглушало характерный шелест снимаемой и одеваемой Галиной одежды.

– Все, уже можно!

Явно красуясь и гордясь собой, она, как на подиуме, прошлась по проходу между партами и в повороте взметнула подолом юбки.

Выразить восхищение ее внешностью Виктору не составило труда: он обалдел не меньше Разумихина из «Преступления и наказания» в эпизоде на лестничной площадке в номерах купца Бакалеева.

Вряд ли Дуня Раскольникова могла быть более красивой, чем Галя Калинина в белоснежной блузке, в строгого покроя шерстяной плиссированной юбке, в накинутом на плечи пуховом платке, с черной лентой, вплетенной в волосы, убранные в корону на затылке с двумя вьющимися по вискам локонами.

– Впечатляет? – Галя кокетливо провернулась, еще раз взвихрив подол и сверкнув ногами в белых чулочках и модных полусапожках на высоком каблуке.

Виктор, не отрываясь, смотрел на нее и сказал то, что сказал, лишь потому, что сказанное могло сойти за юмор:

– Один ваш поцелуй, сударыня, – и умирать не страшно!

Галя взглядом стерла его в пыль и утрамбовала под плинтус.

– Помнится из Чернышевского: «Никогда не давай никому поцелуя без любви»…

Виктор схватил ее за руки:

– Так, значит, не любишь?

Галины руки напряглись, угольные глаза обдали его таким холодом, что Виктор чуть не застонал.

Дождавшись, когда он отпустит ее, она тихо сказала:

– Мы уже репетируем?

– Конечно! А ты о чем подумала?

– А ты?

Виктор опустил голову.

– «…Как хотите, но заметьте, я говорил еще только в виде предположения… А вы твердо уверены, что я Марфу Петровну отравил?»

– Стоп! Так дело не пойдет! Я в тебе Свидригайлова в упор не вижу. Переодевайся!

– Тогда теперь ты стой на стреме, а то заявится, как в прошлый раз, Екатерина Великая, – и пропала твоя репутация! Заметь: твоя, а не моя. Я ей справку предъявлю. В том, что намерения имел самые серьезные и даже готов на тебе жениться.

– Трепло!

Она приоткрыла дверь, выглянула, снова закрыла, не отпуская ручку.

– Начинай – в Багдаде все спокойно!

Виктор торопливо стащил через голову свитер, достал из рюкзака и надел другой, серого цвета, потом белую рубашку, потом поверх рубашки жилет от отцовского костюма-тройки, выпростал из обшлагов брюк до времени спрятанные штрипки, натянул их на туфли, накинул на плечи из отцовского же старого плаща переделанный сюртук и нахлобучил на голову цилиндр.

Хлопнул в ладоши:

– Оп ля ля, а вот и я – весь в коричневом, местами в белом!

Обернувшись, Галя его наряд одобрила:

– А ничего получилось. Похож!

Виктор шмыгнул носом и с подозрением спросил:

– Это комплимент или оскорбление?

Достал из рюкзака маленький игрушечный, но видом как настоящий револьвер, белые нитяные перчатки, какие обычно раздают на весенних субботниках, и полуметровую тросточку, для набалдашника которой он накануне раскурочил отцовскую отвертку с наборной пластиковой ручкой.

С намеком на изящество натянул перчатки. Покрутил тросточкой, изображая великосветского хлыща, револьвер же отдал Галине, предупредив:

– Осторожнее: он заряжен. Бабахнет неслабо.

– Ну и шуточки у вас, Аркадий Иванович! Не опасно?

– Я же не идиот заряжать его по-настоящему, зная, что целиться ты будешь в меня. Там просто пистон особой конструкции.

– Он еще и пиротехник! Недавний пожар в кабинете химии случайно не твоих рук дело?

– Нет, про кабинет химии – это не ко мне. А вот когда у обэженщика стул взорвался…

– Странно. Получается, я о тебе так мало знаю…

– А ты меня совсем не знаешь, Галя, – испугавшись, не выплеснулась ли его тоска через интонацию наружу, он надул грудь и выпятил вперед подбородок. – Во мне такое обилие достоинств, что на их фоне даже присущие мне недостатки кажутся милыми и симпатичными!

Галя ответила именно так, как традиционно на подобное отвечают:

– А не является ли, сударь, склонность к хвастовству главным вашим достоинством?

– Отнюдь! – Виктор выдержал паузу. – Это всего лишь самый большой и оттого самый милый мой недостаток. О главном же моем достоинстве по причине исключительной, феноменальной и не имеющей аналогов в мировой истории скромности, местами даже переходящей в застенчивость, я промолчу.

– Вроде бы и шутишь, а… Знаешь, я давно поняла: больше всех иронизируют над собой люди с комплексами. О чем ты сейчас на самом деле думаешь?

– О чем думаю? – «Неужели не догадываешься?!» – и, отвернувшись, он полушепотом продекламировал:

 
От жажды умираю над ручьем,
Смеюсь сквозь слезы и тружусь, играя;
Куда бы ни пошел, везде мне дом;
Пустыня – мне страна моя родная!
 

– Не поняла?

– Был во Франции в пятнадцатом веке поэт, Франсуа Вийон…

Галя посмотрела на часы.

– Причем здесь Франсуа Вийон? До начала меньше часа! Давай хоть текст прогоним!

Каждое мгновение из оставшихся минут Виктор вбирал в себя, как ныряльщик воздух, прежде чем погрузиться в холодный омут, понимая, что именно эти воспоминания, возможно, останутся единственным связующим звеном между ним и Галей уже через несколько часов.

И он страстно желал, чтобы репетиция длилась вечно. Пусть даже при том нескрываемом пренебрежении, насмешках, обдававших его ледяным холодом и будто бы ставящих его на место, которого он в ее глазах заслуживал. Пусть через унижение в готовности воспринимать любую ее прихоть и угождать ей во всем – в том числе и в ситуациях, когда он видел ее неправоту и уверенно знал, как сделать лучше. Лишь бы она была рядом, лишь бы видеть ее глаза, слышать ее голос…

– «…Я возьму еще вам паспорт… вашей матери… зачем вам Разумихин? Я вас также люблю… Я вас бесконечно люблю. Дайте мне край вашего платья поцеловать, дайте! Дайте! Я не могу слышать, как оно шумит. Скажите мне: сделай то, и я сделаю! Я все сделаю. Я невозможное сделаю. Чему вы веруете, тому и я буду веровать. Я все, все сделаю! Не смотрите, не смотрите на меня так! Знаете ли, что вы меня убиваете…»

– Не переигрывай! У тебя мексиканское кино получается! «Санта-Барбара» какая-то! Не стоит делать Свидригайлова большим шутом, чем он есть на самом деле.

– Я делаю его шутом? – удивился Виктор. – А тебе не кажется, что именно так он и должен вести себя, если по-настоящему ее любит?

– Любит?! Эту жалкую истерику ты называешь любовью?!

Сравнение любви с истерикой, в общем-то, правомерное не только по отношению к чувствам Аркадия Ивановича Свидригайлова, но и к чувствам любого человека, в том числе и его, Виктора Владимировича Торопова, почему-то Виктора так задело, что из него вырвались слова, которым он сам после долго не переставал удивляться:

– А любое искреннее чувство надрывно по определению и со стороны всегда истерическим или пафосным кажется! Особенно любовь в восприятии нелюбившего! Настоящую любовь со стороны не понять и в существование ее почти невозможно поверить, потому что настоящая любовь – это потребность принести себя в жертву ради счастья любимого человека. Понимаешь? По-треб-ность! Того же порядка явление, как потребность дышать! Которая никакому объяснению не поддается, а просто вдруг возникает – и все тут! Независимо от того, порядочного человека она вдруг накрывает или прожженного циника и почти подлеца.

– Почти? Ты хочешь сказать: Свидригайлов – подлец не до конца, а типа подлец наполовину? С ума сойти! А тебе не говорили, Торопов, что оправдывать негодяя может лишь тот, у кого с негодяем много общего? А я-то удивляюсь…

– Не говорили, но мысль понятна! Правда, в одной умной книжке написано: «Высшая степень понимания человека человеком – это умение найти оправдания его поступкам, когда они возможны, и пожалеть, если оправданий нет».

– Честному и порядочному человеку оправдывать не в чем и незачем!

– Насчет порядочных и честных согласен, но…

– Что «но»?

– Не могу объяснить, но чувствую: нельзя героя на сцене изображать одной краской. Тогда действительно «Санта-Барбара» выходит. Да я так и не смогу, а главное, не хочу! И Свидригайлов, что бы ты ни говорила, не законченный подлец. Законченный подлец чувства настоящей любви никогда не сподобится. А в Свидригайлове нравственное чувство до конца не убито. Пускай он в своих чувствах к Дуне истеричен и жалок, они его человеком характеризуют. Вызывающим жалость и сострадание! И его не просто корежит всего, а выпрямляет! Понятно, он так закостенел, что быстрее сломается, чем…

– Снова умничаешь? – перебила его Галя. – Странно подобные речи от мальчика слышать! Стою с тобой рядом и тупо думаю: я со сверстником разговариваю, который под мудрого старца молотит, или с мудрым старцем, который школьником прикидывается?

Никогда Виктор не понимал выражения «скрипеть зубами», а тут вдруг у него это почти получилось. Прежде удивительная способность девчонок ни на гран не сомневаться в своем превосходстве над парнями-одногодками его только забавляла и служила поводом для достаточно изощренных над такими девчонками издевательств. Сейчас же ощущения от Галиной реплики у него были почти один в один с теми, как когда третьеклассником его угораздило в конце марта провалиться под лед городского пруда. Но и признать, что Галя права, он тоже не мог. Потому что никогда не сумел бы понять и тем более объяснить, что с ним происходит в ее присутствии рядом, если бы в последние дни так много не думал и несколько минут назад не заговорил о Свидригайлове.

– Надо же, под какую философскую базу обыкновенного развратника подвел! – не унималась Галина. – «Корежит, выпрямляет…» Сам-то понимаешь, что гонишь?! Это все равно, что подкараулить девушку в ночи, выйти из-за угла и напугать ее до полусмерти воплем: «Я люблю тебя!» Свидригайлов Дуню просто домогается! И ради Бога, вот только твоих «Каждый любит, как умеет» не надо!

– Если бы он хотел ее взять, взял бы! Помнишь его слова Раскольникову о потаенных струнах женской души? Он сорвался, испугал ее своею страстью. И в номерах ему никто не мешал завалить ее в кровать. Она же после выстрела чувств лишилась, обмякла вся, а для насильников это именно то состояние, когда они по отношению к женщине мужскую силу проявить способны!

– Ого, удивительная осведомленность про насильников! Интересно, откуда?

– От верблюда! Плод моих эротических фантазий! А сможешь отмахнуться от моих слов, будто они гроша ломаного не стоят? Мужчина в любимой видит большее, чем она собою представляет, и получить от нее мечтает больше, чем она, как женщина, способна ему дать! Это может устрашить девушку, показаться чем-то грязным…

– В таком случае, это пока не для меня, – снова, не дослушав, холодно перебила его Галя. – И если ты с первого раза не понял, еще раз повторяю: терпеть не могу пацанов, которые изо всех сил пыжатся, пытаясь доказать, что они взрослее и умнее, чем есть на самом деле!

Виктор содрогнулся. Хотелось выть, лезть на стену, выброситься из окна. Все зря…

Послышался настойчивый стук в дверь, и в класс заглянул… Валет.

– Галя, можно тебя на минутку?

Галя с готовностью кивнула.

– Извини, Виктор, я скоро!

Виктор с беззвучным рычанием рухнул на стул у ближайшей парты.

Она вернулась минут через пять, слегка возбужденная, раскрасневшаяся…

– Продолжим?

– Подожди, – глухо, продавливая в горло комок, сказал Виктор. – После того, чему я невольно оказался свидетелем, мне нужно придти в себя.