Kitabı oxu: «Заметки о службе в Туркестане»

Предисловие

Повсеместное развитие интернета, вследствие чего стали находиться старые друзья и в их числе сослуживцы, растормошило во мне спящий дух щелкопёра и подтолкнуло к описанию незабываемых двух лет на военной службе в рядах «интеллигентных» Войск Связи непобедимой Советской Армии. События разворачивались во времена разгара перестройки: 1986 – 1988 годы, Самарканд – Ашхабад.

Краснознамённый Туркестанский Военный Округ.

Воспоминания взяли старт с пересмотром дембельского альбома и солдатского блокнота, оформились байки, позднее приросшие более подробным описанием отдельных эпизодов. Армия говорит на всех языках и наречиях, литературной заумью и дворовой краткостью, колким матом и кучерявым жаргоном, а посему лукаво я не мудрствовал. Собрав множество разрозненных историй, разохотился их упорядочить, где надо додумать и объединить воедино.

В хронологический ряд отобраны наиболее памятные моменты с вечера проводов до последних мгновений службы. Присутствует живописание мест развёртывания событий, касавшихся не только армии; характеров особенно отличившихся сослуживцев, их личных привычек и устоев солдатского сообщества в целом; в том числе отображён строгий распорядок службы, условия спартанского быта и томительной рутины повседневной занятости...

Врождённое чувство юмора помогало мне испытать тяжёлые требования службы в учебной воинской части и в пущих нервотрёпках познать ограничения действующей, отмотать командировку «в тёплом местечке» и вкусить свобод на дальнем полигоне, молвой забытом захолустье в полосе отчуждения на самых задворках цивилизации...

Часть 1 – Учебка расскажет о ратных свершениях первых месяцев службы в показательной войсковой части. Дрессура здесь присутствовала в каждом служебном задании от муштры строевой подготовкой, после которой забываешь об обычной ходьбе, до мучительных нарядов по столовой, вскрывавших наличие непосильных тягот и лишений военной службы, прописанных Общевоинским Уставом Вооружённых Сил СССР. Самаркандская учебка выпускала младших специалистов войск связи, в неполное полугодие успевала подготовить к службе в действующих войсках, не давая покоя курсантам ни днём, ни ночью...

Часть 2 – Войска предаст огласке тайны военной службы, полюсно разнящейся с курсом молодого бойца. После учебки я был направлен в Отдельный Батальон Связи, дислоцированный в столице Туркмении, где попал во взвод ремонтников радиостанций. Ремвзвод к нарядам не привлекался, занимался исключительно ремонтом радиооборудования, жил обособленно и потому служба походила на мелкие заботы с необременительными перерывами на вечерние поверки и всеобщие построения, а частые выезды на учения в места без признаков жизни привносили в обязательную воинскую повинность даже некую героику...

Часть 3 – Прокуратура рассекретит видимость несения службы в Военной Прокуратуре ашхабадского гарнизона, поданную ношением военной формы и изнурительными дежурствами, сообщаемыми с деятельностью консьержки. Всем своим устройством Армейское Чистилище просто вынуждало солдата, отведавшего слёзы учебной и восторги действующей войсковой части, и оставившего за спиной полтора года срочной службы, искать себе дела.

Руки сами к инструментам тянулись...

Часть 4 – Мобилизационная группа поведает, что в Советской армии существовали воинские формирования, где внутренним расписанием не было предусмотрено построений, показательных строевых маршей и нарядов по обеспечению боеспособности подразделения; не было пресловутых тумбочек дневального, оружеек и вообще ничего значимого, что сопутствует службе в заурядной дружине. Связистами именованная Золотым Ключиком, мобгруппа представала небольшим секретно торчавшим в подгорьях Копетдага полигоном, объединившим узел связи и казарму проекта позднего застоя с парком законсервированной военной техники, покрытой аббревиатурой НЗ и охраняемой тремя десятками бойцов. Не служба, а перед-дембельская лафа, изматывающая романтикой на фоне первозданного естества Туранской низменности и западных Каракумов. «Тут вам не там и незачем здесь безобразие нарушать!»

Полагаю, рассказы бывшего солдата будут интересны людям, коснувшимся сурового образа жизни под названием Армия. Прошу прощения за местами проскакиваемый стёб, гротеск, сарказм и может не всегда уместный юмор, бранить во злобу дня поздно, а строгий мемуарный пафос – это, на мой взгляд, удел брехливых летописцев.

Благодаря невольным изломам судьбы, завернувшим жизненный путь к южным рубежам империи, я с превеликим удовольствием вспоминаю военную службу и многих людей, существенно украсивших своей причастностью завершающий отрезок юности. Два года армии считаю лучшей школой становления мужского характера!

Предоставленное искушённому вниманию читателя партикулярное изложение словес коротко анонсирую как путевые заметки моего ратного странствия...

Призыв

Вступление

Однажды летом сидел дома, со скуки сверлил телевизор. Шли международные новости. Переключить бы, да мякоть втянуло в насиженное кресло, а пульт на консоли. Вот если не воткнут после выпуска интересное кинишко – дотянусь, пощёлкаю. За окном жара сорок градусов – вровень водки! Подобные аномалии в сердце Русской равнины редкость, а пятьдесят шестая с минутами широта подносит эту температуру невыносимой вдвойне. Вентилятор помогает, но слабо, поэтому преследовала думка прикупить кондиционер... Или лучше сплит-систему...

О, погода: вдруг похолодание? Заиненный объектив наехал на дикторшу, обдуваемую прохладой кондиционера, она поперхнулась как дряхлый солдапёр от махры, извинилась и прохрипела, что в захолустном американском городишке Майами-Бич температура воздуха подползла к отметке сто десять градусов... по Фаренгейту! По Цельсию это сорок три, незамедлительно остудила зрителя закадровая пустомеля и сливовыми губами посетовала:

― Люди от жары изнемогают, пляжи не покидают!

― Эх, ё!.. ― почти сорвалось удивиться матом, но при даме сдержался, ― Мы в армии больше терпели, мамзель, а о морях в «чёрных песках» только и мечтать могли!..

Итак, введение в штопор полётов моей души, в ускорение мозговой активности и в автопилот телодвижений взяло старт осенью 1986 г. Призванного в ряды Советской Армии из города Горького, меня отправили в Туркестан, где долгие два года я остужал огненные Каракумы всеми видами источаемых организмом жидкостей и вязкостей...

Проводы

Спозаранок дня призыва подкрался втишка: с вечера бушевавший разгуляй с печальным названием «проводы» прихватил немалый кусок ночи, не вспомню, коль скоро и как присмирел, но подлый будильник считал оставшиеся часы. И досчитал! Как не хотелось мне отрывать голову от подушки, идти на призывной пункт, ехать к чертям собачьим... Приоткрыл глаза, а перед софой отец уже топчется, и мать крестит, причитает что-то – разве дадут проспать?

Да и проводы отгуляны... деньги уплачены!

Накануне проводин выпадал мне выбор тяжестный. Наша дворовая компания численность принимала разную и растягивала будни в фойе четырнадцатиэтажной башни Вулыха, в которой я прожил сознательную жизнь. Нередко и за полночь. Собирались не толпою, конечно: уходили, приходили, смешивались девчонками, но основной костяк насчитывал с десяток балбесов призывного возраста.

Наше появление превращало вестибюль в кумарню с приторной никотиновой взвесью, насыщенной смешками и неподцензурным шансоном – злачное было место! Если не наша кротость, соседки без наряда милиции с милыми лицами в парадную не совались бы... Как нас терпели?..

Однако вечера мы тратили мирно, было «дискотеки» устраивали! Лампочками Ильича освещают все подъезды, даже «народных строек», в нашем распоряжении оставался остеклённый вестибюль из трёх отделённых зон. Соответственно, и включателей три: один напрягал маломощную ильичёвку на площадке перед лестничной клеткой к верхним этажам, второй пускал ток через сорокасвечную «грушу» центрального помещения, третий зажигал шарообразный плафон крохотного приступка вблизи лифтов.

Как-то раз в пылу безделья некий ломастер, смолоду питавший страсть до вспышек, цветомузыки, стробоскопов и прочих электронных диковинок, завёлся идеей, что нудное высиживание времени надо разукрасить! Дёшево чтобы и сердито! На досуге проштудировав принцип действия заводского светильника с люминесцентной лампой, я модифицировал стартёр и приспособил ко включателю сначала холла. Груша замигала, что и требовалось.

Причём, на прерывании свет пульсировал, в контакт горел беспрестанно – самое то, когда приходилось шустро отнекиваться, если неприкаянная соседская душонка всё-таки грозила вызовом милиции. В следующий раз стартёры подладили уже во все включатели, и променуар разразился невиданным светопреставлением. А ещё водрузили на почтовый ящик старенький кассетник, и под канитель музона восьмидесятых вяло не вяло шевелили бёдрами.

Новое мероприятие припало собравшимся по нраву...

Так вот накануне вызревали у меня вопросы: кого из приятелей звать к столу и чем отмазаться от остальных?.. Из ровесников первым призвали меня, провожатых поневоле набиралось как мартовских котов на кошку. Но всех в квартирку не поместишь – это не вместительный зал по типу общепита. Такая роскошь была позволительна только в дерзких помыслах, и я выкрутился «обстоятельством непреодолимой силы». Запрощальные пирушки в кабаках и ресторанах устраивали совсем немногие, а в небольшие квартиры созывали исключительно отборный бомонд...

Так что близкие родственники и отобранные друзья теснились в стандартной восемнадцатиметровой комнатушке, отказные кореша заседали в подъезде. Украдкой я выносил им первач, его быстро оприходовали, не тормозя тостами, занюхивали сигаретами, закусывали горбухами, смеясь, что «бутерброд градус крадёт!», отвлекались разговорами и забывались перебором струн...

А дома нравоучениями не скупились, сыпали вволю! Развлекая гостей, отче мой румянился, поминая уссурийские морозы и бессонные ночи в дежурствах. Лямку воинской повинности он тянул во Внутренних Войсках, был со своих слов хорошим солдатом, дослужился до ефрейтора. Восстав во главе стола, в одной руке держа наполненную рюмку, рукавом второй смазывая слезу, батя пожелал мне ратоборствовать верой-правдой, не срамить его достижений и переслужить обязательно! После всего воскликнул «горько!», трижды облобызал меня как Лёлик Гешу Козодоева, всласть отхлебнул, что не расплескалось при поцелуях, и самозабвенно закусил студнем с хреном...

К наказу отца я прислушался честно, а поставленная задача была выполнена мною уже в первом полугодии!

Дядья мои захмелели вопреки многолетнему навыку с пары искромётных рюмок и взялись листать армейский альбом отца, где он был запечатлён в столовой с поваром, другими соратниками на фоне казармы и грузовика, обелиска и салонной жардиньерки. Мыслей не было, что значат для отслужившего мужика эти памятные снимки, но впредь подходить к светописи я решил творчески...

Дурачиться перед объективом, другими словами...

Фотографии всколыхнули душевные струнки старых вояк, наперебой с отцом они начали пересказывать байки, вскрывать секреты векового лихолетья, пугать терниями, смешить щекотливыми ситуациями, встречавшимися на каждом шагу. Старший хвастал, как умело владел шанцевым инструментом... Какие блиндажи и индивидуальные огневые точки выкапывал, мол, но стращал мучениями от перелопачивания бесчисленных кубов земли. А младший задирал брата: «БСЛ-110: черпай больше, швыряй дальше, пока летит – отдыхай!» Хвалил бронетехнику, а столкнуть с языка «что в танке самое главное» не решился. Танкист, называется? Но я и сам узнал особенности бронетанковых войск... спустя лишь год службы в войсках связи!

Первый доказывал, что танки подбиваются в бочину гранатомётом или закидываются из бруствера гранатами, как алюминиевыми болванками он делал не раз, двадцать пять лет назад. Второй резонно хихикал, якобы видел как дрищет пехота в окопах, когда над их канавками лязгают траки. Старший вспылил: «Чё ты знаешь про рукопашную схватку?» Младший: «Ровен счёт столько, сколько ты про активный дальномер и директрису выстрела!»

Байки были знакомы, но растроганные россказнями тараканы в моей голове аплодировали с овациями...

Брательник вспомнил автобат, что водителям тоже достаётся немало. Пустил нюни, как трудно выдерживать многокилометровый марш нос в зад на черепашьей скорости и не засыпать от езды в плетущейся колонне. И не приведи оказия, если машина уйдёт в разнос, поколику за исправностью технических средств следили сами водители, а за поломки их якобы снимали с вождения и гнобили нарядами. Короче, всяк кулик в своём болоте велик!

Собранные мной ровесники, волей случая оказавшиеся за одним столом с видавшими виды вояками, понимали, что многое из услышанного предстоит всеми правдами и неправдами испробовать самим, и к мелочам проявляли особый интерес. А потом бегали на перекуры и театрально стебались, изображали не обкатанных пехотинцев смело дрищущими под защитой противотанковых ежей...

Со штанами не снятыми, следует заключить...

Страшные байки затронули материну душу. Тётки с сёстрами и тверёзыми подругами взялись отвлекать её от мужицких россказней, но тщетно. Выходило лишь аханье-оханье, превышавшее притворные волнения куда больше. Осиливая беспокойства и принимая, что на проводинах не вспоминают о цветочках лютиках и в горошек трусиках, дамы захихикали в унисон с мужчинами и наполненные рюмашки потянули звонко чокнуться не отлынивая!

К слову, в августе 1986 года цена на водку скакнула с дорогущих 6'80 до грабительских 9'10 целковых за поллитру – денег не напасёшься поить такую ораву! Помогло, отец купил пару ящиков авансом к проводам весной, ибо в армию меня могли призвать с окончанием училища летом, но, что важно – водка дожила до осени без потерь!

Ну и самопляса накапал четвертную бутыль...

На проводинах мне не пилось: пара стопок за вечер. В военкомате пугали, если призывника заметят в угаре, в жестоком ли похмелье – служба ему выпадет в захудалой дыре, где придётся откушать пуд соли. Но алкоголь не лез не от опасений, просто навалилось какое-то опустошение от осознания непредсказуемости перипетий судьбы, даже догадки в голову не лезли! Или я умыслом не тормошил грядущее: уверялся, что стану связистом, а в какие части света занесёт нелёгкая – гадания были бессмысленны!

Хотя... предпочёл бы в шаге доступа, разумеется...

В прошлые лета мама работала в Канавинском военкомате г. Горького; мысли косить от армии я не имел, как большинство сверстников, потому отмазывать меня ей не вменялось. Единственный посыл: хотел бы ближе к дому! Внимая правильно, меня послали на три буквы, и с чистой совестью отправили на юга... за тридевять земель!..

Проводы канули в Лету без потерь, алкогольным побоищем застолица не отметилась, противоборства сторон не выявилось – это не свадьба! Следующим утром провожатые, пожелавшие халявной опохмелки, собралась возле подъезда почти в полном вчерашнем составе. Хмельные и не опохмлённые гости ждали кульминации действия и на сковавшем лужицы леденце ловко нахрустывали чечётку, чем неосознанно поторапливали виновника торжества.

Предписание требовало явиться к шести сорока утра на сборный пункт Ленинского района, имея при себе снаряжение вида вещевого мешка с трёхсуточной провизией. За амуницию подходила любая одежонка, какую не жалко будет терять в дальнейшем. Рюкзак был собран заранее, нетерпеливая процессия выдвинулась в начале седьмого, как понуждали к тому надлежащие условия...

Областной сборный пункт

В назначенный срок к пункту расставания стеклись три кучки горожан. Призывной комиссией было отобрано на тот день три призывника: я с «ипподромного», Сашка Елюшкин с «пролетарки» и Валерка Кашин из Сормово... Парень жил там, где жил, но прописан был в Ленинском...

Молодёжь требовала продолжения возлияний. Факт отправки выводил к той отметке нервного каления, после которой ничто не мешало упиться до чёртиков. Тормозили только призывники; провожатые потому зрели, чтобы время мы попусту не тянули и в автобус не промахнулись! Не обессудьте-де, робяты: пихнём, помашем, дунем на ход ноги, в оборот колеса, на посошок и просто символически. Отчаливайте, мол, в свою армию – у нас водка стынет!

И вот, под исполненную важностей тираду военного комиссара, заглушаемую Маршем Славянки; под скуление матерей и сестёр, скупые слёзы отцов и братьев, всхлипы остальных родичей, беспрерывно ликовавшие дружки запихнули новобранцев в вислогузый ЛиАЗ-скотовоз, который отсалютовал канонадой вонючих выхлопов и с потугой ломовой кобылы тронулся в путь ровно в семь утра!

Как говаривал мой знаменитый тёзка: «Поехали!»

Попутно опустошая комиссариаты, автобус собрал в салон наголо стриженых рекрутов и ближе к полудню высадил в «Дусте». Это ядовитое погоняло приклеено городу Дзержинск за массовый выпуск инсектицида ДДТ.

На окраинах Дуста располагался Областной Сборный Пункт, куда со всех краёв Советского Союза прибывали за молодым пополнением «покупатели», кадровые офицеры, прапорщики и остальные унтера. На такие перевалочные сборники юнцов, не нюхавших пороха, каждый род советских войск посылал представителей, которые сортировали молодняк на местах, отбирая наиболее подходящих.

Наш луноход скрипнул колодками возле отгороженной глухим забором территории сомнительного военного формирования. Ворота двойные, но продрогший солдатик обессилевал на створе. Скандал раздувать биндюжник не стал, а сплюнул в форточку и ювелирно загнался в стойло. Радушный приём нам никто не обещал, конечно же, хотя ковровая дорожка с медными литаврами совсем не помешали бы! Ну, или девчушки в кокошниках и расшитых сарафанах чтобы ласково хлебом-солью встретили?!

К автобусу подошёл капитан. Его контрастная нарукавка оповещала: «дежурный по части». Сопровождавший нас прапор, всю дорогу тихо бдевший за новобранцами из глубины салона, взял бразды правления в свои руки:

― Тарищи призывники, выходим! Быстренько сверю вас со списками, а дальше следуйте за дежурным!

Почто сверять? Сколько посажено – столько доехало, «в кусты» не останавливались, но пора привыкать – установленный порядок не терпит дополнений, и вольностей толкования не предусматривает! Жаль: логичнее было бы выдать предписание на условленное время и отправлять своим ходом. Всякого разгильдяйства было бы меньше.

Всё-таки алчел я пиров... с присутствием девчонок...

Пока не разбрелись, нас сосчитали и погнали в громоздкое здание квадратной геометрии с чертовски отпугивающим фасадом. Смотреть отвратно, а дежурный:

― Проходим в казарму, размещаемся компактно!

Нейму, как вывернулся язык назвать казармой этот замаранный притон невольников, уже на подступах к которому по телу проскальзывал жуткий мандраж...

Атмосфера храмины щекотала нос запахами человеческого бытия. Напольная керамика исторгала склизкий студень: шлёпни ногой, и грязь облепит штанину. Стены главного прохода были забрызганы оной гадостью в пояс. Всюду закоптелая побелка, окна забраны решетью, запаутиненные плафоны изливали полумрак. В зале ожидания за колоннами стояли ряды лежаков с дощатым настилом.

Отхожий угол каземата – без аллегорий клоака. Опорожняться тут приходилось, только заткнув нос и закрыв глаза, и зад оголять было противно. Толчок был не просто загажен от потолка до пола, а натурально засран: лохани завалены фекалиями, стены перемазаны налётом липкой слизи, замешанной на густых испражнениях и проклеенной плевками, соплями, окурками... Пикассо так не мазал, пребывая даже в своём обычно беспробудном арт-ударе!

Всё здесь веяло злой и вечной безнадёгой согнанного на убой скота, но чтобы узнать, чем настоящая казарма отличается от кошары, нужно было побывать там и там...

Появление новых защитников отечества легировало затхлость пристанища ароматом выпечки, а язвительные смешки старожилов улетучили робость новичков. Гомон оживил эхо. В кучу свалились прозрачные авоськи, баулы, рюкзаки и полиэтиленовые пакеты. Из ровнёхоньких чемоданов, наставник-ветеран называл такие «мечта оккупанта», соорудили столики, скучковались компании.

Мы втроём поначалу осматривались, внедолге свыклись и влились в компашку балахнинских парней, раскинувших пожитки на несколько топчанов. Забренчали гитары, пошли байки, анекдоты, раскатами вспыхивал смех. Каждый новобранец ждал своего часа отправки и отвлекался знакомствами с никчёмной болтовнёй...

Непрерывный галдёж затихал дважды в день, когда по взлётке проходили покупатели, скрывались в каморке и тасовали там наши личные дела как каталы карточную колоду. С замиранием сердца мы ждали раздачи, кому какая падёт шальная карта. Закупщикам до наших желаний было аки Чапаю до другого берега: новобранцев пихали в команду вопреки предписаниям, а за залёты подпугивали отправками на край света или обещали три года на флоте. Помню, как звонкий казарменный отголосок носил по залу недовольный крик обманутого призывника, невольно оказавшегося в лидерах списка флотских формирований.

Камень с плеч, когда флотилия уходила без тебя!

С каждой ушедшей командой храмина пустела; под конец дня было место выдрать шапки футболом. Пару раз выводили на местный плац обозначать приёмы строевой. Смысл в том не виделся: середина ноября на дворе, груд – ломом не пробьёшь. Мороз кусался, снег вьюжил по плацу позёмкой, забивал в обутки, поддувал под ватники и гнал новобранцев назад в преисподнюю. Вот за водкой в город самовольно сгонять – мороз не холод, а без нужды костенеть взывало святость. Военачальники потому не настаивали: они сами каждый день подпаливали воздух выбросом токсичных послевчерашних алконуклидов...

Ночью прохладно, зябко, дрожь пронимала насквозь. По-хорошему укутаться нечем. Телогреечку раскинешь до бёдер, ноги под баулы прячешь. Пробздеть барачные объёмы не хватало публики, призывники теснее жались друг к другу во сне. Очередью, спинами, носопырками как младенцы к титьке мамкиной. По утрам муравейник оживал особенно нехотя и лишь для того, чтобы обсмеять свежих ополченцев. Желторотых, какими сами не перестававших быть, плюшками вкусно пахнущих и сладостными парами перегара притягивающих. Салабоны лопоухие!

Высматривали прибывших, нет ли знакомых лиц... Я ожидал Гошу Кузовенкова – лепшего кореша своего, коего должны были доставить сюда же. Его день призыва приближался и не факт, что свиданка невозможна. Пересылка в области одна, я готовился встретить друга подобающе. Полутора сутками разминулись, потом узнал, и пока меня не отправили в никуда, мысли о встрече в мозгу витали!

Шли третьи сутки, харчи заметно редели, закупщика будущим связистам не намечалось. Примерились тянуть время без посторонних вмешательств. Меньше ели, и уже смолили сигаретки на «дай добить». Впору было завывать на луну, но к вечеру 17-го ноября огласили список сорока пяти баловней судьбы, среди которых нашлась и моя фамилия. После пересчёта группу везунчиков по-военному быстро погрузили в грузовики, не откладывая выезда на утро следующего дня, и выпроводили в тёмную ночь.

Команда 40А и ни словом больше. Гадали: 40 ― сороковая армия, А ― афганская учебка, и все соответствия...

Дорога к южным рубежам

До Москвы добрались без приключений. На пересадке два лоботряса раздобыли котомку пузырьков со стеклоочистительной жидкостью на спирту, ну и вдрабадан... Сиречь вусмерть... И смех, и грех!.. Пришлось их волоком в армию затаскивать. Распихали по купешкам как баульную кладь по багажным клетушкам и отбыли в неизвестность. Хорошо, что вовремя скинулись деньжатами и выкупили отдельный пульман. Билеты бронированы вразнобой, потому места растягивались по составу – на поверку нас было бы не собрать. Лейтенант проявил инициативу и предстоящий разгуляй утряс в удобное для контроля уймище. Чтобы личный состав команды оставался на виду...

Дорога укладывалась в три дня, четыре ночи. Исходя из поговорки: «Не торопись, а то успеешь!» – поезд с вагоном отборных рекрутов не торопился вырваться из снежной Залесской Руси в запесоченную Среднюю Азию...

Некоторое время в дороге я отлёживался в багажном промежутке под потолком. Сунул туда матрас, втиснулся в оставшуюся щель и вырубился почти на сутки. По симптомам гадал, что подцепил грипп, обострение пало на дорогу. Ватную телогрейку не снимал днями напролёт, ночь под байковым одеялом с натянутой на нос шапкой. Создавал термический кокон для борьбы с вирусным недугом.

Спускался редко. Парни обращали внимание, литёха самочувствием интересовался, предлагал поискать врача, но я переупрямил, что справлюсь. Стороннего участия, не прими за наглость, командор, мне не нужно! На организм понадеялся – молодой, иммунитет должен вытянуть...

И правда, к вечеру второго дня стало отпускать. Желудок урчал, требуя харча. Хотел оскоромиться гречневой кашей с мясом, но не перепало. Досталась тушёнка из сухпая. Настоящая тушёная по ГОСТу говядина в банке с маслянистой смазкой. Сбегал в санузел, отметился у покупателя – всё, рекрут вернулся к жизни и как бы не слинял...

Сокомандники лопали алкоголь, меняный за шобон, вещицы и сэкономленные консервы. Шнырявшие в вагонах цыгане хватали всё, выпрашивая, меняя и выигрывая. Зачин пьяного вечера устроил дуэт балахнинцев, фартово отжавших у официанта вагона-ресторана в карты всю его тележку с бухлом и продуктами. Выпивоны под такой куш неизбежны, парни загуляли, звали меня присоединиться, но я отлёживался. С недомоганием было не до гулянок...

Вторые сутки тоже час-подчас сдавал чарам Морфея. В дрёме слушал дембельские напевы в вокальном исполнении рекрутов. Сам я тоже был бренчала доморощенный – полный подъезд репетиторов руку ставил и аккордами снабжал – и порывался забацать какие-нибудь «Вагонные споры», но певчий позыв поездной романтики сдерживала хворь. Струнки щипать я любил, руки к гитаре приучил и по жизни всецело следовал девизу: носи ты хоть на шее бантик, но брось гитару, если не романтик...

Под потолком согреть душу нечем. Думы гонял: куда везут? В земли незнамые за горы кудыкины? Что за места возле этих гор, какая чудь там живёт, как встречает и чем погоняет? На парней смотрел – им всё до игрека! Горючка созидала на редкость скромно, дурь молодецкая в пьяные головы не лезла. Хорохорились, а не буянили. Пили, пели, свару варили, козла бурили, погоны дуракам вешали. Под удачный кон повизгивали как выжлец перед гоном, бодались в раскладе, но в кровь не бились. Правда, долгорукий долбо... добряк был, раздавал провожающим на перроне оплеухи из окна вагона – герой, покуда не догнали?..

Врезалось в память, как наш покупатель, год из училища лейтенант Михайлов Юрий занимал служебное купе проводника, где проводил собеседования с новобранцами и отбирал кандидатов на прохождение службы в его роте. И даже во взводе под непосредственным командованием. Вопросы задавал несложные, чем присматривал реакцию. Закорючки в блокноте напротив фамилии ставил...

Первым днём пути офицер рассекретил нам возможности средств связи и разновидности техники, подавая в той заманчивой оболочке, что не терпелось такое освоить исключительно под его ферулой. Про азбуку Морзе, телеграф и проводные каналы связи обмолвился, но особенно возбуждал любопытство какими-то «тропосферками» или засекречивающей аппаратурой связи, коротко – ЗАС.

Начинать службу под крылом знающего наставника приспичило многим, призывники не упускали шанса привлечь внимание. Внешность лейтенанта, выправка, манеры, умение общаться, способность завладевать вниманием не отталкивали со знакомства в отстойнике. Некто из вверенной команды на пересылке спросил предводителя, откуда родом, литёха ничтоже сумняшеся отмёл – земляк! А спустя минуту попал впросак: назвав следующую фамилию списка, сопоставив адресу выбытия, Михайлов блеснул познанием географии горьковского края во всей красе – не вникнув в особенности произношения, спросил так же корявисто, как сумел прочитать:

― Ты из Сормо́во? ― выразив вторую «о».

― Вы же наш земляк? ― парировал гнусный голосище из глубины строя и толпа язвительно усмехнулась.

― Земляк! Одну землю топчем? ― не смутился офицер, и прыткость возвысила его в наших глазах. Название исторического района произносится акцентом на первой гласной, о чём «земляк» мог только догадываться.

Мы так и не выудили, из каких краёв лейтенант родом, но справлялись у прошедших собеседование, какие задаются вопросы. Отстрелявшиеся выдали, шушукались, мол, о сокровенном, и многие упомянули футбол. Сложив, призывники поняли, что литёха футбольный болельщик киевской команды «Динамо», ибо в расспросы зачастую втискивался известный украинский клуб – неспроста же?

И тут новобранцам неслучайно занравился футбол, и наиболее в исполнении киевлян. Рифмованные кричалки во времена предраспада СССР массы ещё не перенимали, иначе в необузданном желании снискать благодать мы не отличались бы от современных футбольных фанатов. К тому же некий выскочка вспомнил лидера киевлян Фёдора Черенкова. Наобум, разумеется, и пошла реакция: толпа «болевших за «Динамо» зарукоплескала Черенкову, ни сном ни духом, что прославленный футболист играет за московский «Спартак», встречая киевлян разве только в рамках футбольных баталий чемпионата СССР. Смеялся лейтенант над невеждами, думаю, от всей души!

Пока поезд бороздил просторы Руси, мне было не до заоконного пейзажа, я не высовывался из подпотолочной щели купе. Всю Россию проспал, честно сказать! Интерес вернула проводница, закрутившая интригу: «Мальчики, подъезжаем к Гурьеву! Последняя остановка на территории Европы – дальше Средняя Азия, Казахстан! Стоянка тридцать минут, отправка после смены головы состава!»

Ух, маршрут! Может, и поезд на дровах подадут?..

Воздух наполнился романтикой, а прозорливые ягодицы напрягло предвестием небывалой авантюры. В те далёкие годы ещё напрягались ягоды в ягодицах!

Рассудил умишком, так разворачиваются сюжеты в русских сказках: коли остаются позади болота вязкучие и леса дремучие, должно предстать глазу царство тридесятое с горами непролазными и чудищами ненасытными? А вдруг и с полонителем девок Горынычем сражаться придётся? Глядь, и ку́ю-никаку́ю Забаву Непутятишну хорошавую из плена отобью? Пусть я не Добрыня, отец мой не Никита, но бросать своих будет не по-нашенски!

О, как сплёл витиевато – инфекция, видимо, торкнула меня конкретно! Надо быстрее выздоравливать...

В Гурьеве десятки лысых голов высыпали на платформу узкую, абы перед похождениями ратными в сторонах неведомых насладиться в последний раз дымом сигаретным на земле родной русской... Ох, понесло...

Подразумевалось, что на русской, а оказалось, поезд уже пересёк границы Казахстана. А воздух здесь и правда другой: голова свежеет, тепло, ветер мягкий, нос щекочет не привычной морозной сухостью, а приторной слащавой влажностью, вероятно, так сказывается близость Каспия, но вдыхать хотелось почему-то полными лёгкими.

После Гурьева окно магнитило: степь, холмы и снова необозримая степь. Редкие пажити, дерева, стланики. Выцветшие крыши ветхих одноэтажных домов в окружении покосившихся штакетников подсказывали наличие населённых пунктов, но сирость и нищета красок сразу просачивались в глаза и потворствовали унынию. Дальше в поросли сорных трав да репейника начали врезаться песчаные проплешины вообще без видимой растительности... Зато начали попадаться битюги губастые и косматые, да горбунки «с ушами аршинными» – чудеса чудесные!..

Может и коня тыгыдымского увидеть сдастся?..

Казахстан заменялся Узбекистаном. Невзрачная архитектура прошлого века приняла образину прокажённой глинобитной древности в расцветках кизяка. К прибытию в столицу Узбекистана – а она разнится с предместьями и предстаёт густонаселённым техногенным оазисом среди степи и выжженного тла пустыни – я достатком оклемался. Картинка приобрела глубину тонов, всё встало на места, жить захотелось с недюжинной силой...

Ташкент надежд не оправдал. С детства слыша крылатое выражение «Ташкент – город хлебный», мерещился мне город с деревами, увешанными гроздьями душистых булок и кирпичиками ржанухи, и повидать экую невидаль хотелось. Не увидел, скажу! Хотя лелеял догадку: сезон на исходе – опало всё? О Самарканде единственное знал, что город с мироустройством сказочной аладдиновой страны, где ходит околоточный и воет: «В Багдаде всё спокойно!»

Столица жила размеренной жизнью, орды приезжих внимания не влекли... Вокзал кишел разноплеменным этносом, гонимым своими ветрами. Мелькали цветные колпаки, тюбетейки, запоясанные яркими кушаками халаты. Привычными были бойкие школяры по принятой форме: багряная пилотка с жёлтой кисточкой, светлая сорочка, алый галстук, голубые брюки и куртейки-ветровки. Жидким букетиком гвоздик пионеры встречали шкраба или комсорга школы, приехавшего поездом с нами...

Приезжие рассосались в городе, платформы опустели. Тут предстали глазу обезличенные скопления просто сидевших и лежащих на грязном асфальте людей. Твердь перрона смягчали им подстилы из журналов и разворотов газет. Неизживно переполненный вокзал образовал вокруг себя сонное царство отрешённых от бренного бытия и бестолково чего-то выжидавших людишек.

Как перед вратами в царствие божие, наверное!

Теплынь – в ватнике жарко. Большая часть горьковской команды скоро разгонишалась нараспашку до пупа – из зимы да в осень. Холод в здешних краях привечают видимо простыми куртейками! Днём рубашка, безрукавка и лёгкая ветровка, к вечеру воздушное пальтишко без подбоя – как не сказка? Жить тут остаться что ли?..

Ташкент предусматривал пересадку на поезд, следовавший неведомо куда, минуя бывший стольный град Самарканд. Лейтенант снова убежал на поиски билетов, мы остались под присмотром сопровождавших сержантов. Их было двое, вроде: на протяжении дороги они держались в тени фуражки лейтенанта и ничуть не запомнились.

Из учебки – не столь разудалые, как в войсках!

Почуя слабину, пара новобранцев рванула напрямки в галантерейку у привокзальной площади. Распекая сухой закон, суливший напряги со шнапсом, алкоголь искать не стали – времени в обрез. Деньжата, вырученные с продаж консервов, сухпая и оставшейся одежонки, пустили в оборот. Прикупили целую авоську одеколонов со вкусными названиями «Огуречный» и «Цитрусовый». Флаконы вида пузатых гранат «лимонка» Ф-1 – грамм во сто пятьдесят на неподкупный взгляд. А на подкупный – и все двести!

Назревал очередной последний праздник!

И тут выяснилось, не всему Ташкенту приезжие были безразличны. Из разных укромных мест гостей выслеживали привокзальные подчищалы. Неисцелимая жажда преступных вожделений понуждала их терпеливо ждать моментов натырить хоть чего-то. В основе мелкоростные налётчики высматривали ротозеев, а тут отряд бесхозных новобранцев наматывает сопли на кулак, глаза ото всего воротит – ловчись, хватай и беспрепятственно тикай...

Михайлов определился с билетами после полудёнка. Пока мы были сплочены, подходить жулики пасовали, но когда переходили к отправной платформе и растягивали толпу, невидимки стали появляться из-за каждого густого куста и закоулка и также испаряться, прихватывая, что удалось вцепить. Один из дергачей набегом сзади сорвал с моей головы вязаный «гребешок». У других прибирали к рукам шарфик, дёрнули перчатки, рванули куртку с плеча, сумку, к вещмешку приделали ноги. Никто за воришками не гонялся, барахлом оставалось владеть без малого недолго. Военкомат упреждал, полных два года хранить шмотьё будет некому. Знающие родители припасали своим сыновьям самое старьё – оттого мы и не беспокоились!

Поезд оказался пригородным дизель-тихоходом, где рекруты купировали целый вагон. Трудовые массы такие вольности не потерпели, тоже полезли напропалую. Пришлось ужиматься в тесноту шпрот жестяной пепельницы! Новобранцы набросились на пузырьки, всасывали содержимое ловким приёмом, после чего вагон обогащался пахучими вкраплениями алкотоксинов. По мере отдаления Ташкента пассажиры пропитались насыщенными ароматами фруктовых и лимонных оранжерей, перемешанных вонью лежалых огурцов, воздух вскоре спёрло до духоты!

Михайлова, кстати, тоже соблазнили и подпоили.

Дружественная теснота близила пьяненьких солдат с попутчиками, разъезжавшимися с рынка. Сердобольные женщины потрошили хурджуны, кормили нас лепёшками, фруктами, яйцами, сыром. У кого, что было. Дружба народов проявлялась налицо!.. Благодарность за сострадание тем, кого не путал божок ненасытной жадности. Впрочем, переусердствовавшие с одеколонами рекруты сумели попихаться в стычках, когда выходили курить в тамбур.

Благой случай, до крови дело не доходило!..

Поздно вечером мы прибыли на вокзал Самарканда, где нас ждали «ангелы смерти» – механизированные исполины, доставлявшие новобранцев к воротам той непознанной действительности, пугающей в оторопь. Кому-то они мерещились звёздными вратами рая, другим виделся задний проход ада, но смиренно выглядывая из грузовиков, рекруты понимали одно – скрежет железного створа отсекал от нас прежнюю жизнь, сводя в небытие всякие ощущения свободы. Наше непорочное восприятие мироустройства восполнилось чувством полной апатии к неизвестности так близко подкравшегося будущего.

Жребий пал, и будь, что будет! Аннушка уже разлила масло, как пророчил булгаковский маг-провидец. Однако может и не так страшен чёрт, как его малюют?

И вот я в армии

Затемно завезли нас на обнесённую парковой оградой территорию, спе́шили возле старых конюшен. Внутрь, поняли, цейхгауза, вонявшего прелью, нафталином и химией от грызунов, запускали голов по пять. Там молодые жеребчики попадали под власть прапора Касымова Алика и двух дегенератов из роты службы интендантов.

«Кусок» в армии – прапор, имевший в распоряжении кусок в виде хозяйственного склада или службы, пронзал нас взглядом, словно жёг рентгеном, и оценивал размеры жеребца, какая сбруя будет тому впору. К подбору амуниции прапорщик относился наплевательски, ярлык сверял на мутный зрачок, копошился вяло, а форменную одежду выдавал на вырост, как надысь забеременевшей кобыле...

Позади Касымова его верные прихвостни с напором и бессвязным ором выказывали табуну всякое презрение. Конюшата вещевика Касымова с остервенением шманали брошенные нами шмотки, будто в них было скрыто золото партии. Тряпьё протряхивалось, выпавшее цеплялось и ныкалось под столешницу хозяина. Забирались наручные часы и электробритвы, другие ценные вещи. Позарились на мой очечник из телячьего опойка, ругань вышла в свару, дошла почти до драки, но лайню я сдюжил. Зато харей ощутил брызги слюней недовольных всем конюшонков.

На дерзость церберов прапор был апатичен: отнятое оставалось на складе, и никто не знал, куда потом всё это добро девалось. Шелудивые притягивались на короткий поводок в минуту, пока на склад заходил лейтенант, но их тявканье возобновлялось вновь, чуть тот за порог!..

Неужели из меня получится сделать похожего стервятника за какие-то два года повинности? Не поддамся...

Не поддался, смею заверить. Эта дрянь впечаталась в память, за время службы я ни разу ни на кого не повышал голос, включая молодёжь, став «заслуженным дедом»...

Форма мне досталась на размер больше, сапоги в самый раз, и такая удача была скорее редким исключением. Глазок прапора был вресноту замылен, сапоги он выдавал с загашником, форма в размере больше. Но и новобранцы пока не понимали, как держится фасон обмундирования, подгоняется под фигуру. Не было на форме навесных знаков различий или нашивок, ушанки спрессованы тюками, шаровары с гимнастёрками помятые как из задницы того вещевика со склада, сапоги ваксой не намазаны, портянки свисали из голенищ, словно тесто из кастрюли – срам да и только! Карантинного духа окинь взглядом – страхолюдина, как корень мандрагоры, слеза выступает!

Посему начинайте, товарищи распорядители, лепить из нас видных и дисциплинированных воинов непобедимой Советской Армии! Шпана к обучению готова!

После очевидения местечковых условностей приличия, уже глубокой ночью вновь прибывших перегнали на широкий плац, окружённый четырьмя трёхэтажками. В ожидании результатов пертурбации, равнодушие с новой силой овладело толпой. За прошедшие дни и самоотверженно пережитые события нижегородцы меж собою как-то притёрлись, тут вновь предстояло переформирование и смена окружения неизвестными людьми.

Пока таращились по сторонам, с противоположной стороны плаца к нам спешно подошли два военнослужащих в перечёркнутых жёлтыми лычками чёрных погонах. Осмотрели нас, перешепнулись и втиснулись в гущу оторопевших зевак. Задавали вопросики, помечая в записной книжке специалистов, занимавшихся до армии электроникой. Меня на чистую воду вывел сержант с ярко выраженной прибалтийской внешностью, без акцента настороживший окруживших его новобранцев:

― Кто понимает в радиоэлектротехнике?

― Я занимался в радиокружке, паял мелочь всякую. Успел даже поработать на радиозаводе! ― уверенно ответил я, чем привлёк внимание сержанта. Сержант выразил недоверие кислинкой на лице, достал из планшета и развернул мне под нос замусоленный чертёж электрической схемы. Ткнул пальцем в скопление элементов:

― Что тут изображено?

― Резистор...

― А это? ― сержант сощурился и очертил «жуков».

― Вакуумные лампы гептод и пентод! ― бегло считая неразличимые сетки радиоламп, отвечал в большей части наугад. Удовлетворённо сморщив нос, одобрительно сжав губы, переписчик вписал позывные, продолжил шнырять с расспросами. Кто-то поблизости тоже отвечали по схеме, сержанты закорючили в блокнот и ушли без пояснений.

В каких целях вычленяли приверженцев радиодела – открылось на следующий день, а пока выстроили нас подобием прямоугольника, огласили составленный список, кто к какой роте причислен. А кого не назовут – все на боковуху в расположение двенадцатой. Меня сполна обнадёжило то, что приписали именно к роте покупателя.

Многих новобранцев, отсеянных в другие подразделения, разбирали по местам прохождения службы. Называли повторно фамилии, ставили парами как несмышлёную детвору, разве что руками сцепиться не требовали, и уводили по ближним казармам. Другим выпал переход за пределы города. Заставили перемотать портянки, проверили индивидуально – топать, значит, предстояло далеко.

Ровно до царства, врать не совру, уже тридесятого!..

Команда поредела к четверти подначального списка. Завели на этаж и двумя шеренгами рассредоточили вдоль пустой стены. В расположении роты сумрачно, немощная лампочка борет темень, мерцая из последних сил, слышно тихое шуршание швабры. Остолоп, стоя дремавший возле центральной тумбочки, очнулся, отделился от подсветки доски объявлений, и вдруг вытянулся стрункой как после прогона в волочильном станке. Набрался воздуха в грудь рявкнуть, но уставший вознёй с нами лейтенант поднёс к губам палец и опередил его служебное рвение:

― Не ори, люди спят! Иди, найди дежурного.

Парниша дёрнулся бежать в темноту, но оттуда брёл полусонный сержант костлявого вида и тонких козлиных черт лица – словно водицы из лужицы только что испил.

― Липич, слушай задачу! ― подозвал лейтенант, они тихо перешепнулись парой слов и офицер вышел, оставив нас дежурному по роте. Больше покупателя я не видел.

Сержант Липич кривил козлиный подбородок и потягивался спросонья. Прибывшие были ему безразличны; его хватило окинуть нас взглядом и гортанно проблеять: «Духи! Занимать койки без простыней и с подушками без наволочек! Вещмешки держать при себе и до утра ни звука!» Завидно зевнул который раз и гаркнул в сторону санузла: «Дневальный, покажи им свободные места!»

Второй дневальный, коего кроме как замарашкой не назовёшь, а посмотришь – все такие, драил полы. Выпрямившись, солдат бросил швабру и провёл нас в спальный отсек. Многие как были облачены в затхлую химией форму, так завалились под шинели, одеяла не трогая...

Липич не козлом – крысой оказался. С утра шептали: видели ночью, он втихушку принуждал чмыря подносить форму своих же сослуживцев и бессовестно протряхивал...

Первое утро началось громогласным «рота, подъём», но не нашлось человека, желавшего гнать нас на зарядку. Приписка неясна до сих пор, тратить энергию было влом. Младшего сержанта вынудили заняться молодняком, он отнекивался, но... Показал мудрости заправки кровати и наведения кантика по краю, намотку портянок, чтобы не дулись мозоли в неподходящих местах. Чьему-то «а можно?» подрезал: «Можно Машку за ляжку!» Озвучил список, что должна содержать прикроватная тумба, или что нам светит в случае невыполнения уставных мелочей...

До завтрака вошкались в казарме, после так называемого «приёма пищи» немногие ду́хи со мною в числе получили задание вымести проезжую часть, газон и тротуар возле столовой воинской части. Молодняк надо было чем-то занять, нескольких непридельных солдатиков отправили чистить и без того неплохо блестевшее.

Мели мы добросовестно – от чипка до обеда! Знаток пошутил, «чипок» шифруется как Чрезвычайная Помощь Оголодавшим Курсантам. Пусть так, но чаще кулинарный магазинчик в воинской части, торгующий насущным. Как стебался мой отец, медалист, обладатель высокого звания «Победитель социалистического соревнования»: «Душа болит о производстве, а ноги тянутся в чипок?!»

В чипке я разменял на табак червонец, сунутый мне в дорогу отцом и сэкономленный из-за хвори. За прошлую неделю все поиздержались, а без перекуров и службы нет. Солдат курит – служба идёт! Спит – тоже не стоит! Стоит лишь задача пузико набить и сигареткой закусить!

В середине дня вызвали новичков: меня, Си́мушкина Андрея и Кашина Валеру. Объявили: к дальнейшему прохождению службы нас переводят в ремонтный взвод семнадцатой роты. С трудом верится, что можно привыкнуть неизвестно к чему и за короткое время пожалеть, что той неизвестной известности бесцеремонно лишают. Четвёртого горьковчанина с команды 40А Олега Малова сначала угнали в глухомань полигонов осваивать «стратосферу», но с дороги новобранец загремел в госпиталь. Организм не осилил акклиматизацию, и самый тяжёлый карантинный месяц Олегу пришлось проваляться на госпитальной койке, а вернуться уже в нашу семнадцатую роту...

Приблизительно так четверо отобранных от общей массы нижегородцев затесались в учебный стан ремонтников радиостанций малой и средней мощности, и началась наша обязательная воинская повинность в четвёртом взводе 17-й роты войсковой части № 52922.

151 УБрС, Дальний лагерь, город Самарканд.

Краснознамённый Туркестанский Военный Округ.

Часть I ― Учебка

Кто не был ― тот будет, кто был ― не забудет...

Прелюдия

Учебка в армии – это ремесленное училище в жизни гражданской. Первый шаг в суровую реальность военной службы. Период длиной в полугодие, отведённый основе ратного ремесла: строевая, физическая, боевая и политическая подготовка, теория уставов, практика применения. Освоив военную специальность до третьего, как правило, разряда классности, солдат направляется служить Родине в боевую часть. Это называется «деревянный дембель».

Войска набирают рекрутов в соответствующие учебки, по окончании учебки войск связи курсант мог попасть куда угодно. Связист востребован повсюду – как оператор телефонного коммутатора стройбата, так стационарного Узла Связи или комплексов радиолокации РВСН, насквозь прощупывающих недра, атмо... и гидросферу Земли.

Связь – основа управления войсками!

Самаркандская бригада связи насчитывала состав из семнадцати рот, включая приписанные к полигону. Школа прапорщиков, три батальона учебных подразделений и роты постоянного состава. Одномоментно обучала военному делу один призыв, на первичном уровне организуемый сержантами, остававшимися с предыдущих наборов призывников. Служба позиционировалась Уставом ВС, не отличаясь броскими вкраплениями дедовщины. Межличностные отношения обуславливала социальная справедливость, привилегированность и панибратство сведены к минимуму. Наряды в порядке очереди, наказания и поощрения по мере выявления способностей. Эгоисты или витавшие в облаках организмы приземлялись мгновенно.

По окончании учебного курса изрядно проявившим себя солдатам жаловали звание младшего сержанта.

Сержантский состав учебки это опора руководства в нормах применения устава. На данный уровень отбирали курсантов, показавших таланты в ходе учебного процесса. В расчёты бралась боевая и политическая подготовка, но первично спортивные показатели и лидерские качества. Личностное рвение к управлению военным коллективом новобранцев я смог бы открыть у одного-двух сержантов, в основе же непримиримыми властителями низов назначали просто крепких и достаточно головастых парней.

Оформление

Семнадцатая рота занимала верхний этаж казармы. Внутреннее пространство вместительно, койками стеснено не как в предыдущей, потолки высокие. Обстановка по табелю: против входа пост дневального, справа Красный уголок, забранная арматурой оружейка, санитарный блок – латрина в шесть бойниц, дюжина рукомойников. Слева бытовка и пара помещений, включая кабинет командира роты, далее спальный зал. Естественное освещение, фрамуги на проветривание. Кубрик взвода в дальнем углу...

На момент нашего прибытия семнадцатая рота была не укомплектована личным составом, но аура общежития с закоренелой вонью мужским по́том, поколениями пацанов просто втёртым в интерьер помещения, непривычно свербела в носу. Хотя на ощущения простора этот смрад почти не влиял. Без мелочей, ничто не настораживало...

По прибытии, новичков втиснули в шеренгу построения, после загнали в бытовку с четырьмя прикрученными к стене столами наподобие гладильных досок. Зеркала и табуреты, розетки, утюги – ничего лишнего. Отгладился на скорую руку, подшился, покрасовался у зеркалов – всё, вали наружу, не мешай рожи корчить другим...

Настал час лепить из массы юнцов воинское формирование. К присяге четвёртый взвод выглядел следующе: «замок» сержант Пиваваренок, «комод» младший сержант Бояркин – первые мои командиры. Арис воеводил взвод и первое отделение, Артур второе. По звеньям нас раскинула география: европейцы и кавказцы в первом, дальневосточники, сибиряки и азиаты во втором. Деление по факту существовало, но большей частью всё делалось сообща – вот и сейчас под надзором сержантов пополнение обозначалось шевронами, погонами, петлицами, кокардами и... простите за городское аканье – «мандавошками»...

Столь скабрёзный позывной имели эмблемки войск связи. Например, общевойсковая: сижу в кустах и жду героя; водительская: хочу летать, но тянут яйца; в петлицах связиста «мандавошка» – по мне не обидная. А стажёр из училища назвал эмблему связи «пчёлка». Символика связиста мне нравилась: в центре красная звезда на расправленных крыльях, призванная дрожать врага, и радиоволны вразлёт. Жёлтые литеры СА сочетались с чёрными погонами, петлицы с золотистыми эмблемами рода войск, а шеврон вообще как своеобразный герб Войск Связи...

Погоны прошивали по кромке с наложением на фабричный фальшпогон. На левом рукаве шеврон, с отмером от плечевого шва, равным двенадцати сантиметрам или высоте военного билета. Петлицы на лацкане по нижней кромке ворота. Пуговицы шинели стопорились сапожным гвоздиком сквозь ушко, они служили украшением, а чаще прочего подходили за свою блёклость в качестве повода к получению внеочередного наряда. Сплюснутая как после удара по лбу алюминиевая кокарда украшала форменный треух, многими, в том числе и мной, соразмерно ушитый в подкладке, чтобы не вращаться на стриженом черепе от каждого резкого движения или дуновения ветра.

Как хохма: Чумаков Олег мучился с шайбой шестидесятого размера. Формовал, стягивал подкладку и ушивал, ибо ушанка висела как сковородка на тыне – «кругом» без оказии не выполнишь. Шапку ему выдавали соразмерную, но на первой же неделе случился казус. В общем туалете боец отваливал домашние харчи, а залётный вояка сорвал ушанку с головы и сбежал. Пока натягивал портки, от вора след простыл! Старшина роты визжал, что служить без головного убора просеря не сможет, так как должен отдавать честь, и выдал солдату шайбищу не востребованных размеров! Краниолог из меня никудышный, но даже войска связи не имели таких громадных голов, и на череп какого боскопа шили головной убор – было непонятно...

К слову, обсмеивался случай, как один дергач рванул шапку с духа и припустил стрекача, а позже вместо лавровой солдатской кокарды рассмотрел офицерскую звезду в овале из золотых лучей... Тени своей потом шарахался...

Молодые солдаты крутились у зеркал, рассматривая боевых самцов, возрощенных своим рабоче-крестьянским родителем. Каждый мог топить вражеские корабли в пятнадцатикопеечном игровом автомате, стрелять зверушек в тире – бойся же, враже, «советской военной угрозы!» В каждом пятая группа крови, косая сажень в плечах, челюсти скоблёные, черепа как яблоки вощёные и тела упруги как рессора от трактора Беларусь, но зеркала отражали лишь тощие мослы, как тушки кроля на мясном привозе!

В декаду истощалые донельзя солдаты страны советов подгоняли костлявые очертания под статный рельеф обмундирования, которое размером больше, чаще всего, и как не утяни складкой на спине, пучилось мешковиной от первых телодвижений. К прочему, званый «деревяшкой» поясной ремень из линолеума требовалось препоясывать истолько туго, что трещали кутикулы, если было желание просунуть ладонь... А потом грызи болящие заусенцы?!

Так безликая масса обличалась в легко распознаваемый армейский гардероб со знаками воинского различия на парадных мундирах и хэ-бэ. Распашные сермяжные рубахи повседневного ношения попадались в трёх окрасках. Лучшая горчичного цвета «песочка» приятна наощупь и в комплекте с нательным бельём достаточно тёплая в зимнем климате юга. Другие образцы медного и оливкового оттенков звали «стекляшками». Согласно артикулу хлопчатобумажные («хэ-бэ» выдернуто отсюда), но всё же отличались добавками изрядной доли синтетических волокон. Стекляшки отливали едва уловимым глянцем, пока были новые, не теряли тугости от стирок, не снашивались дольше и выцветали как будто бы меньше...

Обмундирование должно быть подписано. Я овладел почерком на редкость каллиграфическим, потому многим пришлось расписывать форму. Что не трудно или зазорно. Писать требовалось фамилию, инициалы, номер военника и порядок номера роты. «Писать» – косноязычно, правдивее – «травить»: макаешь спичку в концентрированный раствор хлорки и мелкими штрихами выводишь символы. Быстро сохнущая хлорка вытравливает подкладку до белизны пшеничной крупчатки, контрастируя на внутренней стороне униформы до полного износа. Никакая стирка такую надпись не уничтожает. Если в спешке учебной тревоги спутаешь, натянув чужое – невелика огреха! Позже легко можешь найти даже пропажу, когда твоё исподнее прихватят отнюдь не преднамеренно. Было порой такое воровство, осмелюсь доложить, и довольно часто...

Премудрость травления преподал Бояркин. Пиваваренок шнырял по одному ему известным делам, забегая в бытовку малость продохнуть, по всей видимости, и поделиться тонкостями пришивания гигиенической прослойки ткани на ворот гимнастёрки. Ситец складывался в два-три слоя и под крупным стежком наживуливался по всей длине ворота. Такую доработку ворота практиковали для защиты шеи от опрелостей или воспалений кожи, получаемых от вечно замусоленного потожировыми фракциями подворотничка. Подшиву часто меняли и ежедневно стирали, а в учебке её ухайдакивали на выброс за день....

Искусством мелкой смётки солдат осваивал с недели до месяца борьбы с иглой. Набив руку, действие нарастало привычкой, и подшиве уделялись считанные минуты. К концу учебки бойцы шпилили материю столь искусно, что стежка снаружи и ужима не было видно – ровная без признака шитья полоска. Отработанный подворотничок просто так не выбрасывали, и чаще всего применяли для глянцовки навакшенных кирзачей – всё уходило в дело...

В первую очередь начальство смотрит сапоги: упрёк, если не чищены, стёрт каблук, портянка не заправлена в голенище! Мотать портянки не умели многие городские – этой премудростью я был не в их числе, хотя числился горожанином. Моя старшая родня мужского пола служила в армиях солдатами, большинством жили в деревнях, были печниками, плотниками и на мышей охотниками, потому сапоги таскали не снимая. Можно сказать, спали в них, зело по нетрезвой лавочке... Оставаясь и в мирное время как на войне. Мужики прекрасно понимали, за пределами городской черты лучше нет «русских носков». Прадеды крутили онучи под лапотки, деды обмотки, я же сызмальства наблюдал, как отец опутывал голеностоп суконкой, как её берёг, стирал, сушил. Не совсем, как требовалось в армии, но смысл один – ноги сберечь. Этот опыт я и применял...

Портянку не скомкаешь и в туфлю не сунешь как носок вонючий. Сушили естественным проветриванием: мотали вокруг голенищ, и оставляли на ночь возле табурета. Есть в армейском быту такое понимание: сапоги надо готовить с вечера, чтобы утром надевать на свежую голову...

Намотка портянок мудрость не великая, но отнесись халатно – ноги собьёшь в кровь, не заметишь как. Мозоли и прочие панариции – в Азии это встряска для северного иммунитета. Иная ссадина быстро зарастает, однако чаще набухать или гноить начинает – лечить не перелечишься. Кожа грубеет, становится пархатой. Свежая суконка – есть наиглавнейшая потребность каждого красноармейца!

А как не вспомнить сакральную бляху, натираемую в каждую свободную минуту, каждый перекур и перерыв в занятиях? Знакомый ветеран куликовской битвы звал её прягой, кстати. Пазы и шероховатости звезды выводили гвоздём или швейной иглой, плоскость затирали кошмой, сдобренной зубной пастой, либо абразивом ГОИ. Камень крошили на обрывок войлока, и полировали до отражения всё, что должно обрадовать острый глаз старшины.

Распорядок

Спальные кубрики всегда были начисто вылизаны и блестели как у кота подвески. Чтобы обзор расположения не засорял неуставной хаос, табуреты выстраивали в проходе геометрически ровно, не препятствуя продвижению. Межкроватные тумбы пеналом, кантик по краю постельных одеял прямолинеен на зависть математику Евклиду. Для наведения углов у нас имелись длинные рейки с ручками, схожие к деревянным мастеркам штукатуров.

В армии каждая мелочь расписана уставом, находится под зорким оком старшины: всё должно быть стрижено под одну гребёнку, свежо подкрашено и посеяно песком!

По существу, как и распорядок дня: подъём, зарядка, три приёма пищи и дополнительное чаепитие в праздник, лекции теоретических дисциплин, строевые занятия, физическая подготовка, свободное время на лычные нужды, включая написание писем, и долгожданный отбой!

Упорядочивание событий ключевая норма учебного подразделения, с этим свыкаешься быстро. День расписан с утра до вечера, времени на сопли не даётся совсем. Даже сны поначалу не сняться – эмоциональный фон близится к пустоте. Солдатам хочется спать постоянно, но отбивать подразделение в один приём у сержанта задор отсутствует. К тому выдумывался дополнительный тренинг.

Тёмное время суток наступает по команде «отбой!» Шути не шути, команда «отбой, 45 секунд!» берёт начало в шестидесятых. На вьетнамской войне американские нехристи применяли напалм с фосфором – наши военспецы долго не могли понять, почему затушенный участок формы возгорался вновь. Химики разложили состав веществ, подобрали норматив. Бойцов начали натаскивать быстро сбрасывать верхнюю одежду. Это оберегало не только от ожогов, но спасало жизнь. Позже наработки приравняли к одеванию и негласно ввели в обиход муштры советского солдата. Вдогонку, один ретивый военачальник однажды муштровал личный состав, видимо жёг спички и заметил, что спичка прогорает самое долгое за сорок пять секунд, и это удачное неуставное положение прижилось.

Если была надёжа, что «отбой» звучит ровно в 22:00, а «подъём» в 6:00 – информация неверная! Эти вводные в учебках чередуются ежеутренне и навечерне десятки раз, и вырабатывают устойчивое отвращение! Притом отбой сопровождается правилом «три скрипа»: скрипнули койки три раза за три минуты после отбоя – скачки заново. И каждая сержантская прихоть вуалировалась требованием устава – устав непреложно суров, ты низложен!

В результате изматывающего тренинга на измученные войска нападал быстрый и глубочайший сон! Иногда мыслишь, просыпаясь, что не засыпал вовсе. Лёг, вдохнул глубоко, выдохнул – провал как по мановению волшебной палочки – и вдруг «рота, подъём»! Куда ночи девались?..

Впрочем, случалось, очнёшься за минуту до побудки и вслушиваешься в движуху на входе. Нечто бубнит дневальный, по плите из гранитной крошки цокают победитовые копыта дежурного по роте – а в голове сразу чуйка: «Ща заорёт, гад!» Нежить подушку времени не остаётся совсем, и точно: тишина режется воплем «рота, подъём!»

Но вспоминается и другое: когда Бояркин стоял дежурным по роте, то выкидывал такой фортель. За пятнадцать минут до всеобщего подъёма он подходил к взлётке спального помещения и громогласно горланил: «Ро-ота!..» Спящая семнадцатая рота вострила уши, по казарме слышались скрипы кроватных пружин и шуршания матрасов, на которых сжимались тела солдат, готовых к прыжкам с коек. Все ждали завершающего слова команды дежурного на подъём, а Бояркин специально тянул паузу секунд под пять и договаривал: «...До подъема пятнадцать минут!»

По казарме изнова проносились шорохи матрасов, и с ними расслабляющий выдох. По первому впечатлению это прекрасная бы задумка, ибо каждый солдат понимал, что понежиться можно ещё долгие пятнадцать минут... То есть целую для молодого организма вечность.

Ну, а Бояркин на том не успокаивался. Рота проваливалась в дрёму, через малое время вновь доносилось цоканье набоек, дежурный выходил на взлётку и снова проговаривал: «Ро-ота!..» Рота набиралась воздуха, готовая к окончательной побудке, но хитрый дежурный повторно тянул паузу и добавлял: «...До подъема десять минут!»

К первым «пятнадцати минутам» можно отнестись с юмором, а дальнейшие «десять» и «пять минут» нервировали многих. Зато ко всеобщему горну в 6:00 семнадцатая рота находилась в боевом тонусе, сновидений не было ни в одном глазу, как говорится, и для утренней пробежки выстраивалась перед казармой самой первой.

К месту о горне. В нашу роту попал служить паренёк по имени Нургазы Сыдыгалиев, сыгравший главную роль в экранизации одноимённой повести Чингиза Айтматова «Белый пароход». Неведомо как, но Бояркин прознал, что Нургазы владеет горном. Наверное, кто-то вспомнил, что в фильме мальчишка умело обращался с трубой.

Для использования навыка Бояркин откопал старый настоящий армейский горн. За минуту до побудки начал поднимать горниста и после ненавистной команды «рота, подъём!» заставлял парня дудеть в полное горло на весь верхний этаж семнадцатой роты. А просыпалась наверно вся наша трёхэтажная казарма. «Разрази меня гром, если эта ваша штука не прочищает мозги лучше, чем виски!» – так мог бы высказаться усатый ковбой Хью из нетленных «...капуцинов», окажись он на таком представлении...

Такое продолжалось несколько раз, пока бойцовский пыл «комода» не поумерили более служивые «замки». После этого Бояркин будил личный состав по всем правилам общевойскового устава, ровно вовремя и за один раз.

Бывали ночи, курсанты терпели издёвки и от других сержантов. Выразительный бабай Серик Байтенов среди ночи мог рвать голосовые связки: «Рота, падъём, ёкарный бабай! Становись, форма одежды номер раз: кальсоны и противогаз!» Выстроив войско, правда, без противогазов, отпевал: «Что столпились? Не спится вам? А я бы поспал!» Засим хитро щурился и скрывался впотьмах казармы. Как стойкие оловяшки мы тщетно смотрели вслед. Сержанты нас жалели: «Отбой, ложитесь, идиоты!» – а Байтенова погоняли вдогонку тем же «бабаём», но уже не мистическим «ёкарным», а наиболее правдиво обозначенным! Хотя, если начальник не ругается матом, сей казус даёт повод задуматься о его соответствии занимаемой должности!

А по побудке обычно: «Рота, подъём! Форма одежды №2! На зарядку становись!» Натягиваешь галифе поверх подштанников, снимаешь последнее неглиже (зимняя бумазея была за праздник, чаще выдавали летний нательный фуляр), ноги путаешь портянками и пихаешь в сапоги. Стремглав бежишь на плац, теряясь в построении, думая, что в толпе теплее. Судороги начинаешь гонять, пока проскакиваешь пролёты лестничной клетки. Период зимний, свежо, озноб по всему телу с копчика до темени... Ситуация патовая: ни прыжками разогреться, ни вернуться. Климат чудодейственен: мёрзнешь в одночасье, едва скинул исподнее, а температура окружающей среды – тьфу, для родных краёв. Бояркин тоже стучит зубами. Зима ему первая, от дальневосточных морозов он отвык, теперь же приживался с нами к трясучим азиатским утренникам.

Короткий осмотр, все в наличии – и пробежка вокруг аллеи. Полчаса. Арис, между прочим, всегда в кроссовках. Получал удовольствие в отличие от воинства, мучавшегося в кирзачах. Затем спортгородок, упражнения по команде. Спортплощадка укомплектована перекладиной, горка лестница, ко́злы, брусья, полоса препятствий, к упражнению с прессом две длинные параллельные трубы, врытые в землю специально на разной высоте. Ну и бесконечный ряд кустарно сваренных гимнастических приспособлений для желающих потягать блины, гири и другие тяжести...

Первые недели я резвил на зарядках в общем строю. Ослабленный организм с трудом вертался к жизни, адаптировался к погоде и особенностям климата. Становление шло в бегах, ничьё самочувствие никого не интересовало, я и не плакался. Всечасная занятость вызывала боль в конечностях, но и в тех условиях замкомвзвод взял меня на карандаш как «выполняющего положенные нормативы»...

В училище, где нас «учили понемногу чему-нибудь и как-нибудь», в гуманитарных науках лавров я не снискал, за технические с успехом отжимал трояки, но физическую культуру приветствовал всячески. Дружил с брусьями и с перекладиной, школьником посещал спортивные секции. Скажу так, что бегать-прыгать умел, и на снарядах упражняться кое-какие навыки имел: выход силой на одну и две руки, замок и склёпка, подъёмы переворотом и с обвязкой запястий крутил мало кому дававшееся «солнышко». Словом, если не называть шалопай, то заправский ухарь!..

Физический норматив для спортивного бурсачка не бином Ньютона, но после недуга давался под притрудью. В дороге я изрядно ослаб и сдал килограммов десять веса. Смотрел в зеркала – дистрофик, кожа да кости. Мышц никаких, живот липнет к позвонкам как у йога индийского – такая вот досада! Как ещё на ногах стоять получалось?

А где силёнок набраться прежней формы достичь?

Если дома подъём переворотом на турнике я крутил десяток на-гора, на первых пробах физических возможностей провернулся раз семь. С лихвой, а слабый показатель оправдала вялость организма и тяжесть кирзовых сапог – они гирями пудовыми казались. На перекладину вышел в обе руки и через выброс ногами пружиной заперся в «замо́к». Кросс на километр пробежал на значок второго разряда. Дома быстрее рысачил – физрук нахваливал.

Телеса помнили доармейский опыт, все упражнения исполняли правильно, но тяжело было как никогда.

Вспомнив тяжесть кирзачей, пред глазами возникли сапоги непомерного размера одного сослуживца. Гарный хлопец из глубинки Сумской области имел необыкновенно большие стопы. Даже не стопы, ласты настоящие. Многие начальники обращали внимание на шеренгу солдат, в которой своими нестандартными пропорциями выделялся сельский парубок. Шеренга выстраивается, носки сапог по линии – Сашка наверняка полкорпуса вглубь. Команда сержанта равняет шеренгу на видимость груди третьего – гамаши бойца выпирают на вершок вперёд. Умора! Воина с такими данными стали запихивать в середину строя.

Так вот подтягивания, подъём переворотом некоторые крутили, хотя особые умения выявили у одного меня. Многие рекруты из сёл должны быть привыкшие к физическим нагрузкам, правда наличие силы и залихватской дури не всегда приводит к умениям выполнять сложные гимнастические упражнения на спортивном снаряде.

Волей-неволей сверкнул я вовремя, поскольку через малое время пришло предписание командира роты о выделении двух человек на должность дезинфекторов. Выбор замкомвзвода пал в числе прочих на меня: «Этот умеет многое, в тренировках нуждается меньше других!»

Со вторым трутнем выбор также не составил труда, назначили «старого» солдата Волошенко Игоря. Было ему четверть века отроду, низкорослый, слегка одутловатый с заметно выпиравшим, кажется подвешенным животиком. Отсрочками и уважительными причинами ему почти удалось дотянуть до предела призывного возраста, но военкомат опомнился и притянул на службу. С высот житийных лет Игорь кощунил вдумчиво и внешне представал малоулыбчивым рассуждалой. Потрепать языком любил не меньше замполита, с сослуживцами якшался свойски, отечески и знатока жизни из себя не корчил. Сержанты не гоняли взводного «деда» как молодого из уважения, как бы, потому и поставили вторым дезинфектором.

Обретённая должность освобождала нас от утренней зарядки и вменяла обязанность ежедневной дезинфекции того общедоступного, чего могли коснуться грязные руки бойцов семнадцатой роты. С подъёмом рота бежала заряжаться в спортгородок, дезинфектор хватал ведро и мчал в санчасть. В назначенное время там появлялся фельдшер с большой санитарной флягой, и разливал из неё по вёдрам дезинфракцию. Смоченным в едкой для рук реактивной субстанции тряпьём мы протирали потенциально заражённые места казармы. Остатки утилизировали в писсуары и сральные лохани, называемые чашагенами (чаша Генуя – распространённый напольный унитаз, над которым седалище выдерживается на весу). В завершении основных работ ведро требовалось ополоснуть дважды.

К часу полной зарядки личного состава и возврата в расположение роты, мы успевали сделать всё, даже чётко выполняя возложенные обязанности. Ну, а сколько раз я «просыпался» лишь к построению на завтрак – промолчу. Обязанности дезинфектора водилось исполнять в сонном состоянии, лёгкого анабиоза и даже каталепсии, так что мне, как самому ленивому коту, подвалила масленица.

И ко всему, по окончании курса дезинфекторам семнадцатой роты объявили благодарность за лучшие показатели по заболеваемости: по данным медсанчасти, захиревших из нашей роты насчиталось меньше всех. Зато сослуживцы не преминули выговорить: Мало, лоботрясничали полгода, так ещё благодарности за это заполучили!

Пару слов о старшине роты

В зимний период 1986-87 года должность старшины семнадцатой учебной роты занимал старший прапорщик, однофамилец тогдашнего Министра Обороны Союза ССР.

Невысокий человек лет около сорока отроду в подобающем возрасту кургузом, подтянутом портупеей теле. С фасада это был виртуозный каптенармус сообразного отношения к службе. Всё имущество у него было ровно расставлено, сложено и развешено. К нуждам солдат Соколов проявлял внимание, был непомерно горласт, но чаще беззлобно. Уважение к старшине роты у солдат имелось, но...

С изнанки прапор был умудрённый опытом тыловой службы скуперда с повадками тщеславного пройдохи. Для лояльности нередко этим пользовались подчинённые:

― Товарищ маршал, разрешите обратиться?

― Соблаговоля-яю, ― воспарял старшина, после чего разрешал недозволенное и закрывал глаза на неуставное.

Практикуя такую неуставщину, как продажу солдата в рабство, снюхался наш старшина с завклубом, прапором дружественной национальности, имеющим деловые связи «за забором». В бригадном ограждении была лазейка, к которой сходились в урочный час наймисты и разбирали по хозяйствам отобранных бойцов. В общем, раз не раз в неделю старшина самовольно отправлял на работы пару солдат, имея с того, соответственно, соразмерную маржу.

Сослуживец говорил, по подобной разнарядке попал на заливку фундамента. Хозяин-узбек, замечая в солдатах вялый оптимизм к нелегальному труду, манил премией:

― Дёмте-дёмте, будет вкусна... будет плова...

Сослуживец сравнивал, звучало это так мерзко, как в патриотических советских фильмах о войне: «Русиш, стафайся! Дадим яйко, масло, будешь пить шнапс!» И неосознанно выводило на предательство армейских идеалов...

За вкусный плов солдаты горы перелопатят, потому работали, лишнего не быковали. С премией хозяин не обманывал, кстати, хотя плов готовил не на баранине, жмот, а постный – на изюме, кураге и прочих сухофруктах. Ну, и чаями поил. Причём, подносил так, словно дарствует обед из ресторана «Арагви». И всё равно не корма из столовки...

Ещё к портрету старшины добавлю такие штришки:

Случилась однажды экзекуция нерадивого солдата с фамилией Богомолов. Метр с кепкой паренёк, даже ниже Соколова, лицо детское и не знавшее бритвы – душа роты. Никто его пальцем не трогал. Не знаю провинность бойца, старшина был зол, как никогда. Построил роту на взлётке и зашманал его койку. Вместо уставных портянок, нашёл неуставные вонючие носки. Выбрал же к чему придраться – прямо неучтённый боекомплект к автомату обнаружил, без которого армия не армия?! Вывел из строя якобы виновника и прилюдно унизил, поводив перед носом солдата носками, и ими же потом заткнув ему рот. Мерзкий поступок. Многие потом точили зуб на старшину...

В конце курса, пока специалистов отправляли по местам дальнейшей службы, старшина продал своего бойца старшине соседней роты. По факту выбрали для отправки в Афган некого грузина, но родня его выкупила. Меняный солдат честно отслужил «за речкой», по дороге домой зарулил в бригаду. Старшина принял дембеля как родного, накрыл стол, науськивал держать вещи от воровства в его сейфе. Махинации ушлого вояки открылись за столом, но воин-афганец обидой уже не горел, по отъезду даже презентовал старшине какую-то забугорную диковинку.

Муштра на строевом плацу

Плац – это красная площадь, лобное место значимых и повседневных мероприятий воинской части: строевые смотры, парады, демонстрация приёмов и способов обращения с оружием, построения для поверки наличия и состояния внешнего вида личного состава, а также разводы нарядов, караулов. Существенную часть учебного процесса подразделения учебки проводили на плацу, за многие лета насквозь пропитав его кровью и горьким потом...

Замполит Королёв разъяснял: строевая подготовка – составная общей подготовки солдата, играющая ведущую роль в становлении защитника Родины. Нарабатывающая внимание и наблюдательность, выявляющая волевые качества и исполнительность. Но мы понимали как обычная муштра, вуалирующая подавление воли вчерашнего юнца во исполнение воли отца-командира. Шагистику ввели в русскую армию императоры Павел I и Николай I – советская армия переняла и усовершенствовала.

Муштра приучает к состоянию безусловного подчинения и основывается на придирках. Поводы от внешнего вида: поднять шапку на два пальца выше уровня бровей, подровнять по кокарде, спрятать антенну. Лицо побрить. Освежить подшиву, застегнуть верхнюю пуговицу и крючок, переподшить погоны. Оправиться, затянуть ремень, выправить гульфик. Портянку заправить в сапог, которые немедленно начистить! Ничего, по-моему, не забыл?

Ах, да: не стёрт ли каблук и подкован ли набойками!

Потом строевая подготовка. Показательная порка за исполнение: косая осанка, недостаточно высокое вскидывание ног при приветствии в движении, вечная путаница в стороне поворота. Произвольное движение по воинской части запрещено как таковое: одиночка бегом, звено в две шеренги, отделение и больше строгим каре. Такой тактический приём прямоугольного построения пехоты на отражение наскоков вражеской кавалерии практиковали до начала XX века, последнее классическое боевое каре было замечено при наступлении полчищ буржуинов на редуты одержимых идеей сотоварищей Мальчиша-Кибальчиша.

Нескладность движений – верный повод придраться. Понятно, что не всякого солдата строевая расторапливала на каждодневный труд. И муштровали таких не по одному или с другими отстающими, а гоняли в составе подразделения. Вбивали тем самым понимание, что за одного тормоза придётся мучиться всем. Нас дерут, но мы крепчаем – в результате, выполнять нормативы старались все и не перечили приказам, согласным двум правилам устава:

Правило № I ― командир всегда прав!

Правило № II ― если сомневаешься в

правоте командира, смотри правило № I...

Правила изложены как краткий конспект общевоинского устава; обязанности военнослужащего расписаны с чёткостью до последней буквы, но полный текст выучить назубок мог мало какой солдат. И даже офицеры, отчеркнувшие пять календарей военных училищ, не все сталкивали с языка без подглядывания в печатное издание.

Солдаты принимали соблазны службы как данность. Было, лютовали над рекрутами невежественные прапора, но признавая заслуги начальства, на период моей службы никто не свирепствовал. Сержанты могли вытянуть жилы отжиманиями, подтягиваниями, и погонять отбоями, что понятно и весьма пользительно, а мыть асфальт зубными щётками или выскрёбывать лезвиями для бритья паркет не приходилось, завирать не буду! Хотя многие бьются об заклад, что на их веку это практиковалось чаще нужного...

Ортопеды говорят, что ходьба это цепь неудавшихся падений. Солдаты понимают, строевая на плацу это цепь ненавистных «делай раз!» По команде «Делай, раз!» боец вздымает ногу и замирает, пока начальник издевательски проговаривает регламент выполнения упражнения:

― Услышав команду «делай раз!», курсант поднимает левую ногу на высоту сапога. Вскидывает правую руку, согнув в локтевом суставе, фиксирует параллельно земле на уровне груди. Левую руку отводит назад, чтобы левые рука и нога составили прямой угол. Массу тела переносит на носок правой ноги, каблук отрывает от земли и стоит неподвижно до получения следующей команды!

Послушные курсанты стоят бесконечные минуты и в глубине сознания низвергаются дикими матюгами. Когда запас матерных противоречий курсанта готов вырваться наружу, сержант снижает накал нетерпения:

― Ат-ставить! Носок выше, мать вашу! Ногу тащим к нижнему срезу ушей впереди стоящего товарища!

― Делай, раз! Ат-ставить! Делай, два! Ат-ставить!..

Комод Бояркин просто наслаждался муштрой и под блеском золочёной фиксы (судя по всему, драгоценную коронку командир отделения тоже начищал пастой ГОИ – очень блестела), вкупе с прищуром давал понять: никуда тебе, душок, не деться. Старай не старай, занятия кончим только по достижении результата всем взводом. Мы были первыми подчинёнными в его военной карьере, властью можно было упиваться пока ещё с удовольствием...

Горше того, прошедшим курс молодого бойца право выбора места службы не представляли. Решено оставить строевым сержантом – будь добрым, вырабатывай метод воспитания в меру сил, возможностей и восприятия жизни. Отдам должное, по натуре комод был незряшным и не зловредным в поступках. Месяца через два его начальное рвение к власти снизошло до рутины, и знаю задним числом, усердие Бояркин растратил уже на нашем призыве.

Замку Пиваваренку важны были показатели успеваемости. Муштровал въедливо и в противовес хитроватым сибирским уловкам применял леденящий душу взгляд и неуступчивый латвийский прагматизм. Давая распоряжения, Арис сурово сдвигал брови и до невидимости сжимал губы, смотрел в лица подчинённых и меньше высоту поднятия ног. Добившись желаемого результата, сержант победоносно прямил осанку, удовлетворённо подавал голову назад и искренне растягивал улыбку до ушей. Не мытьём, так катаньем – добился, мол, чего требовалось...

Наипротивнейшими мне казались упражнения с барабанным сопровождением. Движение по расчерченным квадратам, наивысше поднимая ногу, вытягивая носок и удерживая отведённое время на весу! Барабанщик отстукивает ритм, в центре сержанты, руки за спину, отслеживают выполнение. Нуднятина неимоверная!

Да и колонной нелегко. Сложнее, чем поодиночке, и предельно напряжно! Пока нужное выдавят – язык на бок, мослы в ломоту, ноги в отстёжку. Плац в учебке пустовал только ночью – семнадцать полноценных рот, каждая за сотню душ. Сколько каблуков перетёрто об этот плац?..

― Шагом... По команде «шагом» тело подаём вперёд, центр тяжести смещается на носки. Готовность к движению. По команде «марш», солдат начинает движение с левой ноги. ...Арш! ― опережали эхо голоса сержантов.

― Напра-нале-ву!.. Шире шаг! Кру-гом! Стой, раз-два! Перекур пять минут... Разойтись! По команде «разойтись» солдат мгновенно покидает место построения, чтобы не остаться мишенью для снайперов или эпицентром мино и бомбометания! ― снова хохмит сержант, но солдаты смеются уже вне отведённой территории поражения.

Бывало, устраивали развлечение, аттракцион между дел! Сержант сбивает темп и к последовательности «раз-два-три-четыре» на новом шаге добавляет лишний «раз». Солдат ступал дважды одной ногой, и как итог получался марш вприпрыжку. Вдобавок, если строем движет песня, звук как с испорченной грампластинки, когда игла находит скол – заикание под уходом на повторный круг. Смотреть на прыгающий взвод со стороны смешно, а шеренгам отвлекающая от муштры потеха. Но дай нам приказ – мы замахнёмся всем подразделением охлопать антраша...

Вскоре мозги уже не теребили синапсы, с какой ноги чинить движение и кому запевать. Расторопные организмы наработали устойчивую мышечную память, а учебные роты взлизывали придирчивые глаза комбрига со свитой и иного высокого начальства своим идеальным каре.

Как ни странно, со дня праздничного парада 23 февраля 1987-го лично я получал удовольствие маршировать плечом к плечу в «живой коробке», выдержанной идеальными шеренгами и без надрывов чеканящей шаг...

Обкат на плацу крайне надоедлив. Солдаты терпели, ждали передышек на политинформации в Красном уголке казармы и лекции на цокольном этаже одного из учебных корпусов. Коридор, класс теоретической подготовки – все стены в проспектах, схемах и плакатах, ЗОМП-инструкции действий в случаях ядерного взрыва или газо-химической атаки. В одном классе стояла стационарная коротковолновка Р-140. Изредка нам показывали совокупность приёмов для её включения, но чаще применяли как ширму, за которой сержанты и ночной дозор не чурались «замкнуть нулём на массу» в ожидании «Время Ч»...

Из всех помещений подвала привлекала мастерская, оснащённая ремонтными столами подстать технологической линейке 43-го цеха ГЗАС им. А. С. Попова, где я имел счастье созидать до призыва. Мастерскую пользовали по прямому назначению лишь месяца два из пяти...

Взлётка широкая. Например, для сборов и просмотра вечерней программы «Время» и воскресной телепередачи «Служу Советскому союзу!», называемой нами «Служу как в сказке!» – просмотр захватывал кусок шедшей наперёд «В гостях у сказки». Оставляя проход или сбивая воедино, взлётка рассаживала с сотню душ, каждое подразделение у своего спального отсека. Армии нравилось смотреть на себя глазами журналистов. Главное не уснуть, так как на карантине многие впадают в спячку в любой комфортной позе. Диктор свищет соловьём, воинство валится в дрёму. Сержанты заметили, что боец кемарит – тычок в бочину, ободряющая затрещина и «отсыпные сутки» в наряде!..

Особо помнится первая, резко прервавшая строевые занятия политинформация, за которую чудом не схлопотал наряд, осмелившись разинуть рот. Политрук в звании майора проводил её в казарме. Как обычно осудив бесполезные поползновения США и НАТО в сторону Союза ССР, и тут же одобрив ответные действия стран СЭВ и Варшавского Договора, политрук рассекретил преступления Организации Североатлантического блока и перечислил несколько стран альянса. Вспомнив так же и Францию. Дима Суманов как самый начитанный из нас не стеснялся своих знаний и возразил, что Франция в североатлантический блок не входит. Майор воспылался желанием устроить взбучку за неверные сведения и дерзкое прерывание себя любимого, но сначала обрёкся проверить. Проверил... и в казарме больше не появлялся. Может совпадение, думаю, или стыдоба одолела? Дима оказался праведным, посему не единожды потом ставился нам в пример.

Отдельным вопросом стоял приближавшийся 1988 г. – год тысячелетия крещения Руси! Очень опасался политрук вражеских радиостанций, которые в эфирах услышат связисты первыми. Мы должны стать авангардом противостояния лингвистическому воздействию, столь искусно разрушающему нравственные и атеистические устои советской формации. Для примера политрук привёл несознательную молодёжь, поддававшуюся происку западных спецслужб. Она, молодёжь несознательная, ходила якобы в засланных иностранными спецслужбами майках с двумя восьмёрками на груди, нагло намекавшими на значимую христианскую дату, а втайне вообще являвшимися закодированным приветствием нацистов – «Heil Hitler!».

Вот где шкерился поганый вирус, заражающий мозг, адекватный к социалистической морали, но девственные наши извилины докладчик умело прививал вакциной постылости к веянию такого рода. Во спад воспаления серого вещества от грамотно выверенной инъекции лжи, мой смелейший язык не сдержался рамками кодекса морали и предательски скользнул между целых ещё зубов:

― У меня была такая майка! Но сокрытый смысл моему мозгу непосилен..., ― и тут я одумался, и во избежание тычка в бочину закатил героическую мышцу обратно.

― Если вы, товарищ курсант, рискуете прерывать на полуслове, обращаться следует по уставу! Например: товарищ майор, разрешите обратиться? Курсант Выскочка! ― безукоризненным рыком осадил меня политинформатор и зыркнул, как опытный скотобойник на бойне.

― Виноват, товарищ майор! Извините, не смог сдержаться. Курсант Назаров! ― поспешил я оправдаться.

Однажды мой друг отразил жизненное наблюдение: «Вот, салтык – на язык велик! Ляпнет слово будто невпопад – хоть стой, хоть падай! Всегда подберёт удобный момент ввернуть каверзное словцо: ковырнёт, понимаешь, а получается вроде безобидно!» Да и сам я подмечаю, как в независимый уклад характера под орнаментом маминого чувства юмора чудно вплёлся темперамент порывистый, рамками этикета не скованный... Впрочем, в данном случае, похоже, показательнее бы пристала сатира!

― Так-с, представляться надлежит рядовым! Звание «рядовой» присваивается призывнику по факту зачисления в воинскую часть! ― осёкся майор, мельком глянул в листок с темами для политинформации и продолжил, ― О чём мы говорили? Чем примечателен 88 год?

― Нашим дембелем! Рядовой Назаров!

Рота усмехнулась. Видно это был тот порог славы, за которым придётся мне вне очереди стоять на тумбочке!

Лишь позже нашло понимание, что я походил больше на выскочку, нежели человека, предотвращающего последствия перепалки. Прав был товарищ Марк, который Твен: «Лучше молчать и показаться дураком, чем заговорить и развеять все сомнения!» Мало было замечания?

Сержанты уже успели напугать, что наряды по роте страшны, тяжелы и нещадны настолько, что вешайся сразу даже не пытаясь проверить. За две недели я ни разу в нарядах не бывал и совсем уж не загонялся попробовать. На следующий день рота заступала в общебригадный суточный наряд, где я захапаю хороший опыт по мойке посуды, но залететь на «тумбочку» до сей поры отдельного повода не случалось, а тут та самая оказия – после поднятых Сумановым нервов взгреть могли реально.

Неизвестно чем могла аукнуться та политинфа, если бы я сподобился ещё на какую-нибудь ересь, но внимание докладчика вовремя отвёл от меня кто-то из офицеров. Не знаю, осознанно ли был перенаправлен ход мысли политинформатора, позже Бояркин подозвал меня и срезал: «Никогда не шути с замполитами!» Резанул тою громовой ноткой, что озона не нашлось спросить почему. Шутить с офицерами я перестал надолго, а нарядом в тот день не наградился по счастливой случайности.

Связывать жизнь с армией иллюзий я не питал, и до карьеры военнослужащего пристрастие имел малое.

Столовка

Провиант – первая составляющая готовности войск! «Война войной, а обед по расписанию!» – изрёк прусский король, и солдат тому неволить нет надобности. «Где щи, там и нас ищи!» – солдат воспринимает как данность...

Солдатская столовая это улей по образу пчелиного и клиника, где иной щабунька (привереда в еде) становится всеядным. Свинина трескается с хрустом за ушами, даже строжайшие халяль и кашрут не преграда. Столовка – это место приёма пищи, скажете вы? Да, только язык не ворочается назвать пищей «липовый медок». Сводит челюсть от ощущения клея во рту! До сих пор, честное слово!

Именно «липовый!» Видишь мёд, опробуешь – липа! Лекарственное деревце не причём, но курсант, познавший рацион солдатской столовки, тайно хотел заломать осину, абы вогнать осиновый кол в грудину интенданта, так искусно портившего одну из двух радостей армейской жизни! Вторая сон, но его с лихвой подпарчивали сержанты...

Варился липовый мёд неправильными пчёлками варочного цеха посредством смешения едва уловимых вкусу ингредиентов, одним из которых угадывался картофель. Понимались и другие составляющие, убивавшие желание вкушать медок даже у извечно голодавших курсантов, потому подъедали всё, кроме опостылевшей сладости.

Называлось произведение воинской кулинарии не за зрительный образ, а вкусовые ощущения – клейстер! Сублимат картофеля, смешанный комбижиром и прогорклым маслом, разводился бульоном из несостоявшихся цыплят до жижицы амброзии. Полученная жидель текла с ложки вязкой струйкой словно «пища богов» и несла вкус крахмального клея для обоев. Извечно голодный боец попереливает месиво из ложки в плошку, сглотнёт безвкусную слюну и соромную снедь отодвинет в сторонку. Ежели не сморщится, неровно побухтит обязательно! Брр...

Кисельной консистенции размазня сваривалась пару раз съедобно, знамо ли, а куда более пригодной становилась после слива масла из казана и добавки хорошей пригоршни соли. Просолишь и обманывайся тем, что хаваешь картофельное пюре. Клейстер редко съедался полностью, а громоздкие баки отходов утилизировались поросями с подшефного свинарника или прочей домашней скотиной местного населения. Прапора с хозобоза держали на подхвате местных дехкан, растаскивающих пищевые отбросы солдатской столовой на прокорм домашней живности.

Интересно, неужели животные не гнушались объедками солдатской харчовки? Животный нюх на химией загубленный продукт никакими приправами не обманешь?..

Но не всё настолько симпатично. Иногда издевались над нами щами, кашами, весьма приличными шулюмками и колоритно острым супцем за названием «харчо». Также скармливали гречишный помол, получающий некий смак после обильного просаливания. На про́водах отец обещал, в армии досыта наемся перловки «шрапнели дробь шестнадцать», и «кирзухи» – её толокна! Вдосыть не наедался: ячменка, пшёнка, коварный рис, от коего испускаешь газ с каждым приседанием, иная ядрица насыщали солдатскую утробу, конечно, но оскомистым клейстером на память не легли. Интендант не ломался над закупкой провианта, а с поваров какой спрос? Из говна торта не слепишь...

Зато, норма довольствия полагала двадцатиграммовый цилиндрик сливочного масла каждое утро, по выходным с варёным яйцом. Кусок пшеничного хлеба затирали маслом, поверх крошили яйцо, и этот вкуснейший бутерброд хавали со сладким чаем и великим удовольствием.

Обессилеть можно! В такие минуты я извечно юродствую любимой присказкой своих родичей близкого круга: «Чай не пил – какая сила? Чай попил – совсем ослаб!»

Помню, пара сартов включали на карантине дурака: «Моя твоя непонимай!» Их скоро раскусили и навтыкали: «Официальный язык команд и приказов каждый военнослужащий обязан знать, понимать и использовать в объёме, необходимом в уставном общении». Мало того, что их повыдернули с кишлаков, но и воспитание проводилось в неведомых традициях. С командой «приступить к приёму пищи» сарты нахватывали лишние куски хлеба и грабастали масло, каковое в счёт! Видимо, такое поведение в их семьях принято нормой – вроде как в большой семье ртом не щёлкают? Невежам провели ликбез зуботычиной, но ребята оказались в большинстве понятливыми, и общий знаменатель деления харчей определился сам собой.

Вообще, сержанты часто шманали бойцов на выходе из столовой, чтобы не ныкали хлеба и чего похавать под одеялом потемну. Пойманных назначали в наряд на мойку, превентивно подвергнув прилюдному наказанию.

Однажды уличили одного узбека хлебом на кармане! Бояркин надрючил весь взвод, поскольку в армии бытует мушкетёрский закон: один за всех – все за одного! Поставил на взлётке табуретку, водрузил залётчика и заставил жрать всухомятку буханку ржанухи. Пока один за всех давился ломтями – все за одного прокачивали «упор лёжа». Мы отжимаемся – он зраки лупит! Мы цедим сквозь зубы: «Я твой дом труба шатал, падла!» – он жуёт, сучий потрох! Мы презрением: «Вешайся, сволота!» – он глотает, не жуя. Мы в крик: «Кутынгяске джаляб!» – он уже прихлёбывает соплями... Мы в бессилии лежим на полу – этот весь в слезах сглатывает последний мякиш. Вот это был урок!

Вечерняя поверка, отбой. Сержанты слиняли «по делам». Наше время пришло! Бойцы организовались, следуя традиции, нахлобучили на голову возмутителя одеяло и выпестовали сполна. Его соплеменники тоже наискось не стояли – братство братством, но тормозов учить надо. Неуставные методы воспитания прознал ротный – стукачи подсуетились, а как ни старался, битого не вычислил. Узбек оказался плосколиц и чернее арапа, что не оставляло возможности высмотреть на его физиономии синяки.

В результате, хлеб переставали таскать даже чмыри. И даже окаменелое печенье местного производителя или карамельку «Снежок» янгиюльской кондитерской фабрики в дни праздничных чаепитий. Поджатая сроком годности неликвидная бакалея отпускалась со складов долгого хранения на утилизацию, понимаю, в учебные части...

Кстати о страстях еды вкушения: от стряпни солдатской столовой лично у меня мироточили зенки, памятуя мамины гуляши-гарниры или меню столовой родной 40-й шараги. Профтехучилища, где кормили в той степени лакомо, что обожраться хотелось наитивно. Что мы и делали на протяжении трёх минувших лет обучения...

Моя шаражная девчоночья группа состояла человек из тридцати: шесть охламонов, остальные рукодельницы – малинник! Или розарий – тут уж кому как пахнуло!

Общепит училища строился пенитенциарно: мастак (мастер производственного обучения) выписывала талон с количеством человек в группе, с раздатки выдавали соответственный порцион, не просчитывая наличие едоков. Девахи соблазнялись оберегами талий, куда без того, своё не брали, а мы потворствовали и цинично пользовались – легендарная 35-36 группа забирала всё! Само собою парням доставалась львиная доля: мы сдвигали столы, переполняли их ястью, усаживались вокруг и без зазрения совести отдавались в жертву необузданному чревоугодию... Жрали до отупения, пока жертвенники не пустели!

Остальные группы парней озыривали нас с алчущей юношеской ревностью: первые блюда, вторых на полтора ряда, третьим залейся – эти наглые битюки набиваются в рыготу, боясь икать, чтобы зажёванное и влитое в глотку не выплескалось через отверстия одуревших голов. После пиршества мы вываливались на волю с мафоном в руках и под «я всего лишь уличный повеса, улыбающийся встречным лицам», от команды «Альфа», расходились по домам.

Довольные, сытые, молодые – лучшие годы жизни!

Во-от... а от солдатской столовки происходит полное обрушение привычных канонов потребления пищи...

Парадный антураж солдатской столовой был грозен, но опишу пару позиций относительно заднего прохода!

Во время пополнения в роту прибыл отряд рекрутов из Дагестана. Половина с высшим образованием. Согласно традиции, вновь испечённые сержанты наехали на духов, и отгребли люлей от моложаво дерзких. Позже Тарасенко с Королёвым прикинули степень управляемости абреков и раскидали по другим ротам, оставив в подчинении с десяток. Таившие обиду сержанты их учили потом наиболее тяжёлыми нарядами. Например, назначали в варочный и моечный цех по одному-двое, чтобы не сбивать в стаю.

Столовая наша была подвластна мафии хитрожопых грузин. Может, поэтому главным блюдом столовки было грузинское блюдо «жричёдали»? Сержанты помнили дерзость молодого пополнения с Кавказа, так или иначе, добились от горцев столкновений. Воеводивший в варочном цеху грузин годок наехал раз на дагестанца духа. За духа вступился другой даг – грузин на попятную, но с кличем: «Зовите Вия!» В заступники вызвался грузинский верховода, амбал и разрядник от греко-римской борьбы.

«Вий» ломал и швырял духов по варочному цеху как хотел. Тогда даги из наряда, наблюдавшие беспредел, вызвали в помощь Магу. Служил с нами возрастной рослый аварец, вроде тоже спортсмен, семьянин, отгоревший пубертатным задором. Мага пошёл в армию, как не стеснялся говорить сам, чтобы вступить в партию. Коммунистом в его высокогорном ауле по-другому было не стать...

Смертного боя не случилось. Мага за шкирку утащил Вия из столовой, Вий прочуял свою слабину и перешёл от борьбы на понятия, типа им, кавказцам, меряться длиною клинка и начинать враждовать незачем. В общем, всё как-то утряслось без большой бойни, «грузинская мафия» поумерила пыл и над нашими издеваться поприжалась...

А теперь, вспоминая полученный опыт в солдатской столовой, прошу не слезить, кто тащил сутки в подобных богадельнях, и ликовать, кто тому действу не причастен...

Моечный цех предоставлял взору долгое помещение в двадцать квадратов площади, вмещал четыре чугунные ванны советского сантехширпотреба, припёртые в стенку торцом. Процедура мытья посуды от начала до конца была автоматизирована «роботами», доставленными со всех концов Советского Союза. Великая Держава каждые полгода насыщала своё войско безропотными андроидами – малопотребляющими, самообслуживающимися и потрясающе работоспособными – просто чудо-техника! Любого производственного цикла мечта, а для армии дело обычное: в суточный наряд по части почти полным составом заступала рота именно таких безотказных агрегатов.

Мойщик – единственная ипостась, выдающая посыл безнадёги. Первый наряд с таким настроем я тарабанил в моечном цеху на «дискотеке». Перепляс начинался раздачей подменки громогласным старшиной Соколовым. Горлопану в армии раздолье, в учебках они сконцентрированы наитесно и расставлены безупречно. Или учебка в них злыдней пробуждала?.. В каптёрках орут, на складах орут, в столовке орут, что не так – глотку дерут как резаные!

Способ раздачи команд представлял собой нарочито громкий лай для подавления в юнцах не затухших притязаний к познанию мира, путём задавания неизменно глупых вопросов. Стоишь и слушаешь бред, шестым чувством понимая, лучше отмолчаться с рожей олигофрена, нежели оправдываться и терпеть неисчерпаемые порции слюней. Либо соплей, от которых не увернуться, поскольку наперво всегда звучит священная мантра «салдат, смир-на!»

Вся бытовая составляющая армии находится в руках прапоров хозяйственников, у них всё есть, они рады есть! Старшина раздавал подменку – обноски обмундирования. Из сусеков каптёрки вываливалась груда замусоленных и истасканных в лохмотья хэ-бэ, мы должны были выбрать согласно размерам. Но какой бы соразмерный комплект ты не урвал, всё равно смотришься имбецилом – зеркала демонстративно морщатся и отворачиваются. Камуфляж, ошеломляющий видом, а не своей незаметностью...

Под ритмы: «Ой, при лужку, при лужке, при широком поле...» – наряд выдвигался в направлении столовой как в кандалах на каторгу. Без соответствующих вооружений и печально вспоминаемых резиновых перчаток. Но с гладко бритыми лицами, с подшитыми свежей бязью подворотничками, в начищенных ваксой сапогах и с зерцальными бляхами, отшлифованными абразивом до ослепления...

Столовая имела два солдатских и малый зал Школы прапорщиков. Сервировка стола пышностью не блистала: супница из огнеупорного алюминия, именуемая казаном, столовые приборы в количество седоков и иная столовая утварь по назначению. Во избежание неуставного вооружения, вилки и ножи на стол не выкладывались. Берегло нас командование от случайных ран, ведая, что в спешке разделывая куски прожаренной плоти, воин может случайно пораниться предметом светского этикета и выйдет из строя. Но интенданты просчитывали веяния со своего уровня и от мяса нас вообще отваживали. Вместо мясных волокон одомашненных животных нам подсовывали заволосенные ошмётки свиной кожи с прослойкой чернушного сала, отбивавшего аппетит даже самым назойливым дрозофилам и прочим говённым зелёным мухам.

Кирпичик нарезанной размерными слоями ржанухи короновал стопу плошек. С краю стола трёхсотграммовые эмалированные кружки, полагавшие завершение трапезы заварным нектаром из листа грузинского чайного куста... Это если доедались блюда стряпчего... Ах, искушение!

Клейстер помните? В клейстерные дни каждый трапезный присест обходился в основном только чаем.

«Раздатчикам пищи встать! Приступить к раздаче!»

Хавали бойцы насколько можно наспех. В какой миг поступит команда на завершение приёма пищи, никто не знал, многие глотали корм не дожёвывая, а более опасливые вовсе не жуя. Но и этот процесс мог быть прерван капризом сержанта, неожиданно даже для себя вопившего: «Отставить приём пищи! Отделение, встать!» Мол, я поел, посему следует – все успели. После чего неугомонное эхо скакало по табльдотам, отскакивая в соседние залы: «Отделение, встать, отставить! Встать, отставить! Встать! На выход... бегом марш... Перед столовой становись!»

Один боец с подразделения должен был задержаться сложить бардак на краю стола ровной кучкой. Тут приходилось показать проворство и не опоздать на построение. Выстроившись у столовки, весёлые, потому как с песнями, сытые роты размаршировывались по казармам с тем же напевом: «...при знакомом табуне конь гулял по воле!»

На первом распределении в наряд мне достался выигрыш. Меня внесли в список счастливчиков, отобранных в моечный цех. Собранную со столов утварь нам предстояло отскабливать и вычищать сутки напролёт. Дежурные по залам стаскивали посуду к окну-проёму в моечный цех, передовики принимали и сразу сортировали, чтобы одну функцию не вторить. Остатки пищи стряхивали в бак для отходов. Далее посуду делили на три потока: поварёшки и ложки, кружки и чайники, казанки и миски.

Тарелки в интендантской номенклатуре указывают мисками, соответственно, понимаем так, что и нормативную еду в них можно было подменять на скотный корм...

Чайники и кружки ополаскивали в одной из ванн горячей водой и несли в соседний зал на просушку. Затем в чугунную лохань валили половники и ложки, сыпали посудомоечный порошок и замешивали черенками от лопат. Со стороны, солдаты походили на замогильную нежить в аду кромешном, будоражившую в котлах никем доселе не опробованное зелье и чертыхавшуюся на участь. Пар клубится по всей мойке, а лютые дьяволята, обливаясь семью потами, замешивают паровые облака. Клянут ломоты костей и с ненавистью обрекают наряд в столовую, поднёсший коварные лишения армейской службы, разумно подло предусмотренные общевоинским уставом... Примерно так мне представлялся каторжный труд из книжек...

Набултыхавшись вконец, усталые посудомои вылавливали из котла массы алюминия и в огромном дуршлаге в виде дырявого противня добивали кипятком с душевой лейки. Остаток жирового наслоения выявлялся запросто: дежурный втискивал под пышущую жаром груду железа свою клешню, выдёргивал её ошпаренной, зато с самой не подложной ложкой. Без умолку извергая неподцензурные глаголы, вспоминая загробный мир с тотемами знаменитой явойной матери и иной нечисти, пальцем тёр углубление лопатки и, не осязая признаков жировой оболочки, давал добро на просушку всей партии. Следующая партия нержавеющего металла повторяла тот же очистительный путь. Ах, этот дикий, дикий, дикий техногенный мир!..

Казанки и миски шли потоком. Час за часом мойщики перебирали тысячи посудин, перекладывали с ванны в ванну партию за партией. Вычищая и скобля, меняясь местами, заламываясь в позах, согнутые в три погибели солдаты пыхтели над котлами всею мочью. Руки раздувались от кипятка, ноги в набухших от сырости сапожищах разъезжались по засаленному полу, тело ломили отупляющие движения, пот хлестал ручьями... но вопреки дьявольскому процессу участи покорные душары ещё подбадривали друг друга россказнями, байками и анекдотами.

Адский конвейер замирал лишь на пять минут в час, пока устраивался перекур. Выйдя на волю, думали отдохнуть, но отсыревшие сигареты совокупляли новые пытки. Раскочегарить сырой табак не хватало лёгких. Пересидев на воздухе, мойщики вертались в душегубку и отдавались телесным истязаниям сызнова. Вспоминать страшно!

Говорят, что от работы кони дохнут – если бы кони ходили в наряд в моечный цех, вокруг столовки бесспорно возвышались бы бесчисленные отвалы конины...

По завершении процесса посуду собирали в стопки и несли на просушку. При любом раскладе, всегда успевали закончить за часик-полтора до следующего приёма пищи. На обед, мечтали, чтобы заботварили что-нибудь вкусное. Не для похоти желудка, а для общей пользы дела. Больше будет съедено на очередном приёме пищи, значит проще с мытьём, и соответственно меньше ишачить наряду.

С одной стороны, от несметного количества посуды никуда не деться, казалось бы, но когда курсантам давали наипротивнейший клейстер и бигус с волосатыми шкварками сала – огромное количество мисок возвращались в мойку нетронутыми. Жирный плюс наряду. Впрочем, всё одно приходилось полоскать непомерную груду столовых приборов. Если есть на свете ад – это в мойщиках наряд!

После ужина изможденцы собирали оставшуюся волю в кулак и на эмоциях управлялись как можно скорее. И наряд к концу подходил, и мечтали успеть подольше поспать. Получалось два-три желанных часика...

Слов не подберёшь описать, какой жуткий отходняк ловили измученные конечности в сладостную минуту завершения ночного штурма, а доставка измождённых тел в казарму доставляла наслажение. Организм вторил натасканные постоянными тренировками движения с удовольствием, шаги чеканились с живостью пионерского актива. Скорее бы уйти от проклятой столовки, скинуть сапоги, размотать портянки и... забыть обо всём на свете.

Знают хозяйственные службы Советской армии, как показать наглядно, что муштра на плацу ни в какое сравнение не идёт наряду в моечном цеху! В казарме переоденешься в чистую форму, присядешь с устатку, откинешь ноги, вскинешь голову – житуха вкусным клейстером кажется! Пардон, девчата... – липовым мёдом, конечно же!

После сдачи каторжных бастионов рота знакомилась с местной помывочной. Одна из приятностей в армии, когда: «Рота, на помойку, становись!» Рота выстраивалась и нас снова под песню отправляли в баню «на помойку»...

Основная масса связистов мыла телеса в бане возле СВВАКУ (Самаркандское Высшее Военное Автомобильное Командное Училище) на границе городка, но семнадцатую роту гоняли в таившуюся на окраинной пустоши. Следуя за учебные корпуса и летний кинотеатр, минуя расположение соседней дружины вроде танкистов, мы выходили на песчаный пустырь, от множества торчащих из тла бетонных блоков похожий на танкодром. Возможно, и здесь некогда рвались гусеницы бронетехники, но на рубеже 86 – 87 гг. эти ристалища коротали вечность заброшенными.

Среди танкистов водились недоумки, ловили молодых связистов, поколачивали и низводили, бравируя сроком службы. Сослуживца остановила пара таких придурков, в грудак метили, но ему не составило труда противоходом ткнуть одного в поддых и победно драпануть в казарму пока в подмогу не набежали танки. Второй опешил и не успел осознать, как за связистом след простыл...

Сбоку к учебке примыкала кадрированная дивизия: войсковое соединение со сведённой к минимуму численностью личного состава срочной службы. Формирования такие называли бумажными. Вспоминая прошлое Дальнего лагеря, со временем разросшегося в большой военный городок, развёрнутый на окраинах Самарканда в двадцатые годы минувшего столетия для противодействия басмачеству, получится наоборот – бригада стояла на разлиновке дивизии, практически была её придатком. Заборов отгораживающих даже не существовало, а соседи ходили через наши КПП. Зато, бригадные склады по большей части находились в низинке на территории дивизии. Скандально известный склад обмундирования, куда по приезде попадали будущие связисты – стоял в подбрюшье.

За дивизией на отшибе в огромном котловане стояла и наша банька. Частично латанная, обветшавшая, с битым кирпичом, сколотыми углами, подоржавевшей кровлей, в целом же довольно добротная, банька призывающе попыхивала дымком из собственной котельной. Но какой бы ни была неказистой снаружи, пусть «с трубою пониже, и дымила пожиже», в какой бы не пряталась яме, всё одно среди скучнейшых и однообразно серых строений учебки наша банька оставалась самым желанным сооружением.

Помывочная изнутри была как множество городских бань общего пользования: жестяные шайки мято-круглых форм, каменные топчаны в обшарпанной керамике, иной банно-прачечный инвентарь, котельные буксы на подаче воды, мыло хозяйственное и к нему лыковое мочало. Отличием изъявлялся старшина Соколов, непрерывно визжащий над непомерными тюками застираных вафельных полотенец, портянок и сменного нательного белья.

Мыть телеса давали без суматохи, но ученные горьким опытом ожидания сержантских воплей курсанты поспешали. Вдруг вожжа захлестнёт под хвост сержанта, тот снова взбрыкнёт, а ты останешься недомытый? Постыдно в интеллигентных войсках страны слыть грязнулей?!..

Раз в месяц и чаще парко-хозяйственный день – ПХД. Прошу не путать с полевым Пунктом Хозяйственного Довольствия. Солдаты чистили казармы. Отмывали стены и шкрябали полы, сушили подушки и проветривали тюфяки. В матрас сворачивали постельное бельё, несли на воздух, раскидывали по кустам и сигаретным дымом втихую выкуривали интимные запахи. Койки разнимали верхнюю с нижней, выставляли на плац. Сторожили приближённые сержантов, остальных занимали уборкой территорий. В казарме кипели суета удаления грязи из укромных мест и мойка опустевших залов. Старшина проведёт пальцем, где мухи не спаривались – пыль? Тряпьё в руки, лозунг в подспорье: Нам солнца не надо – нам партия светит! Нам хлеба не надо – работу давай! Такая пастораль!

Присяга

Военная присяга на верность Народу и Советской Родине – торжественный обет и отправная точка военной службы в Вооружённых Силах Советского Союза.

Подготовка к значимому событию велась неустанно. Помимо политинформаций и лекций о доктрине социалистического строя, курсантов заставляли заучить текст военной присяги. Прочитываемой перед строем по бумаге с каллиграфическим письмом, оформленной в парадигмах партийной папки с Гербом Союза ССР на обложке.

И вот четырнадцатое декабря! День пасмурен, но не дождлив. Нескончаемая пелена свинцовых облаков заволокла небосвод, пресекая перегрев воинского плаца скудным зимним нагревателем. Погода осенняя, плюсовая под десяток, самое оно для шинели и шапки-ушанки. Тёплый ветер ласкает лица, успокаивает напряжённость молодых солдатских организмов: ни тепло, ни холодно – норма!

Воинская часть в полном составе на плацу. Не было в праздничном построении лишь подразделений постоянного состава и Школы Прапорщиков – им такое торжество солдатской жизни было поднесено в своё время.

На трибуне шеренга приглашённых ветеранов Великой Отечественной в окружении комсостава бригады. По расчерченной линии группы жён офицеров и прибывшие поболее со Средней Азии сродники солдат. Монотонность хаки с нашей стороны плаца разбавлена буйством красок с гостевой, всех цветов радуги одежды азиатов образцово гармонировали с жидкими букетами офицерш и воздушными шарами ребятишек. Не понимавших, зачем их сюда затащили и понуждают стоять по линейке. Событие представало напыщенным ритуалом с элементами помпезности, что по своей сути и требовалось...

Солнечный луч вдруг разверз хляби небесные, сизый плац зардел мазками палитры уличного мазилы, колонки отфонили: «Бригада, смирно! Равнение на знамя!» Литаврами грянул оркестр, на плац вышла группа знаменосцев в парадных обвесах: подполковник с палашом наголо, позади шеренгой три офицера, диагональю с правого плеча опоясанные алой перевязью с золотым кантом, хорунжий «на плечо» несёт знамя. Проход вдоль строя с разворотом к трибуне, доклад комбригу – вольно! Солнце полюбовалось, пресытилось и снова спряталось в пучине облаков.

С тыльной стороны строя выбежали солдаты, возле подразделений расставили столы. Каждому взводу отведена площадка, иначе тысячам солдат не напасёшь время. К свершению священнодействия рассредоточились офицеры, призванные свидетельствовать факт твоего мужания, разложили гербовые папки малиновых расцветов.

Семнадцатая рота на дальнем фланге и в арьергарде любого марша. Не всё явственно виделось и чётко слышалось, организация праздника и прикладные излишки понятны – повторяемое дважды в год действо отлажено как вековой механизм всепланетного солнцекружения.

Мою фамилию венчает литера «Н», затасовывающая во вторую половину всякого списка. Ожидая очередь, вылетел из памяти ранг офицера, удостоверяющего присягу. Обозначилась заминка. Услышав позывной, знакомый от яслей, как почётный кремлёвский караульный шагаю... к эшафоту, а на подходе сознаю – не помню, как обратиться. Солнце сумело развялить, пока предавался диву происходящего? Офицер отличался высоким ростом, знаки на его парадных эполетах были подняты выше моих глаз.

Приподнимаюсь на носочках, выразительно щурюсь, сосчитывая количество звёзд на погоне. Заметив, офицер сообразил, что перед ним тот ещё снайпер дальномерами водит, склонил левый парадный погон, на котором пупырились четыре златые звёздочки, и опередил: «Капитан!» Но я и сам уже определился: «Тарищ капитан! Курсант к принятию присяги готов!» Чую слёзки просят, а кадровик засунул в руку церемониальный документ, что заставило меня развернуться лицом к строю и начать: «Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик...»

Кажется мне, принимая присягу, сосредотачивается каждый человек. В любом случае, «добросовестно изучать военное дело, всемерно беречь военное и народное имущество и до последнего дыхания быть преданным своему Народу, Советской Родине и Советскому Правительству» курсанты клялись с серьёзными лицами как на панихиде о безмятежной жизни. Всё торжественно и скрупулёзно...

Я понимал, присяга – не мальчишеская клятва; перевалив сей жизненный рубеж, стану полноценным бойцом Несокрушимой и Легендарной, в боях познавшей радость побед, потому предался глубокому чувству ответственности: напряг мышцы спины, текст прочёл – расслабился...

Далее согласно уставу, как везде казисто и предсказуемо. Парад с утянутой улыбкой, туш военного оркестра и праздничное чаепитие, тихо порадовавшее парой пересушенных печенюшек, сморщенной карамелью и трёхсотграммовой кружкой компота – ну, помните! А некоторым удалось повидать родичей, кого-то отпустили в увольнение. Со своими родными я оказался в разных частях света и никого не ждал. Хотя, глядя на некоторых счастливцев, не то чтобы завидно было... по истечении месяца осмысления позиций хотелось увидеть сестру, сжать в объятиях отца и пустить горькую слезу с матерью...

Справедливости ради скажу, родители использовали все шансы напомнить о себе: курсанты писали в письмах адреса земляков, родичи на месте встречались с теми, кто собрался в Самарканд и с оказией передавали посылки. И солдатам приятно весточку получить, и сродникам менее накладно каждый раз кататься по-отдельности...

Скоро появилась возможность сфотографироваться. Белым ремнём подчёркнутая парадная форма одежды и начищенные сапоги прекрасно гармонировали политическому реквизиту Красного уголка роты. Даже тут сержанты бдели за обмундированием: не ниже нижней пуговицы кителя бляха и чтобы между головным убором и бровями обязательный на два пальца просвет, открывающий лоб. Иного не положено иерархией, которую блюли сержанты, и правила ношения формы расписаны соответственно!

Будни солдатские

До принятия присяги приходилось заучивать устав. Текст без рифм давался туго, но поэта среди уставописцев не нашлось. Представьте, каким пафосом декларировался бы постулат, уложенный в стихотворные формы?..

Расписание дня отводит свободное время на личные дела, но меньше малого. Внимая это, офицеры заставляли сержантский состав следить, чтобы солдаты еженедельно отправляли по письму. Минобороны якобы завалено жалобами матерей, сыновья которых пишут редко или мало. Гнетут, мол, дитятей и не дают времени развесить сопли. Следуя указаниям выделять не менее часа в неделю, курсантов загоняли в Красный уголок и требовали исписать не меньше тетрадной страницы! Впику, что отрадное безделье не положено первогодку сроком службы, отводили нужному занятию не более пятнадцати коротких минут...

Оставшееся время чаще прочего посвящали оружию. За каждым солдатом был закреплён знаменитый автомат Калашникова, предусмотрительно помещённый в ружейной комнате. Контроль имущества, ключей, замков, пломб и выдача оружия вменялись в обязанности наряда роты. Несколько оружейных шкафов, названных «пирамидами», предполагали мгновенное вооружение четырёх взводов.

В пирамидах складировались противогазные сумки с противогазами образца ГП-5: настраиваемый под размер черепа ремешками шлём-маска, гофрированный патрубок и фильтрующе-поглощающий бачок. Чтобы служба мёдом не казалась, но вороги боялись, на занятиях по химзащите нам устраивали карнавалы с переодеванием. По команде «газы!» советская армия перевоплощалась в кавалькаду боевитых слонов, неуязвимых к химатаке отравляющими веществами, работающими, понятно, только на один вдох. Время норматива требовало достать маску из подсумка и уклюжим движением от подбородка облечься в слона.

В других округах молодого солдата после полугода службы называли «слон», кстати, в ТуркВО – «молодой».

Уложились в семь секунд – отлично, иначе километр кросса в противогазе. Для притока воздуха подсовывали в подбородок спичечный коробок. Дыхалке свободнее, но и стёкла глазниц конденсировали влагу – видимость стремилась к нулю! Тройка таких забегов с утяжелением ОЗК, норматив исполняется на ура! Общевойсковой Защитный Комплект ко всему герметичен – резина скрипит, телеса в мыле, бежишь словно в танке, ориентируясь только топотом рядом бегущих слонов. И на пути не стой – затопчут...

Вороги накладывали в штаны от нашего облачения. Вдобавок, если слоны надрывали ошеломляющее русское «ура!» – любой вражий Pershing менял траекторию полёта и облетал семью вёрстами. Психическая атака это сила!

В любую погоду внутри ОЗК создаётся паровая баня, несравнимая с сауной. Холодная испарина, донельзя гадкая, льёт ручьями. Я благодарил божий промысел, швырнувший меня в Азию в зимний период, отчего сочувствую хоботным, пугавшим вражеские полчища летом...

У Союза имелась ядрёная царь-бомба Кузькина мать, пугающая милитаристов дружественного НАТО. В момент обмена ударами солдата Страны Советов учили падать на землю, укрывать голову руками. Руки обгорят – это одно, а второй головы не сносить. Узревая на занятиях по ЗОМП возрастающую гигантскую поганку, начальник оповещал подчинённых о «вспышке справа!» Воинство бросалось на грунт ногами к эпицентру детонации заряда немыслимой мощи, командир героически стоймя принимал на себя все испытания. Лучевую и радиационную опасность рассекал матюгами, а ударную волну отбивал медальной грудью... Погасив бедствия, воевода поднимал дружину на ноги и в усиленном режиме гонял до следующей поганки. Тяжело в учении, говорилось по-суворовски – легко в бою...

Солдатский день расписан до секунды, праздничные и выходные также имели нерушимые установки времени, прописаны конкретные планы, и поставлены задачи:

― Круглое кантовать туда, квадратное катить сюда. Вот вам грабли, копать начнёте здесь. А где надо – схожу, узнаю! Когда принесут лопаты, будете плац выметать!

― Есть! ― отвечали звенья отдыхающих и разбирали территории. Была молва, практиковались не притворные подметания плаца, а настоящее мытьё с выскрёбыванием грязи из многочисленных трещин. Зубными щётками, добавлю. Стрижка куста бригадного сквера, покраска газона в зелёный цвет к приезду великочинных окружников или героическая побелка бордюров. Циклёвка паркета в апартаментах, вощение, натирка до блеска. В целом на устроительства имелся чёткий отрезок времени: каждому подразделению уготовывалось своё место отдыха...

Также нравилось сержантам развлекать нас танцами на полах казармы. На танцпол мадмуазелей не приглашали, потому как не курсанты высших военных училищ, но временными рамками справедливости ради не ограничивали. Танцуй до упаду и до того же обеда... Приказ ясен?..

Музыка допускалась всесторонняя, включая глубоко подпольные композиции. Выпускать мелодии из головы не разрешалось ввиду опасения о шумовой демаскировке. Со стороны тишь и благодать, нет бестолковой суеты, но внутри приведение в боевую готовность мест постоянной дислокации и неусыпное бдение. Шуршит учебка!

Для пущей пользы на сапоги натягивались войлочные бахилы, и половых дел мастера отплясывали на паркете до распухания икорных мышц. Любой шпион должен был слепнуть от нещадных чистот казармы в тот момент, когда заглядывал в окно разузнать секреты казарменного быта солдат. Нашего брата голыми руками не возьмёшь и секреты не подглядишь, так как на страже стоял вездесущий наряд роты, шныряющий по расположению в поисках казачков засланных, отвлекая их профессиональную бдительность своею нескончаемой занятостью.

Обязанности дневального по роте это первая статья устава и самая утомительная служебная задача – функция обезличенного козла отпущения. Швабра, тряпка и ведро для свершения ратного труда – основные вериги наряда. Из колющих средств только штык-нож и пронизывающий насквозь строгий взгляд старшины подразделения.

Стоять наряд – это сутки коту под хвост, в учебке тот самый «чёрный день». Копишь деньги на чёрный день – трать! В чёрные дни о деньгах точно не чаешь...

Дневалить по роте – мука из мук! Проклинается всё! Непроходимое ощущение перенапряжения длится днями напролёт, выматывает запредельно. Дневальные свободных смен мальчики на побегушках. Им не сесть – просто споткнуться нельзя. Заканчивают одно – уже ждёт другое, третье... пятое. Летают резче целинной саранчи: здесь отмыть, тут начистить, там отскоблить! Как закончили? Перемыть, отчистить и скрести, скрести, скрести! Рукава не дают спустить. В довершение всего на полу остаются чёрные штрихи от каблуков – паркет тогда вручную выскабливают до полного их исчезновения. Ладно, если полосы оставались не намеренно или в суматохе тревог, но некие паскудники штриховали взлётку каблуками специально, чтобы подбодрить прихорканных дневальных повторной работой... Умом непостижимо как парни выдерживали...

Усталость сказывается сразу, как только присядешь. А многие исхитряются кемарить в вертикальном положении, доказывая правду-матку: кто не служил в армии, тот не умеет спать стоя! Причём, стоя гонять сны на тумбочке угнетает быстрее, нежели от скачек в свободную смену... Потому что за тобою идёт неустанная слежка, чтобы боец учился «держать в тонусе слух, развивать боковое зрение, вырабатывать реакцию и бдительность в целом!»

Лётчиков по казарме от нашего взвода готовил к на-ряду Бояркин Артур. Обязанности дневального не просто вымучивал, чтобы от зубов отскакивали как стих в школе, запугивал вечной занятостью на полах в случае забытия. В наряды роты я ни разу не попадал, но по обязанностям дезинфектора ежедневно протирая хлоркой потайные казарменные закутки, частенько наблюдал, насколько туго приходилось дневальным. Недаром наряд по роте всегда подносился наказанием, назначался за любую непредвиденную провинность, а мелкими грешками обогачен каждый солдат. Да и без провинностей сослуживцы заступали в наряд по роте всегда с большим нежеланием.

Вспоминается круг сослуживцев, буквально примагничивающих наряды по роте. Стоит, значит, перед строем сержант и, якобы соблюдая некую очерёдность, назначает дневальных на завтрашний день – дежурным заступит он. Бойцы стоят в шеренгах, куда сунуть глаза не знают. Если внеочередным острастить некого, бесспорно, выберет самую понурую физиономию. Ну, или самую наглую...

Скромняга Суманов, неуклюжие Лахно и Богдан, «ни бельмеса, ни гугу» узбеки, угрюмый Кашин, передряжный Левченко, тихоня Валерко, изначала довольный Воронков – выбор есть. Но в авангарде смельчак Чумаков с невероятных размеров шапкой и молчун Лайтер с «чисто арийским» скуластым типажом лица, приписанным пруссам и прочим интервентам. Натяни им немецкую каску времён Второй Мировой, и неосознанно гаркнешь: «Матка, курка, млеко, яйко тафай!» Если же представишь со Шмайссером или МП 40 Фольмера наперевес – в голову приносит лишь «Фойя! Фойя!» Как таким варварам без тумбочки?..

Тумбочка – пост в казарме, постамент, поставленный в поддержку вертикально спящего дневального. Дежурный по роте местоположением не увязан, и зачастую просто отсиживает на своей койке. Дневальный ведёт дозор на первичном рубеже, расположившись супротив входной двери. Устав вменяет дневальному обязанности хранения имущества и спокойствия личного состава, а в случае экстренной ситуации понуждает привлечь внимание ответственного командой «дежурный по роте на выход!»

Подавать команду дневальный должен в бодрствовании, дрёме и глубокой медитации, а дежурный должен явиться разведать обстановку и умерить паникёра. В тот момент, когда бдила вытягивал подразделение окриком: «Рота, смирно!» – ответственный возникал возле казарменного поста аки горбунок перед Иванушкой, и козырял начальству стандартным докладом: «Товарищ Какхренсгоры, за время происшествия дежурства не обнаружено! Дежурный по роте сержант Завсёотвечайло!» Конечно же, если не случалось из ряда вон выходящего, ибо есть непридуманные притязания на пару выдающихся курьёзов:

Дежурным по роте службу нёс сержант Литвиненко Шурик. День шёл насмарку: бдение за имуществом и дисциплиной подразделения – рутина без признака увеселения, коими богата изнанка казарменного быта. Бесцельно шатаясь в расположении, дежурный застукал дневального, пребывающего в состоянии высшей формы медитации «сомати». Иными словами, реально стоя спящим на тумбе.

Залёт уровня внеочередного наряда роты!

Индивид попался неординарный – фофан, каких свет рождает раз в столетие. Чувство юмора отсутствует, обучению пригоден с великим трудом и, да не судите строго, олух царя небесного. Попадаются иногда в жизни непробиваемые бестолочи не от мира сего, все твои претензии в очерчивании границ их принадлежности оставляющие тщетными. Школьные учителя с подобными болванами бились до слёз и, помню, в кабинетах завучей оплакивали «хоть кол на голове теши»... Тенято ещё то...

Литвиненко решил бойца проучить. Будить не стал, вынул штык-нож, оставив ножны болтаться на тренчике, и занялся делами. Вскоре на тумбу встал курсант свободной смены – тормоз не полошится. Одногодки исподтишка кивают на пустые ножны, а тому как с гуся вода. Шурик вида не подаёт, остальным тоже махнул кулаком молчать. При сдаче наряда настало время предъявления ножей, но тут герой ущупал: чего-то не хватает! В момент разразилась возня в поисках пропажи, Литвиненко как непричём ходит за тормозом хвостом и вдогонку лечит: «Штык-нож проспал? Кирдык тебе, душара – дизель (дисциплинарный батальон) тебе горит... Вешайся!»

Сыр-бор, у парня паника, потом истерика чуть не до слёз. Сжалился сержант, признался, что стянул штык-нож и со злости выбросил в дальнее очко, там, мол, на дне он и покоится! Сортир имел шесть соединённых одним общим говноотводом отсеков с чашагенами; тенято засучил рукава и ринулся щупать патрубки – а ножа нет! Вернулся к сержанту: нет ножа! Литвиненко давит смех: нож, скорее всего, смыло в следующее очко! Дневальный бросается к другому нужнику – результат аналогичный! И так шесть полноценных бросков ко всем шести будуарам...

Прощупав толчок семнадцатой роты, боец опустил руки и начал припадать в состояние полного безволия, но дотошный доктор не унимается. Сдерживая слезу, подводит, где ещё пошарить, чтобы полностью увериться: «Нож наверняка пролетел вниз! Айда в шестнадцатую!»

Над героем ржали три этажа казармы, но результат оказался магически действенным: дневальные перестали расслабляться в наряде, стояли на тумбе как стойкие оловянные солдаты и языческие идолы – моргнуть боялись!

Другой раз некий волюнтарист выбросил в очко вехотку, которая всосалась внутрь и заткнула слив канализации. Вместо, чтобы выудить, иначий недотёпа из числа дневальных подвязался решить вопрос так: выбить пробку с использованием лома. И бахнул так, что вровень потолка нижнего этажа проломил штуцер основного канала.

Насквозь... На сгибе сточного колена... Катастрофа!

По поводу вывода из строя канализационного стока чрезвычайно занервничал старшина Владимир Петрович, потому что сложнейшую задачу восстановления говнотока возложили на его плечи. Всю неделю семнадцатая рота не могла пользоваться санузлом по прямому назначению и попеременно бегала опорожняться в общий солдатский сортир. Это было отдельно спрятанное произведение неизвестного зодчего и ценнейшее бригадное инкогнито.

Размещалось отхожее место впритык спортгородка. Стратегический объект был замаскирован унылой бетонной коробкой, вполовину зарытой в грунт. Бункер мог без ущерба выдержать оборону через узкие щели бойниц под потолком, а в мирное время служил объектом подпугивания притормаживавших в обучении курсачей. Солдат извечно стращали уборкой сего гуманитарного столпа.

Санация фортификационного бастиона выполнялась удачно залетевшими и особо отличившимися организмами, которых от лица командования дружины награждали лёгкими необременительными работами под предлогом «за выдающиеся успехи в боевой и политической»...

Как же много разбросано в стране подобных пристанищ, внутренним наполнением вызывающих рвоту...

Ну и к месту байка адская про говно солдатское:

Хавайте, пацаны!

Разгар лета 1986 года. Курсанты 17-й роты Бакшаев, Саксин, Золотуха, Бояркин и ещё кто-то во время перерыва в занятиях вышли на воздух, присели в тени нависшего тутовника. Достали пачку «Примы», прикурили цигарки.

Свежий воздух не понадобился. Сидят, зобают, кольца пускают. И в тени жарковато, но солнечные лучи отсечены кроной, а ветерок волной окатит – вообще лафа...

С прохладой принесло запахи кулинарии, анисовый аромат выпечки щекотнул по носам. Засвербело сладкого, будто пряников не рубали отроду. До чипка секунда ходу, решили заслать гонца. По карманам нашуршали мелочи, «золотой пяткой» выбрали Золотуху. Убежал. Высмолили по сигарке. Золотуху не видно. Нетерпение зашкаливает...

Вот бежит: на вытянутых руках держит панаму полную гостинцев. Преградой на пути канава. Боец благополучно её перемахивает, а в паре метров незаметный канализационный колодец, едва не до края полный натуральными фекалиями. Заторы, похоже. Золотуха летел на всех парах, но перелететь открытый люк было не суждено – за панамой не заметил, оправдался. Плюхнулся с лёта, в люк вошёл по грудь. Брызги взрывом, мат-перемат, и... о чудо: руки удержал снаружи, даже гостинцы не разлетелись.

Как сподобился – нечистая случаем ведает...

Выбрался, подходит, принося на себе запахи отходов жизнедеятельности человека и болотной гнили. Гостинец подаёт, головёнку воротит: «Хавайте, пацаны!»

Парни ржали. Через позыв тошноты надрывали животы, но ржали в голос: поверх карамелек, печенья и пряников в панаме красовались аккуратные коричневые говешины, привнесённые сюда брызгами фонтана...

Щедрец

С момента как суровая пясть военкома Волкова дёрнула меня из родительского гнезда едва ли оперившимся птенцом, прошло полтора месяца. Перья отвердели, стало понятно, летать придётся, опираясь на что есть. Домашние привычки грезились лишь в проблесках снов, и вот под Новый год извещение на посылку... Щедрый гостинец на старославянский праздник «щедрец» – аки сказка!..

Первые недели до присяги зовутся «карантин», считаются адаптационными. Циркадные ритмы приходится сопрягать с климатом, распорядком дня, физнагрузками и малопригоднным в пищу харчем. Пережёвывание гадости притупляет вкусовые сенсоры, а изменённый метаболизм низводит любое удовольствие от насыщения. Постоянное чувство голода и поточная горечь изжожной слизи становятся привычной, и ты реже вспоминаешь семейные застолья с дурманами бабушкиной выпечки. В животе беспрестанно бурлит и жмёт, призывая заполнить хоть чем, рецепторы впадают в бесчувствие и тут камуфлет из родных краёв! Не иссохнуть бы от слезливой радости!

Посылка в армии – мероприятие уровня взвода. По ушам ходил говорок, посылки перетряхивают на предмет неуставных вложений, поэтому перечень требований заставляли сообщать родителям. Помню, скоропортящиеся продукты под запретом, во избежание поноса или иных кишечных инфекций, также запрет жидкостей категории закрученных компотов и соков. Видно случаи были, перемешивали со спиртом, самогоном и хитрыми соединениями органического синтеза. Голь на выдумки хитра!

Посылки в армии в одну харю не жрут. Эта процедура шлифована поколениями: начать дербанить гостинцы предлагается сержантам. Хозяин шарит вложенные письмена, после чего передаёт замку. Замок с комодом берут что вкуснее, но не наглеют. Остатки возвращают хозяину, который по уму делится с прочими голодающими. Содержимое посылки я свалил на стол, в течение долгих пяти секунд конфеты исчезли в желудках. Воспитание коллективом обязывает к единственному решению – жмотов не жалуют. И командир исподтишка смотрит повадки бойца – запоминает, какие черви подчинённого гложут...

Гостинец собрал отец исходя из воспоминаний. Служил он поваром, умозаключения о щедротах солдатского харчевания имел, слепо веровал, что прошедшие четверть века не принесли солдатской пайке изменения. Но как бы не старался батя разнообразить ассортимент, облизнулся я неполной пачкой печенья да парой шоколадных конфет родных Сормовской кондитерской фабрики и 1-го мая.

Письма в посылке не было. Забыл родитель вложить записку, хотя в первых посланиях педантично науськивал премудростям солдатской жизни, недодумывая, что азы я изначально схватил, а набираться опыта нужно совершая свои ошибки, пускай и бездумно повторяя чужие. Житие раскрывает, следовать чужим советам накладно вдвойне – каждый должен лопухнуться в жизни самостоятельно.

Новый год в учебке, как прочие вечеринки отмечался исключительно сержантским составом. Если посылки никто не дождался, на базар, либо стихийный расклад лавок за Красноармейским шоссе вблизи ресторана Дустлик (дружба), под вечер гонял колядовать самый сметливый из сержантов. Закупка харчей к значимому событию курсантам доверялась редко, ибо доля наколядованного могла быть неосознанно сожрана ещё на месте покупки.

Когда через законное увольнение, а чаще самоволом, «золотая пятка» – так называли гонца, затаривался фруктами, лепёшками и самсой. Именитый портвешок Чашма принимался без прикрас и одобрительными овациями.

Курсантов отбивали в такие вечера сурово, воинство спало как битое. Солдаты давили массу, не мешая сержантам, но были и такие, кто отмечал в одиночку. Втихушку жуя под одеялом схваченный в столовой хлеб и засыпая в крошках. По расположению не шнырял даже внутренний наряд – дневальных прилепляли к дверям и окнам, чтобы новогодний междусобойчик не похерил залётный, не ровен час, проверяльщик. Лишнее рыло – как нож в спину!

Главная засада выставлялась в окнах первых этажей казарм, второстепенный рубеж прозыривал округу из щелей приоткрытых дверей, третий уровень страховал дневальный очкарик на входе. Проверяющих следовало выявить нижним этажам, звонком по внутреннему телефону оповещать верхников. По сигналу тревоги сержанты как тараканы при включении света рассеивались по лёжкам, где прикидывались спящими. Деда Мороза или местного доброго дедушку Корбобо пропустили бы, изволь они пожаловать, но их отваживал срамно несдержанный кудесник ёккало-пуккало, выдавливавший из загнанного воинства гармоничный звукоряд от гамм младенческого сопения до виртуозных рулад крепкого мужицкого храпа.

Что творила новогодняя ночь в бытовках и Красных уголках, нам не дано было знать – в первом полугодии это было секретнейшей тайной. Измышляю, каждый завистливый первогодок тешился тем, что верно вволюшку оторвётся в будущем, на следующий Новый год, оставив перечёркнутым первый из двух календарей службы...

Огневая подготовка

Январь отметился занятием по огневой подготовке. Одним снежным утром батальон построили в неполной экипировке. С ночи падал снег, напоминавший зазимки в родных краях. Середина зимы, дома лютуют крещенские морозы, мы в Самарканде любовались снежными хлопьями первый раз. Было промозгло, пелена небесных хлябей, лужицы сковывала изморозь, но белых мух погода выпустила нежданно. Одного азиата из захолустного кишлака так поразило сравнение снежинок с «белыми мухами», он неделю бегал и всё отмахивался: «Беля мюха! Беля мюха!»

Военачальники как умышленно ждали ненастья, абы тяготы военной службы поднести во всей красе. И показать, автомат закреплён за связистом не только для повода к внеочередному наряду. До армии я палил из охотничьего ружья, в подземном тире училища из «мелкашки» с мосинским затвором, на уроке НВП держал в руках АК-47. На уровне: подержал? – сдавай, пока не поломал! Военрук часто прилюбливал: «Прыгай за вами как абизъян! Это не кенгуру, канешна, но вы же что хошь отломаете?!»

К АКМ приучали и заставляли следить особо. Разбирали, чистили, мазали ружейным маслом, собирали. Ново было узнать, патрон в патронник нельзя дослать принудительно, как произвольно срабатывает рука. То есть, отвёл затвор до упора – отпускай не провожая. Затворная рама продумана, механизмы имеют конструктивные решения, не понуждающие к приложению дополнительных усилий. Сержанты высматривали бойцов, обращающихся неправильно, делали замечания, нарабатывали практику. Медлительность при сборке-разборке, плохая чищеность составных частей, несвоевременная смазка для хранения, невладение приёмами обращения с оружием на плацу отмечались чередой чудодейственных нарядов по роте...

Случай был показательный. Дима Суманов в карауле службу нёс. Целый день очей не смыкал, оставалось лишь ночь продержаться! Не продержался!.. С устатку присел за стол караулки, пока ждал очереди сдачи оружия в пирамиду, и пропустил атаку... Подошёл Арис, хитрым финтом снял автомат с плеча солдата, а Дима и ухом не моргнул. Тут же получил болевой тычок в бочину, встрепенулся – а Арис с автоматом навскидку! Боец лепетать, что закрыл глаза на мгновение и лишь на секунду склонил голову на грудь – замкомвзвод тычет в нос пламегасителем его же оружия. Сор из избы выносить не стали, бойца сняли с караула в наряд по роте и наутро продлили вне списка...

Настало время, руки молодых солдат к автомату обвыкли, лучшее в мире оружие держали твёрдо. Перестали даже опасаться доставать из потайных мест приклада инструментарий автомата. В плечевом торце была встроена заслонка с тугой пружиной, блокирующая доступ в пенал. Палец в пенал совали с опаской, пока не наработали привычку. Лично я вскоре манипулировал автоматом аки бог войны Перун палицей: палил с колена, в прыжке, падении, сзади, сбоку, между ног, разворотом из подмышки – и цели бил сощуренным глазом! Случалось это в редких снах, правда, ибо практическое испытание оружием произошло только на третьем месяце службы. Дожили до сего дня и тихони-связисты... Хотя лучше поздно, чем никогда!..

Предшествующим вечером я подглядывал за беснованием будущих прапоров, бегающих между казарм и что-то матерящих. Моё штатное койко-место верхним ярусом над койкой замкомвзвода, в окне трёхэтажка Школы Прапорщиков, их казарма на ладони. Гоготание вояк отгоняло сладкие сновидения, в которых я собирался жонглировать автоматом, штыком да ложкой с котелком. Смешное затягивает людей инстинктивно, потому к исследованию обстановки до мельчайших деталей я достал очёчки.

Творилось за окном неведомое. Там вояки скакали в одних кальсонах, хлопали дверьми, из окон по ним как по мишени летели сапоги и шлёпки. Мишени уворачивались, ржали, бегали и падали. Когда скачь прекратился, сложил оптику поверх тумбы и благополучно о ней забыл. Возле моей койки стояли пеналом тумбочки инвентарного армейского образца – нижняя замкомвзвода, верхняя моя.

Целая тумбочка одному – шикарно?

В общем, очки не убрал, слепо мечтая зреть продолжение, на следующий день расстрела фанерок пребывал в уверенности, что визир в очечнике в нагрудном кармане. По побудке вскакиваешь, поверх пенала не заглядываешь и второпях о скудном содержимом не думаешь. Привычка, бежать на построение, не оглядываясь на мелочи.

Стрельбище раскинуто при полигоне Дальнего лагеря. Выстроили, повели на аллею, там сюрприз – грузовики тентованные! Что обозначало: ни марш-бросок, ни пешим ходом, а прогресс задействовать! И пусть этот «прогресс» канительно ползает, прыгали мы в кузова с великим удовольствием. Ехать в крытой повозке – не щиколотки стирать на пересечённой местности! Плюс, мечта подремать иной десяток минут, и колючие ветра... щёки не колют...

Доехали. Покемарить не удалось: погруз «на колёса», сопутствующая рутина и езда занимали недолгое время. Высадились, после чего ещё метров под пятьсот шлёпали к месту стрельб, успев замёрзнуть и согреться. Снег сыпал и сыпал, накрывая Самарканд белым одеялом. Мокрое, тяжёлое, полупрозрачное как кирпичик рафинада покрывало не таяло от сырости, а лишь увеличивало толщину покрова. Даже во снах не представлялось видеть снега в пустыне, но сверху включили снегопад в самый оный день...

Природа поднесла дополнительную обузу...

Стрельбы шли неспешно. Ветер в степях коварный – шинели сквозил как мешковину. Нулевые температуры в узбекской влажности подобны холодильнику – трясись не трясись, кровь гонять не получается. Стоишь и материшь. Руки в трёхпалых рукавицах сжаты в кулак, сапоги сырые, ноги заиндевевшие. Месишь жижу, но подсесть не к чему. Дубеешь до отстрела патронов первой парой снайперов, подходит твоя очередь – зуб не на зуб, палец не попадает на курок. В городе не мёрзли, тут губищи в синь! Колотун, слякоть, непогодица – когда всё это кончится?..

Каждый боевик получал с дюжину патронов: первые три отводились одиночным выстрелам – прочувствовать отдачу, остальные короткими очередями. Инструктаж по ТБ проводили дважды, как особо одарённым.

Надлежало нам противоборствовать супостату, воины которого возникали в разном удалении и безмятежно целились в сторону неопытных связистов. Ближний совмещал мушку винтовки с колена, второй на дистанции торчал в полный профиль с пистолем, дальний замаскировался сбоку от легко узнаваемого станка революционного пулемёта системы «Максим». Видимо, воевала с нами рать неведомой банановой республики: не пригибались, и вооружены пулялками из темноты начала столетия?..

Как ни смейся, залегали на промокшее имущество и ждали приказа в луже. Условия не ахти, а с моим зрением лишь дамками в Чапая пулять, но я честно отстрелялся по мишеням. Короткими очередями, без применения оптики и с тремя минусами диоптрий – всех клал наповал!

Мишени подкашивались за секунду. Сразу в гроб или в саван закатывались – не ведаю. Трофеи нам не показали, чтобы не травмировать неокрепшую психику, но додумал, что врагов калечил не на убой. В журнал стрельб вписали выразительные минусы. Если бы насмерть бил, результат был бы заплюсован. Да будет, я не кровожаден: «Рядовой Промашка стрельбу закончил!» Пусть недруг зализывает раны и живёт, слава Богу, в сознании поверженного.

К слову, о Боге: я здравый атеист, росший в окружении православных щёпотников. Крещён, не воцерковлён. Многого не ведаю, потому не хулю того, чего не понимаю. Как точно сказывал герой сериала «Вечный зов» Панкрат Назаров: «Божиться божусь, а в попы не гожусь!»

Отдушины

Февраль поднёс кроху душевного равновесия. Такое состояние я испытываю, когда в повседневность внесены приятные душе и телу занятия. Называю их отдушинами.

Будничные полёты никто не отменял, но после трёх месяцев напряжение было не как вопервой. Не удельному взводу ремонтников определили служебное задание, опосредованно связанное с нашим воинским назначением...

Пришла вводная изготовить устройства для зарядки автомобильных аккумуляторов. До того преподавали нам алгоритм пользования коротковолновой Р-140 и показывали малопонятную последовательность включения передатчика. Так и твердили: в учебке необходимо наработать автоматизм запуска станции, а понимание функционала придёт с практикой в войсках. До сеансов связи или инструктажей по ремонту оборудования учебный процесс не доходил. Да и может ли быть прописан перечень действий, если неисправности непрогнозируемы от слова совсем? Впрочем, порядок поиска дефекта, разве что...

Как же я соскучился до занятий такого рода! Работа даже снилась иногда, а тут приказ аки гром с ясного неба! Свежи были видения, как собирал блок питания усилителя мощности звукового сигнала и мигалки разные. Лудил схемы стробоскопа, пилил корпуса цветомузык, поэтому и выбрал связанную профессию монтажника радиоаппаратуры и приборов. Работал на Горьковском Заводе Аппаратуры Связи, собирал радиостанции для авиации. На полувоенном заводе в закрытом городе. Знаете, что есть такое «комплекс Журавля»? Вот и чудно! И не узнаете!

Сейчас, во всяком случае, об этом речи не пойдёт...

В распоряжении ремонтников мастерская с заваленным рухлядью стеллажом, что подсказало вести монтаж с чего попало, и самим кумекать с корпусом. Разве, к стадии наладки можно привлечь знающих сослуживцев, если не довариваешь головой. Не прошло и трёх месяцев с начала службы, как и мы занялись нужной к специальности деятельностью... Рабочий праздник... кабы не сглазить!

Для сборки невиданных приспособлений предоставили подручные средства от отвёрток и паяльников до радиодеталей. Не в избыток, но хватало. Руки потянулись к паяльнику: электросхема на руках, составляющих полно, компоновку думай – разработчиков и технологов в армии нету. Но кумпол на плечах есть – пусть и думает, что ему есть, а в реале как самаркандский бальзам во здравие...

Зарядник я собрал и настроил за неделю, прикладываясь на пару часов в день. Вышло самодельное Х-изделие размером вполовину ящика от стеклотары и, немаловажно, работало стабильно, напругу держало в нужных измерениях и не капризничало. Не будет капризным аппарат, собиравшийся с охоткой. На проверку отправил одним из первых, после чего меня кинули на выручку сослуживцам.

В общем, сваяли, сдали, на душе посветлело...

Сразу после Нового года ко мне нежданно нагрянула семья – мать, отец и младшая сестра. Мама выбила турпутёвку в Ташкент, и они сбежали от группы в Самарканд на пару дней. Чаяние до спазма в гортани! Главное, закорючкой в письмеце не чиркнули, словом не обмолвились.

Камуфлет сработал отлично. Накануне того дня рота готовилась на суточный наряд по части, меня вызвали на КПП, не сообщив причин. Замкомвзвод отпустил с лекции с условием быстрого возврата и доклада. До КПП пару сотен метров, навскидку, и обе стометровки я гадал: что за оказия и почему привратники не открыли причину вызова? Знакомых в Самарканде нет и наипаче родни, захожу на КПП, дежурный ведёт в комнату посещений, а там моя святая троица восседает как на острых гвоздях – тоже не терпится. До слёз пронзило, в прямом смысле!

С организмом случилась беда, раньше не замечал такого, но в момент спёрло дыхание, слёзы хлынули ручьём. Раскраснелся как варёный рак. Увидев родных, получил к лицу неожиданный прилив крови и не сообразил лучше, чем выбежать из КПП назад на территорию и переждать буйство эмоций. Дыхание свёл на глубокий вдох, минут за пару успокоился, смахнул рукавом слёзы, а дальше были крепкие объятия и повторные слёзы с поцелуями.

В посетительскую комнату следом вошёл дежурный по КПП, и подсказал направления дальнейших действий:

― Беги, докладай командиру роты, что родичи приехали. Не стесняйся, проси увольнительную на два дня.

Я через Пиваваренка к Тарасенко, так и так, товарищ капитан – сюрпризец ждёт меня на проходной. Офицеры с пониманием относятся к солдатам, козни в таких случаях не строят, дают добро. Ротный сказал, увольнительную с ночевой давать не будет, оба световых дня мои, но чтобы: «На вечернем построении стоял как ружейный штык!» На завтрашний день ротный избавил меня от наряда по столовой и подписал увольнительную записку временем до отбоя. А на большее солдат и рассчитывал...

В учебке меня удостоили увольнением один раз и по случаю. Увольнительные часы шли разговорами. Родители сняли в городе квартиру, мы гуляли, смотрели достопримечательности и усыпальницы Тимуридов. Батя взял на пробу бомбу портвешка Чашма – причинно отпотчевали её под халву и щербеты. Объелся, помню, лепёшками, самсой и прочей не запомненной по названиям восточной выпечкой. Под конец увольнения всей семьёй сфотографировались на память и честь по чести собрали соратникам пакет гостинцев, а в 22:00 я стоял на вечерней поверке как ружейный штык! Как положено – в строю!

Архитекции Самарканда любовал я позже, заступая в патруль по городу. Да дважды! Удовольствие усиливалось тем, что ни караул, ни наряд по столовой и перебор гнили на овощном складе под пристальным надзором пасюков, ни вонючий свинарник на полигоне или иные припашки, а вроде как нежданная увеселительная вылазка выпала.

Радости – тоже полные шаровары... Не красные...

Честно, даже теоретически не понимаю физического назначения военного патруля – из офицера и двух солдат? Военного положения не вводилось, чрезвычайной ситуацией в Узбекистане не попахивает, значит, это заурядная разнарядка на дополнительные тяготы. Хотя какие могут быть лишения, если солдат восточным городом любуется, самсу кушает и сладкими чаями запивает!..

Первое патрулирование запомнилось на всю жизнь. Маршрут пролегал вдоль Университетского бульвара до Регистана – главной достопримечательности Самарканда! Не наряд, а поучительные похождения получились!

Поначалу шли узкими улочками самостийного зодчества, далее по широкому пешеходному бульвару вышли к центральной площади. Торговцы с лотков-времянок едва не на каждом проулке создавали произвольные рынки. Лоточники наперебой заплетали ноги, только бы ротозеи задержались у их редкостной дешевизны товара и знатно потратили гроши. В Горьком выездная торговля практиковалась только по праздникам. Ещё недолго и вся страна так приторговывать будет, а пока это было в новинку.

Вскоре над саманной приземитостью возвеличились колоссальные очертания трёх старинных университетов. Начальник патруля проговорился, мол, перевёлся в округ на днях, даже семья не успела переехать на новое место, и сам он тоже вышел в город впервые. После чего напролом полез получать порцию впечатлений от просмотра диковинных форм высших учебных заведений мусульман.

С трудом поспевая, мы сноровились не теряться в сутолоке люда и держали курс, проложенный флагманской фуражкой офицера. Плыла она без перемен направления, мы надлежаще толкались следом и придерживали руками штык-ножи. Беспричинно беспокоилось начальство, была ли обоснованность, но солдат упредили строго бдеть друг за другом, не взрачеть на девочек, а победоносное оружие не выпускать из вида... Случаи воровства были на слуху...

Мимо прочего, капитан велел присматривать за его кобурой, чтобы местные карманники в толпе «не вскрыли и не похитили Макара». Неизвестно, был ли на самом деле боевой пистолет в кобуре начальника патруля, но раз уж распорядился – поставленную задачу надо исполнять.

Проскользнув толчею, патруль вышел на обзорную площадь Регистана. Недолго думая, предводитель оценил обстановку и пристроился к немногочисленной туристической группе славян, бродящих с выпученными от удивления глазами и раскрытыми ртами. Солдатам ничего не оставалось, как тоже вливаться в группу и подслушивать увлекательнейшие рассказы местного экскурсовода.

Самарканд – самый колоритный и самобытный город в Средней Азии. Перекрёсток культур и нескольких эпох, древнейшей двух с половиной тысячелетней хронологии, Рим Востока, лик земли – сама История!

«Жирный или тучный город», «богатое селение» – как ни переведи с тюркских языков, некогда Согдиана, Мараканда, но под названием Самарканд крупнейший политический и культурный центр эмирата Саманидов не бедствовал ни в одной вехе своего существования, являясь ключевым пунктом Великого шёлкового пути между Китаем и Европой. В XIV веке столица империи великого полководца и завоевателя Тимура. Именно в эпоху правления Тамерлана построено боль-шинство архитектурных шедевров, и то был период высшего развития в пост-монгольский период.

Самарканд стал один из центров мировой науки в эпоху правления Мирзо Улугбека. Здесь были построены новые учебные и религиозные заведения – медресе и обсерватория. Лучшие учёные и литературные умы мусульманского Востока работали в этом городе.

Регистан – песчаное место. По преданию, название прижилось с давних пор, когда на майдан подсыпали песок, чтобы впитывалась кровь жертв публичных казней, совершавшихся на этом месте вплоть до начала XX века. Слева медресе Улугбека, в центре площади медресе Тилля-Кари (позолоченное медресе), справа медресе Шердор (медресе со львами). Представьте, пиштак – арочный вход больше тридцати метров высотой. Размеры впечатляющие!

Невольно захватывает дух, когда выберешь на площади особое место, откуда видно, как кашинная керамика медресе отражает небо, сливаясь в единое панно, размывая границы строений. Глаза водят головой, разглядывая арабески, хитросплетения загогулин и простейших фигур, изобильной фантазией и тысячами умелых рук свитых в единую композицию. Бесчисленные гирихи и медальоны плотно окутывают высоченные башни минаретов, более грандиозные пиштаки (врата), замкнутые галереи худжр (келий) и айванов. И в эту овоидную геометрию, как лекалом, сгладившим острые углы, неким осмысленным дополнением вписалась причудливая арабская вязь. Не разбирая замысловатую письменность, думаю это аяты или, скорее всего, выдержки из фундаментальных сур Корана.

Стоишь среди величественных строений крошечный как невзрачная серая песчинка и любуешься невидалью, соотнося масштаб средневекового зодчества Самарканда с современными постройками города Горького. Так бы и мой домик, торчащий над землёй четырнадцатиэтажной коробкой, облагородить красочной глазурью, или, на худой конец, размалевать сочными глянцевыми красками?

Да что там домишко – кремль Нижегородский надо в керамику одеть! Вот получится диво дивное! Хотя Нижегородский кремль и нагишом впечатляет: тринадцать могучих сторожевых башен, единённых двухкилометровой цепью усыпанных бойницами прясел, достигающих высоты пары десятков метров – впечатляет? Всецело отрадно – Нижегородский каменный кремль ни разу не был отдан врагу за всю свою пятисотлетнюю историю!..

Гид ещё что-то сказала про легендарного Тамерлана, но справедливо отметила, правил тот до того как дожившие до наших дней шедевры Древнего Востока были воздвигнуты. Впечатлений однозначно на всю жизнь!

Разве может военный патруль отвлекаться от такого редкого момента жизни на каких-то мифических нарушителей дисциплины? Офицер сам не прочь изумляться магией росписи древней инженерии, и какой из военнообязанных бродит здесь самоволом его интересовало мало.

Второй раз патрулировали в гузарах, к центру не ходили! Вспоминается чайхана, куда офицер заглянул отобедать. Лёгкая как пляжная забегаловка в местах отдыха средней полосы России украшена она была на восточный манер. Столики, аляпистые скатёрки, цветы в кашпо, кисейные занавески, кисти ламбрекенов, официантка узбечка в национальной пестряди до пят, фарфоровые кесе классической росписи «пахтагуль» – экзотика! Забавной меблировкой казались металлические кресла, похожие на плетёнку из некого каламуса. Кресла были веса немалого, но сиди смело – мебель из витого железного прута! Люди разваливались вальяжно – значит сварено накрепко!

Офицер был нежаден: ели шурпу, вприкуску лепёшкой, потом чак-чак. Пирожки запивали зелёным чаем, выслушав упрёк, что зелёный чай принято кушать отдельно от выпечки, и не стоило привлекать внимание чавканьем. За нас вступил безбородый бабай в светском костюме под вышитым золотом чапаном и в традиционной тюбетейке. Заторможено перебирая бусины на чётках, старик исчислял скорее рентабельность чайханы, чем отчитывал суры Корана. Замерев на очередной бусине, бабай достал и открыл блокнот, с аккуратностью бюрократа черкнул пару цифр и, не отводя глаз от написанного, перевёл нашу нескромную отрыжку к правилам хорошего тона: «Если же гость наелся досыта, должно быть останется доволен!»

Что может быть уважительнее? Шутил, верно...

Дальнейшее патрулирование сошло за лёгкий моцион на сытый желудок. Горче сего, тысячи солдат, перетёртых жерновами широко известной в узких кругах самаркандской учебки связи, причудливых мест древнего города не видели всуе. Учебный состав увольнениями не баловали, экскурс по интересностям Самарканда не проводили, его историю не рассказывали – привозили, держали взаперти и раскидывали без познавательных турне...