Kitabı oxu: «Маленькая Лиза»
…la petite fille a beaucoup de grands secrets…
ПРЕДИСЛОВИЕ ЛИЗЫ
Это моя книга, а не Рогозы. Честное слово. В ней все – мое и обо мне. А Рогозу я выбрала сознательно – знала, что он не упустит случая повыпендриваться, поскандалить и заработать денег.
Кроме того, когда мы с ним договаривались, я всего боялась – живых ментов, мертвых призраков и просто незнакомых людей. А сейчас это прошло, и я вдруг почувствовала, как это несправедливо, что мою историю рассказывает другой человек. Как будто я просто выдумана, а на самом деле меня нет, и не было.
Я есть. Я живу. Я подросла и даже немного поправилась, ребра уже не торчат. Ребятам в классе это, по-моему, нравится.
Мне очень хочется рассказать вам всем правду о себе. Рассказать самой, без чужих мыслей и придумок. Сейчас это уже, конечно, не получится, но редактор – он очень хороший, замечательный человек – сказал, что имеет право опубликовать мое предисловие. Вот я его и написала.
С Рогозой, конечно, некрасиво получилось. Но мне его не жаль – он хитрый, и по-моему, не очень добрый. Я видела по – настоящему добрых людей, так что могу сравнивать. И потом – я же не претендую на его гонорар, денег у меня много. Так что все честно.
Когда будете читать книгу, постарайтесь понять меня и не считать просто жестокой дрянью. Ведь с вами такое тоже может случиться. Никто же не знает, как сложится жизнь дальше.
Лиза Н.
ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА
Это – моя книга. От начала и до конца. Она стоила мне нервных срывов и красных от усталости глаз. Она – строчка за строчкой – появлялась на свет душными городскими ночами под клацанье клавиш моего ноутбука.
Только умственно отсталый ребенок принял бы за книгу каракули в школьной тетради в клеточку, которую принесла мне эта испорченная малолетка. О ее косноязычных рассказах и комментариях вообще говорить не приходится. Выстраивать из них более или менее стройную повествовательную линию было тяжело и неинтересно.
Но всерьез злиться на Лизу я не могу. Это все равно, что злиться, скажем, на кошку.
Другое дело – издатели. Эти умники решили, что напечатать в начале моей книги предисловие несовершеннолеиней дурочки «целесообразно с коммерческой точки зрения». Я же считаю, что с их стороны это – свинство и нарушение профессиональной этики.
Впрочем, удивляться не приходится. Эпоху Мастеров мы не застали, приходится жить во времена продюсеров. Людей, которые потребляют наш труд и талант, а все вырученные за них деньги оставляют себе. Чтобы мы не могли позволить себе спокойной сытой жизни, и скоро явились к ним с очередным шедевром, который они милостиво будут готовы приобрести за гроши.
Ну, да ладно. Главное, что книга у вас в руках. И на ней заслуженно стоит мое имя.
Получите историю маленькой Лизы.
Юрий РОГОЗА
Светлой памяти Сергея Евгеньевича Палагутина
(если он уже умер, в чем я лично не уверен).
Спи спокойно, Рыжий,
в этой их «новой реальности»
тебе, алкоголику и засранцу,
все – равно не нашлось бы места.
«А нечистый – то не спит, тут как тут,
в ухо шепчет, за рукав дергает…»
отец Никодим (в миру Аникеев)
МЕНТ
Так обычно и бывает. Хочется сидеть в полумраке дорогого уютного кафе (непременно около окна) с бокалом мартини и тонкой сигаретой, и смотреть на огни уходящего в ночь города. А сидишь в отвратительном ментовском кабинете, тесном и убогом, пропитанном многолетней плесенью допросов, признанок и других похожих радостей. Хотите увидеть стул, на котором никто не хочет сидеть? Зайдите в любую ментуру, он там стоит в комнате каждого опера – жесткий, потертый, пахнущий злым страхом и сотнями поломанных жизней. Я в эту минуту как раз сидела на одном из них.
Но перестала обижаться, как только увидела, что Мент и сам сидит точно на таком же, только символично стоящем по ту сторону стола и слепящего прожектора лампы. Есть все – таки на свете справедливость.
От Мента пахло дешевым одеколоном и почему – то кожей, хотя он был в старомодной джинсовой рубашке. Запах был резким, злым, очень настоящим. Этот запах был единственным, что мне нравилось в этой мрачной пыльной комнатке. Позже я поняла, в чем дело – Мент был перепоясан ремнями кобуры из толстой рыжей кожи, и, усиленная вонью ружейной смазки, эта кожа красиво пахла мужеством и смертью.
Сам Мент уже несколько минут молча разглядывал меня через стол. А я в это время украдкой рассматривала комнатку. Или может, правильнее сказать – кабинет? Блеклые стены, зарешеченное немытое окно, отвратительный сейф – железяка в углу, покрытый пятнами китайский электрочайник… Нет, менты никогда не победят, я видела кабинеты тех, с кем они пытаются бороться.
Я чуть повернула голову и вздрогнула. Они смотрели на меня из полумрака. Все пятеро. Смотрели с черно – белых фотографий, аккуратно прикнопленных к стене. Те, из-за кого я здесь. Те, без кого я не стала бы такой, какая я сейчас.
Олигарх, Мэтр, Бюджетник, Телеблядь, Попик.
Женя и Антибренд смотрели с другого, противоположного, конца стены. Чтобы не перепутать. Живые и мертвые. Кажется, есть такая книга.
Но это у нормальных людей – живые и мертвые. А у ментов – подозреваемые и потерпевшие. Те, кого можно и нужно посадить и другие, которые не сядут уже никогда. Как ни старайся…
– Волнуешься? – хрипло спросил Мент из полумрака.
– Волнуюсь – честно ответила я – Я мопед не пристегнутым оставила. У вас тут даже пристегнуться не к чему.
– Ничего, там камеры наблюдения стоят – успокоил Мент – А хочешь – сходи, во двор загони, чтобы не дергаться.
– А это у нас что, надолго?
– От тебя зависит.
Он закурил, причем так вкусно, что мне тут же захотелось сигарету. Но попросить я не решилась – еще подумает обо мне неизвестно что. Вместо этого я попросила:
– Лампу опустите, пожалуйста. Слепит.
Раздался противный пластмассовый скрип, луч света уперся в стол, и в комнатке сразу стало уютнее. Только лица мертвецов на стене проступили еще яснее, и от этого было немного не по себе.
– Вот такие дела – словно прочитав мои мысли, выдохнул Мент – Два дня – пять трупов. Неслабо, да?
– Время такое – тихо ответила я.
– Да ладно тебе – устало выдохнул Мент – Время… А раньше что, по – другому было?
– Да. По – другому.
– Интересно…Это как же?
– Добрее и лучше. Потому что в людях было больше Бога и меньше говна.
Мент поднял на меня удивленные глаза.
– Ты – то откуда можешь знать?
– Бабушка рассказывала.
– А… – Мент раздавил окурок в пепельнице и устало провел ладонями по лицу – Кстати, позвонить ей не хочешь? Волноваться, наверное, будет.
– Не будет, она привыкла – я изо всех сил постаралась сказать это спокойно. И у меня получилось.
– Ну, как знаешь… – Мент придвинул к себе худую картонную папку и посмотрел на часы – Тогда давай. Рассказывай.
– Что…рассказывать? – растерялась я.
– Вот только дурочку мне здесь валять не надо – голос Мента вдруг зазвучал жестко, пугающе – Убиты пять человек. Совершенно разных и непохожих. А связывает их только что?!.. Правильно, все они были знакомы с тобой. Поняла, нет?
Мне вдруг стало очень страшно.
– Вы что же… Вы…меня подозреваете? – спросила я и не узнала собственного голоса.
Мент мучительно вздохнул и сказал немного другим тоном:
– Да расслабься, не подозреваю. Подозревал бы – по другому разговаривал.
И он снова посмотрел на часы.
– Тогда хоть бы кофе предложили. А еще лучше – сигарету… – не удержалась я.
Мент пристально посмотрел на меня и бросил на стол пачку «Кэмела».
– Тебе сколько – пятнадцать?
– Тринадцать. Но курить от этого не меньше хочется.
И я запустила пальцы в пачку, пока он не передумал.
– Тринадцать… – устало и задумчиво повторил Мент – Еб твою мать… И откуда ты такая взялась?
Кто? Я?…
Я
Я взялась из истерзанного болью влагалища женщины, на звонки которой сегодня стараюсь не отвечать (правда, она сама звонит раз в месяц и то не очень настойчиво). Случилось это в провинциальном украинском городе Сумы, в роддоме номер два, на улице Санаторной. Конечно, я не помню, как рождалась на свет (по – моему, все, кто говорят, что помнят – врут), зато я очень хорошо помню, что наступило потом.
Потом наступило счастье. Абсолютное, непрерывное, такое настоящее, что и представить себе нельзя было, что оно когда – нибудь может закончиться. Счастье состояло из слепящего солнца, запаха листвы, ярких связок рвущихся в небо воздушных шариков, неудержимого, как полет, бега по изумрудной траве, огромных снежных сугробов зимой, волшебных огней салюта в праздничном небе и – смеха, смеха, смеха… На всех детских фотографиях я улыбаюсь – широко и радостно, от уха до уха (может быть, поэтому сейчас я такая хмурая – отулыбалась на долгие годы вперед?)
У моего счастья было имя – Папа. Я даже не могу просто сказать, что любила его, это значило бы не сказать ничего. Он был центром мира, всем миром, частью меня (конечно же, наоборот – я была его маленькой частичкой!). Я осознавала, что в мире все в порядке, только когда сидела на его широких крепких плечах, или с замиранием сердца слушала сказки, которые он мне рассказывал, или обнимала его маленькими ручками, чувствуя родной до крика запах. С этим запахом вообще доходило до смешного – я отбирала его приготовленные для стирки футболки и прятала у себя в комнате – нюхала их, надевала на себя (они были огромными и сидели на мне, как широкие платья), засыпала в обнимку с ними. Мама ругала меня за это, но не сильно и как – то нехотя, словно для порядка (позже я поняла, что так оно и было).
Знаю, сейчас многие умники начнут говорить, что им все ясно, что психиатры давным- давно изучили это явление и даже придумали для него какое – нибудь мерзкое слово. Так вот, идите вы все в жопу. Никакая это была не психиатрия, и никакой не диагноз, а просто – огромные любовь и счастье маленькой девочки в городе Сумы. Тем более, я же не была дебилкой, нет – я ходила в садик, играла вместе с девочками в куклы и «секреты», лазила по деревьям и кормила бездомных котят. Жила, как все, одним словом. Что же шизофренического в том, что мир с первого дня подарил мне человека, прикасаясь к которому, я радостно задыхалась от добра и счастья?
Папа был лучшим человеком на земле. Я не фантазирую и не вру, серьезно, мне же с тех пор пришлось повидать много разных людей. Он был сильным, веселым, заботливым и красивым. Я, к примеру, ни разу не видела его злым. Или грустным. Или просто раздраженным. Он каждый день ходил на работу, но возвращался не подавленным и усталым, а улыбающимся и свежим, готовым превратить остаток каждого дня в праздник и приключение. Он никогда не старался разбогатеть, но у нас все было (у меня – так точно!). И еще – он никогда не болел (может быть, поэтому, я – тоже). Недавно я сформулировала для себя – папа просто был человеком счастливым. А это, скорее всего, особый и очень редкий талант. Я знаю, на кого был похож папа – на положительного героя из старых фильмов. Советская система наверняка стремилась создать общество именно таких людей, как он. Но у нее не получилось. Или она не успела. А сейчас это уже неактуально и миру нужны совсем другие персонажи.
Наверное, будет несправедливо, если я ничего не скажу о маме. Хотя бы в память о папе – ведь он любил ее, так же просто и радостно, как меня (хотя, что это я, по – другому, конечно, но тоже очень сильно и искренне). Он все время покупал маме красивые вещи, одежду и украшения. У нас с ним даже была особая игра – прятать обновки в комнате и заставлять маму угадывать название подарка, говоря первую букву и прыская от смеха и нетерпения.
Не буду врать, мама не выглядела несчастной (рядом с таким человеком, как папа, это было просто – напросто невозможно). Но она воспринимала все, что он делал, с какой – то снисходительной и чуть усталой улыбкой, словно относилась к нему, как к большому ребенку. Выглядело так, словно она просто терпела наши с папой счастливые игры. Она не была счастлива, это точно. Она принимала и прощала. Тогда, в детстве, мне это просто казалось странным и обидным. Повзрослев, я подумала было, что папа мог не удовлетворять ее, как женщину, но тут же поняла, что это бред – он просто не мог не быть лучшим во всем, если бы вы его знали, то согласились бы). Кроме того, мужчины, слабые в сексе, сразу видны – печать растерянного неудачника на их лицах заметна издалека. А папа излучал силу и уверенность в каждом шаге.
И еще. Слабые мужчины не любят дарить любимым женщинам цветы. Это же факт, глупо спорить, это все знают. Папа приносил домой цветы постоянно – огромные дорогущие букеты, которые наполняли наш мир ощущением богатства и праздника. Теперь я ненавижу цветы. Видеть их не могу. Никогда не покупаю сама и не принимаю от других (правда, никто мне их и не дарит). Я проклинаю все цветы мира. Сейчас поймете, почему.
…В тот день (это было полтора года назад, в среду) папа вернулся домой с работы, держа в руках офигительную коробку шоколадных конфет и бутылку дорогого шампанского. То ли собирался что – то отметить, то ли просто хотел устроить нам праздник без всякого повода (он часто так делал). Мама как раз заталкивала в мусорное ведро огромный букет астромерий (тот еще не завял, был очень красивым, но несколько цветков опало, а мама не любила поднимать их с пола). Увидев это, папа быстро поставил конфеты и шампанское на тумбочку в прихожей, чмокнул меня и маму и метнулся за дверь, с улыбкой бросив на ходу:
– Я сейчас. Я – мигом!..
Справедливости ради нужно сказать, что мама пыталась его остановить, выйдя на лестничную площадку, крикнула что – то вслед легкому стуку папиных каблуков, но сделала это, как всегда – чуть лениво и снисходительно, и было ясно, что папа не остановится и не вернется без цветов.
Он не вернулся вообще. Пролетающее по улице такси (пассажиры опаздывали на самолет) даже не успело затормозить, когда папа выскочил из подъезда прямо ему под колеса.
И мир стал другим. Так бывает, когда ломается телевизор – не перестает показывать совсем, но что – то перегорает там, внутри, и яркие краски, раньше режущие красотой глаза, становятся блеклыми и как – будто пыльными.
Папу хоронили в закрытом гробу – от удара о бордюр его голова треснула и разлетелась на части. Но мне не было страшно. Мне вообще никак не было. В меня словно вложили тяжелую холодную железяку, которая делала все происходящее не особенно важным. И похороны, и произносимые на них какими – то людьми ненужные слова, и отвратительный запах сырой земли на городском кладбище, и сочувственно – любопытные взгляды одноклассников. Железяка не исчезала ни на миг и делала все это терпимым. Она и сейчас во мне, кстати говоря, только чуть нагрелась от времени и кажется уже не такой тяжелой (может, потому, что я немного подросла?)
Папа и после смерти продолжал любить и беречь меня. Как? Очень просто – он мне не снился, не являлся в виде призрака, не подмигивал с фотографий, не мерещился в толпе. Иначе и быть не могло, это же был папа, мой папа, который никогда не напугает меня и не сделает мне больно. Я и заплакала – то после его смерти всего один раз, когда мама, ничего не сказав мне, перестирала все его вещи, и среди них – домашнюю футболку, которую он носил в последние дни. Она никуда не делась, эта футболка, но пахла теперь не папой, а вонючей химической свежестью «Ленора», которую в телерекламе называют «альпийской». Тут даже железяка не помогла, и я, как дура, проревела всю ночь, потому что не могла, как ни старалась, вспомнить папиного запаха. Старалась – и не могла, снова старалась – и снова не могла. Это было важнее всего, это было главным, я билась в судорогах и соплях, а он все не вспоминался и не вспоминался, делая меня сиротой и заставляя плакать от жалости к себе…
Но утром я успокоилась. И просто положила выстиранную футболку в шкаф – зачем она нужна, если не помогает вспомнить, каким оно было, счастье?
А потом появился дядя Аркадий.
В американском фильме Гамлет говорит, что его мать вышла замуж, «туфель не износив, в которых шла за гробом мужа» (или что – то в этом роде). Непонятно, что его так сильно удивляло, Гамлета. Мама тоже вышла замуж за дядю Аркадия в туфлях и платье, подаренных папой. И тоже всего через несколько месяцев после папиных похорон.
Наверное, мне полагалось бы возненавидеть маминого мужа или что – нибудь в этом роде. Но ничего, похожего на ненависть, я не чувствовала. Наверное, в мире, где нет папы, уже ничему не приходится удивляться. Жди чего угодно.
Дядя Аркадий был располневшим жопастым дядькой с лоснящимся лицом и прохудившимися по центру головы волосами. Занимался он «мелким бизнесом» – владел двумя лотками-раскладками на Центральном рынке, где нанятые им молодые крестьянки подавали шпроты, макароны, крышки для консервных банок и томатную пасту местного производства. К своему делу дядя Аркадий относился серьезно. По вечерам они с мамой садились на кухне, раскладывали какие – то накладные, доставали калькулятор и до ночи живо обсуждали поставщиков, цены и налоги. Причем мамин, доносящийся из кухни, голос, звучал даже звонче и взволнованней, чем голос ее нового мужа. Очень скоро она стала ездить с ним на какие – то деловые переговоры, а днем я все чаще видела ее склонившейся над бумагами и слышала, как она то властно, то заискивающе обсуждала по телефону разные вопросы «мелкого и среднего опта».
Папину машину (на ней он тайком от мамы учил меня за городом вождению) они продали, вместо нее купили огромный грузопассажирский минивэн, который ночевал у нас под окнами, перегородив пол – двора.
Однажды мы даже пошли все вместе в ресторан. Оказывается, дядя Аркадий (или, может быть, уже правильнее сказать – они с мамой) сумели открыть еще один лоток, и не где – нибудь, а в самом Киеве, на Владимирском рынке. Это достижение мы, собственно, и отмечали. Мама немного опьянела, разулыбалась, то и дело обнимала и целовала меня (чего за ней раньше не водилось) пухлыми влажными губами, и именно там, за ресторанным столом, я вдруг поняла, что совершенно не виню ее. Честное слово. Было же видно – рядом с этим лысеющим и всегда немного потным лотошником она абсолютно счастлива. Так же безоглядно и пронзительно, как я была счастлива рядом с папой. Просто в том облачке абсолютного счастья немного чужой была она, а теперь вот пришла моя очередь…
Любящие друг друга радостно и всей душой подсознательно стараются никого не впускать в свой мир. Или наоборот – очень даже сознательно, кто знает. Во – всяком случае, я даже не удивилась, когда вдруг выяснилось, что в Москве умерла моя двоюродная бабушка (я о ней раньше даже никогда не слышала), оставив мне двухкомнатную квартиру в старом, но отремонтированном, доме на улице со смешным названием Большая Грузинская, и мама с дядей Аркадием как – то быстро и окончательно решили («хоть это и непросто, мы будем тревожиться, ты, конечно, уже взрослая девушка, но все – таки, если только хоть что – то пойдет не так, ты сразу должна вернуться…»), что закончить школу мне лучше в Москве. Я даже немного зауважала маминого мужа – квартира, как я скоро узнала, стоила целое состояние, и, продав ее, он мог бы открыть не один десяток лотков для торговли шпротами и томатной пастой в Сумах, Киеве, и даже той же Москве. Но он вместо этого метнулся в столицу, прихватив с собой пакет долларов чудовищных размеров, а, вернувшись через неделю (уже без пакета), гордо сообщил, что все бюрократические препоны сняты – я россиянка, москвичка, и меня с дружелюбным нетерпением ожидают в восьмом классе 101 – й школы Краснопресненского района столицы.
Вот так все и закончилось. Или наоборот – началось. Зависит от того, с какой стороны жизни смотреть.
Сегодня, приблизительно понимая, во сколько обошлось мое волшебное превращение из сумской полусироты в живущую в центре Москвы гражданку России, я лишний раз убеждаюсь – потный Аркадий по – настоящему любит мою маму. В пересчете на деньги – любит до усрачки. А значит, ей страшно повезло – в мире, где так хреново обстоят дела с любовью, встретить преданного тебе всей душой торговца шпротами – огромное радостное чудо.
А я… Нет, я не чувствовала себя выброшенным на улицу щенком. Ни одной минуты. Честное слово. Мое счастье умерло в кровавой луже на улице Роменской, а пытаться согреться в солнечном зайчике чужого – жалкая затея…
Во время последнего телефонного разговора (почти два месяца назад) мама спросила меня, не страшно ли мне одной в Москве (опомнилась!). Не вдаваясь в детали, я ответила:
– Что ты, мам. В тринадцать лет чувствуешь себя уже совсем взрослой. Ты просто забыла.
На самом деле, я была взрослой уже тогда, год назад, когда крыши уютного городка Сумы, родины художника Бурлюка и президента Ющенко, медленно поплыли за окнами моего поезда. Мама и дядя Аркадий стояли в обнимку и, счастливо улыбаясь, махали мне руками (он – правой, она – левой), но я смотрела не на них, а на клочок пасмурного неба над городом. Так, счастливое детство проехали – очень четко сформулировала я тогда сама для себя – Что теперь?…
МЕНТ
По – вашему, я что, должна была все это в деталях рассказывать усталому менту в прокуренном кабинете? Я все-таки не полная идиотка. Конечно же, я сказала ему лишь десяток стандартных фраз, и он привычно заполнил несколько граф протокола. Как положено.
Затем, скрипнув стулом, поднялся, отошел в угол, нажал кнопку тут же зашипевшего электрочайника. Я поежилась – как только он отошел, мне показалось, что мертвецы, притаившиеся на стене, ожили и стали медленно приближаться, словно только и ждали, что я останусь одна в полумраке около потертого стола.
– Чай будешь? – спросил Мент из темного угла.
– А кофе нету?
Он потряс пустую жестянку, заглянул внутрь.
– Тебе на один раз хватит. Сладкий?
– Да. Спасибо…
От этих его слов и возни с чайником на секунду стало уютно и хорошо, но я заставила себя собраться. «Все менты – суки, независимо от страны и ситуации» – учил меня Антибренд. А ведь я в основном жила его мудростью, потому что своей у меня не было…
Мент поставил на стол две дымящихся чашки – щербатые и разнокалиберные, одну придвинул мне. Пачка «Кэмела» все еще лежала на столе, и я быстро стащила еще одну сигарету. На всякий случай. Иди знай, как все пойдет дальше… Мент тоже закурил, позвенел ложкой в чашке, откинулся на стуле и поднял на меня внимательные немигающие глаза.
«Сейчас начнется…» – подумала я, чувствуя, как по спине побежали противные мурашки. Меня еще ни разу в жизни не допрашивали, но я откуда – то знала, что это будет очень неприятно.
Но, вместо того, чтобы рявкнуть на меня, как полагается, Мент осторожно отхлебнул из чашки и тихо спросил:
– Наверное, в Москве поначалу трудно было?
ГОРОД
Трудно?!..
Нет, он все – таки странный, этот Мент. А может, не странный, а просто и сам приехал однажды в Москву из какой – нибудь Сызрани или Вологды и до сих пор носит в тайном кармане души ту смесь ужаса и восторга (ужаса, конечно, больше), которую пришлось тогда испытать.
Москва не удивила, не потрясла, не испугала, она…убила меня. Вернее, почти убила. Нет, даже не так – убила, но не насмерть. Пришибла, но не стала добивать, чтобы из любопытства посмотреть – шевельнусь я или начну остывать. Как будто на меня обрушился невероятных размеров телевизор, который, прежде, чем раздавить в лепешку, вихрем пронес через мое маленькое сознание циклопические серые громады зданий, бескрайнее море вечно стоящих машин – неистовое месиво из сияющих «Бентли», равнодушных «Мерседесов» и ржавых «Жигулей» – нескончаемую толпу людей с хмурыми и решительными лицами боксеров и тысячи ярких рекламных бигбордов, обещающих что – то безумное и не имеющее отношения к реальности.
Я не просто не видела раньше таких городов, как Москва. Я себе представить не могла, что они есть на свете. Марсиански-огромный, пульсирующий огнями и звуками, равнодушно-стремительный, мусорный и позолоченный, Город казался мне величественным страшным сном, голливудской фантазией на тему Конца Света. Было вообще невозможно представить себе, что люди здесь ходят за продуктами, назначают свидания, ездят в гости, забирают детей из садиков и школ… Москва, в которой я оказалась, не имела отношения к обычной человеческой жизни. А ведь я не была тупой провинциальной дурочкой, которая никогда не покидала родного городка. Папа брал меня на экскурсии в Киев и Львов, в прошлом году наш класс возили на неделю в Варшаву. Это были большие и красивые города, но они были похожи друг на друга. Прежде всего тем, что чувствовалось – они построены для того, чтобы в них жили люди. А Москва казалась мне огромным космическим танком, который хмуро и неумолимо двигался по ледяной слякоти. Причем двигался так давно, что его угрюмые обитатели давно забыли, куда он движется и зачем.
Никогда прежде я не чувствовала себя такой маленькой – не маленькой даже, а крохотной и ничтожной, как песчинка. Да я и была одинокой песчинкой, сжавшейся в комок в полумраке двухкомнатной квартиры, заставленной старой мебелью. Две недели я выходила из дому, только чтобы добежать до ближайшего «Макдональдса» (о том, чтобы наведаться в школу, и речи быть не могло!) и купить там разной еды, чтобы еще несколько дней не покидать квартиры.
Сейчас уже можно признаться – я десятки раз брала в руки теплый квадратик телефонной трубки, чтобы позвонить маме и попроситься домой. Почему я этого не сделала? Может быть, потому, что дома у меня уже не было? Не знаю. Но не из принципа, во всяком случае. И не воспитывая силу духа. Какая там сила? И какой дух?! В ту первую московскую зиму мне было не до проявлений мужества, это я помню точно. Я чувствовала себя раздавленной, как лягушка на дачной дороге.
Сидя ночами перед компьютером (прощальным подарком дяди Аркадия), и наугад тыча пальцами в клавиатуру, я забрела на сайт пословиц и поговорок. О Москве их было много. Первая же заставила меня вздрогнуть, как от удара – «В Москве все найдешь, кроме родного отца и матери». Я, конечно, и сама это знала и понимала, но Городу словно не терпелось забить огромный гвоздь в гроб моего счастья. Дальше было еще страшнее – «Москва слезам не верит», «В Москве толсто звонят, да тонко едят», «Москва бьет с носка»… Жуть!
Помню, я, подогнув колени, села на подоконник (они в квартире были широкими, по – старинному крепкими) и долго смотрела на зарево огней над Москвой. Они, эти огни, хоть и казались габаритными сигналами плывущего сквозь вечность марсианского звездолета, были единственным, что понравилось мне с первого же дня.
– Я знаю, что не найду в тебе папу и маму, Город – подумала я тогда – И слезам можешь не верить, плакать я не собираюсь… Вот только с носка меня не надо, а? Убьешь ведь…
Наверное, город услышал меня. Может, не в ту зимнюю ночь, а позже, ведь я разговаривала с ним много раз. Но чудо произошло. Жуткий монолит столицы вдруг в один прекрасный день распался на просторные улицы, скверы, магазины и кафе, машины, вздрогнув, поползли своим путем, а лица людей перестали казаться боксерскими. А уже затем, позже, как это часто бывает в жизни, ужас сменился восторгом и обожанием. И сегодня (я – наглая, да?) мне даже странно, что миллионы людей живут себе в совершенно других местах. Нет, серьезно, как можно жить не в Москве?
Во всяком случае, без этого Города не было бы меня, такой, какая я есть, не было бы моей Любви, моей Злости, моих Веры и Жизни.
И еще – я бы уж точно не сидела в полумраке казенного кабинета напротив пахнущего дешевым одеколоном и оружейной смазкой Мента, который так и не отвел от меня внимательных усталых глаз.
МЕНТ
– Так что, трудно было, спрашиваю? – вернул меня к реальности его голос.
Я глотнула жидкого остывающего кофе, равнодушно пожала плечами.
– Да не то, чтобы…
– Да? А я, честно говоря, тяжело привыкал – подтвердил мои догадки Мент – Ну, ладно – (он решительным жестом раздавил в пепельнице окурок) – Поехали, что ли? Раньше начнем – раньше закончим…Пока твой мопед и правда не спер кто – нибудь.
– Вы же говорили, у вас там камеры слежения стоят.
– Стоять – то они стоят, да только кто в них смотрит? – Мент зашелестел листочками из папки – Думаешь, здесь людям нечего делать, кроме как твой мопед охранять? Смотри сюда…
Последнюю фразу он произнес жестко и без всяких предисловий.
Я посмотрела. На листе была коряво нарисована шариковой ручкой схема, похожая на худосочного паука. Кружочек в центре был таким крохотным, что было сразу понятно – это я.
– Видишь?
– Вижу. На паука похоже.
– Похоже, похоже… Сейчас как раз будем паутину плести.
– В каком смысле? – не поняла я.
– В самом прямом – Мент чуть нагнулся над листком и я инстинктивно сделала то же самое, только с другой стороны стола. Со стороны мы, наверное, были похожи на доброго учителя и двоечницу, склонившихся над контрольной. Мент снова поднял глаза. Они были не злыми и даже не противными, но мне почему – то каждый раз, когда он вот так смотрел, становилось не по себе – Врубаешься?
– Вроде бы – неуверенно произнесла я – Только почему вы меня в центре нарисовали? Как какого – нибудь главаря или главного организатора? Сами же говорили – я тут ни при чем…
– Еще как при чем! – с волчьим оскалом выдохнул Мент – Ты давай, не прибедняйся. Убийца из тебя, может, и никакой, но я уже говорил – ты в этом деле главный фигурант.
– Это почему же? – похолодев, спросила я.
– Да хотя бы потому, что с моим счастьем два других деятеля в этот момент хуй знает где! – Мент даже невесело хохотнул – Один – в городе-герое Ванкувере, другой – Мент глянул на часы – как раз где-то над Северным полюсом. Так что у меня, детка, извини – выбора нет…
– У вас выбора нет, а мне – отдувайся?
– А ты чего хотела? Жизнь, она так и устроена. Скажешь – нет?
– Скажу – да – угрюмо согласилась я.
– Ну и молодец. Как американские товарищи в кино говорят, сэнк ю фор йор коопирэйшн… – Мент с хрустом повел плечами и вдруг спросил так просто-просто – Так который из твоих дружков мне пять трупов подбросил – молодой или старый? Как думаешь?…
МЕНТ
Менты могут бить тебя в зубы и по почкам, орать в разбитое лицо всякие гадости, а могут наоборот – угощать жидким кофе и сигаретами и не повышать голоса. Но нужно им всегда одно – чтобы ты или признался, или чтобы кого-нибудь заложил. Как говорится, третьего не дано.
Вот и сейчас чужой небритый человек выложил передо мной фотографии Жени и Антибренда (точно такие же висели на стене в стороне от покойников), Любимого и Друга, и, спокойно покуривая и не сводя с меня глаз, ждал, что я послушно, с холодным сердцем, возьму и предам одного из них.
Они что, идиоты, менты? Или наоборот – просто знают, что именно так все и происходит в жизни и поэтому с их лиц не сходит налет усталого отвращения ко всему на свете?
Я посмотрела на лежащие в свете лампы фотографии. Женечка… Антибренд… Дорогие вы мои люди…
– Ты не молчи, не молчи – прохрипел Мент с той стороны лампы – Время позднее. А еще и поспать надо хоть пару часов…
– Я не молчу – голос у меня был такой испуганно-дрожащий, что самой себя стало жалко – Но вы что… Вы действительно думаете, что это они?… Ну, в смысле – кто-то из них?…
– Я ничего не думаю – отрезал мент – Я уже обо всем подумал. Так, осталось некоторые детали уточнить…
– Да какие детали?! Вы что!.. – не выдержала я – Они не могут быть убийцами!.. Ни один, ни другой…Не могут, вы понимаете?!..
– Ага… – Мент насмешливо оскалился. И снова оскал получился издевательски-волчьим. Я вспомнила, что в фильмах уголовники кричат им «– Волки позорные!». Теперь понятно, почему.
– Знаешь, давай я тебе кое-что объясню – Мент протер лицо, поморгал глазами, прогоняя усталость – Ты же, по сути, еще ребенок…
– Я не ребенок. В тринадцать лет чувствуешь себя совсем взрослым, вы просто забыли.
– Ну, тем более – не стал спорить мент – Так вот, сразу пойми – всякая там преданность, дружба, любовь, клятвы, финансовое партнерство, прочая фигня, все это заканчивается там – он кивнул в сторону мутного зарешеченного окна, за которым шла своим чередом жизнь – А здесь, у меня, не то, что девчонки-малолетки – здоровые крутые мужики сдают подельников, корешей, любовниц… Жен сдают!.. Братьев родных!..
– Почему? – тихо спросила я.
Мент нагнулся ниже к столу и глухо заговорил.
– Потому что страшно в тюрьме… Очень страшно, понимаешь?… Страшнее ничего на свете нет… Вот они и делают все, что угодно, лишь бы в камеру не попасть!.. Даже на сутки. На ночь!.. А за укрывательство убийцы тебе не сутки полагаются, сама понимаешь…
Он, конечно, просто старался напугать меня, это ясно. Но у него получилось. И вид у меня, наверное, был жалкий, потому что Мент опять смягчился.
– Ты того, особенно не парься – он сам придвинул мне пачку сигарет, и я взяла одну, хотя еще не выкурила предыдущую – Я ведь не шучу, я действительно знаю, кто всех убил. Только дела нужно до ума красиво доводить. Чтобы все, как по нотам, было…
«Музыкант, бля…» – со злобой подумала я – «Тебе – как по нотам, а мне – на близких людей стучи?»
– Ну, так что? – Мент даже оживился и даже не выглядел больше усталым, наверное, действительно любил свою мусорную работу – Со старого пердуна или с твоего сожителя?
– С кого? – не поняла я.
– Ну, с любовника?
– Женя мне не любовник – тихо, но твердо отчеканила я.
– Рассказывай… – оскалился мент.
– Что – не верите? Я, между прочим, вообще девственница. Можете экспертизу провести…
– Прямо сейчас, что ли, проводить будем? – развеселился Мент – Экспертизу, я имею в виду?… А ты прикольная… Ладно, аморалка – дело веселое, но не по моей части. Давай-ка ты мне лучше вот про него расскажешь. И поподробнее…
И он поднял за краешек фотографию Антибренда. Я посмотрела на такое родное лицо – щетина, длинные и спутанные темные волосы, наивно-беззаботные, как у спаниэля, глаза…
Антибренд, дорогой, прости меня, а?…
АНТИБРЕНД
Он был первым, с кем я познакомилась в Москве. Не считая одноклассников, конечно, но они не в счет. Хотя сказать пару слов о них нужно, иначе будет совсем уж неправильно.
Мои московские одноклассники отличались от прежних, сумских, не меньше, чем сама Москва от моего родного города. Во-первых они были какими-то совсем взрослыми. Не по возрасту, нет, лет нам было всем одинаково, но они вели себя как взрослые. Решали какие-то совершенно не школьные вопросы, разговаривали негромко и очень серьезно, дорого и модно одевались, по выходным ходили в определенные кафе и клубы (несколько раз я ходила с ними и увидела, что тусуются они тоже очень по – взрослому, скучновато и понтово). Многих после уроков забирали водители – охранники на машинах, к другим часто приезжали друзья на скутерах и даже на потрясающе дорогих, сияющих хромом байках (а к мотоциклам и к тем, кто на них ездит, я почему – то относилась с восторженным преклонением с самого детства).
В общем, здесь все было по – другому. Отличник Дима, у которого все списывали тесты по математике и химии, был не толстозадым робким «ботаником», а худым, спокойным и немного строгим парнем. К тому же занимался каким-то страшным полузапрещенным видом каратэ (даже покалечил как-то стажера – физрука, необдуманно давшего ему подзатыльник). Отец Димы был офицером ФСБ, а сам он не скрывал, что хочет стать Президентом России. Дашка Арсеньева (я сначала сидела с ней за одной партой) выглядела как двадцатилетняя модель и охотно рассказывала нам на переменах о своих романах со взрослыми богатыми мужчинами. Отец Оли Черновой был известным кинорежиссером, и она сообщала нам всякие скандальные новости о кинозвездах на неделю раньше, чем те появлялись в Интернете. Алеша Граневский продавал наркотики – не жуткую «ширку», о которой постоянно говорили в Сумах по телевизору, а фирменные «колеса» барбитуратов, разноцветные бусинки «экстези» и кислотные марки из Голландии. Покупали их у него почти все. Но никто при этом не ходил по коридорам, хватаясь за стены, и не влипал ни в какие уголовные истории.
С классной руководительницей мне повезло меньше. Тамара Николаевна, моя учительница в прежней школе, была доброй полной женщиной. Ее сын-бизнесмен жил в Киеве, приезжал редко, и она каждую неделю пекла огромный пирог с вишнями или маком и приносила его нам, прямо в класс. Жила она недалеко, через три дома от школы, и мальчики встречали ее около подъезда, чтобы помочь донести угощение.
Московская же химичка Полина Юрьевна была злобным костлявым существом с маленькой зарплатой, лошадиным лицом, плоской грудью и такими волосатыми ногами, что это было видно даже через колготки. Она, конечно, ненавидела не учеников 8-го «А» класса, а весь мир, но каждый день ей под руку попадались именно мы, и здесь уж она проявляла свою ненависть открыто и яростно. Не знаю, кто дал ей кличку «Поллюция», но она ее явно не заслуживала – поллюция, как ни крути, имеет отношение к сексуальному рефлексу, а не рвотному. Первое время я боялась ее, затем перестала, увидев, что все ребята и девочки реагируют на ненависть Поллюции со снисходительным равнодушием.
Что еще можно сказать? Денег у моих одноклассников было невообразимо много (однажды в клубе я даже растерялась). Мне дядя Аркадий присылал полторы тысячи долларов в месяц – для Сум это было немыслимо щедро, а в Москве хватало, чтобы платить за квартиру, покупать еду и не чувствовать себя нищей или отверженной. Да меня, собственно, никто и не отвергал. Я, конечно, не стала звездой класса, но не была и отщепенкой. И впитывая все, что происходило вокруг – разговоры о сексе и деньгах, манеру говорить и одеваться, традицию ходить в кафе по субботам и умение осторожно употреблять легкие наркотики – я наверняка сама давно стала другой. Вот только увидеть и оценить это было некому, потому что даже я сама уже забыла, какой была раньше.
Но хватит о школе, собирались же говорить об Антибренде…
…Получилось глупо – воскресное утро было теплым и ясным, и я выехала в город на скутере (я купила его почти сразу – дешевый, китайский, но невероятно красивый). А ближе к вечеру московский апрель обрушил на Город тонны омерзительного мокрого снега, рыхлого и грязного. Скутер скользил, несколько раз я упала, испачкав джинсы и любимую рэперскую куртку с капюшоном. Ехать было нельзя, но и оставить скутер значило подарить его первому же прохожему. Я снова села в седло, метров через двадцать меня занесло и выбросило на тротуар – даже не на тротуар, а на размокший узкий газон. Я была цела (даже больно не было), но я тогда еще не стала собой, сегодняшней, и поэтому осталась лежать на мокром газоне, крупно дрожа и всхлипывая от жалости к себе и ненависти к слякотному жестокому миру. Люди вокруг были, но они проходили мимо, не останавливаясь – я слышала чвякающие звуки их шагов.
Москва – безразличный к чужим бедам город. Можно сказать – величественно- безразличный, но когда лежишь на мокром апрельском газоне, от этого не легче. Одним из множества моих первых московских впечатлений была драка. В самом центре, метрах в тридцати от Пушки, на парковке дрались двое мужчин. Вернее, один бил другого. Он давал ему, опрокинутому на капот машины, чуть прийти в себя, а затем с огромной силой снова три – четыре раза бил кулаком в залитое кровью лицо. Это продолжалось не минуту и не две, а людской поток равномерно двигался по улице совсем рядом, и никому не было никакого дела до происходящего, кроме парковщика в ярком жилете, который наблюдал за избиением, не скрывая веселого любопытства.
…Как – то раз, намного позже, я рассказала об этом случае Мэтру, учителю и наставнику моего Любимого (да-да, тому самому, что сейчас смотрел на нас с Ментом со стены мертвецов).
– Это не безразличие, а очень здоровый инстинкт, Лиззи – объяснил он – Я бы даже сказал – спасительный. Ведь Москва – не деревня, где все знают друг друга, а гигантский запутанный клубок людских судеб и отношений. Здесь, вмешиваясь в любой, пусть даже самый пустяковый, конфликт, ты не знаешь, во что ты вмешиваешься. Может быть во что-то неведомое и грозное, таящее в себе судьбоносные бездны…
– Они, кажется, из-за места на парковке поспорили – возразила я.
– А чем не повод? Люди от начала времен воюют за место под солнцем. И потом – Мэтр восторженно причмокнул – Драка – это так по-русски!.. Так по-русски!..
Было странно слышать эти слова от человека, похожего не то на мексиканского сутенера, не то на гей-активиста из какого-нибудь Сан Диего (оранжевая рубаха, шейный платок в клеточку, джинсы с вышивкой, гелевый зачес и тонкие негодяйские усики), но я к тому времени уже немного знала его, поэтому не удивилась…
… Но этот разговор случится намного позже, а сейчас я лежала на газоне, чувствуя, как грязная весенняя вода пропитывает одежду и вдруг ощутила, что меня оторвали от земли уверенные и невероятно сильные руки. Видеть поднявшего меня человека я не могла, потому что уткнулась лицом в ткань камуфляжной куртки, пахнущей сыростью и крепким табаком. Зато услышала его голос:
– Ничего, малая, ничего, потерпи…
Мой спаситель говорил с акцентом – совсем слабым, но не вызывающим сомнений.
«Господи, чечен!..» – пронеслось в голове – «Причем конченый – в камуфляже, в центре Москвы… Все, мне – пиздец!..»
И сердце отвратительно заныло от ужаса. Но руки незнакомца уже опустили меня на жесткое автомобильное сидение. А сам он куда-то ушел, я не видела этого, просто почувствовала. Было самое время распахнуть дверцу и броситься, куда глаза глядят, но оказалось, что холод успел сковать тело, и, вместо того, чтобы хотя бы заорать дурным голосом, я лишь скрючилась на сидении, подогнув коленки. В машине было тепло и накурено, и я почувствовала, что не то засыпаю, не то теряю сознание. Последним, что я услышала, уплывая в неизвестность, был тихий грохот пластика – человек в камуфляже грузил в багажник мой мопед. «Странно, зачем он ему, дешевый, китайский?…» – успела подумать я, прежде чем отключиться.
АНТИБРЕНД
Замечали вы или нет, что человек всегда, даже в самой дикой ситуации, чувствует, влетел он по полной, или все не так уж плохо и, если очень повезет, можно будет еще трепыхаться? Лично у меня такой внутренний приборчик работает.
Проснувшись, я все понимала и помнила. И ничего, похожего на чувство тревоги, не испытывала. Это было странно, если учесть, что я лежала под одеялом на удобной, очень низкой кровати в непонятном огромном помещении. Да еще голая. Вернее, в надетой на голое тело невероятных размеров желтой футболке. Получалось, что чеченец раздел меня, натянул на меня футболку и уложил в кровать, ничего при этом со мной не сделав (это я знала точно, такие вещи безошибочно чувствует любая женщина, даже если она еще и не женщина вовсе). А я уже знала, что мир построен не из добра, а из совсем других кирпичей, значит – самое плохое впереди. Но на сердце все равно почему-то было спокойно. Или, скажем так – не очень тревожно…
На всякий случай я прикрыла глаза, чтобы было похоже, будто я сплю, а сама очень осторожно, из-под опущенных век, осмотрела место, в котором оказалась. Его нельзя было назвать ни квартирой, ни комнатой. Необъятное, оно было одновременно всем – спальней, кабинетом (в дальнем углу стоял стол со включенным компьютером и несколькими книжными полками), гостиной с диваном и телевизором и кухней с огромной общепитовской плитой, вытяжкой и холодильником. Стены были красиво-кирпичными, окна закрывали жалюзи. Кажется, такие квартиры называют студиями, но эту я бы так не назвала, сама не знаю почему…
Чеченца я не видела. Зато отлично слышала. Он явно был в туалете, дверь из которого выходила сюда же, в жилище, и была прикрыта не до конца (следит, зверь – сообразила я). Сам зверь явно какал, издавая при этом громогласные соответствующие звуки, и одновременно с кем-то говорил по телефону. Причем на французском языке (я естественно, не понимала ни слова). Разговаривал он совершенно свободно, но тоже с акцентом. «Интересно, о чем он говорит – подумала я – Договаривается о закупке очередной партии оружия?… Просит политического убежища?… Продает наркоту?…» Но чеченец вдруг на минуту замолчал, а затем сделал еще один звонок. На этот раз он разговаривал с каким-то Петром, и я сразу немного расслабилась – так вдохновенно материться мог только русский сердцем человек…
А затем раздался шум сливаемой воды, и зашелестел душ.
Было самое время валить – причем резко, тихо и очень-очень быстро. Я даже одеяло отбросила и вскочила на ноги. Но через несколько секунд обреченно присела на кровать – моей одежды нигде не было видно. Хотя маленькая связка ключей, сотовый, потертый нагрудный кошелек и пачка сигарет спокойно лежали на столике рядом с диваном. От беспомощности я закурила и снова нырнула под одеяло. А потом дверь из санузла распахнулась, и в комнату вошел он – высокий, мощный (хоть и без выпирающих киношных мышц) человечище в черных шортах по колено и полотенцем, которым он на ходу вытирал длинные мокрые волосы. При в его зубах дымилась большая сигара, как будто он раскурил ее еще под душем, а то и раньше, сидя на унитазе…
Таким я впервые увидела Антибренда.
Описывать его и легко, и трудно. Легко, потому что таких людей на свете немного (вернее, похожих немного, таких – вообще нет!). Антбренд был большим и широкоплечим, с крупными чертами лица и похожими на собачьи (я, кажется, об этом уже говорила) глазами, глядя в которые, сразу можно было понять, что он добрый. Волосы у него были очень длинными, а щетина (это я, конечно, заметила уже потом, со временем) росла так быстро, что уже к середине дня он казался небритым. Я сразу поняла, что он похож на одного американского не то актера, не то режиссера. Имя того я тоже узнала потом, увидев его по телевизору – Эмир Кустурица…
А трудно, потому что сегодня Антибренд – не просто привычная и родная часть моего мира, но и часть меня, а как можно описать часть себя самой. Он – единственный и неповторимый, таких больше нет, и скорее уж этот самый Кустурица похож на моего друга, чем наоборот.
– А, проснулась – спокойно отметил он тогда, выйдя из душа – Привет. Не простудилась?…
– А вы кто? – осторожно спросила я.
– Я – Антибренд – он вынул изо рта сигару, и в воздухе выросло облако душистого дыма.
– Это что – кличка такая?
Мне, конечно же, не нужно было задавать лишних вопросов. Но вы же понимаете – сколько ни учи девчонок осторожности, это не помогает…
– Можно сказать, да, кличка – пожал Антибренд голыми плечами – Но так меня все зовут…
Мне жутко захотелось спросить, кто – все, но благоразумие на минуту взяло верх.
– А… где моя одежда, Антибренд, скажите пожалуйста… – пропищала я.
– Ой, совсем забыл… – поморщился полуголый гигант – Все там, в сушке. Возьми сама, ладно, а то мне нужно почту проверить… – и он, пройдя мимо меня, подсел к компьютеру, продолжая тереть полотенцем влажные волосы.
В этом был весь Антибренд. Он не стал меня ни о чем спрашивать, не ждал от меня ни благодарности, ни испуга. Даже в туалет (куда мне, сами понимаете, уже остро хотелось) отправил меня как бы между прочим, на ходу и без лишних слов…
Ванная у него тоже была дико большая. Как жилая комната. И сделанная добротно, но без того гламурного налета, который я видела в санузлах (их, я узнала, часто называют в Москве «аквазонами») нескольких одноклассниц, у которых я побывала дома. Стиральная и сушильная машины тоже были совсем новыми, хорошими, только почему – то разных фирм, стиралка – Gorenije, а сушилка – Siemens, и это бросалось в глаза. «Странно – удивилась я – Неужели трудно было купить одинаковые? Было бы красиво…» Моя одежда, наверное, пролежала в сушке всю ночь, потому что немного помялась. Зато была абсолютно чистой и приятно пахла. Я глянула в зеркало на кафельной стене и показалась себе еще большим ребенком, чем была, заспанной второклассницей…
Когда, умытая и одетая, я вышла, Антибренд бегло печатал что-то на клавиатуре ноутбука. Теперь он был в белой футболке с прикольным рисунком и надписью «Ban the brа!»
– Слушай, малая, я есть хочу – произнес он, не отрывая глаз от дисплея – Приготовишь, или тебе в падлу?…
– Не в падлу – я с удивлением почувствовала, что говорю совершенно искренне. К тому же он назвал меня «малая», а это слово было уютным отголоском моего украинского детства, в Москве я его ни разу не слышала.
– А что вы будете есть?
– Все равно – он дернул плечами – Яичницу можно…С чем-нибудь, там в холодильнике разное есть…
В холодильнике было полно всего. Сыр, копченая колбаса, консервы, сметана, лук. Найдя одноразовые тарелки (родственная душа, я и сама пользовалась только такими до появления бабушки, после которого они исчезли моментально и навсегда), я разобралась с огромной ресторанной жаровней (она включалась, как обычная плита, только была удобней) и начала готовить завтрак.
«Девчонки сейчас сидят на уроке географии или руслите, а я готовлю завтрак огромному, как медведь, волосатому мужчине в его доме» – со злорадным удовольствием думала я. Жаль, что они не видят этого, удавились бы от зависти. А расскажу – все равно не поверят, я их знаю, решат – понты гоняю…
Не знаю, сколько длился наш завтрак, но, наверное, долго. Антибренд ел много и очень «вкусно» (есть такие люди, на них за столом приятно смотреть и сразу начинаешь чувствовать голод), иногда прерывался, чтобы покурить сигару, а потом мог снова потянуться за куском сыра. Услышав, что я люблю мартини, тут же выудил откуда – то полупустую бутылку.
– Это не мое, так, осталось… – неопределенно буркнул он – Я, вообще, виски пью…
И я пила мартини, выдавив в стакан одну дольку лимона и бросив вторую, и мне было вкусно и хорошо, и еще очень спокойно, так спокойно, как не было уже очень давно…
А Антибренд выглядел и вел себя так, как будто поздно завтракать с незнакомой малолеткой и даже угощать ее при этом мартини для него – обычное дело. И еще – он ни о чем не спрашивал. Не спросил даже, как меня зовут.
Может быть, поэтому я рассказала ему все, как вы думаете? Или из – за мартини, от которого мне уже было легко и весело? Сама я не знаю, честное слово…
Но я все говорила и говорила, словно меня прорвало. Об украинском детстве, о гибели папы и появлении дяди Аркадия, о новой школе и квартире покойной бабушки… Антибренд слушал, не изображая ни острого интереса, ни фальшивого сочувствия (терпеть этого не могу!), поэтому мне хотелось говорить, не умолкая. Что я и делала…
В тот, наш с ним самый первый день, он узнал обо мне все. А я о нем – почти ничего. Я только чувствовала его, как чувствует хорошего человека подобранный на улице щенок, которому повезло. И все же, об одном я его спросила, точно помню.
– Скажите, а кем вы работаете?
Антибренд чуть наморщился (он так всегда делал, когда задумывался).
– Даже не знаю, малая, как ответить, чтобы ты правильно поняла…
– Что, думаете, я такая дурочка?!..
Я не хотела хамить, просто уже опьянела немного.
– Да нет, какая ты дурочка?… Просто думаю… – Антибренд несколькими могучими затяжками раскурил сигару – Есть, конечно, такое слово – «антиглобалист», но это скорее – убеждение, а не профессия, так же?… – я толком не знала, что это слово значит и неопределенно качнула головой – В общем, я один из сопредседателей международной организации IMTEG, но ты, наверное, не слышала… Еще сотрудничаю с «Via Compensina» и «Tute Bianche», пишу в несколько французских журналов и один бразильский… – для меня все это, естественно, звучало, как китайская скороговорка и абсолютно ничего не объясняло – Короче, делаю все, чтобы мир не превратился в один большой «Макдональдс»…
– А я люблю «Макдональдс»… – по-детски призналась я.
– Да люби себе на здоровье! – легко разрешил Антибренд – Хотя как раз для здоровья в нем ничего хорошего нет… Дело, малая, даже не в том, что мир становится одинаковым, хоть это и противно, когда Бразилия становится похожей на Голландию, а Чехия – на Канаду… Самое страшное, что эта международная банда подонков делает все, чтобы люди не были счастливы…
– В каком смысле? – не поняла я.
– Сейчас объясню…
Антибренд чуть оживился и акцент в его голосе стал почти незаметным, я поняла, что он говорит о главном для себя. Типа – о деле жизни.
– Смотри… Живет, например, человек, да? Неважно, где – в Москве, Варшаве или Риме, неважно…
– Давайте лучше – в Москве – попросила я – Мне так понятнее будет…
– Ладно, пусть в Москве… Так вот, у него, вроде бы, все есть – нормальная работа, трехкомнатная квартира в где – нибудь в Строгино, новенькая «девятка», уютная родительская дача в Черноголовке. И телевизор у него есть, хоть он его редко смотрит. И мобильник. И даже компьютер. Человек любит пельмени и рыбалку. И еще – носить джинсы и свитера, которые ему связала сестра или любимая женщина. Хотя на работу ходит в костюме и галстуке… – Антибренд замолчал, долго и с удовольствием раскуривая новую сигару.
– И что? – спросила я в наступившей тишине. Я действительно не понимала.
– А то – Антибренд выпустил к потолку облачко дыма – что он, этот самый человек, вроде, бы, в порядке, да? Зарплата у него вполне приличная, хватает денег и за квартиру заплатить, и машину заправить… Может жить себе спокойно и счастливо. Так?
– Так… – неуверенно согласилась я.
– Вот как раз этого они допустить не могут!.. – хлопнул огромными ладонями Антибренд.
– Кто – они?
– Если коротко – международный крупный капитал, владельцы ведущих мировых брендов… – (что-то вроде смутной догадки пронеслось у меня в голове, и почему – то вспомнились непарные стиралка и сушка в туалете) – И вот они тратят миллионы евро и долларов, чтобы сделать жизнь этого человека невыносимой, объяснить ему, что его машина – говно полное, а жить в Строгино – типа не престижно, а родительская дача так и вовсе собачья конура! И джинсы у него «Кавалли», а они в прошлом сезоне были хитом, а сейчас – отстой и срам!.. И телевизор у него старый, такие сейчас уже никто не покупает и не смотрит, и даже удочки ему по специальному каналу покажут такие, что он сам удивится, как это раньше вообще рыбу ловил!.. Понимаешь?
– Кажется, да… – я действительно начинала понимать.
– На это работает целая армия, могучая индустрия рекламы. Эти подонки перекупают самых талантливых райтеров, художников, режиссеров, а те, вместо того, чтобы создавать добрые книги и фильмы, делают так, что наш спокойный счастливый человек теряет покой и сон и становится озабоченным неврастеником, готовым на любую авантюру и подлость. Да и как иначе – ему же начинает резко не хватать денег – нужно поменять телевизор и мебель, купить приличную машину, взять кредит на то, чтобы снести дачку и начать строить особняк… Это – не считая джинсов и удочек! Хотя, конечно, ему теперь не до рыбалки будет…
После мартини думать ни о чем серьезном не хотелось, но я у меня все – таки были вопросы.
– Но есть же богатые люди, разве нет? У которых все есть и все типа крутое. И машина, и дом в правильном месте…
Антибренд весело оскалился. Оскал у него был прикольный и по – доброму ироничный, совсем не такой, как у Мента, перед которым я сейчас сидела.
– Верно мыслишь, малая. Они-то и есть – главная добыча рекламщиков и тех, кто за ними стоит…
– Это как? – совсем запуталась я.
– А так – легко продолжил Антибренд – Купил твой богатый человек, скажем, «Мерседес». Новый, в целлофане, как положено… Тысяч двести выложил. Или сто пятьдесят, неважно… Одним словом – состояние! Ездит, кайфует, ловит завистливые взгляды… Целых полтора года.
– Почему только полтора?
– Потому что этот «Мерседес» в 220-м кузове, а фирма «Даймлер-Бенц» уже с радостью сообщает, что поступили в продажу 221-е!.. И неважно, что в них только передние фонари чуть-чуть другой формы и подвеска хуже – все равно 220-й – уже отстой, вчерашний день, а не символ успеха, как было еще неделю назад! И человек, который вчера ловил восторженные взгляды, сегодня ловит презрительные. Может, конечно, это ему только кажется, многие и на 220-й не заработали, но – кажется же! Это – главное! Так?… – я промолчала, меня вдруг разморило и стало лень думать – Вот и получается замкнутый круг…
– Значит, вы – борец за счастье человечества? – лениво спросила я.
– Можно и так сказать – не скромничая, ответил сидящий напротив патлатый человек с сигарой и легко поднялся – Вижу, достали тебя серьезные разговоры, малая… Сама виновата, надо было не спрашивать. Ладно, отдыхай, я это все сам раскидаю…
И он начал убирать со стола. А я прилегла на потертый кожаный диван и тут же почувствовала, что засыпаю. Но все – таки успела подумать, что Антибренд, наверное, врет, не может взрослый нормальный мужчина зарабатывать на жизнь такой фигней, да и кто за такое вообще платить будет, если даже я в свои тринадцать хорошо понимаю, что лучше ездить на «Майбахе», чем на «Опеле», и если для этого нужно как следует напрячься – не вопрос…
Когда я проснулась, Антибренда в квартире не было.
Мои вещи все так же лежали на тумбочке, можно было просто забрать их и уйти, но почему – то совсем не хотелось. Вместо этого я нашла банку растворимого кофе и уютно устроилась с дымящейся чашкой и сигаретой перед телевизором.
Антибренд пришел где – то в пол-девятого, и совершенно не удивился, увидев меня. Одет он был в военно – кислотные шаровары со множеством карманов и «натовку» поверх футболки. Щеки и подбородок были серыми от щетины. Из кармана торчала коробка сигар.
– Я, наверное, пойду… – неуверенно произнесла я, вставая с дивана.
– Куда?! – вдруг с радостным удивлением воскликнул Антибренд – Пойдет она…
На меня словно вылили ведро ледяной воды. Господи, ну конечно же, он меня никуда не отпустит, он – маньяк и городской сумасшедший, только не простой, а конченый, судя по базарам о всеобщем счастье и спокойствии… Да и дверь, пока его не было, конечно же, была закрыта на огромный амбарный замок, я даже не посмотрела, расслабилась, идиотка, забыла, в каком мире живу…
Антибренд выложил коробку сигар на стол и поднял на меня глаза.
– Во – первых, твой мопед у меня в багажнике, не на улице же его было оставлять. А во-вторых, я тебя лучше отвезу, а то менты мартини унюхают – будут проблемы. Только кофе где – нибудь по дороге выпьем, ладно? С мороженым…
МОЙ ДРУГ БРАНКО НЕДИЧ
Я понимаю, что должна рассказать вам об Антибренде. Иначе рассказывать об остальном и смысла-то нет. Вот только – как? Ведь об этом человеке можно написать десяток серьезных книг, и каждая из них будет толще, чем эта. Но хотя бы попытаться я должна, правда?…
… В тот вечер Антибренд довез меня до дома, выгрузил мопед (я еще не привыкла к его силище и была поражена тем, как легко и бережно он поднял и опустил на асфальт машину почти в двести кило весом), легко попрощался и уехал. А я поспешила домой…
Потому что еще по дороге поняла, что нужно сделать первым делом. Не раздеваясь, я прошла в комнату и включила компьютер. Я почему – то была уверена (точно помню!), что Интернет ничего не скажет мне о моем случайном знакомом. Ведь я даже имени его не знала, а вводить в строку поиска смешное слово «Антибренд» было глупо. Но я именно так и сделала. А затем, как положено, нажала «Энтер»…
Не знаю, как долго я сидела перед ноутбуком с открытым ртом и в одном кроссовке (второй я успела стащить с ноги на ходу). Наверное, долго…
Только Яндекс с готовностью выложил передо мной 12 с половиной тысяч ссылок. Придя в себя, я стащила второй кроссовок и куртку и наклонилась к дисплею, понимая, что ошиблась, и что-то здесь явно не так. Но компьютеры не врут и не шутят – из квадратика «Картинки» на меня с ироничной улыбкой смотрела знакомая физиономия с собачьими глазами и спутанной гривой темных волос…
Антибренд не соврал. Он поскромничал. Или, скорее всего, просто не хотел грузить приблудную малолетнюю дурочку серьезными разговорами. Лихорадочно открывая одну ссылку за другой, я читала жизнь другого человека. И она, эта жизнь, была такой планетарной, мощной и значимой, что было невозможно поверить в то, что сегодня утром я кормила его яичницей и спала на его диване. Но ведь именно так и было…
Антибренда звали Бранко Недич, родился он в Белграде 42 года назад (вот он откуда, этот странный акцент, который то совсем исчезал, то вдруг делал Антибренда похожим на подыскивающего слова интуриста!). Правда, само это имя встречалось нечасто, а если и встречалось, то в скобках, словно для уточнения. Зато слово «Антибренд», написанное на всех языках Земли, смотрело на меня с тысяч электронных страниц, металось и пульсировало в гулком пространстве сети, и стало ясно, что мой новый знакомый был прав – мир хорошо знал его, и знал именно под этим именем.
Три сайта из двенадцати с лишним тысяч (хотя я, конечно же, просмотрела не все!) называли его выдающимся деятелем современности, гуманистом нового типа, ведущим европейским журналистом и одним из главных теоретиков антиглобализма.
Остальные говорили о нем, как о стихийном бунтаре, враге западной цивилизации, наемнике деструктивных сил (я не поняла, что это значит), опасном террористе и мошеннике международного класса. Несколько раз даже мелькнул термин «военный преступник»…
«Нью-Йорк Таймс» требовало от ФБР немедленно выдворить Антибренда за пределы США…
Французский президент назвал его варваром, пытающимся разрушить базовые европейские ценности, за которые «проливали кровь лучшие сыны Франции»…
Зато президент Бразилии в интервью называл Антибренда своим другом и почетным гражданином своей страны…
Я даже увидела Антибренда в костюме и галстуке – ему вручали престижную французскую премию – Medicis или что-то в этом роде…
Он был главным организатором двадцатитысячного пикета около нового завода «Бельжик Минераль», переросшего в столкновения с полицией…
Сидел в тюрьме в Бельгии, Германии, Америке и Китае…
Подозревался в попытке срыва международного экономического саммита в Давосе…
Дискутировал в прямом эфире с каким-то поляком по имени Збигнев Бжезинский…
Его даже разыскивал Международный гаагский трибунал (правда, как свидетеля)…
… Я просидела в Интернете полночи, и рухнула на кровать, только когда поняла, что голова уже ничего не соображает, а все вокруг начинает казаться каким – то ненастоящим…
И, конечно же, я опоздала в школу. На два первых урока. Но и четыре оставшихся показались мне бесконечными. Во – первых, я то и дело больно щипала себя, чтобы не похвастаться своим приключением перед девчонками (это была бы бомба!..), а во-вторых, мне не терпелось увидеть его, потрясающего Бранко Недича, известного всем, как Антибренд…
После уроков я немедленно отправилась в супермаркет и купила огромную бутылку виски (на кассе я легко соврала, что у моего папы – день рождения, и мне поверили). С моей стороны это, конечно, было глупо, потому что бутылка стоила кучу денег, а до получения алиментов от Аркадия оставалось целых десять дней, но я не сомневалась ни секунды.
(Вы только не подумайте, что я влюбилась. Нет, это с самого начала было что – то другое, честное слово!)
Дом Антибренда я нашла легко (специально вчера запомнила написанный на табличке адрес), а вот в подъездах запуталась и почти час приставала ко входящим во двор, хоть уже давно поняла, что москвичи ничего не знают и не хотят знать друг о друге…
Он открыл сразу, не спрашивая через дверь, кто пришел. И был все тем же – взлохмаченным, иронично – добрым гигантом в шортах. За его спиной тихо играла музыка, на экране компьютера светился набранный текст.
– Знаете, я подумала, что даже не поблагодарила вас. А вы же меня, можно сказать, спасли…
Почему – то я с самого начала совершенно не стеснялась его. Даже в тот миг не боялась, что он примет меня за сексуально озабоченную старшеклассницу, решившуюся на поступок. Хотя со стороны выглядело очень похоже, правда?…
– Привет, заходи – Антибренд невозмутимо шагнул вглубь квартиры – Только подожди полчаса, мне нужно работу закончить, ладно?…
Так в моей жизни началась эпоха Антибренда.
Я так и не придумала, как можно рассказать о нем в двух словах. Но все-таки попробую.
Он был очень сильным – мог легко перенести из угла в угол тяжеленный комод, закатанные банки маринованных грибов и огурцов открывал пальцами, как – то помог старичку завести автомобиль, толкнув его метра на полтора одной рукой… Но при этом с его лица не сходило выражение доброго смущения, как у какого – нибудь профессора из американских фильмов. Да и вообще – добрее человека я не встречала…
Его жилище, которое сначала показалось мне странной полубогемной студией, оказалось обычной трехкомнатной квартирой в новом доме около метро «Сокол», просто он велел рабочим снести все перегородки, оставив только несколько колонн, которые не давали потолку обрушиться. Одевался Антибренд в милитари-шопе. Ездил на обычной белой «Ниве».
– А почему? – как-то спросила я – Из принципа? Ты так демонстрируешь свои убеждения?
– Наоборот – мягко улыбнулся Антибренд – Я живу удобно и спокойно, поэтому и другим предлагаю жить так же… Не понимаешь? Смотри. Я заплатил за машину восемь тысяч долларов. Еще полторы – протяжка и доводка, да? Тысяча – установка гидроусилителя. Шестьсот – красивые диски, родные, ВАЗовские… Сколько получается? – я только пожала плечами – нашел математика! – Ну, меньше двенадцати тысяч, короче… За отличный внедорожник, на котором, кстати, умные люди во всем мире ездят. Я даже в Лондоне несколько «Нив» видел…
– А тебя не достает, когда мимо тебя проезжает человек на «Кадиллак Эскаладе», к примеру? Или на «Хаммере»? И смотрит при этом на тебя, как на последнее говно…
– Погоди, не понял – весело пыхнул сигарой Антибренд – Я купил хорошую машину за двенадцать тысяч, а он – плохую за сто, и я при этом говно?… Это и есть рекламные понты в действии! Но главное даже не это. Пойми, да если твой человек грохнет свой «Хаммер» или его, не дай Бог, украдут, он же три дня спать не будет!.. Измотает себе всю душу! А потом начнет лихорадочно собирать деньги на новый, так?
– Ну, не знаю… Наверное.
– Вот. А я поеду в салон и легко куплю себе новую «Ниву». За все те же восемь тысяч…
– Погоди – не сдавалась я – Но вот часы у тебя, к примеру, довольно дорогие. И модные… Ты же их почему – то купил?!
– Да. Я купил красивые и очень надежные швейцарские часы, что в этом плохого? Хуже, что многие покупают за двести баксов хлипкую китайскую фальшивку, и покупают только потому, что на ней написано «Ролекс» или «Бреге»… Вот где полный идиотизм – платить не за вещь, а за то, что на ней написано! Не согласна?
С ним было трудно спорить. Он был очень умным (как по мне, так вообще знал все на свете), но при этом говорил со мной просто, как с равной, а главное – очень понятно. Неудивительно, что французские журналы платили ему деньги и вручали разные премии…
О чем мы с ним только не разговаривали!.. После школы я чаще отправлялась к нему, чем в квартиру на Большой Грузинской. И, если Антибренд не работал, рассказывала ему обо всех своих мелких радостях и печалях. Я не скрывала от него ничего. Потому что более справедливого и дружелюбного человека не встречала. Но слушать Антибренда я любила еще больше. Он рассказывал мне о Бельгии, Голландии, Франции, Америке… О том, как сидел в тюрьме в Париже и работал официантом в Гааге, как дрался с полицией в Давосе и пикетировал рекламные агентства в Токио…
Он не любил говорить только об одном – о войне. Однажды я спросила – почему?
– Потому что войну нужно забыть, если хочешь жить дальше. Совсем забыть…
Pulsuz fraqment bitdi.