Kitabı oxu: «Прорыв»
Часть 1. Ода
«…Когда они услышат об этом, – он думал о Прорыве, – они обезумеют от радости. Насколько полнее станет теперь жизнь! Вместо того, чтобы уныло сновать между берегом и рыболовными судами – знать, зачем живешь! Мы покончим с невежеством, мы станем существами, которым доступно совершенство и мастерство! Мы научимся летать!»
Ричард Бах. «Чайка по имени Джонатан Ливингстон».
В той поездке, о которой я хочу рассказать, было очень много хорошего, и даже мелочи значительны и символичны. Все, что происходило было наградой мне, однако и испытанием.
Сколько всяких учителей вокруг! Как старательно со всех сторон пытаются нам что-то внушить, заставить поступать так, а не иначе! А на деле оказывается, что большинство «учителей», впихивая в наши головы то или иное «правило» или «мудрость», заботятся вовсе не о нас. Они либо преследуют какую-то корыстную цель, либо хотят показать нам, какие они мудрые и как хорошо разбираются в жизни. Однако очень редко мы встречаем среди них по-настоящему счастливых людей…
Чуть ли не с детских лет, я пытался понять, где правда на самом деле, что такое НАСТОЯЩАЯ ЖИЗНЬ, ДЛЯ ЧЕГО мы появились на этот свет, как надо жить ПРАВИЛЬНО. И почему-то всегда чувствовал, что окружающий мир гораздо лучше на самом деле, чем мы о нем думаем.
И вот эта поездка. Она особенно убедила меня, что мы даже не представляем себе, сколько богатств вокруг – только бери! Просто нужна ВНИМАТЕЛЬНОСТЬ и нужны старания ПОНЯТЬ то, что вокруг нас НА САМОМ ДЕЛЕ.
1
Это была не первая моя поездка на юг, к морю, но в таких условиях первая. Я не был знаменитым, но все-таки уже считался писателем – меня приняли в Союз Советских Писателей по одной опубликованной книге. И мне дали путевку в Дом творчества в Коктебель – тот самый Дом творчества, который когда-то организовал поэт Максимилиан Волошин.
Со мной решил поехать приятель, с которым не так давно свел нас общий интерес. Звали его Василий, но он любил, чтобы его называли Робертом. Что ж, Роберт так Роберт. Это имя иногда подходило ему даже больше, чем настоящее. Пожалуй, в его лице действительно было что-то английское – сухощавость, прямой нос, этакое высокомерие и очки в тонкой золотой оправе. Хотя на самом деле он был русским, и Василий чем плохо? Но дело его. В общем, я звал его то так, то этак. По обстоятельствам. И – как ему хотелось. Иногда мне казалось, что он и на самом деле выступает в двух обличьях. Несмотря на довольно обширную лысину и заметную седину, сложен был Роберт-Василий прекрасно, а главное держал себя в отличной спортивной форме. И был, как и я, одинок, то есть холост. Правда, в отличие от меня, прошел уже испытание женитьбой. Было ему едва за сорок, хотя выглядел он старше.
Интерес, который нас свел, можно, наверное, охарактеризовать так: интерес к жизни. Его, как и меня, томила жажда испытать то, чего в свое время испытать не удалось. Трудное у нас было время в юности… Хотя, если подумать, то какое время не трудное? В каждом времени трудности свои, а жить надо ухитриться в любом времени. В том, видимо, и секрет.
Что касается меня, то выглядел я внешне, как все говорили, моложе своих лет. Давали мне двадцать восемь-тридцать. Так я себя и чувствовал.
Единственное, что мне обязательно нужно было сделать в Доме творчества, – написать очерк для одной центральной газеты. Как раз перед поездкой на юг я был в командировке и обещал в редакции, что пришлю очерк по почте или с оказией. Еще я взял свою повесть, почти законченную, чтобы ее доделать, – но это уже так, по обстоятельствам. Главное – отдых.
Еще в юности я подозревал об огромных потенциальных возможностях жизни. И пытался найти и использовать их. Но получалось это не всегда хорошо. Жил я хотя и в Москве, но в старом разваливающемся доме в одной из комнат большой коммунальной квартиры. На стенах комнаты под ветхими обоями гнездились клопы, и вывести их было очень и очень трудно. Вода в квартире была только холодная, центрального отопления в доме не было, приходилось топить печи. Кухня без окон, одна на семь семей, газ провели позже, а сначала готовили еду на керосинках и примусах. По столам в кухне бегали тараканы, а за плинтусами селились мыши, и избавиться от тех и других не удавалось никак. Мама моя умерла от болезни, когда мне было шесть лет, а отец попал под машину, когда мне было одиннадцать. Бабушка, которая взяла надо мной опекунство, и моя двоюродная сестра-студентка жили в другой комнате той же квартиры вдвоем. Вскоре пришлось пускать в мою комнату жильцов, потому что денег на жизнь, естественно, не хватало…
Но я понимаю, что многие хорошие люди жили хуже меня – одна из моих первых любимых, к примеру, – очаровательная, очень красивая девушка – все детство и юность провела в бараке, который фактически не отличался от тюремного, причем когда мы познакомились, жила она вдвоем с бабушкой, потому что отец умер, а мать спилась и попала в тюрьму настоящую. А девушка, повторяю, была красивая, очень привлекательная, она работала, но в конце концов, увы, оказалась в тех же жилищных условиях, что и ее мать…
Какие уж тут потенциальные возможности!
Но все равно я подозревал, что дело не только в обстоятельствах внешних. Я знал людей, которые жили в прекрасных квартирах и в абсолютном материальном достатке, однако что-то не видно было, что они по-настоящему счастливы. В чем же дело?
Только с возрастом и опытом я начал догадываться, в чем…
2
Крым встретил нас отчаянным солнцем.
Администрация Дома творчества отвела мне очень хорошие апартаменты: комната на втором этаже нового корпуса, в которой стояли две заправленные кровати, шкаф, письменный стол… Да еще и уютная лоджия с двумя плетеными креслами и маленьким столиком. Роскошь! В таких шикарных условиях я не жил никогда! А впереди было двадцать четыре дня…
В первый же день, вернее, остаток дня – прибыли как раз к обеду – мы познакомились с несколькими симпатичными молодыми созданиями: с одной на пляже, ловя последние часы вечернего солнца, еще с двумя – когда искали жилье для Василия (нашли ему миниатюрный особнячок – «терем» – легкую летнюю постройку площадью метров шесть, снаружи увитую виноградом), и, наконец, еще с двумя, самыми очаровательными, на вечерней, то есть даже ночной темной улице, когда вышли просто так погулять. Да, мы оба с ним словно перенеслись по времени лет на двадцать назад, ощутив, что жизнь щедро предоставляет нам шансы…
Море, природа – это, конечно, восхитительно. Но без женщин какая радость? О, Господи, помоги нам!…
Последнее знакомство было, кажется, самым интересным – две студентки из Москвы, Юля и Галя, обе красивые, живые, каждая в своем стиле, стройные, мы пригласили их в кино в Доме творчества на завтра, они согласились! И ложились спать мы с Робертом хотя и в одиночестве – каждый в своих апартаментах, – но в ощущении ошеломляющих, радостных перспектив.
Довольно давно в нашем кинопрокате был выпущен фильм с совершенно несвойственным нашей строгой «советской» жизни легкомыслием. И автором сценария был вполне серьезный товарищ, который не отличался ни легкомыслием, ни вольномыслием – он писал басни, был автором текста нашего государственного гимна, а в последующие годы стал главным редактором фильмов тоже серьезных – сатирических, причем, разумеется, «социальных». Но этот «легкомысленный» фильм пользовался огромным успехом, я, например, смотрел его раза три и не потому, что был он очень уж безупречно сделан. А просто сверкнул как случайная улыбка в суровых и нудных буднях, словно шаловливый солнечный зайчик или намек на то, какой могла бы стать наша жизнь, если бы… Три молодых человека и две красивые девушки познакомились случайно на юге (тоже, между прочим, в Крыму), и… Он так и назывался «Три плюс два». Это был период «хрущевской весны», и многие – в том числе я – приняли эту очаровательную ленту за первую ласточку весны истинной. Разумеется, тотчас после ее прилета соответствующие инстанции спохватились, подобных «ласточек» больше не появлялось, да и весна так и не наступила. Но память об ожидании осталась.
И вот теперь наконец – через столько лет! – неужели нечто подобное может состояться не на киноэкране, а в самой что ни на есть реальности, в жизни моей?! Пусть это будет «пир во время чумы», пусть никуда не уйду я от реальности сущей, но хоть на время-то, хоть как случайный прорыв, как подарок, как солнечный зайчик…
Я ворочался среди свежих простыней, и от радости на глаза у меня чуть ли не наворачивались детские слезы. Я даже приподнимался на своей постели во мраке крымской ночи, словно пытаясь удостовериться, правда ли это все, не пригрезилось ли – и трогал добротную деревянную кровать и шелковые занавеси на окнах, с трудом различал в темноте стол и другую, пустую, кровать, и лоджию с креслами и столиком за занавесями, и тяжелые, яркие южные звезды, которые заглядывали в просвет. Сколько же других, совсем иных бессонных ночей предшествовало этой, сколько мучительных размышлений о бессилии, безнадежности попыток пробить железобетонную стену рутины, всеохватывающей, всепроникающей лжи, заполнившей нашу жизнь! Мои сочинения, вошедшие в единственную пока книгу – тоненький сборник повестей и рассказов, который, собственно, и стал причиной моего теперешнего счастливого пребывания здесь, – все эти вещи были написаны несколько лет назад и бесполезно странствовали по редакциям разных журналов до тех пор, пока жизнь случайно не свела меня с человеком, известным писателем, который рекомендовал сборник издательству. Даже личная, чисто женская симпатия ко мне со стороны редакторши помогла, без нее навряд ли появилась бы книжка. И по этой единственной книжечке приняли меня в Союз Писателей, причем вне очереди, и было много хороших рецензий в прессе. Хотя теперь по-прежнему странствуют бесполезно по редакциям другие давно написанные сочинения, и рецензенты пишут о них ту же чепуху, какую писали о тех, которые теперь хвалят… Те, кто препятствует появлению фильмов и книг, проповедующих не только мучительный труд неизвестно ради чего, но – радость жизни, – делают это, я думаю, вполне сознательно, и хотя сами мечтают именно о таком и стараются в меру своего понимания проводить время именно так и как можно чаще, строго следят за тем, чтобы «простые труженики» и не помышляли об этом, ибо если люди познают радость жизни и будут стремиться к ней, то как же заставить их работать за гроши, как же тогда запудривать им мозги «серьезностью международного положения» и необходимостью «беззаветного труда во имя будущих поколений»?
Но сейчас, пусть на короткое время, я завоевал себе право человеческой жизни – «пир во время чумы!» – и то, что я был единственным хозяином этой комнаты с двумя чистыми заправленными кроватями, прекрасной лоджией со столиком и плетеными креслами, с мерцающими в просвет между занавесями крымскими звездами, казалось волшебным сном. И вдвойне волшебным делало его воспоминание о недавних знакомствах, о «легкомысленных» перспективах…
3
Прекрасным, погожим, солнечным было первое крымское утро… Однако уже в первые часы начавшегося, казалось бы, пира жизни реальность напомнила о себе – из Москвы я привез простуду, которая за ночь не только не прошла, а усилилась, к тому же сильно заболел зуб, который перед отъездом врач посоветовала мне вырвать, а я не вырвал. Вот козни судьбы – они подстерегают нас на каждом шагу, как будто не только земные «боги» в человеческом образе, но еще и что-то (или кто-то?) заинтересовано в тусклости жизни нашей, где за все приходится щедро, порой даже слишком щедро платить.
Хотя мы и отправились на пляж с Василием, однако загорающие на гальке тела и синее море казались мне декорацией, а главные события развивались внутри моего организма: пекло в горле, свербило в носу, гонгом отдавались в распухающей голове тяжелые удары сердца, и надо всем этим царствовала мучительно-звонкая сурдинка не утихающей ни на минуту зубной острой боли. Зуб этот был когда-то запломбирован, но, как показал рентгеновский снимок, не до конца, отчего на одном из корней выросла киста, и скапливающиеся в незапломбированной полости газы, не находя выхода, давили на все вокруг, отчего боль росла и положение казалось безвыходным… Дракон имеет обыкновение подстерегать нас у самых врат Рая.
Только к вечеру боль немного утихла, наши вчерашние знакомые студентки пришли вовремя, не опоздали, они готовились к встрече – нарядно оделись, подкрасились, надушились, – это вселяло радужные надежды. И мы шли с ними под звездами сквозь кущи парка, но не было у меня сознания счастья. Фильм оказался на редкость бездарным, а после фильма девочки хотя и зашли в мои апартаменты, но не надолго, и разговор у нас как-то не очень вязался. И когда мы с Робертом, наконец, проводили их, то настроение было значительно менее радужным: обоих нас посетило предчувствие, что на следующую встречу – послезавтра – девочки не придут, хотя и обещали.
Конечно, главенствует в нашей жизни начало духовное, однако до чего ж зависим мы и от своего физического начала, и несмотря ни на какие возвышенные теории, здоровье души так все-таки зависит от здоровья нашего смертного тела! Эта, вторая, ночь была значительно менее радужной, можно даже сказать совсем не радужной. Я вспоминал свои познания в области йоги, без конца принимал «позу льва», однако болезнь игнорировала мои усилия, что же касается зуба, то он казался бомбой замедленного действия или предательским костром, который если и затухал, то лишь не надолго и грозил разгореться в неуправляемое слепое пламя.
И это я, здоровый в общем-то человек, тренированный, спортивный, имеющий здоровое сердце, легкие и все другое за исключением слизистых оболочек носоглотки и вот теперь зуба. Как же можно посочувствовать людям по-настоящему больным, надолго лишенным тех радостей, которых я, несмотря на свою простуду и ноющий зуб, разумеется, ждал! Вот она, наша Земля, юдоль печали: столько драконов подстерегает нас: материальная необеспеченность, неустроенность жизни, болезни, старость… Но тем более – тем гораздо более! – становятся важными по-настоящему счастливые часы, если они все же в конце концов выпадают, тем решительнее нужно к ним стремиться, тем больше беречь и запоминать каждый день, каждый миг, который приносит радость! Это золотой фонд нашей памяти, заветная библиотека, которую можно будет посещать потом, в трудные и безрадостные жизненные минуты. Ведь что-то в жизни все же зависит от нас, и если не слишком многое, то хотя бы вот это – внимательное отношение к ней, поиски радости, благодарность за те крупицы, которые нам все же перепадают!
Однако в третье утро моего крымского праздника таких крупиц не было ни одной. Простуда осталась, зубная боль усилилась, к тому же погода испортилась: солнце спряталось, похолодало, задул сильный ветер. Ухудшение погоды всегда действует на меня, тем более подействовало оно теперь. Пришлось обратиться в медпункт, где помазали горло и нос, но ничего не смогли поделать с зубом – зубоврачебный кабинет в поселке, он будет открыт только завтра, а сегодня остается глотать болеутоляющие таблетки. Но и они не помогли – вот ведь какая штука. Стыдно было и перед Василием: вот так партнер у него оказался. Сам Вася, как всегда, был здоров, энергичен, играл в волейбол, даже купался, несмотря на холодное море.
К обеду пламя стало неуправляемым. О сохранении зуба я уже и не мечтал, казалось, еще немного – и скопившиеся газы разорвут челюсть на части. Перед глазами вспыхивали какие-то белые отблески, я корчился на кровати и очень явственно осознал известное выражение – лезть на стенку… Василий побежал на поиски зубного врача. Узнал его адрес, разыскал дом, уговорил, пришел за мной, и мы направились в кабинет, который был в соседнем пансионате.
С какой нежностью смотрел я на человека, который готовил инструменты, чтобы лишить меня законного элемента моего тела, верой и правдой служившего столько лет, а теперь вот вследствие болезни ставшего персоной нон грата! Наркотизирующую жидкость укола моя ротовая полость впитывала как лакомство, а когда новокаин начал действовать и погасло вдруг адское пламя боли, первая крупинка проклюнулась. Здесь, в зубоврачебном кабинете, сидя в кресле в ожидании не самой приятной из операций (последний раз зуб мне рвали лет десять назад, но я очень хорошо помнил все детали события и все чувства, которые оно вызывало), глядя на то, как врач подыскивает щипцы, ощущая характерный аромат эфира и всякой другой зубоврачебной химии, зная, что скоро, возможно, меня опалит огромная боль и кровь будет литься в горло и испачкает подбородок и грудь, а язык уже почти не ворочался… – ощущая все эти реальнейшие детали сиюминутного бытия, я почувствовал радость. Да, радость оттого, что мучившая меня боль, оказывается, не вечна, что источник ее сейчас удалят и она, скорее всего, не вернется, а то, что еще одного зуба не будет – бог с ним, перебьемся как-нибудь, не впервой! Боль предстоящая? Что она, пусть даже очень сильная, если после нее не будет той, настойчивой и неуничтожимой, которая мучила меня вот уже столько часов! Все можно выдержать ради избавления, ради освобождения. Вот, перетерплю сейчас, а там, глядишь, и начнется, наконец, праздник…
Зуб был очень трудный, наполовину изъеденный кариесом, и верхушка его, конечно же, обломилась, и щипцы никак не захватывали, хотя кровь уже ощутимым потоком текла в моем скованном заморозкой рте и капала с занемевшей губы, и мужчина в белом халате ловко менял щипцы, а потом даже включил бур, чтобы перепилить мешающий ему мост между корнями – один из корней был длинный и загнутый, это я помнил по рентгеновскому снимку, – и длилось все это, конечно же, долго, и в голове у меня мутилось, и пот лился вовсю, но дух мой торжествовал. Страшны муки, но еще страшней безнадежность. Блаженны муки, избавляющие нас от нее…
И блаженна цель – те искры радости, крупинки сознательного человеческого бытия – человеческого, а не тупого и скотского! – которые, собственно, и составляют жизнь, ее, так сказать, полезную фракцию, выпадающую в вечный осадок! Ее цветок.
Слава вам, врачи, скромные труженики, возвращающие нам радужное сияние мира! Какой ценой измерить простой, в общем-то, поступок милого этого мужчины, нарушившего свой мирный отдых в кругу семьи ради того, чтобы вернуть нам праздник? Не определишь ее материальными цифрами, но если есть справедливость в мире, то пусть она отсыплет ему достаточное количество тех самых крупинок…
И, конечно же, огромное спасибо Василию.
Вечером мы уже расхаживали с ним по темным улицам поселка, и я опять ощущал красоту бытия, хотя рот был все еще скован. И хотя на другой день погода была опять плохая, а простуда все еще не прошла, жить стало легче потому хотя бы, что первый успех принес веру в успехи последующие. Не вечным же будет ненастье и не вечной будет простуда – вот, зубной боли-то нет…
После завтрака мне даже удалось поработать – перенестись в солнечную республику, на родину великого Низами, где в реальности я побывал весной. Об этой поездке я и должен был написать очерк.
Вася все же пошел на пляж, а в обед сказал, что познакомился с девушкой и хочет ей показать территорию Дома, а потом зайдет с ней ко мне.
– Симпатичная? – спросил я.
– Да, очень милая.
– На сколько очков по внешности?
Тут надо объяснить, конечно, что без всякой унизительности для наших «объектов», просто так, по юношеской лихой привычке, мы ввели своеобразную оценку девушек по внешности. Разумеется, оценка эта не имела решающего значения, но все же давала нам возможность сличать свои вкусы и как-то ориентироваться. Юлю и Галю, с которыми ходили в кино, мы «оценили» очень высоко, дав им по 8-9 очков из десяти, хотя ясно, конечно, что оценка эта несерьезная и относительная. Еще двух знакомых девушек мы наградили соответственно 3-мя и 5-ю баллами, хотя и это было, разумеется, весьма условно. Любая новая информация могла эту оценку немедленно изменить… В столовой Дома творчества я в первый же день увидел совершенно неземное существо – изящную стройную девушку лет 18-ти в обворожительных белых шортиках, голубоглазую, с распущенными длинными волосами, всю какую-то воздушную и солнечную – и сказал, что вот это для меня почти десять очков, но очень мала надежда, хотя я был бы счастлив пусть даже только фотографировать ее, только лицезреть в восхищении… На что Василий скептически ухмыльнулся. «Знаем, мол, это «только фотографировать»… Вот поэтому я теперь и спросил.
Вася подумал, помялся, потом ответил:
– На шесть. А если с поведением, то на восемь. В поведении очень милая девушка.
– А Юля и Галя по девять?
– Да, по-моему по девять.
– Ого, как они тебе понравились. Как ты думаешь, придут они завтра, как договорились?
– Не думаю.
– Ну, а с этой девушкой ты когда придешь?
– Мы в половине третьего встречаемся, часа в три зайдем. Если ты, конечно, не будешь занят.
– Да, очерком я позанимаюсь, но ничего. Все равно приходите. Может быть, у нее подруга есть?
– Не думаю.
– Ну, все равно приходите. Только лучше в половине четвертого, а не в три. Хорошо?
4
Как мы привыкли фетишизировать труд, работу – любой труд, любую работу! Настолько это в наши головы въелось, что подчас искренне не понимаем: как же это можно без повседневного отупляющего труда? А отдых и праздники честным людям иногда кажутся хотя и дозволенными, однако же как бы предосудительными. Не умеем трудиться – не умеем и отдыхать…
А ведь если бы современный человек хотя бы часть своего времени тратил не на то, чтобы без конца производить и получать сомнительной необходимости предметы, а на то, чтобы задуматься, во имя чего и зачем он живет на Земле, то, может быть, жизнь его стала бы более похожей на человеческую? А не на существование безгласного и постоянно трудящегося непонятно во имя чего робота (или – наоборот – бессовестного хищного паразита)… Что же касается потенциала человеческого труда, то известно, что его вполне достаточно на то, чтобы накормить всех голодных и дать жилье всем бездомным на планете Земля. Да еще и осталось бы. Загвоздка в том, чтобы нам всем договориться наконец и не использовать и не насиловать друг друга, а – уважать… Наивный я, понимаю. А все-таки…
Мысли подобного рода всегда начинают мучить, когда садишься за очерк о тружениках, но рассуждать на эти темы у нас в Советском Союзе было как-то не принято. Считалось, что все уже решено «наверху», и нам «нижним», нечего совать нос не в свое дело. А нам, журналистам, следует лишь объяснить необходимость и правильность принятых «наверху» решений. Но ведь хочется выразить и свое… Мысль мучительно пробивается сквозь частоколы запретов, вянет, хиреет, и в конце концов ты уже не в состоянии связать концы с концами вообще! А писать-то нужно! Потому что, во-первых, есть долг перед теми людьми, которые тебя послали в командировку, как и перед теми, к которым ты ездил и с которыми говорил. А, во-вторых, ты всегда все же надеешься, что хоть какую-то, пусть малую пользу, но принесешь, несмотря ни на что…
Работа странная и нелепая, потому что ты постоянно оговариваешь и поправляешь себя, противоречишь себе, оправдываешься, пишешь не совсем то, что на самом деле думаешь, играешь в дурачка перед самим собой – и все во имя того, чтобы сказать людям хоть что-то. Пусть не совсем свое, но хотя бы отчасти! Потому что другого выхода все равно нет, другого редакция не пропустит.
И так мучился я и торговался сам с собой, с трудом и без радости выжимая строчки, когда в половине четвертого, как и договорились, снаружи закричал Василий.
Я выглянул, увидел его, увидел девушку в джинсах и серой модной футболке в обтяжку с каким-то рисунком. Девушка была спортивная, стройная, молодая, рядом стоял сияющий, гордый не Василий, а, конечно же, Роберт… Я кивнул «англичанину», быстро собрал листки, пока Роберт с девушкой поднимались по лестнице, и вот открылась дверь, и они вошли.
Погода была пасмурная, как я уже говорил, в груди и глотке моей еще гнездилась простуда, на месте зуба, вырванного вчера, зияла глубокая рана, которая постоянно напоминала о себе, размышления об очерке тоже не давали повода для радужных переживаний – то есть все вокруг было каким-то серым, тусклым, безрадостным, – но когда они вошли, я ощутил прямо-таки каскад флюидов молодости, здоровья, бодрости, который источала кареглазая стройная девушка с высокой грудью и волосами, собранными в пучок на затылке. И мне показалось, что во всей атмосфере началась какая-то глобальная перестройка. Словно бы паутина спадала с меня, даже дыхание стало чище и глубже.
Ее звали Галя, на вид было ей лет восемнадцать-двадцать, и к тому, что я уже сказал, нужно добавить, пожалуй, что глаза ее удивительно как-то мерцали, а все тело ее торжествовало в своей молодой и здоровой жизни и словно бы находилось в постоянном движении, хотя она и не делала как будто бы ничего, разве что, сев на мою кровать, сцепляла и расцепляла свои длинные сильные кисти, играя загорелыми пальцами.
– Каким спортом вы занимались? – спросил я ее чуть позже.
И она ответила:
– Гандбол. Ручной мяч.
И это очень подходило к ней.
Сколько разного копится в подсознании нашем! И в этот вот миг девушкой, вошедшей внезапно в комнату мою, разбужено было тотчас так много… Почему? Каким образом? Вечная загадка… Ее появление взбудоражило и тот давний, школьный пласт, о котором я, кажется, уже совсем забыл. Чего мне особенно тогда не хватало – не только мне, всем нам! – так это того, что есть у многих из теперешнего поколения молодых: здоровья, раскрепощенности, ощущения – пусть только лишь подсознательного – своей свободной человеческой сущности. Того самого, что было в Гале с избытком и излучалось! Хотя где ей было знать, конечно, что она для меня – словно вестница, носительница несостоявшегося, отзвук так и не расцветшей полностью юности моей… Но ее подсознательное естество несомненно знало, я видел. И оно тотчас откликнулось, и тут уже ничего нельзя было сделать – у меня даже горло сжималось, когда я на нее смотрел, словно я, исстрадавшийся от жажды путник, теперь лихорадочными глотками пил.
А Роберт сел рядом с ней напротив меня, и вид у него был, как у именинника или как у большого ребенка, который нашел красивую игрушку и вот принес ее приятелю посмотреть. И игрушка вела себя по отношению к нему соответственно – как игрушка. То есть она ничем не выражала хоть какой-то своей неигрушечной причастности к Васе, я видел. И сразу подумал: она не будет с ним долго, она не принимает его всерьез, и вряд ли получится у них хоть что-то…
Женственность, как я уже сказал, так и излучалась ею. И она ее не стеснялась. Высокая грудь топорщилась в тесной майке, стройные сильные ноги натягивали ткань джинсов, глаза мерцали, лицо не оставалось в покое ни на миг, без конца меняя свое выражение – временами появлялся даже как будто бы оттенок тревоги, – она часто улыбалась, реагируя на наш разговор, и улыбка была удивительно лучистая, светлая, несмотря на карие «ведьминские» глаза и темные брови, и совсем не женская улыбка – детская. Да, это завораживало особенно: соединение зрелой женственности с некоторой инфантильностью, детскостью. Двойственность была и в чертах ее: анфас она была проста, мягка, добра, а в профиль казалась гордой, независимой, жесткой. Анфас лицо ее было русское или русско-татарское, темноглазое и слегка скуластое, а в профиль то ли испанское, то ли индейское. Вот эта живость, естественность, переменчивость, двойственность, да еще темперамент очаровывали тотчас, и я вспомнил характеристику Васи: «По поведению – восемь». Значит, даже его проняло, но совершенно ясно, что недостаточно – он, видимо, просто не в состоянии оценить, потому что если уж говорить о «поведении», то ставить меньше десятки просто нечестно. Да и во внешности он явно не разобрался. Оценивать на шесть это сияющее юное существо несправедливо никак.
Тем не менее, Роберт теперь улыбался с таким выражением, что вот, мол, знай наших! Но только в первые минуты. Прошло совсем немного времени, а она уже слушала только меня, а когда говорил он, покорно пережидала, но все лицо ее выражало терпеливость и скуку. Нет, это поразительно, как менялось ее лицо! Разумеется, я совсем не старался ее увлечь, скорее даже наоборот: во мне была небрежность с оттенком досады – познакомился-то ведь с ней Роберт, вот ведь повезло человеку, хотя он, похоже, не в состоянии даже понять, кто сейчас рядом с ним сидит! Говорил же я какую-то чепуху, а в частности спросил, нет ли у нее подруги, чтобы нам встретиться как-нибудь вчетвером – потанцевать, послушать музыку, поиграть во что-нибудь. О подруге она отвечала уклончиво: есть, но вряд ли пойдет, потому что увлечена аспирантами, с которыми лично ей, Гале, надоело, а подруге нет. Еще сказала, что подруге семнадцать лет, хотя выглядит старше и очень хорошенькая.
– Вы еще слишком молоды, чтобы скрывать свой возраст, поэтому, если можно, скажите, сколько вам лет? – спросил я.
И она ответила, что двадцать один.
Под конец визита «англичанин» сидел уже как на иголках, это явно чувствовалось. Он не чаял, как увести ее от меня, но она не торопилась. И когда я сказал, что собрался на рынок за фруктами, она тотчас предложила пойти всем вместе.
И мы вышли, направились на рынок, а погода еще ухудшилась, дул сильный ветер, вот-вот собирался пойти дождь, похолодало. Походка у нее оказалась летящей: она размахивала руками, но не сгибала их в локтях, зато выгибала ладони в запястьях – так, словно шла на цыпочках. И высоко несла грудь, а голова гордо поднята. Индианка, креолка, метиска! Тем более, что сильный загар.
На рынке Вася-Роберт играл щедрого мужчину, этакого князька – свысока приценивался, брал самое дорогое, не торгуясь, но выглядело это как-то неестественно и смешно, настолько прозрачной была его демонстрация. Перед Галей и явно против меня. Он был нервен и не мог скрыть своей враждебности по отношению ко мне, но это было несправедливо и вызывало во мне только досаду. Галя, по-моему, тоже все чувствовала. Когда прощались, я улыбнулся Гале, а отойдя на несколько шагов, обернулся. Она смотрела мне вслед и с совершенно очаровательной детской улыбкой помахала рукой. И даже в этот момент Вася не мог скрыть своего беспокойства – лицо его приняло суровое, осуждающее выражение, а на худых щеках заиграли желваки. Ревнивый Роберт! Я шел легким шагом, чувствуя, что простуда моя обострится после этого похода на холодном ветру, но уже перебирал в памяти сверкающие крупинки. Увижу я ее еще или нет? Возможно, что нет, потому что Вася, судя по всему, не допустит.
Договорились с Ленами вечером встретиться на танцплощадке, но, уходя от них, я уже чувствовал себя как-то слишком трезво.
После обеда один ходил в Тихую бухту и там, лежа на теплом песке, дремал, приходя понемногу в себя после двух наших ослепительных дней и полубессонных ночей. И – вспоминал…
И весь день – в Тихой бухте и после, – с досадой, растерянностью, чувством вины и потери думал, что ведь мог бы – мог! – предложить ей остаться, сдав ее билет и купив на более позднее число. Она ведь говорила, что хорошо бы нам проспать… Но я, очевидно, как-то инстинктивно боялся этого – боялся усталости, привычного разочарования, притупления необычайно острого чувства счастья… Она явно осталась бы, потому что признавалась, что в Ленинграде ей совершенно нечего делать – у нее каникулы до октября, – а там сейчас, тем более, осенние дождь и холод.
И теперь я думал о том, что не предложил ей остаться, как о своем предательстве – и было тягостно осознавать это, хотя я и утешал себя тем, что мы ведь встретимся тотчас после моего приезда в Москву.
Встретимся ли? Ведь «потом» не бывает…
Вечером на танцплощадке я не увидел Лен поначалу, с досадой смотрел на трясущуюся на расстоянии друг от друга с равнодушными лицами публику. Особенно впечатлила меня сценка, когда довольно симпатичный, милый и скромный молодой человек подошел к девушке, что сидела недалеко от меня с унылым лицом. Он пригласил ее, она как-то лениво, нехотя встала. И за весь «танец», переминаясь с ноги на ногу на расстоянии метров двух от него, ни разу – я специально внимательно наблюдал: ни разу! – так и не взглянула на него. Чрезмерно полная, неуклюжая, с тяжелым – хотя отчасти и приятным – лицом, она делала одолжение этому симпатичному пареньку, что ли? И грустно было видеть, как он сначала еще улыбался, пытаясь привлечь ее внимание, как-то расшевелить, а потом, поняв, что это бесполезно, оставил попытки, погасил приветливую улыбку и тоже лишь автоматически дергался, поглядывая по сторонам. О, темпоре, о морес! О, гомо сапиенс!…
Наконец, я увидел Лену-фрейлину и Таню с ней. У Тани был отрешенный вид, она ни с кем не танцевала, очевидно, блюдя верность своему саксофонисту, который старательно дул в мундштук на сцене. Лена другая – как сказано мне было на пляже – встречается с мальчиком, поэтому, очевидно, ее и не было здесь. Одна с одним, другая с другим, но все со значительным, серьезно-заговорщицким видом. Неужели и у первой фрейлины сейчас здесь, на площадке – озабоченный поиск?
Да, это все казалось мне чрезвычайно грустным. Чуть не до слез. Никакой общности, ничего похожего на незабываемую музыку нашего вечера вшестером! Никакой истинной радости и веселья – какой-то деловой поиск… Да и нужна ли им просто радость? И неужели в тот вечер был только «лунный эффект»? Неужели во что бы то ни стало нужно каждой найти самца – такого, к примеру, как саксофонист, – и все? Лена держалась молчаливым сфинксом – ничего общего с Галкиной пылкостью, с ее внимательностью, живостью! О, господи, улетела чайка, райская птица, оставив меня одного среди уток и кур, думал я опять с досадой и ненавистью.
Да, Лена была неузнаваема! Ничего-то она не излучала, и глаза у нее были просто карие, а не сияющие, как тогда вечером. Но я ведь помнил ее другую – ту, какая была в ту нашу вечеринку и в моих снах ночью! Но, увы, не теперь.
Я вдруг почувствовал себя еще хуже, чем до ее появления на площадке. Последняя надежда, казалось, иссякла… Неужели и правда на том нашем вечере был всего лишь «лунный эффект», а теперь вот эта луна-Лена тотчас же и погасла?
В сумерках танцплощадки особенно стало ясно, что заправила у них троих, конечно же, Таня, а две Лены бездумно и лениво подчиняются ей. Неужели действительно мертвы они, равнодушны, бесчувственны? «Ты гальванизируешь трупы» – сказал мне однажды приятель, ставший, кстати, потом известным писателем. Я тогда кипятился, возражал активно, что такого не может быть, что пока человек физически жив и двигается, все еще есть надежда! Увы, не в первый раз я теперь вспоминал его слова…
Мы все же протанцевали с Леной несколько танцев, один даже медленный – «белый», Лена пригласила меня… – но я даже удивился этому, настолько все было не похоже на прошлое. И танец, конечно же, был совсем не такой, как тогда. Тело ее казалось мертвым. Ничего общего с тем!
Неужели закончился мой прорыв?
Я не уходил с площадки потому только, что сам погрузился в какой-то транс, да и не хотелось все же обижать Лену. Она несколько раз смотрела на часы, а потом сказала, обращаясь к Тане, которая стояла поблизости в ожидании своего саксофониста:
– Пойдем, выйдем на минутку…
И – ни слова мне.
И они вместе вышли. Вот так номер…
Я остался один в безликой толпе на краю танцплощадки. Играла музыка, дергались обоего пола люди. Странный, бездарный,
спектакль. Столь распространенный, столь принятый на птичьем дворе однако.
И со спокойной совестью – с обидой, правда, но и с чувством облегчения после ухода Лены – зашагал я домой, в свою одинокую келью.
Жизнь продолжается ли?
Часть 2. Продолжение жизни
«…Когда он приземлился, все чайки были в сборе, потому что начинался Совет…
– Джонатан Ливингстон, сказал Старейший, – выйди на середину, ты покрыл себя позором перед лицом своих соплеменников… своим легкомыслием и безответственностью… тем, что попрал достоинство и обычаи Семьи Чаек… Настанет день, Джонатан Ливингстон, когда ты поймешь, что безответственность не может тебя прокормить. Нам не дано постигнуть смысл жизни, ибо он непостижим, нам известно только одно: мы брошены в этот мир, чтобы есть и оставаться в живых до тех пор, пока у нас хватает сил.
Чайки никогда не возражают Совету Стаи, но голос Джонатана нарушил тишину:
– Безответственность? Собратья! – воскликнул он. – Кто более ответственен, чем чайка, которая открывает, в чем значение, в чем высший смысл жизни, и никогда не забывает об этом? Тысячу лет мы рыщем в поисках рыбьих голов, но сейчас понятно, наконец, зачем мы живем: чтобы познавать, открывать новое, быть свободными! Дайте мне возможность, позвольте мне показать вам, чему я научился…
Стая будто окаменела.
– Ты нам больше не брат, – хором нараспев проговорили чайки, величественно все разом закрыли уши и повернулись к нему спинами».
Ричард Бах. «Чайка по имени Джонатан Ливингстон».
1
«Продолжается! Жизнь – продолжается. О, моя божественная креолка, ты подарила мне столь многое, и теперь ты со мною всегда. Что мне вчерашние неудачи, разочарования на птичьем дворе, если стоило только сесть за стол, взять в руки тетрадь, шариковую ручку – и мы вновь оказались с тобой – все с самого начала вернулось, и возникшее в памяти оказалось ничуть не хуже прошедшего, а может быть даже лучше, потому что нет уже тех досадных прозаических мелочей, которые так докучают нам в реальной жизни. Мы вновь с тобой, сладостная моя индианка, и, что бы ни случилось, будем всегда…
Вот наша первая встреча – какие благие силы привели тебя ко мне в келью с Василием? – вот ты сидишь на моей кровати, напротив, и лицо твое подвижно и живо, а глаза посылают молнии, и еще нет в лице твоем того свечения счастья, которое разгорелось потом, но оно уже зреет, и я чувствую, как и во мне вопреки сознательной воле растет волнение, брезжит ожидание и естественная тревога, твои руки неспокойны, ты вся неспокойна, и мои шутки и твой смех окрашены странной серьезностью…
Потом тебя нет долго, несколько дней, но связь уже налажена, я чувствую, что ты где-то недалеко, и подозреваю, что ты чувствуешь то же, и дурашливо-блаженное лицо Василия после встреч с тобой не может меня обмануть.
– Когда она уезжает? – спрашиваю у него.
– Скоро. Ты знаешь, мне страшно спросить.
Ну что ж, ну что ж. Как говорится, что суждено, то и…
Наконец, случайный, ставший историческим для нас мой выход на набережную и опять блаженно-дурашливое лицо моего приятеля, так и не понявшего ничего, не разрешившего мне даже сфотографировать тебя одну, без него. Он даже не почувствовал историчности того, что произошло, бедный! Он просто-напросто раздосадован был моим незапланированным появлением…
А ты – ты вся в ожидании праздника, открытая, смело шагнувшая навстречу! Что нам до каких-то «обстоятельств», когда свершается главное: мы – вместе! Эта безоглядность, эта раскрепощенная готовность – вот счастье…
Целый день тогда я был с тобою, моя креолка, я вновь переживал праздник встречи нашей, но знаменательный вечер, когда были и фрейлины, не затмил очарования твоего. Танец с Леной был как бы освящен тобой, и мне приятно, что ты потом говорила с симпатией о всех девочках, но что больше всех из троих тебе понравилась именно Лена – хотя ты не могла не видеть, как мы танцевали с ней… И даже кофе в банке, которое ты мне оставила перед отъездом, ты разрешила пить с ними – ты предполагала и ты не противилась тому, что после отъезда твоего, я буду с ними еще встречаться… И, главное – с ней, с Леной. Да, тот волшебный вечер – словно отзвук воображаемых индийских ночей… И провожанье троих, и ожиданье твоего прихода, и воспоминание о танце с Леной в твоем присутствии, и ее симпатия к тебе были продолжением праздника…
Вчера на пляже я сказал Лене, что проводил тебя, что мы были с тобой в «Новом свете», и это было как сказка, – так и сказал, – и это, похоже, у Лены не вызвало ревности, мелкой зависти. Наоборот! Я видел, как глаза ее загорелись… Что еще больше расположило меня к ней, хотя она и была вчера на танцплощадке странно чужая. Нет, нет вчерашний птичий двор – это, конечно, случайность, досадная случайность, не более, Лена освящена тобой, тот наш вечер – вот истина! Не верь глазам своим, истина мира – в прорыве, а прорыв – это безоглядность, свобода и щедрость, это царство гармонии, любви и красоты, это прекрасное настоящее, очищенное от предвзятостей, это доброта и великодушие, это радость. «Не верь глазам своим – они видят только преграды»…
Уйти – чтобы остаться… Ты уехала, но ты – осталась!
Ах, как нужна нам была бы разрядка с тобой – ну, хоть еще одна встреча с девчонками, что ли! Может быть в предчувствии этого так прекрасны и так притягательны были мои фантазии ночью, когда нас, будто бы, было трое… Человек все же слишком социальное существо, общественное, и слишком все же открытое всему миру, свободное… Тогда бы… Тогда я непременно просил бы тебя задержаться, взял бы у тебя твой билет, и – продлился бы наш с тобой праздник! И – вдруг?… – мы бы подключили и Лену… Да, современная, да, открытая, да, свободная любовь – прорыв! Нам мало вздохов, клятв верности и умиленья друг другом. Наслажденье мужчины и женщины друг другом – высокое, несомненно высокое чувство, но при всей прелести такого блаженного бытия возможно и что-то еще… Мы не можем и не хотим закрываться от мира, мы – свободны!
Уйти – чтобы остаться…
Когда я рассказал тебе о своих грезах ночью – умолчав, правда, осторожно умолчав все же о Лене, но признавшись в страстном ожидании твоего возвращения, в напряженном вслушивании в тишину за окном… – ты рассмеялась, признавшись, что сама об этом мечтала, но этот нудный, навязчивый Вася-Роберт довел тебя аж до самого твоего жилья и дождался, мерзавец, когда ты скроешься за дверью и тебе уже неловко будет опять выходить и идти обратно. Да ты и не уверена была все же в моей готовности к твоему возвращению – не стали ведь мы тогда еще настолько близки… О, сколько же теряем мы в жизни своей от нерешительности, неуверенности, воспоминаний о неудачах и прошлом печальном опыте! Так редки, так недоступны слабому нашему существу моменты прорыва… Фантазии – вот максимум того, на что мы и то не всегда способны…
Уйти – чтобы остаться! Он остался, этот милый Галчонок, со мной навсегда, моя креолка, моя индианка – и теперь кажется, что все те дни длились один лишь миг – миг прозрения, освящения, миг прорыва в истинную реальность – светозарный, ослепительный миг…»
Все это писал я тогда в своей тетради, после того, как вернулся с «птичьего двора», с горечью осознавая… И как же странно было вспоминать, что именно тогда – еще вчера, позавчера… – нам обоим казалось, что никакой это не миг, а, наоборот, – насыщенная, растянутая во времени, яркая, многообразная, многослойная жизнь. Вне времени… Еще во второй наш день из трех – 7-го, – после обеда, кажется, сидели мы в лоджии и вспоминали что-то «из прошлого» – да-да, из «далекого» прошлого нашего как будто, которое состояло у нас даже из двух периодов: один – самая первая встреча, когда Василий привел ее ко мне, она сидела на кровати напротив, я что-то говорил, шутил, а сердце уже билось тревожно, и нити наши неудержимо тянулись, сплетаясь, и откликались живо ее глаза, а все стройное, полное жизни тело ее уже излучало, притягивало мучительно. Другой период – та самая «историческая» встреча на набережной, когда глаза наши и существа просто ринулись навстречу друг другу уже как бы после долгой разлуки; а потом вечеринка у меня в комнате, когда я закутывал ей горло рубашкой, а еще она танцевала настолько пластично, настолько красиво свой индейско-креольский танец, что даже девочки залюбовались, а мы с Василием потом не спали ночь каждый в своей персональной келье… А следующий день – Первый Наш День? Это была поэма с захватывающим сюжетом: с коварством фрейлин и лицемерием претендентки на престол, с разрушением грандиозного плана похода в горы, но – искренней верностью королевы, – с борьбой двоих, малодушием и трагическим поражением одного, с могучим, все нарастающим притяжением друг к другу главных героев, с предполагаемой попыткой самоубийства, бессильной ненавистью с одной стороны и презрением и жалостью с другой, и с неизбежным, как рок, фатальным и прекрасным финалом – когда так счастливо, вопреки всем ничтожным козням и расчетам людским, в очередной раз победно восторжествовала природа!
Эту музыку наших тел, это пение каждого друг в друге, эти женственно-детские, мучительно-блаженные стоны ее, аромат сухой, чистой, бархатной, золотистой от солнца кожи, прикосновения упругих и нежных, девственно-свежих холмиков ее, горячую, знойную глубину ее естества можно ли забыть? Что перед великим ЭТИМ убогие радости повседневного унылого бытия! Какую цену готовы заплатить вы, достигшие «материального достатка» и «положения в обществе», но и – желчной, бессильной старости, продавшие за «достигнутое» то лучшее, чем наградила от рождения Бог-Природа ваше заблудшее – обманутое кем-то или чем-то – несчастное существо… – какую цену действительно готовы заплатить вы?!
И даже сравнительно блеклый, замутненный усталостью Второй наш день по-своему был прекрасен. Ощущение уже состоявшегося, уже подтвержденного ночью родства, спокойная уверенность друг в друге, расцветшие, негасимо сияющие новым светом ее глаза… И даже миниатюрная изящная ящерка на каменистом пляже, словно бы освятившая своим доверчивым появлением наш союз. И первое лицезрение ее тела, и первые ослепительно великолепные снимки…
Бог был с нами – он и подарил нам вершину Нашего – Третий день. «Новый свет» – простое совпадение названий. Но для нас действительно открылся свет новый, свет истинный, словно отзвук той самой песни, о которой сказал поэт: «И звук этой песни в душе молодой – остался…»
Писал и размышлял обо всем этом я еще в Крыму: за окном холод, ветер – после ее отъезда тотчас испортилась и погода! Я не знал, естественно, что будет дальше. Хотя, конечно же, ждал, надеялся, фантазировал, предвкушал в волнении звонок ей из Москвы и нашу возможную, такую желанную, такую уже долгожданную встречу. Но из немалого опыта своего извлек: что бы ни было теперь, как ни распорядилась бы в дальнейшем судьба, но то, что было – есть. Есть всегда! Это прекрасный, щедрый, царский подарок! И на пороге «синей черты», устремляя дух свой к высшим мирам, дай мне, Господи, вспомнить и это – в том высшем значении происшедшего, каковое в нем несомненно есть. И для меня, и для нее. Для нее, несомненно, – тоже.
2
Добрый, спокойный, открытый, кажется, всему миру, я вышел днем в поселок и умиротворенно, радостно смотрел на людей. И судьба вновь оказалась великодушна ко мне. Я встретил Лену.
Уже издалека она улыбнулась мне, и не было почему-то в ней ничего от вчерашней безликости, мертвости, опять глаза ее излучали. Она шла навстречу, словно несла привет, словно на этот раз была послана… Уж не тобой ли, великодушная, щедрая моя индианка, добрая колдунья, услышавшая песню верности моей и – решившая наградить? Статная, ладная девушка, красивая, с удивительно приветливой, доброй улыбкой шла мне навстречу – участница того прекрасного вечера – и сна! – свидетельница, освященная знакомством с тобой, вторая героиня моих ночных буйных фантазий…
– Здравствуй.
– Здравствуй…
– Что же ты бросила меня вчера?
– Я не бросила. Я же сказала вам, что вернусь. Вы разве не слышали? Это вы ушли…
Она все еще была со мной на «вы», и мне это не нравилось.
– Может быть, встретимся сегодня? – сказал тем не менее я.
– Давайте…
– В половине девятого у нас на набережной, хорошо?
– Ладно. Я приду.
Музыка не кончилась?… Музыка продолжается?… Хотя до вечера мы и расстались, но… Удивительно: предстоящая встреча с ней почему-то имела для меня связь с Галей.
И когда встретились при свете тусклых электрических фонарей на набережной – она даже не опоздала, – а потом пошли во мрак к морю, и над нами мерцали звезды, музыка, которая звучала, когда мы были с креолкой моей – продолжалась… И размеренный шум прибоя включился в нее и даже родственное, покорное какое-то молчание Лены тоже включилось в нее. Я с трудом удерживался сначала, а потом все же не удержался – начал упоенно рассказывать Лене о Гале, о нашем необычайном прорыве, о том, что жизнь все же так прекрасна, и хотя есть в ней болезни, неудачи, зависть и ревность, но есть – бывают, если мы захотим! – прорывы, за которые можно все отдать! Кто знает, что такое жизнь человеческая, зачем она и почему? – с пафосом говорил я ей, Лене. Но человек живет по-настоящему только тогда, когда любит…
И самое – самое-самое! – удивительное было то, что я определенно чувствовал, уверенно ощущал, что моя любовь к креолке поразительным образом распространялась на Лену – словно Богиня Любви вновь объединяла всех нас! Теперь снова троих! И еще более поразительным было то, что Лена, мне кажется, чувствовала то же, понимала и – принимала…
– Пойдем ко мне, – сказал я вдруг.
Поколебавшись лишь миг, она согласилась.
И мы пошли.
Да, удивительно. Возможно, что удивительно это лишь для человека моего поколения, обманутого, запутанного и обкраденного в свое время. Лена согласилась естественно и спокойно, хотя явно чувствовала, что Галя – с нами. А я не только не ощущал угрызений совести от якобы измены – вот ведь особенно удивительно что! – но искренне и радостно был как бы с ними обеими! А может быть нет? Может быть, Лена была как бы послана от нее, может быть, она была ее представительницей теперь, как бы это ни казалось странным…
И еще удивительно: несомненно понимая все женским чутьем – в этом я потом убедился, – Лена тоже не испытывала, похоже, ни ревности, ни торжества соперницы, дождавшейся своего часа, ничего из этих, столь знакомых из повседневной жизни чувств. Она была нежна, чутка, и глаза ее – как тогда, вечером! – излучали. Она тоже оказалась в щедрой, великодушной власти любви!
Мы вошли ко мне, внесли столик из лоджии, сели около него. Я на кровать, она на стул. Начали пить сухое вино.
Как странно! Креолка, моя любимая индианка, казалось, незримо присутствовала во всем – везде! – и в воздухе комнаты, и в окружающих предметах: ее светлая улыбка витала над нами, а мы с Леной сидели, освященные ею – и воспоминание о незабываемом вечере танцев объединяло нас.
– Правда, был великолепный вечер тогда? – сказал я.
– Да, – кивнула она искренне.
– А ты почувствовала, что понравилась мне больше всех из вас троих? – спросил я.
– Почувствовала.
Она улыбнулась.
– Удивительно все-таки, – сказал я, имея в виду, конечно, все, что сейчас происходило.
Первый тост был за встречу, а второй я предложил за «на-ты». И выпили через руку, как это принято, и поцеловались.
И опять было все естественно, просто – ее влажные горячие губы уверенно и по-родственному соединились с моими, – и казалось, что, появись сейчас в реальности индианка наша, ничего между мной и Леной не изменилось бы – мы целовались бы одновременно все трое, – и праздник только еще ярче бы продолжался! Праздник троих. Как в моем сне.
А потом произошло еще удивительное. Удивительное – потом, а тогда принятое мною естественно, как будто именно так оно и должно было быть. Мы ведь сидели напротив друг друга, а когда пили «на брудершафт», я встал с кровати и поднял ее со стула, на который после нашего «традиционного» поцелуя она опять села. Но тут вдруг она сама встала и пересела ко мне на кровать…
Ну, как же не послана она? Ну как же не пылкая жрица Богини Любви? Ну как же у нас не общий радостный праздник?
Естественно, мы начали целоваться, горячо, безоглядно, в полнейшем восторге. И это было как музыка, и не было даже оттенка ощущения какого-либо предательства, обмана…
Теперь, вспоминая, я искренне и честно пытаюсь понять. Думаю, что это нужно, необходимо понять, осмыслить, чтобы знать, наконец: в чем же он, секрет правильной жизни, свободной, счастливой, незамутненной благоприобретенными глупостями. Где, в чем разгадка божественного прорыва?
И думаю: почему? Почему Лена была такой мертвой и странной накануне на танцплощадке, и почему теперь все лилось так естественно – она была живой, доброй, искренней и свободной? Почему и у меня не было ощущенья измены? Странно, но его нет и сейчас…
Ах, как мечется беспокойно, как тщится ум ворваться задним числом в ту волшебную нашу обитель, как хочет он немедленно навести стройный, привычный порядок… Стройный и мертвый. Убийственный.
А ведь на самом деле: что странного?
Ведь измена – это измена прежде всего себе самому, измена собственным чувствам своим, данным тебе природой. Измена гармонии чувства и разума – ложь. Когда торжествует гармония, а лжи нет – нет и измены!
«Прелюбодеяние», избегать которого необходимо, следуя заповедям Христа, это, я думаю – измена Любви истинной, Любви Христовой, а вовсе не той, какую закрепляют своими подписями и штампами в паспорте земные «управители жизни». Опасна не физическая измена – опасна измена чувствам своим и предательство. Пребывание в безлюбом браке, совокупления не по любви, а «по долгу» или за деньги – разве не это прелюбодеяние? Прелюбодействует муж, совокупляясь с женой своей без любви – это да. Любящий же не прелюбодействует никогда!
А любовь явно торжествовала у нас в тот вечер, я чувствовал. Только не нарушить гармонию, не унизить ни ту, ни другую, ни самого себя, не оскорбить! Творить добро и – дарить.
…И вот сподобился я лицезреть божественную, упругую и нежную грудь Лены, совершенно жемчужную на фоне остальной загорелой кожи. Тоже прекрасную, как и у Гали. Молодая женская грудь, искуснейшее, совершеннейшее из творений природы – что может сравниться с ней в притягательности и совершенстве? Предмет безусловного, благоговейного поклонения, шедевр из шедевров Создателя, гармоничнейшая из природных форм…
И чуткие малиновые ягоды сосков, набухающие в центре слегка коричневатых кружков на вершинах жемчужных холмиков, казалось, не только мучительно притягивали меня, но сами стремились ко мне, дразня задорной, таинственной нежностью… Я гладил, ласкал это чудо, я в ослепительном, детском восторге брал губами живые ягоды – восхитительные, чуть-чуть солоноватые и пахнущие чем-то забытым, детским…
Но вот вдруг она сказала:
– Я еще маленькая…
– Что-? Что ты сказала? – не понял я.
– Я еще маленькая…
Вот оно что, понял я. И переспросил. Она подтвердила. Да, девушка. Девственница… Не было, не было еще в ее жизни Главного Первого Праздника, вот ведь какое дело…
3
Да, именно так. Не очень-то весело, конечно, мне было узнать, насколько серьезное испытание мне предстоит… Но и мысли не возникло от испытания этого отказаться. По всему видно было, что Лена согласна, хочет этого и мне доверяет. Возможно ли было для меня малодушно скрыться?
Конечно, вопрос целомудрия, как и вопрос измены, всегда волновал людей, тут много ломалось копий. Господи, сколько же мучился над этими вопросами и я когда-то! Ну, вот – еще раз – измена… Как мучительно ревновал я первую свою любовь, как дико ревновала и она! И что же? Нет чистой радости во мне при воспоминании о наших встречах, не было тогда настоящего счастья! Я, конечно, благодарен ей, своей первой любви, а также и судьбе за то, что у нас тогда было, потому что понимаю: через такое нужно было пройти! И все же не о ней вспоминаю сейчас с особенной благодарностью, нежностью и любовью. Нет!
Бывают встречи – пусть даже короткие, – когда Богиня Любви воистину осеняет двоих и когда нет ни ревности, ни соперничества, ни страха. Говорят, что любовь ходит рядом со смертью. Нет! Она ходит рядом с бессмертием! Это ревность ходит рядом со смертью. Ревность и слепой эгоизм. Именно ощущение Вечности, великого бессмертия Вселенной, торжествующей Жизни присуще настоящей Любви! Истинная любовь понимает: жизнь вечна, хотя тело и бренно! И может быть не столько в пылкой душевной, так называемой «платонической» любви, сколько в прекрасные моменты соединения тел, в высшие мгновения близости, в те самые миги полета, не понятые до сих пор ни медициной, ни даже философией, мы прикасаемся к великой тайне Бессмертия! Так какой же страх может быть, когда мы имеем дело с бессмертием? Какой расчет, если речь – о вечном?
Что такое «измена», «ревность», если любовь сама по себе – объединяющее чувство, на котором построен мир, если она – высшее выраженье добра? Измена, ревность… Не голым ли эгоизмом живы эти примитивные, унижающие человека чувства – и того, кто ревнует, и того, о неверности кого беспокоятся? Неискренность чувств, страх, скованность, сознание ничтожества своего, неуверенность – вот паутина, из которой несчастное человеческое существо взывает о верности! Верности чему? Его, трусливого, эгоизму? Его тщательно скрываемому ничтожеству? Его ограниченности?
Да, человек должен отвечать за свои чувства. Но он не менее того должен быть честен в них. Какая польза в натужной «верности», в неискреннем самоограничении, в тупом следовании случайно выбранному однажды или указанному кем-то пути? Любовь прекрасна только тогда, когда она исходит от свободного человека. Нет ничего ненадежнее, противоестественнее и эгоистичнее, чем «любовь» беспомощного раба. Свои нерешенные проблемы и беды, свою гнетущую пустоту раб всегда тщится переложить на того, кто позволяет ему себя «любить». Раб никогда никого не ценит, кроме одного человека – себя самого. Но если хорошо разобраться, то и себя в глубине души он на самом деле вовсе не ценит. В глубине души он очень хорошо видит, кто и что он на самом деле есть. В глубине души раб, конечно же, не любит, а ровно наоборот – презирает и ненавидит себя… Хотя и жаждет, как животное, выжить, выжить, выжить! Так как же он может любить другого? Он ведь даже не имеет представления о том, что это такое – любовь…
Потому-то «любовь» раба никогда не сопряжена с уважением к предмету любви. Наоборот! На самом деле раб всегда ненавидит предмет своей «любви»! Ненавидит – потому что страдает, завидует и – боится… «Так не достанься же ты никому! Не достанься тому, кто лучше меня! Пусть погибнет весь мир, раз я не сумел вписаться в него, преодолеть свою мерзость, взять от него то, что мне так хотелось! Пусть всем будет еще хуже, чем мне, несчастному! Гори огнем все на свете, раз оно не принадлежит мне…» Вот она, ревность.
В рабской любви никогда нет уважения, в ней всегда кто-то унижен – либо «любящий», либо «любимый», – а, следовательно, в любом случае унижены оба. И всегда в рабской любви самое главное – расчет. Мелкий, шкурный расчет. И страх.
Вот потому-то с благодарностью высшей, с радостью и волнением я вспоминаю всегда тех женщин, которые шли на сближенье со мной пусть даже и «легкомысленно», но – неравнодушно! И – без расчета! Потому что хотели этого! Искренне хотели – именно его, именно сближения, а не каких-то «результатов» его, и не вообще мужчину хотели, а именно – меня! То есть честно следовали святому зову природы. То есть, как и я, чувствовали: нет ничего естественнее, ничего ценнее, чем сближение любящих тел и душ! Оно свято, это приобщение к Песне Жизни! Если, конечно, человеческое достоинство соблюдено, и если нет самого страшного, самого губительного для любви – лжи.
4
Так рассуждал я тогда, так считаю и теперь, понимая все же, что никогда, пожалуй, не поставить тут последней точки – всегда каждый вынужден будет решать этот вопрос для себя.
Но, вот, ко всему прочему, Лена, то есть первая фрейлина, то есть оставленная мне в наследство, желанная и, как я надеялся, освященная моей индианкой молодая милая девушка оказалась еще и девственницей…
Да, удивительно, конечно, что природа создала эту странную живую загородку, прорываемую мужчиной при Первом Соитии. Конечно, наворочали вокруг этого множество условностей, мифов, но что-то не видится особой многозначности в этой чисто физической, материальной преграде. Кроме, пожалуй, одного: не играет ли этот кусочек нежной плоти роль все же не столько биологической, моральной, социальной, сколько нравственной роли?
Играет, конечно, играет! Для девушки это соитие – первое. Это – весьма и весьма важное событие в жизни будущей женщины, тем более важное, что происходит «импринтинг», то есть «впечатывание», то есть как всякое начало, это начало определяет дальнейшее… А потому – внимание! Уважайте, люди, этот святой акт в вашей и чужой жизни! Не штамп в паспорте уважайте, не звон церковных колоколов, а – НАЧАЛО. Приобщение девушки к «взрослой» жизни. То есть импринтинг. Потому что как начнется, так и продолжится… Вот с такой трактовкой наличия святой «девственной плёночки», я полностью и абсолютно согласен.
И вот теперь, видимо, мне предстояла ответственная миссия с Леной…
Милая моя креолка! Я встал перед новой проблемой! Судьба нарочно подсунула ее мне. «Ты считаешь себя свободным? Так будь же им до конца. Как ты поступишь в таком вот случае?» – словно бы задал мне вопрос мудрый сфинкс, охраняющий врата Рая.
Слава Богу, что я не ощутил тревоги, стыда, боязни провала, услышав признание Лены. Не стал рвать на себе волосы и не пал на колени, прося прощения и умоляя освободить меня от дальнейших безнравственных, безответственных действий, не закутал ее тотчас же в легкомысленно скинутые одежды… Наоборот! Я ощутил гордость, хотя и полностью осознал груз ответственности перед предстоящим Актом. Я был благодарен ей за доверие, преисполнен нежности, доброты и… решимости!
Эпилог
«Осознай то, что уже знаешь, и ты научишься летать»
Ричард Бах. «Чайка по имени Джонатан Ливингстон»
Друг мой! Досточтимый читатель (или читательница?…)! Спасибо, если ты прочитал (прочитала…) то, что я написал, спасибо, как говорят, за внимание. Разделенная радость – радость вдвойне, а ведь главное в этих моих записках – Радость. Да, все-таки радость. Прорыв… Несмотря ни на что – прорыв.
Я счастлив, что все это было на самом деле. Ни мига, ни детали не придумано мной, ни слова. Я написал всю правду – так, как я ее видел – и с той еще целью, чтобы посмотреть в зеркало – осознать, оценить… Все было – так! Для меня, конечно, в моем восприятии. Для них, для тебя, читатель, возможно, и по-другому.
Лена письмо написала и приезжала ко мне в Москву из своего далекого южного города. Несколько раз. Мы, конечно, соединялись во время этих приездов. Постепенно, медленно она, мне кажется, становилась настоящей женщиной. Я с великим удовольствием фотографировал ее обнаженной. И в той позе тоже – с цветком. В этой позе она была прекрасна особенно! И вообще, когда она приезжала, возникало у меня ощущение, что она со мной расцветает… Ее душа, казалось мне, словно робкое, милое существо, выглядывала из норки (и из ее цветка тоже) и смотрела доверчиво и беззащитно… Однако и странная заторможенность чувствовалась в ней постоянно.
В последний раз – примерно через год после Крыма – она приехала вместе с той самой заводилой-Таней – они остановились в гостинице. Как оказалось, они все еще с Таней дружат. И когда они зашли ко мне вместе, вела себя Лена совсем по-другому, я смотрел и не узнавал… С Таней она была чужая, закрытая от меня. Никакая! Душа ее не показывалась на свет, она опять словно куда-то забилась. Да, Таня явно главенствовала! И я даже чувствовал враждебность к себе с Таниной стороны…
Как я и понял тогда же, это стало нашей последней встречей с Леной. Больше она не приезжала и не писала писем. Победила, выходит, Таня.
Что касается моего очерка о родине Низами, то его так и не напечатали в газете. Именно то, чем я восхищался, не произвело впечатления на редактора, он посчитал мои восторги лишними, не заслуживающими внимания, и просил очерк «переработать». «Обязательно вставьте слова Леонида Ильича Брежнева: «Широко шагает Азербайджан!», сказанные им на встрече с…» Не помню уж, с кем. Низами, с точки зрения редактора, был в очерке вообще ни к чему. «Соломонов суд» тоже. «Это – пережиток!» – возмущался редактор, фамилия которого, кстати, была такая же, как у одного из революционеров «Ленинской гвардии» – Бонч-Бруевич. «Ваш секретарь Горкома, приглашая серьезных людей на «очную ставку» с жалобщиками, дискредитировал их!» – качал головой Бонч-Бруевич. Переделывать в очерке я ничего не стал, оставшись, как говорят, при своих.
Но история с очерком заставила меня еще раз крепко задуматься. Можно ли вообще считать ценностями то, что считают ценностями они, то есть наши идейные наставники и «руководители»? Я не могу понять, как они могут существовать в своем мире – мире, где все расчерчено на клетки, где люди покорно, послушно сидят в своих ячейках и даже не пытаются из них вырваться. Они не считают нужным осмыслить то, что делают, как живут, они бездумно подчиняются «установкам», замшелым привычкам, своему начальству, «правилам», изобретенным когда-то кем-то… Во то время, которое здесь описано, правила были одни, теперь они другие, а счастья у большинства людей как не было, так и нет. Может быть, это и есть те самые пресловутые «всего-навсего шесть процентов» мозга? Как можно цепляться за ТАКУЮ жизнь? Едят, пьют, по инерции рожают детей, бездумно подчиняются тем, кто их бессовестно обманывает, а потом учат детей жить так же – ничего не видя вокруг, кроме своей убогой похлебки, унылого, привычного мирка, слепоты, глухоты, бездумья… Лично я немедленно удавился бы от такой жизни.
Конечно, трудно жить и действовать, если постоянно рассуждаешь. Но как же без этого? Как не рассуждать, если современный человек существует во власти «социума» и связан множеством установок, правил, законов, приказов? Как жить так, чтобы не быть игрушкой в руках других людей и не копошиться в паутине запретов, связывающих по рукам и ногам? Философ Иммануил Кант сказал однажды: «В жизни меня больше всего потрясает звездное небо со множеством миров надо мной и нравственный закон во мне». Нравственный закон есть в каждом из нас, хотя далеко не все его ощущают! Люди думающие всегда чувствуют, когда делают что-то не то, если, конечно, не глушат голос своего сердца. Но ведь только в ладу с сердцем своим мы в состоянии испытывать настоящую радость! Потому-то и гласит восточная мудрость: «Есть только одна истинная сила в жизни, и эта сила – Радость».
«Бей в барабан и не бойся беды,
И маркитантку целуй смелей!
Вот тебе смысл глубочайших книг,
Вот тебе суть науки всей.
Людей барабаном от сна буди,
Зарю барабань, не жалея рук,
Маршем вперед, барабаня, иди, -
Вот тебе смысл всех наук.
Вот тебе Гегеля полный курс,
Вот тебе смысл наук прямой:
Я понял его, потому что умен,
Потому что я барабанщик лихой»
Это – Генрих Гейне. Не правда ли, весьма любопытно? А ведь давно написано.
Кстати, явным диссидентом – как те, кого называли диссидентами в те времена, – я никогда не был. Что-то постоянно удерживало меня от близости с ними, хотя некоторые из них мне нравились. Вступать в КПСС я тоже не хотел, хотя меня не раз приглашали и сулили карьеру. Не раз я слышал от разных людей такое: «Не понимаю, ты с кем? С нами или все-таки с ними?»
А я со своей стороны удивлялся: почему они все время воюют друг с другом и почему я обязательно должен быть с теми или с другими, а не просто с самим собой? И еще меня удивляло, что и те, и другие очень похожи в том, что не считают главными ценностями то, что считаю я да и не только я, а очень многие. В частности, тот же Низами Гянджеви. Не могу не вспомнить опять: «Отыскал я роз охапку между ивняков, потонул в охапке белых, алых лепестков… Создан не для пожиранья мяса и хлебов человек, нет – он источник умственных даров… Вникни, мудрый, в суть растений, почвы и камней, вникни в суть существ разумных, в суть природы всей, – и в любом живом творенье можешь ты открыть главное, что и по смерти вечно будет жить. Все умрет, все сгубит время, прахом истребя. Вечно будет жить познавший самого себя…» Ну разве это не самые лучшие правила для жизни?
А вот с Галей – представьте себе! – сложилось у нас и потом намного ярче, чем с Леной! С ней – все продолжилось! Приехав в Москву, я на следующий же день позвонил в Ленинград, и через день Галя уже была у меня. Мы ездили в лес под Москвой… Зимой она тоже приезжала, и мы катались на лыжах… А на следующее лето отправились в горы Тянь-Шаня. Потом бывали на Алтае, в Таджикистане и даже в Туве! И, конечно, – снова в Крыму… Шли годы, «креолка» регулярно приезжала ко мне из Ленинграда в Москву. Мы стали не только любовниками, но и друзьями, хотя жениться я тогда не собирался, потому что считал, что писатель должен быть одинок. И она с этим согласилась!
Да, прорыв с Галей у нас оказался общим! И в мой первый изданный фотоальбом вошло множество ее фотографий…
Природа, я думаю, дает каждому многое, чтобы пользоваться этим с добром и любовью. А дальше каждый решает сам.
Разумеется, я помню Лену – тело ее божественное, цветок… Незримая связь осталась у меня с ней. Сама же Лена исчезла из моей жизни совсем, увы…
Но мой прорыв свершился! В знаменательной той поездке в Крым я в очередной раз прорвал паутину! Ведь, ко всему прочему, и… Да-да, и с той кареглазой с веснушками – одной из троих, которых мы с Васей встречали в столовой Дома, – и даже с самой Асей потом («Ассоль» в белых шортиках) – продолжилось! Дело в том, что активный Вася-Роберт взял у них телефоны тогда, в Крыму, а потом привел их в гости ко мне в Москве. И кое-что состоялось, представьте… И с той, и с другой, между прочим, хотя и по-разному… Но это совсем другая история. Об этом, как и о многом другом, уже написана большая книга, пока, увы, не опубликованная. Не только о девушках, впрочем, написана она. Но и о путешествиях – с фотографированием бабочек, цветов, деревьев… О Радости написана она, о радости ЖИЗНИ. Мир Земли многообразен, прекрасен! Главное – прорывать паутину…
По поводу описанной здесь поездки в Крым мне могут сказать: «Вот видишь, в начале ты утверждал, что счастливое ощущение жизни не зависит от окружающих обстоятельств. Но ведь в Крыму была, кроме всего прочего, великолепная природа, и тебя поселили в «шикарных апартаментах». Да еще девушки знали, что ты писатель. Если бы того и другого не было, то где был бы твой «прорыв»?»
На это я немедленно готов возразить. Как это ни покажется странным, но прорывы бывали и в моей коммуналке – с клопами, тараканами и холодной водой. Может быть не столь солнечные, правда, но бывали! Только об этом тоже в других рассказах, повестях и, может быть, даже романах. Очень многое в жизни, друзья, зависит от нас самих!
Теперь вокруг еще больший беспредел, чем тогда, в советское время. Люди головы потеряли не от баб и не от «борьбы за светлое будущее», а от бабок. А особого счастья, что-то не видно вокруг. Скорее – наоборот.
Так поэтому тем более необходима – ВНИМАТЕЛЬНОСТЬ!
Последние двадцать лет недвусмысленно убеждают: есть очень серьезные силы, которые хотят, чтобы у нас прорывов не было никогда! Чтобы мы не нарушали их, с таким трудом устанавливаемый «порядок», который я назвал, как вы помните, Системой Господства одних людей над другими. Были люди, которые восставали против него, – их распинали, просто убивали, сжигали, расстреливали. Теперь эти господа поступают хитрее – они называют его «развитым капитализмом» и «демократией», они изобрели «потреблятство» и банки, и «порядок» их почти уже победил не только в «цивилизованных странах», но теперь и у нас, в «свободной России». Главное для «хозяев», чтобы мы, обманутые ими люди, «не отвлекались по пустякам», верили им, бездумно им подчинялись и работали, работали, работали. На них.
Лично меня последние двадцать лет жизни в России убедили во всем этом полностью и абсолютно.
Работать, конечно, нужно, кто ж спорит. Но не на них, не по Системе Господства и не ради «потреблятства» и «прибыли». Работать нужно по справедливости, ради жизни, и чтобы хорошо было – всем. А для этого мы не должны подчиняться и верить бездумно, мы должны помнить, кто мы есть, мы должны работать как для общей радости, так и для своей. И, конечно, не забывать, что же это такое – Радость, не слушать тех, кто мутит нам мозги, пытается закрыть нам глаза и заткнуть уши.
Так что:
«Бей в барабан и не бойся!»; «Если вы можете…»; «Создан не для пожиранья мяса и хлебов человек…»; «Есть только одна истинная сила в жизни, и эта сила – Радость».
ЖИЗНЬ – вот что такое ПРОРЫВ. Бей в барабан – и не бойся!
