Kitabı oxu: «Аллегро с Дьяволом – II. Казань»

Чистоту, простоту мы у древних берем,

Саги, сказки – из прошлого тащим, —

Потому, что добро остается добром —

В прошлом, будущем и настоящем!

В.С. Высоцкий

Вступление. Кухня, рюмка, разговоры

Март 2005 года, Казань

В одной из одноподъездных четырнадцатиэтажек, что стоят на проспекте Ибрагимова напротив бассейна Оргсинтеза – в той самой, в которой находится отделение Сбербанка, на кухне восьмого этажа выпивали двое мужчин, двое бывших десантников.

На кухне имелся белый кухонный гарнитур, стоявший вдоль правой стены, то ли чешский, то ли польский, купленный еще во времена Союза лет 25 назад, но при этом довольно неплохо сохранившийся. Кухня была узкой и вытянутой как пенал, вдоль левой стены рядом с кухонным столом стоял старый диван. Мужчины сидели за большим, когда-то круглым столом, над которым низко, даже, пожалуй, слишком низко висел темно-зеленый абажур с бахромой. Этот абажур был свадебным подарком, который семья молодого лейтенанта, отца Аркадия, когда-то давно получила от бабушки невесты. С тех пор он вслед за владельцами сменил не один десяток казенных квартир, а также был вынужден переехать из зала в кухню. Наверное он не очень соответствовал моде, но Аркадий любил то неповторимое чувство уюта, которое создавал по вечерам его зеленый полумрак. Он даже убрал из кухни маленький телевизор, потому что тот конкурировал с абажуром и подавлял таинство, создаваемое им. Для усиления этого таинственного полумрака в абажуре специально стояла слабая, в 60 ватт, лампочка. Аркадий пробовал вставить лампочку в 40 ватт, но матушка жаловалась, что ей темно.

Матушка… Аркадий говорил про нее только так, хотя и не обращался к ней так никогда. Это по ее настоятельному требованию был подпилен примыкавший к стене край стола, так как ей было тесно протискиваться между столом и гарнитуром. Большой круглый массивный стол также переехал в кухню из зала. Она категорически возражала против покупки нового, небольшого кухонного стола.

– Зачем зря деньги тратить, когда достаточно просто подпилить старый? – спрашивала она и добавляла: – Если бы ты знал, сколько воспоминаний связано с этим столом.

И лукаво улыбалась. Впрочем, возможно, Аркадию это только казалось.

Когда-то ее мать вместе с мужем, соответственно бабушка с дедушкой Аркадия, попали «под гребенку» НКВД – во время нашумевшего «дела врачей». Да и как было не попасть хирургам-евреям? Так сложилось, что вместе с матерью попала за решетку и еще не родившаяся дочь. Она и не должна была родиться. «Врага народа» подвешивали за руки, били по животу, пока наконец «англо-американо-немецко-итальянско-японскую шпионку» не отправили в лагеря. Где вопреки всему и родилась довольно крепкая и на удивление здоровая девочка Рита. Так уж получилось, что посадили двоих: жену с мужем, и вернулись из лагерей двое: мать с дочерью. Где и в каких лагерях сгинул отец, они так и не узнали. А на пенсию Фаина Абрамовна вышла уже заслуженным хирургом РСФСР.

До сорока пяти лет матушка – Маргарита Аркадьевна – практически ничем не болела. Зато потом всевозможные болячки посыпались как из рога изобилия. Она перенесла с десяток разнообразных операций и превратилась из энергичной и деловой женщины в разбитую, вечно недовольную старуху, для которой даже поход в магазин стал проблемой. Она ожесточенно спорила с врачами, доказывая, что во всех ее бедах виновато именно НКВД, а уж никак не то, что она всю жизнь курила. Дымила безостановочно по полторы-две пачки в день в зависимости от настроения, прямо как паровоз. Свое превращение она переживала очень сильно, но слава Богу, соседи не оставляли ее без помощи. На Аркадия надежды в бытовом плане всегда было мало.

Матушка… Она и раньше была не против поворчать. А теперь уж она ворчала просто-таки постоянно, ей не нравилось абсолютно все. Ни то, как живет Аркадий, ни как одевается, ни его вечно меняющиеся подруги, ни качество продуктов, ни правительство, ни политика, проводимая им на международной арене и уж тем более внутри страны. Но самое тяжелое было то, что она всегда жаловалась на свои многочисленные болячки и ворчала, что все силы и здоровье она отдала на воспитание «неблагодарных сыновей».

Но несмотря ни на что, Аркадий, конечно же, любил мать. Впрочем, это не мешало ему при первой же возможности селиться у очередной подруги. Вот и сейчас большую часть времени он жил у своей… хм… невесты Нурии.

Почему «хм… невесты»? Конечно, они собирались осенью расписаться, но невеста и «гражданская жена», которой вот уже полтора года по сути была Нурия, вещи несколько разные.

Итак, хозяин квартиры – Аркадий, точнее, Краснов Аркадий Викторович, тридцати шести лет – был мрачным брюнетом с проседью и темно-зелеными глазами. Русский по отцу и еврей по матери. Соответственно в России он считался русским, в Израиле сошел бы за еврея. За это сидящий рядом Иван часто называл его «подпольным евреем».

Службу Аркадий проходил в Афганистане, и седая прядь с правой стороны была не единственным напоминанием об этом. Обладатель крепкого торса и могучей шеи бывшего борца, с тяжелым взглядом, он производил порой довольно мрачное впечатление. Кандидат в мастера спорта по дзюдо. «КМС» – он когда-то очень гордился этим званием, доставшимся тяжким и упорным трудом, мокрым кимоно, которое после тренировок можно было выжимать. Как это было давно! Тогда он еще был юн и так любил смеяться по поводу и без. Так любил анекдоты…

Аркадий и теперь не прочь был послушать анекдоты, которые любил «травить» его друг Иван, но сам рассказывал их редко. Детей у него не было. Последние полтора года, как уже было сказано выше, они жили гражданским браком с Нурией – с Солнышком, как он ее называл. У нее были некоторые проблемы «по женской части», и для продолжения рода была необходима операция, на которую она собиралась осенью (перед самой свадьбой) ложиться в РКБ, где работал ее дядя. Они с Аркадием мечтали о ребенке, но рожать будучи только «гражданской женой» Солнышко категорически не хотела.

Представим второго. Тихий Иван Андреевич, тридцати четырех лет, был чуть более полным, чем его друг, с карими глазами, в которых легко загорался веселый огонек, любитель анекдотов, рыбы с пивом и почти примерный семьянин, любил улыбаться и делал это светло и открыто. Отец двух девчушек и муж свежеиспеченного хирурга. После двух академических отпусков, связанных с рождением дочерей, Настя в тридцать лет все-таки окончила медицинский университет, хотя поступала когда-то в институт – перемены, перемены… Волосы у Ивана были русые, глаза светло-карие. Он имел заметный живот любителя пива, при этом мало пил водку – как говорится, «по праздникам». Вот и сейчас, в отличии от Аркадия, он пил пиво с копченым лещом. Копченой рыбой его снабжал время от времени его шурин, браконьер-любитель.

Иногда они ездили вместе, и Иван имел большой зуб на местного (в месте промысла) участкового за то, что тот лишил их двух мешков сазанов, которых, вполне естественно, забрал себе.

– Нет, ты понимаешь: я первый раз столько рыбы наловил, так рад был, а тут этот «Из леса на лыжах» – убить урода готов был! – жаловался он Аркадию.

Ну а случай, произошедший прошлой весной, больше смахивал на анекдот. Ивана с шурином поймали инспектора. Это были «внештатники», рыбаки местной артели, но тем не менее уже составившие протокол на «орлов», средь бела дня «пробивающих» артелевские сети. После пятиминутных переговоров инспектора сначала помогли поставить родственникам оставшиеся сети, потом вместе с ними отправились на берег пить их водку, а уезжая оставили им еще полмешка конфискованной «бели».

– Нормальные мужики. Плохо, конечно, браконьерить, но главная беда не в этом, и они это прекрасно понимают. Весной только пройдет икромет – спускают воду на водохранилище. Икра тоннами по берегу весит на ветках, на камыше, просто на траве. Они говорят: «Пишем-пишем – толку ноль». Это же просто промышленное уничтожение рыбы. А все говорят: «Браконьеры виноваты!» За пару рыбешек омоновцы в землю втопчут, если попадешься – штрафы, а то и срок. А этим козлам за массовое уничтожение рыбы – ничего. Классно, да? И никто этого директора, или кто там главный у них на электростанции, неважно… Важно, что за все эти тонны сгубленной икры никто его на пол рожей не кидает и по печени сапогами не бьет! Хотя и надо бы! А мужиков за пару рыбешек бьют! А все почему? Да потому, что они – начальство, а мы для них – быдло!

– Ты забыл, где живешь? Чиновники у нас что хотят, то и творят! Правящая каста, блин! Взять меня с этой «десяткой»… – привычно завел Аркадий, взявший пару месяцев назад машину, но вместо того, чтобы радоваться, не прекращавший ворчать. То ли долги, которые пришлось делать для покупки, то ли «мелкие недоделки» – сильно портили ему настроение.

– Вот стал бы я брать эту чертову «десятку», если бы не бешеный налог на иномарки? – спросил он Ивана, и сам ответил: – Ни в жизни. Да если бы не «растаможка», то за эти же деньги можно было бы взять вполне приличную иномарку.

– Надо, понимаешь, поддерживать отечественного производителя, – резонно заметил Иван. – Защита и поддержка родной автопромышленности, понимаешь.

– Да пошла она, эта промышленность, знаешь куда? – взорвался Аркадий. – Почему я, старый и бедный еврей, должен за свой счет поддерживать этот долбаный АВТОВАЗ? Государству надо? Вот оно пусть за свой ГОСУДАРСТВЕННЫЙ счет и поддерживает! А то привыкли все государственные проблемы за счет простого народа решать. Как вспомню 91 год, так кипятком ссусь. Эти суки, демократы-либералы, взяли и все вклады у стариков в копейки превратили. Уроды! Люди все жизнь горбатились, откладывали, а им оп-па и тю-тю, фокус-покус, вашу мать, а потом пенсии хочешь плачь, хочешь смотри, но прожить точно не хватит. ВСЕХ!!! Всех стариков единым махом в нищих превратили! Пенсионер и нищий синонимами стали. А автопром пусть вон за счет Чубайса поддерживают, тем более что там более 50% акций государственные. По всей цепочке скинут на половины тарифы за энергию, а то и совсем снимут, да налогообложение с них льготное. Как думаешь, на сколько подешевеют наши машины?

– Понятия не имею, – честно ответил доедающий леща Иван.

– И я не знаю, но думаю, процентов на 50 точно – это и будет их красная цена. Вот тогда бы и людям хорошо, стали бы недорогие машины брать, и автопром поднялся бы! – закончил, выдохнув, несколько успокоившийся Аркадий и вылил себе остатки водки в стакан.

– Давай еще раз… за ребят, третий пили конечно уже, но не грех и повторить.

– Давай, только я все, – предупредил Иван и привычно подставил кулак: пиво кончилось, а Аркадий не любил пить один и всегда «чокался», пусть даже и с кулаком.

Уже после первой рюмки Аркадий почувствовал, что скатывается в запой. Раньше, сразу после Афгана, он почти два года пил не просыхая, потом это перешло в регулярные запои. Он мог держать себя в руках и остановиться после пары рюмок, если было надо. Мог напиться до потери пульса, но, похмелившись с утра, не уходил в запой. Но регулярно раз в 3-4 месяца он возвращался в Афган – пропуском была водка. Пил он страшно, не закусывая, пил 5-7 дней только воду и водку, находясь в полудреме, а потом с неделю тяжело отходил. Пару раз казалось, что отойдет сразу на тот свет, ибо даже могучий когда-то организм кандидата в мастера спорта не выдерживал многолетней пьянки. Вот уже больше полугода, после Бесланских событий, когда он всерьез испугался за свой рассудок, у него не было запоя. Нурия, его Солнышко, сказала, когда он первый и пока последний раз запил при ней: «Я люблю тебя и не хочу смотреть, как ты убиваешь себя. Еще один запой – и я уйду от тебя, Пастух».

Сказала так, что он понял: уйдет. Терять ее он не хотел – и терпел, полгода терпел. Сейчас Нурия, получив отпуск, уехала в Апастовский район, в деревню к бабушке. Бабушка болела и почти год лежала, вот Нурия и поехала поухаживать за ней пару недель, хотя особой нужды в этом и не было: родни в деревне хватало. Время у Аркадия было, и хоть он не хотел сознаваться себе, но неумолимо скатывался в запой. Это он позвонил сегодня Ивану и позвал «попить пива, потрепаться». Взял водку: «Ну что там бутылка на двоих?» – уговаривал он себя, хотя прекрасно понимал, что занимается самообманом и что Иван скорее всего не будет пить водку. И сейчас, допив бутылку, Аркадий понял: запой неизбежен, как мировая революция.

– Мне пора! – стал собираться «примерный семьянин». – А то время, Настя будет беспокоиться.

– Оставайся, девочек вызовем, – предложил разошедшейся Аркадий.

– Не-не… Я пошел, – заторопился Иван.

– Подкаблучник, – прокомментировал друг и добавил: – Я тебя провожу.

Иван удивленно вскинул глаза: такого за Аркадием обычно не водилось. Через секунду он понял, что провожать его будут до ближайшего магазина. Его лицо помрачнело. Ему тоже не нравились эти запои.

– А Нурик? – в безнадежной попытке удержать Аркадия от срыва спросил он.

– А что Нурик?! – взорвался было Аркадий, но ссорится не хотелось, тем более, что он сам был не прав. Уже спокойно он продолжил: – Нурия уехала на две недели. Ты зайди дней через пять. Напомни, что мне до ее приезда надо прийти в себя. Только «опохмелин» прихвати. Добро?

– Добро, – последовал ответ, и они вышли из квартиры.

Лифт не работал уже года три. Сначала просто так стоял – сломался. Потом искали деньги на новый, нашли. Потом ждали, когда придет. Потом – когда поставят. И вот наконец старый заменили на новый, но все не могли запустить.

– Тебе хорошо: спустился и все, а мне потом опять на восьмой пехом топать, – проворчал Аркадий.

– А ты не поднимайся. Ночуй на улице.

– Юморист, да?

На лестничных площадках в районе четвертого этажа, как сверху так и снизу, валялись одноразовые шприцы, было наплевано, натоптано и вообще было грязно и мерзко. Здесь, на четвертом этаже, жил бывший местный авторитет Кащей, у которого лет семь-восемь назад даже была своя бригада. Подсев на иглу, он быстро потерял и авторитет, и бригаду, и теперь жил продажей «дури».

– Надоел этот бардак, разгоню, попадутся под плохое настроение, – опять начал ворчать Аркадий. Они вышли на улицу и сразу у подъезда простились.

– Не забудь заскочить через пять дней с «антипохмелином», – напомнил он.

– Обижаешь, пообещал же. Ты только давай не очень там раскочегаривайся, – предпринял последнюю, явно провальную попытку тормознуть друга Иван и, махнув рукой, направился в сторону бассейна.

Ни Иван, ни Аркадий конечно не могли знать, что Иван не зайдет за ним через пять дней, потому что через несколько минут его жизнь круто изменится. И еще через пару месяцев Иван в свою очередь изменит уже его, Аркадия, жизнь.

Ну да все по порядку… Это все потом. А сейчас, взяв пять бутылок водки, Аркадий вернулся домой.

– Нет, надо все-таки вызвать девчонок, – твердо решил он, войдя в квартиру и поставив пакет с бутылками на пол.

Он уже полез было в карман за сотовым, когда увидел, как Нурия грозит ему кулаком с висящей на стене фотографии.

– Я те дам девочек! – явственно услышал Аркадий голос своей «ненаглядной» и шарахнулся, гулко ударившись затылком об стенку.

– Бедная стена, как же ей больно, наверное, – пожалел он ее, но погладил, впрочем, не стену, а свой затылок.

Посмотрев еще раз на фото, где Нурия как ни в чем не бывало обнималась с ним, проворчал – правда, негромко:

– У… ведьма! Как была ведьмой, так ведьмой и осталась.

Потерев еще раз затылок, он направился на кухню, где поставил четыре бутылки в холодильник. Присел к столу и налил стакан водки. Это потом он будет поддерживать себя «на нужной кондиции» рюмками, а начинался запой всегда со стаканов.

Он пару минут смотрел на стакан в последней безнадежной попытке противостоять неизбежности. Выпитая с Иваном бутылка не придавала ему решимости, ведь тогда он пил просто так, а теперь готовился к запою. Какой-то частью своего сознания он отчаянно не хотел опять на несколько дней проваливаться в кошмар Афганистана, но ничего не мог с собой поделать. Решительно взяв стакан, он выпил его так же, как выпил бы яд. Хотя, возможно, яд сейчас он выпил бы охотней.

Афганистан стал ближе. Второй стакан пошел уже быстрей: так же как и первый, без закуски, он был лишь занюхан кулаком. Третий стакан Аркадий налил сначала наполовину, но прислушавшись к ощущениям, решительно долил до краев.

Странно: сразу после Афганистана пьянка помогала забыть его и более-менее спокойно уснуть – точнее, забыться, а теперь, много лет спустя, наоборот возвращала туда.

Выдохнув, он залпом осушил стакан.

Послышался шум приземляющейся «вертушки», где-то недалеко ударил автомат…

– Привет, ребята, – прошептал вернувшийся в юность Аркадий и огляделся…

Часть первая

Глава 1. Афган

О, война – бесов пир!

Мы туда колесили с потехами,

Песни пели, снимали кино,

А когда мы обратно ехали,

Только молча смотрели в окно…

М. Андреев

Июль 1988 года, Афганистан

1

Близился вечер, но жара не спадала. Солнце словно боялось не выполнить план – жарило вовсю, чтоб с гарантией на премию.

Наташа попробовала макароны по-флотски. «Черт, пересолила!» – выругалась она про себя.

Все у нее не слава Богу. Вчера завтрак наоборот не досолила. Сегодня в обед каша пригорела, ребята острили и плохо ели. Все из-за этого чертового сержанта Краснова, которого на высоте звали Пастухом – скромненько так и со вкусом. Вон он опять солдат бьет и называется это почему-то «работа с личным составом». А тут еще этот парень пропал.

«Как его там, Чумкин? Нет, Чуманов, его еще Чума прозвали. Ох и дернул ее черт эту косметику попросить… Господи, какая жара. Ладно хоть брезент натянули, какая-никакая тень».

На девушке было легкое светлое платье и почти белый фартук, который, казалось, пропитался пылью настолько, что уже не отстирывался несмотря на все старания. На голове была косынка, спрятавшая каштановые, коротко постриженные волосы. Подол платья был ощутимо выше колен. Муж запретил его надевать: «И так солдаты на тебя голодными волками смотрят, не стоит их дразнить лишнего». Но сегодня она его надела всем назло: и мужу, и сержанту, и солдатам – пусть смотрят!

А все-таки он красив, этот чертов сержант. Черные, густые, слегка вьющиеся волосы, темно-зеленые глаза. Накачан как античная скульптура, но не как Аполлон – помощней будет, правда и не Геракл – где-то посередине. Золотая середина. Кличка «Пастух» по должности ему, конечно, подходит, но если бы это зависело от нее, она прозвала бы его за какую-то плавность и скупость движений Котом или Львом. Хотя, нет – Лев, наверное, не очень подходит: тяжеловат. Скорее Барс. Да, именно Барс!

Наташа смотрела на раздетого по пояс, загорелого Пастуха и невольно залюбовалась. Правда, античный вид портили два небольших шрама от пулевых ранений, один справа – чуть ниже груди, второй слева – по самому краю живота.

А Львом он потом станет – лет через десять, когда заматереет, погрузнеет… Если, конечно, вернется домой. Дай ему Бог вернуться. Дай Бог все этим ребятам домой вернуться!

Дура! Хватит уже пялиться на этого сержанта. И так третий день глаз с него не сводишь!

М-да… А макароны-то придется промыть еще раз.

А то, что глаза у него темно-зеленые, она только четыре дня назад и разглядела, когда он ее насиловал и они были совсем близко-близко. Да-да, именно изнасиловал в нескольких метрах от родного мужа, а тот и ухом не повел! Да!!

Наталья была женой старшего лейтенанта Малахова, командира расположившегося на высоте и стоящего тут второй месяц взвода десантников. «Хотя, какая жена, в таком случае теперь и сержанта можно называть мужем», – раздраженно подумала она.

А этот даже не посмотрит на нее. А тогда…

Наташа вновь вспомнила их короткую встречу, и краска залила ей лицо.

Сложенная из камней печка с двумя котлами и натянутым сверху брезентом стояла рядом с вагончиком, а между вагончиком и дувалом были сложены дрова. Она собиралась готовить обед. Муж, после того как они поругались с Красновым из-за снайпера, вдруг вспомнил обязанности и занимался с молодым стрелком на БТРе – пристреливали что-то там, что ли? Время от времени раздавались короткие пулеметные очереди.

Она зашла за вагончик и стала набирать дрова. Вдруг кто-то по-хозяйски положил ей руку на ягодицу, и рука тут же скользнула вперед, между ног, вторая рука уверенно легла на грудь.

– Тебе ночи мало, сумасшедший? Увидят же!! – она была уверена, что это ее муж, ну ладно-ладно – жених, лейтенант Малахов.

Он был первым и пока единственным мужчиной в ее жизни, и никто никогда не хватал ее за такие места, разве только за попу нахал какой-нибудь украдкой щипнет, но не так по хозяйски.

Ее развернули и она увидела, что это не лейтенант, а Краснов. Ее попытку закричать он прервал, закрыв рот поцелуем и продолжая нагло лапать ее. Да уже не просто лапать: задрав подол и прижав к вагончику, он решительно подхватил ее под колени. От необычайности и дикости ситуации у Наташи закружилась голова, а кровь, казалось, уже вся прилила к паху.

– Что вы делаете? Так нельзя! – прошептала она.

Прошептала, а не прокричала, как должна была. В двадцати или в тридцати метрах от нее был ее муж, а ее по сути дела насиловали. И что, что она уже не сопротивлялась и не кричала, а уже обнимала сержанта? Не бревно же она в конце концов! Да и сержант, если честно, нравился ей и похоже знал об этом.

Несмотря на жару, он был приятно прохладен.

– Трусики сдвинь, – жарко и нетерпеливо шепнул он ей, и рука сама предательски послушно выполнила его просьбу.

Впрочем, Наташа все же нашла силы и вновь прошептала:

– Что вы делаете, сержант? Ах… – на этом и закончилось все ее сопротивление.

Он не вошел, а ворвался в нее, а она только крепче обняла его ногами, помогая ему. Никогда за год совместной жизни она не принимала с таким восторгом когда-то курсанта, а потом лейтенанта. Это обстоятельство почему-то еще сильней портило ей сегодня настроение.

От необычности ситуации она кончила очень быстро и бурно; чтобы не закричать, она вцепилась в плечо сержанта зубами. Он тоже не заставил себя ждать долго. Он уже поправлял штаны, а она, прислонившись к вагончику, все не могла прийти в себя, когда загрохотала какая-то жестянка.

– Твой идет! Ты в порядке?

Она слабо кивнула.

Он поправил ей трусики, одернул и отряхнул платье.

– Не забудь дрова взять. И лицо не такое ошарашенное, а то он нас раскусит, – сказал он и, взяв автомат, что стоял прислоненный к вагончику, перепрыгнул за дувал.

«Господи, я даже не слышала, как он автомат поставил», – подумала она, как будто это имело хоть какое-то значение. Он сказал «нас», будто она была с ним заодно и заранее договорилась с ним. А попробуй теперь докажи, что не так. Не поверят ведь.

Она быстро набрала дров и вышла из-за вагончика. Малахов не подошел к кухне, а сразу нырнул в палатку лейтенанта Смирнова, и слава Богу! Наташа до вечера так и не смогла прийти в себя, и Малахов заметил несколько странное поведение жены. Она сослалась на жару и вопрос на этом закрыли.

И вот Наташа уже третий день пребывала в смятении. Она спорила сама с собой и не спускала глаз с «насильника».

«Конечно же он меня изнасиловал. Подошел сзади, схватил и воспользовался моей ошибкой!» – доказывала одна, более скромная половина. Другая ей возражала: «А когда целовала и обнимала его, тоже ошибалась?» – «А что я должна была делать? Кричать? Чтобы все сбежались и все увидели?»

Изнасиловал и точка! Да! Да! Да! И вообще он мерзкий и гадкий! Нарассказывал уже, небось, всем. Вон как солдаты на нее теперь смотрят, будто все знают. Определенно всем все уже известно. Разболтал, болтун, хвастун! И как теперь быть прикажете? И так на нее смотрят здесь как на куклу, красивую и бестолковую. И так у всех одна мысль – как бы с ней уединиться, и вот нате вам еще…

Главное, ведь она не давала никакого повода. Разве только посмотрела пару раз, может быть. Да, и в тот день, когда Пастух дрался один против двенадцати «дедов», он перехватил ее взгляд.

Наташа, как и многие женщины, любила сильных мужчин. И наверное поэтому до беспамятства влюбилась в Малахова – стройного и сильного будущего офицера-десантника. А сержант в тот день как красиво дрался, был так разгорячен и вообще… Кажется, он что-то понял тогда, перехватив ее взгляд на себе.

А на следующий день, после рандеву за вагончиком, она попросилась на базар купить себе косметики, и там пропал этот солдат, который ее охранял. Взял и пропал, она даже ничего не слышала. Вот был – и через минуту нет. А муж и сержант потом повздорили, и оба смотрели на ее так, будто это она виновата. Уже нельзя и косметики купить, что ли? Она же женщина, в конце концов. Чувственная женщина. А сержант так грубо ее взял. Мужлан, мог бы и понежнее быть, а то как медведь какой.

А сегодня и не смотрит на нее. А она ведь для него хотела накраситься, хотя, конечно, ему это знать и не следовало. Зря она уже третий день так медленно собирала дрова и ждала чего-то. Да о чем она вообще размечталась? Ты ведь почти офицерская жена, по крайней мере здесь так считают.

Господи, как все сложно!

Надо, надо было послушать маму. Родить ребеночка, заставить Малахова жениться. И была бы она мать и жена, пожила бы пока с мамой, а Малахов приехал и забрал бы их потом как миленький, и никуда бы не делся. Бы да бы, да кабы… Маму не послушала и теперь не жена, не мать, а простая… Прости Господи! И Пастух это четыре дня назад успешно подтвердил.

Да, их отношения с Сергеем после аборта как-то изменились. И она после того, как убила в себе ребенка, убив часть себя, уже смотрела и на мужа, и на жизнь более трезвыми глазами. Были розовые очки, да на аборте разбились. И Сергей стал к ней по-другому относиться – будто тяготился, что ли? А может еще раньше это произошло, как только она сказала ему про беременность, да просто она тогда не замечала, не понимала?

Настроение было окончательно испорчено, и Наташа явно переложила сахарного песка в один из больших, на десять литров, алюминиевых армейских чайников.

Пастух, он же Аркадий Краснов, отрабатывал рукопашку. И сейчас работал с Володей Троекуровым из Костромы по кличке Куница. Дрался Куница очень неплохо, но вот беда: уж больно любил ноги задирать. Любил, но не умел. Ну вот, опять он попробовал достать Пастуха ударом ноги в голову. Вот кто так бьет, спрашивается? Неправильно, медленно, раскрылся весь, положение неустойчивое. Пастух взъелся – в конце концов, сколько можно говорить? Он перехватил ногу, задрал ее, одновременно сделав подсечку. Пока Куница падал, он обозначил удар между ног. Когда тот неловко грохнулся, сильно съездил под дых и напоследок легко шмякнул по носу. Легко – это относительно, конечно: у Куницы брызнули слезы и из носа потекла тонкая струйка крови.

Пастух вообще редко бывал в хорошем настроении, а после того, как пропал Чума, просто зверствовал. Весь рядовой состав на высоте ходил с «украшениями», оставленными Пастухом во время спаррингов.

Да еще эта Наташка. В тот день до вечера явно была в легком шоке. А теперь третий день, если судить по глазам, то убить готова, то не дождется, когда он опять ее за вагончиком прижмет. А когда прикажете? Лейтеха, конечно, целыми днями то на БТРе, то на танке ошивается или в нарды режется с Мазутой в его палатке. Можно было бы, но во-первых, после пропажи Чумы было не до этого, кураж пропал, а во-вторых, у Аркадия возникло ощущение, что Малахов пасет его и специально самоустранился. Откуда взялось это чувство, Аркадий не знал, но привык доверять интуиции. Если слухи не врали, то Малахов был бы не прочь поймать свою гражданскую жену на измене. Вопрос: он сам что-то заподозрил о случившемся или кто-то стукнул? Лейтенанта не очень любили, но кто-нибудь мог захотеть насолить ему лично. Интересно, кто?

И куда же пропал Чума? Прошло уже три дня, и Пастух не ждал хороших вестей. Да он сразу почувствовал недоброе, как только Чуму послали сопровождать на базар Наташу.

Все эти размышления несколько мешали Аркадию, и Куница продержался дольше обычного.

– Ты что ноги все время задираешь, Брюс Ли хренов! Боевиков насмотрелся, что ли? – набросился он на не успевшего прийти в себя Куницу. – Кто тебя так бить научил?!

– Так… Это… – начал мямлить тот и, почесав затылок, выдал: – На мешках хорошо получалось.

Лучше бы он промолчал: стоявшие вокруг бойцы согнулись от хохота.

– Что вы ржете как кони? Плакать надо! – рявкнул на бойцов Пастух и, повернувшись к растерянному бойцу, добавил: – Мешки, видать, совсем тупые были. Нормальный мешок таким ударом не пробьешь.

– Значит так, ты и ты, Перец, любители ноги задирать, вместе вкопаете вон там у ограды столб, – приказал Пастух и, пресекая возможные возражения, тут же добавил: – Не знаю, где возьмете. Вот у танка ствол спилите. Я покажу, как бить; пока не научитесь правильно бить, будете по часу перед отбоем тренироваться. И пока не научитесь, чтобы ноги выше пояса не задирали, а то я вам их сам поотрываю к черту.

Сержант осмотрел бойцов: а ведь кажется не поняли.

– Поймите, в драке, тем более в бою, нужны не эффектные, а эффективные удары. Если вы так уж любите работать ногами, то бейте между ног, а еще лучше по коленке, под чашечку. Удар короткий, увернуться трудно, сам не открываешься и равновесие не теряешь. А хорошо попадешь – мало не покажется, считай, противник хромой. Да, и научитесь, в конце-концов, правильно падать, а то как мешки с дерьмом валитесь.

В это время раздался веселый крик Агронома, который, по выражению Перца, «стоял на стреме»:

– Пастух, глянь, к нам какой-то пьяный чудик в красном халате катит.

Аркадия как ледяной водой из ведра окатило дурное предчувствие. Он подлетел к Агроному и выхватил бинокль. К высоте с юга кто-то шел. Из-за поднимающегося зыбкого марева раскаленного воздуха разглядеть кто это было невозможно. Но тем не менее было очевидно, что человека сильно мотает. Аркадий сразу понял, что это за «пьяный чудик в красном халате». Он только очень надеялся, что ошибается, очень.

– Кок, Перец, Куница, Ерш, за мной! – схватив «калаш», он бросился к БТРу.

– Лейтеха что скажет? Без разрешения покинули расположение, – подал голос подлетевший Ерш – «дух», прибывший менее двух недель назад. На высоте он еще не знал, что если Пастух приказывал, то надо просто выполнять без вопросов и возражений.

– Заткнись! Давай на место, быстро! – последовал резкий ответ.

Больше никто вопросов не задавал. Ерш нырнул на место водителя, Куница к пулемету, остальные остались на раскаленной броне. БТР рванул к выходу из ущелья. Сердце будто сдавили ледяные тиски, но Аркадий все еще надеялся, что ошибается, и понимал, что занимается самообманом. Ерш остановил БТР в нескольких метрах от человека…

Это был Чума. Он был голый, в одних кроссовках, выглядевших издевательской насмешкой. Он был совсем голый. Голый настолько, насколько не должны быть голыми люди, да и никакое другое живое существо. Чума был без кожи, она сохранилась лишь на лице. Эту «милую шутку» моджахедов называли «красный тюльпан». Если кожу снимали мастерски, то человек жил после этого еще некоторое время, хотя выжить, конечно же, не было никаких шансов.

Аркадий слетел с практически еще движущегося БТРа.

– Кок, обезболивающее! – крикнул он.

Спасти Чуму было невозможно, но было возможно хоть как-то облегчить страдания последних минут жизни парня. Парня из его отделения.

Он успел подхватить падающего Чуму. Тот как-то виновато и жалко улыбнулся.

– Пастух, я не виноват… Я не хотел… – прошептал он и, вздрогнув, затих.

Кок опустил протянутый было шприц – он был уже бесполезен. Чума, Чуманов Николай из-под Тулы, уже не нуждался в обезболивающем – у него уже ничего не болело.

Много лет спустя, после 11 сентября, в Афганистан войдут американцы. У полевых командиров и простых афганцев из антиталибской коалиции будут брать много интервью. В этих интервью они не однажды выразят сожаление о том, что воевали с советскими войсками, а также о том, что СССР ушел из Афганистана.

Конечно, они сожалеют – сразу поверит им Аркадий. Как они не будут сожалеть? Вот только не об убитых и искалеченных советских солдатах они сожалели. А о потерянной кормушке. С уходом СССР из Афганистана закрылась огромная, казавшаяся бездонной кормушка. «Советские оккупанты» в большинстве случаев бесплатно, а иногда почти бесплатно да еще в кредит кормили, строили, поставляли технику – как военную, так и гражданскую, мирную технику, стройматериалы, лекарства и так далее, и так далее.

А дивидендами Союз получил тысячи цинковых гробов своих солдат. И ладно если в бою павших, а сколько их было замучено, порезано на куски. Как Стриж, например, останки которого подбросили на дорогу недалеко от части, в мешке. Его буквально разрезали на куски. Как Аркадий узнал уже потом, моджахеды прилагали максимум усилий, чтобы солдаты, когда их мучили, жили как можно дольше, все видели и осознавали, что с ними делают.

Во время нахождения в Афганистане советских войск из Америки, из Европы, из арабских стран через Пакистан шла помощь для борьбы с «советскими оккупантами». Шли деньги и оружие. Два потока «халявы»: один большой – с севера, из Союза, и второй поменьше – с юга, из Пакистана.

Конечно, моджахеды сожалели, как тут не сожалеть? Аркадий им верил. Советский Союз ушел, и оба потока иссякли. Халява кончилась. Как не сожалеть об этом? И слушая эти интервью, Аркадий думал, что это наверное единственный случай в богатой войнами истории, когда бойцы сопротивления сожалели о том, что «оккупанты» ушли.

Ну да это все потом, а сейчас Пастух, сидя на коленках, прижимал к себе «оккупанта» Чуму и раскачивался, словно качал ребенка. Он скрипел зубами и плакал, не замечая слез.

– Суки-и-и-и!!! – то ли зарычал, то ли завыл он, подняв голову вверх. Как волк на луну. – Суки-и-и!!

«Господи, он еще у меня прощения просит», – стучало в голове Пастуха. Он всегда очень болезненно переживал потери, особенно тех, кто был в его подчинении. Тогда к острому чувству утраты прибавлялось чувство вины: Аркадий считал, что в их смерти есть и его вина. Сколько он уже потерял ребят – сослуживцев, подчиненных? Пора бы уж вроде привыкнуть, а все никак, и сердце каждый раз болело как в первый, и ненависти, кажется, уже не хватало места внутри. Узнав в госпитале, что его группа не вернулась с очередного выхода на караван, он остро пожалел, что его не было с ними. Может, он бы заметил что-то, может, услышал бы что-то, может, сработал бы «сторож». А нет – так погиб с ними бы. Все легче…

Прозрачный, сотканный из света Николай грустно смотрел сверху на ребят, склоненных над его телом. Он никого не винил. Ни лейтенанта, ни, тем более, Пастуха. Все это было теперь таким незначительным. Да и сам виноват, конечно же, был – куда его потащило за той девчонкой в переулок?

– Пока, ребята, до встречи, – сказал он, хотя те его, конечно же, не слышали.

И душа солдата отправилась домой, в Россию – у нее было сорок дней до вознесения – чтобы проститься с Родиной.

Аккуратно положив тело Николая на кусок брезента внутри БТР, солдаты сели на «броню».

– Ерш, поехали, – сказал тихо Аркадий, повышать голос почему-то не хотелось. В ответ никакого движения.

– Ерш, поехали! – повторил он уже раздраженно.

Тишина. Пастух спрыгнул с брони, а вслед за ним и остальные. Подойдя к люку водителя, они увидели сидящего в оцепенении, с застывшими, словно стеклянными глазами Ерша.

– Ну конечно, они только дней десять назад как из учебки, из Союза вместе с Чумой пришли. И сразу такое… Офонареешь тут, – прокомментировал Кок.

– Что теперь с ним делать-то? Он так может и день просидеть, – подал голос Куница.

– Что делать, что делать. Снимать штаны и бегать! Не знаешь, что в таких случаях делают? Первый раз замужем, что ли? – заорал Пастух на Куницу и, обернувшись, схватил Ерша за грудки, встряхнул его и дал две увесистые пощечины. Ерш вздрогнул, и его затрясло. Пастух протянул фляжку с водой.

– На, хлебни! – но у Ерша не получилось – руки, да и челюсть, ходили ходуном. Аркадий сам взял фляжку в руки и, придерживая Ерша за челюсть, стал вливать ему в рот воду. Остатки воды он брызнул ему в лицо. Ерш вытерся, ему стало лучше, трясло заметно меньше.

– Вести сможешь?

В ответ Ерш что-то процокал зубами.

– Понятно. Кок, помоги. Перец, поведешь! – скомандовал Пастух.

Вытащив Ерша из БТРа, они помогли ему взобраться на броню. Он был как ватный. Неудобно сев на броне, он обнял колени и заплакал.

– Уже хорошо. Ты плачь, не стесняйся, полегчает, только с брони не слети. Перец, айда! – И БТР со скорбным грузом медленно пополз к высоте.

– Запомни, Ерш: если не хочешь однажды вернуться в часть в таком же виде – не хлопай ушами и последнюю гранату для себя оставляй. Получится прихватить кого из «духов» – хорошо, нет – и черт с ними, последняя не для них, последняя для себя. Главное, живым к ним не попасть. Понял?

Ерш смог только кивнуть в ответ.

– Это хорошо, если понял, а то Чума тоже сказал, что все понятно. А сам то ли ворон считал, то ли о бабе мечтал… Черта с два они бы его взяли тихо, если б он настороже был.

В голове у Пастуха, казалось, кипел котел, и над этим котлом мысли прыгали как караси на сковородке.

«Чума, Чума, как же они тебя взяли? Там же народу два с половиной человека-то было. Матери-то как теперь? Конюх урод, я ж говорил – не посылай «зеленого» в кишлак, не посылай! А этот долбаный кишлак с «мирными декханами» и членами НДПА надо сравнять с землей к чертовой матери! Или завтра все «красными тюльпанами» станем, и «Черный тюльпан» нас домой букетом понесет, как и положено тюльпанам – в обертке: из цинка, правда, а не из фольги. Только надо этого говнюка – «самого старшего лейтенанта» – убедить, «вертушку» ему в одно место! А для этого надо попытаться взяться за него сразу, как только Чуму увидит, тоже небось не железный, в штаны наложит».

БТР вполз на высоту, их встречали, кажется, все. Впереди с лицом, исполненным праведного гнева, стоял Конюх. Чуть сзади, ближе к остальным – встревоженный Леший. За спинами солдат Пастух увидел испуганные глаза Наташи.

– Достаньте его, – бросил Пастух через плечо, когда БТР остановился. Выглядел он абсолютно спокойно, точнее, даже отстраненно.

Те, кто знал его долго, безошибочно определили бы: это показное спокойствие – не более чем затишье перед бурей. С десяток секунд Аркадий и Малахов смотрели в глаза друг другу. И хотя Пастух не скрывал своей ненависти, Конюх прочитал в его глазах только вызов, наглый вызов. Конюх потом поймет, что значил этот взгляд Пастуха. А пока он даже не подозревал, что его можно так сильно ненавидеть. За что, собственно? Старший лейтенант завелся. Все, этот сержант перешел уже все границы, и если его сейчас не поставить на место, то он окончательно потеряет взвод. Аркадий не спеша спрыгнул с брони и подошел к лейтенанту.

– Ты что, совсем оборзел, сержант? Покинул расположение без приказа, с людьми, да еще БТР прихватил! Под трибунал захотел?! – пролаял Конюх.

– А ты лучше бы его, – кивнул Пастух спокойно в сторону ребят, достающих Чуму, – отправил бы под трибунал три дня назад. Он бы, наверное, век на тебя потом молился.

В это время брезент откинули и высота вздрогнула. Смерть в бою, ранение от пули, мины, снаряда и бог знает еще от чего там – страшно, но понятно. Понять то, что сделали с их другом, и главное, зачем – было трудно. За что простого солдата так? Эта действительно уж средневековая, бессмысленная жестокость не укладывалась в голове. Во взводе как обычно были солдаты разных призывов. В основном были прослужившие от года до полутора лет. Из молодых солдат остались теперь Ерш да Заяц. Да еще лейтенант с женой, прибывшие в Афганистан чуть больше двух месяцев назад. Почти все слышали о зверствах, которые любили творить моджахеды. Кто-то что-то слышал, кто-то что-то видел. Но своими глазами «красный тюльпан» все видели впервые. Малахов ошарашенно смотрел на покойного, когда к нему подошел Пастух.

– Это местные, однозначно, хоть и валят на неизвестно кого. Надо долбануть пару залпов за парня по кишлаку…

– Что? – заторможенно переспросил Конюх, прилагая максимум усилий, чтобы прийти в себя.

– А еще лучше – раскатать весь кишлак к чертовой матери, или завтра все рискуем такими же как Чума стать.

Пастух пристально, словно гипнотизируя, смотрел в глаза Малахова.

– Ты представляешь, что ты несешь? Чтобы я расстрелял мирный кишлак только на основании твоих подозрений и поставил крест на своей карьере такими фашистскими методами?

При этих словах Пастух чуть не разразился хохотом. Сильно все-таки Конюха пробрало, если он такое ляпнул. Карьера, значит, главное – а на парня наплевать, да и на нас всех, впрочем.

– Карьера дело хорошее, конечно, и начал ты ее хорошо! Там, на брезенте, благодарность за службу лежит, «духи» прислали. Только ты, лейтенант, не учел, что мне и всем этим ребятам жить охота. А для этого надо ударить по кишлаку. Такие вещи нельзя оставлять безнаказанно, лейтенант, иначе нам всем хана! – Аркадий уже понял, что ничего не получится.

Этот чертов карьерист и шагу не сделает без одобрения начальства. Остатки терпения висели на очень тонком волоске, натянутом как струна.

– Я не буду делать ничего, что могло бы запятнать честь советского офицера! Ясно?!

– А то, что солдат погиб, выполняя твое задание, не имеющее ничего общего с задачей взвода – это не пятнает твою честь, а, товарищ старший лейтенант?! Я же просил тебя – не посылай Чуму, молодой он еще, неопытен!!! – сорвался на крик Пастух.

– Он солдат, более того – десантник, черт побери! И прежде чем попасть в зону боевых действий, он прошел в Союзе соответствующую подготовку. Родина вручила ему оружие, чтобы он мог защитить не только себя, но и ее интересы.

– То, что он солдат, совсем не означает, что он должен вернуться домой в цинковом ящике! И вам, отец вы наш командир, право распоряжаться солдатскими жизнями дали совсем не для того, чтобы ими рисковали в угоду своей бабе, которой вдруг захотелось косметики! – прокричал Пастух, кивнув в сторону жены лейтенанта.

При этих словах Наташа вздрогнула, как будто получила пощечину, закрыла лицо руками и убежала в палатку. Малахов заметил это краем глаза, так же как и Аркадий.

– А ты, сержант, как я вижу, только с бабами и можешь воевать! – сказал Конюх, паскудно улыбнувшись.

Дзынь!! Для Аркадия эти слова стали последней каплей… Дзынь!! И лопнула ниточка терпения. И только в последний момент, когда до скулы лейтенанта оставалось совсем чуть-чуть, Аркадий все-таки разжал кулак. Идти под трибунал за причинение тяжких травм офицеру совсем не хотелось. Там ведь не докажешь, что он выродок. Посадят как за порядочного, по полной. А папашка обиженный постарается – так и сверх полной навалят. А он еще не все долги здесь закрыл, сегодня они только вот увеличились.

Удара толком никто не видел. Вот стоят, орут, и вдруг Конюх отлетает метра на два от Пастуха. Ладонь-то ладонью, а удар получился дай Бог. Развернувшись, Пастух помедлил, будто не зная что теперь делать, огляделся и быстрым шагом направился к танку. Танк он знал, мог управлять, мог стрелять. Он еще не решил, что он сделает с кишлаком. Ладно, потом разберемся.

Леший понял, что в голове у Аркадия, и сказал стоявшим рядом солдатам:

– Его нужно остановить, а то он сейчас наделает, век не расхлебает. Давайте бегом.

Они настигли его уже у танка. Еще несколько дней назад Пастух раскидал десяток солдат. Но сейчас он был слишком зол, чтобы драться вполсилы. Он не хотел никого ломать. Поэтому его довольно легко скрутили. Пара бросков, пара синяков да пара ссадин. Действительно, легко – сами не ожидали. Пастух не столько дрался, сколько рычал. Когда Аркадию его же ремнем стянули руки, а еще чьим-то ноги, Леший сказал:

– В каптерку его, пусть посидит, остынет.

Пастуха подняли и понесли.

– Идиоты! Если дать им безнаказанно убивать, завтра еще кого-нибудь убьют. Потом еще, пока всех не перережут. Отпустите меня, я их долбаный кишлак с землей сравняю! – прорычал Пастух.

Его поднесли к вагончику. Точнее, к двери той половины, в которой хранилось в мешках сменное белье, за что она и называлась громко каптеркой.

– Пообещай не сопротивляться – снимем ремни, – сказал Леший.

– Да пошел ты!

– Как хочешь. И не обижайся, это в твоих же интересах. Потом остынешь, поймешь, а пока отдыхай.

Пастуха положили аккуратно на мешки и дверь закрыли. Почти сразу послышались удары, сотрясающие хилый вагончик.

– Сейчас дверь вышибет, – мрачно сказал Перец.

– Не вышибет, – спокойно возразил Леший.

– Да что там вышибать? Пара ударов и все!

– Ну, вышибет, а дальше что?

– Не знаю, – растерянно пожал плечами Перец.

– Не знаешь… Вот и он не знает. Поэтому по двери и не бьет. Сейчас пар выпустит, успокоится. А ремни-то он быстро снял. Кто вязал?

Поднявшись с земли, Малахов наблюдал за возникшей суетой. Когда она завершилась, он подозвал радиста Цветочника и зашел с ним в палатку, где стояла рация. Перед входом в палатку он обвел глазами взвод и понял, что это уже не его взвод, да и не был в общем-то его никогда. Да, карьера начиналась «лучше некуда». Все из-за этого чертового сержанта.

«Я тебе устрою, паскуда. Наплачешься!» – решил Конюх и нырнул в палатку.

В вагончике, легко сняв ремни, Пастух минут пять ломал ударами кулака внутреннюю обшивку, давая выход злости.

«Это он мне так сказал, что я могу воевать только с бабами», – на тот момент у Красного уже было два ордена и три медали. – «Да этот сопляк лейтеха, не нюхавший пороха генеральский сынок, их в жизни честно не заработает. Получить может и получит, а заработать – нет!» – негодовал Аркадий, продолжая крушить внутреннюю обшивку вагончика. Попав, наконец, в металлическую стойку, так что боль резанула по мозгам, и разбив оба кулака, немного успокоился. Лизнув кровоточащий кулак, он уселся на мешки.

Когда принесли остывший ужин, он, как и большинство на высоте, не стал ужинать. Никому кусок не лез в горло. Взял только стакан чая через окно.

Было слышно, как в палатке навзрыд плакала Наташа. Она же не хотела!! Она не знала!!! И теперь все считают, что это она виновата в смерти парня. А она только косметику хотела, никто не говорил, что это опасно. Здесь на высоте почти сорок солдат, танк и три этих, как их там… БТРы. В нескольких километрах база, там стоят вертолеты, пушки, их охраняют солдаты, много солдат. И там же штаб их десантного батальона. Каждый день по бетонке туда-сюда снуют машины. Правда, поодиночке, кажется, только Кок за водой ездит да Суржик с почтой, другие не ездят. Зато почти каждый день колонны наших войск проходят. Два месяца они здесь; спокойно, говорили, тут, все горы вокруг постоянно под наблюдением вертолетов и разведчиков. Ну откуда, скажите пожалуйста, она могла знать, что вот так среди бела дня могут украсть десантника и вернуть его в таком ужасном виде? Откуда?!

Мамочка, как страшно, как стыдно! Как ей теперь из палатки выходить? Как готовить? У ребят, небось, и еда из ее рук поперек глотки станет. И Аркадий… Как он мог так сказать? Господи, мамочка, почему я тебя не послушала. Сидела бы дома. И Чума, может, был бы жив, и ребенок. Получается, что только начав самостоятельную жизнь, она уже виновата в смерти двух людей – сделала неутешительный вывод Наташа и содрогнулась от новой волны рыданий.

Господи, зачем она потащилась за Малаховым на эту войну? Романтики захотела? Жены декабристов в Сибирь за любимыми, а ты, значит, на войну? Вот и получай войну грязную, пыльную и страшную.

Наташа была не права, если ее и обвинял кто-то – то только косвенно. Что с глупой девчонки взять. Малахов должен был, обязан был предвидеть опасность. Малахов отдавал приказ. Малахов из гордости не послушал совета Пастуха. Это его считали виноватым в смерти Чумы. Все считали.

А Пастух вообще не считал Наташу виновной. И про «бабу» он сказал совсем не для того, чтобы ее обидеть. Просто так получилось, вырвалось… Он слышал, как она плакала, и ему было жаль ее. И зачем Конюх ее сюда притащил?

Уложив мешки поудобней, он лег. Уставившись в низкий потолок вагончика, он вспоминал события, произошедшие с момента его прибытия на высоту. Знакомство с ребятами, с Конюхом, как первый раз увидел Наташу. Было это всего лишь чуть больше трех недель назад…

2

Из-за гор показались две «вертушки» и прошли над высотой. С высоты за бетонкой, извилисто спускающейся в долину с гор и уходящую в направлении Кушки, наблюдали два десантника, два казанца, две противоположности. Молчаливый Кок и редко молчащий, с вечной ухмылкой и слегка блатными замашкам Перец.

– Похоже, колонна подходит, – сказал Кок прищурившись, провожая взглядом вертолеты.

– Что-то рановато сегодня, – ответил Перец, привычно повиснув на плече Кока.

Роман Потапов, он же Кок, детинушка ростом 182 см и весом за 80 кг. Как и стоящий рядом Перец, он почти до армии, как у них говорили, «мотался» – т.е., если выражаться юридическим языком, состоял в преступной подростковой группировке «56 квартал». Дисциплина у них «на точке» была жесткой как в армии. Запрещалось курить, пить «только по праздникам» и то с шестнадцати, плюс регулярно «качались» и работали с грушей – «стучали».

Вот и пошел Роман прямой дорогой в десант – в отличие от Перца, который в десант попал случайно.

Перец – Юсупов Марат – был татарином и имел ярко выраженные национальные черты лица. Они, эти самые черты, были очень подвижными и какими-то острыми. Он был в постоянном движении, как говорили про таких – «на шарнирах». А еще ему не раз говорили, что у него на лбу «тюрьма» написано. В момент призыва Перец имел рост 170 см и вес 55 кг. Он не прошел бы в десант просто по физическим данным. Да ему и предписание дали в стройбат, тем более что в армию его забрали по-быстрому, чтобы парень не загремел в тюрьму.

Советская воспитательная система была убеждена, что лучше парню, стоящему на пороге тюрьмы, дать шанс отслужить в армии. Что, в общем-то, правильно, так как даже при всех своих недостатках, как-то – дедовщина, бардак и т.д. – армия все равно давала шанс, и не малый шанс, вернувшемуся на «дембель» парню начать нормальную жизнь. После тюрьмы этот шанс многократно падал.

Марат тоже «мотался» – за группировку «Грязь», у которой с «56 кварталом» отношения были плохими, но ввиду неблизкого соседства вялотекущими.

На сборном пункте Татвоенкомата Марат провел три дня когда узнал, что «покупатель» на их команду почему-то все никак не приедет, и что с ними делать – не знают. Той же ночью он «слинял» с пункта и забухал с пацанами. Оторваться по полной ему не дали родители, выловили и доставили его на сборный пункт уже ночью. Они очень боялись, что Марат опять умудрится набедокурить и загремит-таки на зону. Он был осужден на три года условно, когда снова попал в милицию за драку. Каким-то чудом его отпустили домой, а не посадили сразу. Родители подсуетились и уговорили военкома «обрить сына во солдаты».

На пятый день пребывания на распределительном пункте забытых стройбатовцев туда же с утра прибыла команда будущих десантников. В этой команде и находился Роман. Уже к вечеру за ними прибыл «покупатель». Но оказалось, что в команде людей меньше на восемь человек, чем рассчитывал «покупатель», он же прапорщик Гусев.

– И что делать будем, майор? – несколько нагловато вопрошал прапорщик у замвоенкома Соловьева.

– Давай, добери из стройбатовской команды, что ли? Они уже пятый день «покупателя» ждут.

– Ну и бардак у вас тут! – усмехнулся десантник.

– Это не у нас бардак! – вспыхнул Соловьев и протянул прапорщику бумаги. – Вот ваша заявка, где русским по белому написано: 18 человек. А где этот стройбатовский прапор с сержантами бухает, я вообще понятия не имею. Так что, товарищ прапорщик, не валите с больной головы на здоровую. Будешь добирать людей из стройбатовской команды или нет?!

– Ладно, не кипятись, майор, – примирительно улыбнулся Гусев. – Пойдем посмотрим, может и отберем кого.

Обе команды построили на плацу напротив друг друга, и Роман с Маратом оказались почти лицом друг к другу. «Покупатель», бросив на стол личные дела, критически осмотрел личный состав.

– Нет, ну эти, конечно, нормально, – прошелся он по рядам отобранных в десант с конца строя и невольно остановился около стоящего правофланговым Романа, весившего до армии больше 90 кг.

– Где учился?

– Кулинарное училище закончил, – ответил Роман.

– Придурок из кулинарного, – прокомментировал Марат. Послышались смешки, Роман волком посмотрел на «недомерка».

– Не тушуйся, – подбодрил его Гусев, – ибо солдатский закон гласит: подальше от начальства, поближе к кухне. Будешь зваться Коком – повар, без пяти минут в тельняшке.

Развернувшись, Гусев с кислой миной прошел вдоль строя стройбатовцев и вновь остановился около Кока.

– А это что? Очкарики да недомерки. Вот боец так боец! – похлопал он Романа по могучей груди.

– Чем больше шкаф, тем громче падает! – опять, как обычно, не смог промолчать Марат, у которого постоянно возникали проблемы из-за языка. Он был из породы «Убить вы меня можете, но замолчать не заставите».

– Так, это у кого там голос прорезался? – покупатель развернулся и подошел к Марату.

Несмотря на прохладную весеннюю погоду, стриженный наголо Марат был без шапки. Подошедший прапорщик насмешливо посмотрел сверху на его отдающую синевой макушку.

– Ну, здорово, лысый огурец.

– Ага… здоровей видали.

– Ты только на язык так смел или как? А в десант пойти не испугаешься?

– Это пусть десант не испугается.

– Коли так… Давай, бритый баклажан, переходи в тот строй, посмотрим в учебке, что ты за фрукт, – усмехнулся многообещающе «покупатель».

– Красный перец! – отрекомендовался Марат.

– Красный – значит наш. Правда, перец не фрукт, а овощ, да и длинновато получается, будешь просто – Перец! – «окрестил» его прапорщик и, все еще с сомнением разглядывая, добавил: – Боюсь, легковат ты для прыжков с парашютом. Ну да ничего, пока до парашюта дело дойдет, откормим, поправишься. Физическая нагрузка и режим сделают из тебя человека, – категорично предсказал «покупатель».

– Условная судимость, – сказал негромко Соловьев, протягивая папку с документами Марата, и вопросительно посмотрел на Гусева.

– Ну, значит и перевоспитаем заодно! – ответил тот уверенно и забрал у Соловьева документы.

Так и попал Марат в десант, став попутно Перцем. В учебке они были в одном взводе с Коком, но отношения не ладились. Роман трудно переносил острый язык Марата. Они даже всерьез разодрались однажды, когда Перец выдал, что «на 56 квартале одни чушпаны живут». Несмотря на явное превосходство в силе и весе Романа, Марат не был для него легкой добычей и компенсировал свои недостатки за счет отменной реакции и подвижности. Опыта в драках у него, благодаря языку, было не занимать, и он успел разбить Роману нос и губу, прежде чем тот, наконец, смог приложиться по полной и послать Перца в глубокий нокаут.

После учебки они, опять же, попали в один взвод. Это обстоятельство сильно огорчило Кока, но ненадолго. В первый же вечер по прибытию в роту один из «дедов» захотел заставить Кока постирать ему портянки. Получив пожелание идти по известному адресу, оскорбился и решил провести с наглым «духом» воспитательную работу. Побывав дважды на полу, решил дальше не испытывать судьбу, и уже три «деда» воспитывали Кока, когда за земелю вписался Перец с табуретом в руках. «Дедам» опять пришлось звать подкрепление, и уже впятером они жестко избили казанцев. Через пару дней повторилось то же самое.

Так как после этих «воспитательных бесед» разбитые физиономии были не только у Кока с Перцем, но и у «дедов», а одного во время третьей драки Перец довольно удачно вырубил табуретом по голове, их быстро оставили в покое. После этого их отношения кардинально изменились. Перец старался не цеплять Кока лишний раз своим языком, а Кок терпеливо сносил все, что все-таки иногда соскакивало. Правда, время от времени Перец все же получал удар кулаком в грудь и отлетев на пару метров отвечал ударом в плечо, после чего, привычно обняв Кока, вис у того на плече. Все попытки Кока отучить Перца от этой привычки терпели крах. И Роман стал воспринимать виснувшего на нем Перца как еще одну из «тягот и лишений службы», которые он присягал стойко переносить. Вот и переносил.

Тогда же они выяснили, что, несмотря на довольно дальнее соседство, все-таки участвовали в одной драке по разные стороны «баррикады». Хотя вообще-то не совсем драка это была, так, неудачный совместный набег группировок «Грязь» и «39 квартал» на их давних врагов «56 квартал» в январе 87 года…

…Люди шарахались в стороны. По кварталам бежали пацаны двух группировок, всего примерно человек полтораста. В телогрейках, с надвинутыми по брови вязаными шапочками, с «монтажками», пока еще спрятанными в рукава, они производили угрожающее впечатление – и не только впечатление. Если «грязевские» были более-менее спокойны (насколько можно быть спокойными перед серьезной дракой с перспективой провести ночь в «обезьянике»), то глаза «кварталовских» горели жаждой мести.

Три дня назад они похоронили Басмача, которого на «56 квартале» забили насмерть. Что потащило Басмача на «56 квартал» – так и осталось неизвестным. В принципе, то, что его поймали, еще не означало однозначного смертного приговора. Серьезной войны между их группировками тогда не было, и Басмач мог вполне справедливо, «по-пацански», требовать поединка с бойцом, которого выставит противник, и потом вне зависимости от исхода, с более или менее разбитой физиономией, идти домой. Но он то ли был в плохом настроении, то ли занервничал – короче, Басмач стал откровенно хамить. С ним кто-то сцепился, кто-то стал помогать своему, возникла свалка. Невелика честь кучей народа завалить одного, и старшие заорали, чтобы драку прекратили и не позорились. Когда свалку растащили, Басмач лежал на земле с пробитой головой. Тот, кто первый сцепился, и тот, кто ударил «монтажкой» (это милиция так и не смогла установить, а тут выяснили сразу), свое получили, но Басмача это уже не спасло, через пять часов он умер в реанимации. И вот «ответка».

Чтобы удар получился действительно сокрушительным, позвали дружественную «Грязь». Узнав подробности происшествия, старшие парни с «Грязи» согласились. И вот Перец – тогда еще он носил кличку «Лысый» – бежал со всеми, глотая ртом холодный воздух. Перец одно время стал носить длинные волосы. Но однажды был схвачен за них в драке, и с тех пор предпочитал бриться. Одеты все бегущие были одинаково – специально, чтобы затруднить работу милиции со свидетелями.

– Кто ударил, во что одет был?

– Да в телогрейке и в вязаной шапочке!

А они все в телогрейках и в вязаных шапочках, вот и пойми, КТО конкретно?

«Точка» (место сбора) «56 квартала» находилась в одной из «коробок» на Чуйкова. Там группировки должны были разделиться и ударить одновременно с двух сторон, окружив и заперев «56 квартал» во дворе. Все гениальное просто, но этому плану не суждено было сбыться. Сначала, когда нападающие практически добежали до намеченного двора и готовы были уже разделиться, из двора вышел «очкарик» со скрипкой в руках – увидев нападающих, он с криком бросился обратно во двор. Поняв, что планы рухнули, «39 квартал» бросился следом за скрипачом, не дожидаясь, когда «Грязь» обойдет и ударит с другой стороны. Мало этого, так на «точке» из «56 квартала» практически никого не оказалось.

Кок, тогда еще звавшийся Карасем, играл с пацанами в хоккей, когда во двор влетел Скрипач и как сумасшедший с криком: «Шухер, шухер, шухе-е-еррр!!!» – влетел в родной подъезд.

Следом за ним во двор стали забегать пацаны с «39 квартала». Карась знал большинство старших в лицо – это были старые враги. Хотя их было человек восемьдесят, а в хоккей с Карасем играло всего одиннадцать, он ударил клюшкой об лед, перехватил поудобнее (не самое удобное оружие, ну да что было) и заорал: «Стенку!!»

Но, повторюсь, «39 квартал» бежал в полном составе, и впереди бежали парни 17-19 лет – «молодые», а с Карасем играли пацаны по 12-14 лет – «шелуха» да пара «суперов». Большая часть из них только-только начала «мотаться» и еще не участвовала в сколь-нибудь серьезных драках. Не удивительно, что Карась сзади вместо дружного «Стенку!», и ответного удара клюшками об лед услышал удаляющийся топот ног. Он обернулся и увидел, что вся его «стенка» дружно улепетывает к арке, выводящей со двора. Проклиная все и вся, Карась гигантскими прыжками бросился следом.

– Ломаки, чушпаны, суки! Поймаю, сам убью!! Куда ломитесь со своего двора, уроды?! – орал он вслед убегающим.

Засвистели металлические шары, один из них сильно ударил по лопатке. Перец потом утверждал, что этот шар запустил именно он. Карась прекрасно понимал, что «39» прибежал забрать жизнь взамен жизни Басмача. И получалось так, что это будет именно его, Карася, жизнь, т.к. серьезным бойцом здесь был только он. Получив от этой мысли мощный выброс адреналина в кровь, он прибавил прыти, радуясь, что не надел сегодня коньков. Не успел он догнать отступающих, как они выбежали из прохода обратно во двор.

– Карась, там еще немерено!!

– В подъезд! Быстро в подъезд, уроды!!

Обычно «мотки» старались не вовлекать в свои конфликты так сказать «мирное население». Во-первых, им до них не было никакого дела, а во-вторых, когда такое происходило, то милиция действовала особенно эффективно и жестко. Но сейчас деваться было некуда, и между вполне реальной смертью и «ментовскими» побоями выбирали милицию. Залетев в подъезд последним, Карась заткнул в ручки свою клюшку – и вовремя: дверь тут же дернули снаружи. Во вторую пару дверей он тоже воткнул чью-то клюшку. Поняв, что дверь закрыли, нападавшие стали ее выламывать. Роман схватил еще одну клюшку и попытался сломать, сунув между ступеньками и основанием перил. Клюшка не поддавалась. Тогда он прыгнул на нее пару раз – жалобно хрустнув, клюшка сломалось. Хозяин клюшки молча попрощался с ней, но возмущаться не стал, в данной ситуации потеря клюшки была не самой страшной.

– Где Рыжий? – спросил Карась оглядевшись.

– За «молодыми» побежал, – ответил кто-то и добавил со слабой надеждой: – Успел, кажись, прорваться.

Двери задрожали под очередным, особенно сильный ударом.

– Сейчас дверь вышибут, – прошептал кто-то из мальчишек испуганно.

– И что? Не дрейфь, здесь не улица, здесь мы запросто с полчаса продержимся! – ответил возбужденный Карась, сделав пару взмахов обломком клюшки. Длинновато немного получилась, да куда денешься?

– Так, ты, ты и ты – будете со мной здесь на площадке отбиваться, остальные с лестницы лупите клюшками, – едва успел выдать указания Роман, как с громким треском разлетелась первая пара дверей.

– Приготовились!

Подъездные окна со звоном посыпались, с улицы стали залетать шары. Кто-то схватился за голову, кто-то, подобрав шары, стал кидать обратно в осаждающих.

– Вы что делаете, уроды? Не кидайтесь вслепую, сейчас в подъезд войдут, тогда и будете мочить!

Но вторую дверь выломать не успели, послышался быстро приближающийся вой сирен. Милиция или имела информацию о нападении, или просто была настороже, зная, что «39 квартал» не оставит смерть Басмача без ответа, но прибыли они очень оперативно. Нападающие, разделившись, стали поспешно отходить. Когда «грязевские» добежали до улицы Амирхана, навстречу вылетели два милицейских УАЗика. Не останавливаясь, толпа пацанов облепила машины и перевернула так быстро, что из машин никто не успел выбраться. Но уже на Мусина дорогу перегородили три УАЗика и автобус, из которых быстро стали выпрыгивать милиционеры.

– Врассыпную! – пронеслась команда, и толпа распалась.

Но это не помогло: слишком далеко забралась «Грязь» от своей территории, и домой в тот вечер мало кто вернулся. Перец, как и большинство, провел ночь в отделении, получив по полной все что полагается. С «мотками» в милиции не церемонились, особенно со старшими.

Кок отсиделся с ребятами у пацана, чья квартира находилась в осаждаемом подъезде. А через полгода они встретились с Перцем в Татвоенкомате…

– Насчет колонны не знаю, а к нам гости, похоже. Может почта, как думаешь?

– Может и она, вообще-то завтра должна быть.

По бетонке, с юга, со стороны расположения батальона шел БТР. Свернув с бетонки, он направился к высоте. Подъехал к каменному дувалу высотой около метра и замер. Из железного чрева вылезло двое – Суржик и какой-то сержант.

– Почта! – крикнул Перец, и весь свободный личный состав рванул к Суржику, который поставлял на высоту почту, продукты и сменное белье.

О сержанте в возникшей суматохе забыли, и он спокойно огляделся на высоте. Хотя «высота» громко сказано – так, невысокий пологий холм с небольшой, но довольно ровной площадкой на вершине. На площадке расположились, начиная с юга, по часовой: сколоченный из всякой всячины душ с брезентом вместо одной стены, который служил одновременно дверью, наверху душа стояло шесть двухсотлитровых бочек; дальше была небольшая площадка, «пятак», где вдоль дувала стоял, опять же самодельный, умывальник, состоящий из бочки и трубы с дырками; далее три большие палатки для личного состава, потом две маленькие; дальше кухня с печкой, сложенной из камней; и почти на юго-западе располагался неизвестно как попавший сюда строительный вагончик без колес. На вагончике, на стене, смотрящей на трассу, над аббревиатурой GRZ, написанной черной краской, была нарисована корона – но чья-то заботливая рука пририсовала к короне красные колокольчики, превратив ее в шутовской колпак.

– Где-то я это уже видел, – усмехнулся сержант, вспомнив Казань, где на стенах и заборах, да и вообще где можно и нельзя, было много подобного художества.

Посередине площадки стоял длинный, сколоченный из досок стол, за которым вполне свободно мог разместиться взвод. Каменный забор – дувал – имел четыре выхода в разные стороны. За дувалом стояли обложенные камнем с фронта БТР, БМП-2, БМД и танк Т-72. Танк с БМП и БТРом на южной стороне. Их стволы смотрели туда, где заканчивалась долина и с гор спускалась бетонка, по которой уже третий месяц уходили домой колонны советских войск. Шел первый этап вывода войск из Афганистана. БМД смотрел в долину, на север.

«А ведь опасность равновелика – как с гор, так и из долины могут обойти, надо поровней распределить броню, по всем сторонам. Да и обложить с боков камнем не мешало бы», – размышлял сержант.

К этому моменту старший сержант Краснов, ибо это был Аркадий, прослужил в Афганистане полтора года. Спортсмен, он сразу попал в разведвзвод. Имел за плечами почти двадцать боевых выходов, из них пять на караваны. Из последнего его принесли на руках…

…Бой уже закончился, и бойцы стали спускаться, чтобы заминировать и уничтожить груз, в основном ракеты и снаряды, когда у Пастуха сработало шестое, седьмое или какое там еще чувство. Это чувство уже не раз спасало Аркадия от гибели, когда тело само по себе вдруг начинало действовать и делало все, чтобы избежать опасности. Он настолько стал доверять ему, что перестал сопротивляться этим внезапным порывам, прозвав про себя это чувство «сторожем». Аркадий спокойно спускался, когда сработал «сторож» и тело стало само разворачиваться на 180 градусов и при этом вскидывать опущенный было автомат. Голова повернулась быстрей тела, и он увидел троих неизвестно откуда взявшихся душманов. То ли это было отставшее охранение каравана, то ли они пришли на звуки боя, он так и не узнал. Он только увидел их, вышедших из-за валуна и поднимающих автоматы и один ручной пулемет. Если бы они сейчас сверху ударили по спускающимся и уже спустившимся ребятам, у тех было мало шансов не присоединиться к трупам валяющихся вокруг душманов. Аркадий мог нырнуть за валун и крикнуть. Спас бы себя и часть ребят, возможно, но далеко не всех.

Это описывать все долго. У Аркадия же на размышление ушло времени не больше, чем понадобилось, чтобы вскинуть, наконец, автомат. Как медленно он поднимался – казалось, целую вечность. Вот наконец-то он поднялся, но и «духи» не стояли столбами и три автомата ударили одновременно. Аркадий начал с пулеметчика – тот так и не выстрелил, пулемет все же тяжелей автомата и поднимать его дольше, пусть на сотую секунду, но дольше. Стрелялись с расстояния не больше шести-семи метров. Он видел, как вскинул руками пулеметчик, как пули прошивали второго душмана. Почувствовал, как ему словно кипятком обожгло слева живот и тут же сильно ударило в грудь справа. Дальше была темнота. Очнулся уже в госпитале, где и провел два месяца. Потом реабилитация еще два месяца. Потом медкомиссия. Задетое легкое еще давало о себе знать, и о разведке пришлось забыть. Так он и попал на высоту…

…Вертушки сопровождения вновь прошли над высотой. И на бетонке показалась ползущая с гор колонна.

«Уходим наконец, а на кой он вообще был нужен, этот Афган, столько ребят потеряли. "Интернациональный долг" – перед кем, черт вас возьми?! Декхан от душманов защищаем, вашу мать. Так они днем декхане, а ночью душманы», – смотря на спускающуюся колонну, Аркадий думал.

– Ты кто? И каким ветром к нам занесло тебя, товарищ СТАРШИЙ сержант? – раздался требовательный голос.

Это был Перец. Писем он не ждал, так как с прошлой почтой получил три, а если и будут, то Кок непременно возьмет. Панаму Перец носил очень низко опущенной, край был практически на уровне глаз. Поэтому при его низком росте ему приходилось постоянно задирать голову в разговоре с более высокими сослуживцами, но делал он это так, как будто оказывал одолжение «дылдам-вымахавшим-неизвестно-куда».

– Где старший? – спросил сухим тоном Пастух.

– СТАРШИЙ лейтенант Малахов обитают вон в той палатке, – вновь выделив слово «старший» ответил Перец и махнул в сторону маленькой палатки, стоящей рядом с кухней.

– Ага! – отодвинув слегка плечом в сторону Перца, Аркадий двинулся к палатке.

– Ты аккуратней там. Постучись. Они не одни, они с женой там обитают.

Аркадий повернулся к Перцу с таким выражением, будто услышал, что лейтенант живет с инопланетянином.

Конечно, в военных городках, в больших гарнизонах, понятно, жили жены офицеров и гражданские специалисты-женщины, медперсонал и т.д, но не на боевом же… Нечего тут бабе делать! И то, что лейтенант притащил жену сюда, характеризовало его далеко не лучшим образом, по каким бы причинам он это ни сделал. Не было для этого уважительных причин, не было и все тут.

– С кем? – переспросил Пастух на всякий случай.

Довольный произведенным эффектом, Перец с готовностью пояснил:

– С женой, сержант, с женой. Правда, мы слыхали, она только по жизни ему жена, а не по паспорту. А так гражданский специалист-фельдшер, и по совместительству повар.

Почту раздали, и стали подходить не получившие писем. Те, кто получил, углубились в чтение – «подумаешь, новый сержант, не убежит наверное».

– Ты откуда сам-то будешь? – спросил подошедший Кок.

– С Казани призывался, – не очень охотно ответил Аркадий, не любил он перед кем бы то ни было отчитываться, но куда деваться, новый коллектив, надо знакомиться.

– Земеля!! Откуда ты? Я с Грязи, а Кок, вон, за 56 бегал! – радостно заорал Перец, хлопнув Аркадия по плечу.

– Спортсмен что ли? – слегка озадачился Пастух, сразу поняв: ляпнул глупость.

– Ага, – радостно оскалился Перец, – мастер спорта по убеганию. Мы прибегаем, а они убегают, по подъездам.

Кок молча, мощным ударом кулака в грудь отбросил Перца метра на три. Переведя дыхание, Перец на мотив популярной песни из репертуара итальянской группы Ricchi e Poveri пропел:

Приложу, приложу, приложу доской,

Если ты побежишь за «писятшестой».

Сделав пару танцевальных движений, словно находился на дискотеке, он подошел и, смачно саданув Кока в плечо, привычно повис на нем, как ни в чем не бывало. Кок только покосился на него, не прекращая разговора:

– А ты что, спортсмен что ли? Совсем не сечешь, что на улицах родного города творится?

– Вообще-то я КМС по дзюдо.

– Кто-кто? – скривился Перец.

– Кандидат в мастера спорта. А в Казани жил только год перед призывом. О том, что парни у вас друг другу головы арматурой проламывают, слышал, конечно, вполуха. Ничего интересного в этом не нашел.

– А до этого где жил? – спросил кто-то из ребят, которых вокруг стало больше.

– Много где. Отец военный, покатались по Союзу. Перед Казанью лет семь жили на Дальнем Востоке. Порт Ванина – слыхали может?

– Это гыдэ мэдвэды по улыцам ходят? – спросил кто-то с сильным грузинским акцентом.

Аркадий усмехнулся:

– Было один раз, лет пять назад, забрел один зимой.

– Что, Леший, опять письмо разорвал? – обратился Перец к кому-то за спиной Пастуха.

– Не твое собачье дело. Как фамилия, сержант? – спросил подошедший прапорщик.

– Краснов.

– Пастух? – спросил прапорщик, протянув руку.

Аркадий кивнул.

– Ну а я Сергей Кустов. Леший, стало быть.

Краснов окинул взглядом долговязую фигуру прапорщика. Рост под 180 см, широк в плечах, длиннорукий, с большими кистями и при этом очень худой и очевидно жилистый. Действительно – «леший», только лицо простодушное, крестьянское, не очень подходило под кличку.

– Иди, доложись лейтенанту. Вон он, кстати, с женой из палатки вышел.

Пастух направился к лейтенанту, стараясь не слишком откровенно рассматривать его жену. Девчонка совсем, решил он, лет восемнадцать-девятнадцать, не больше. И хотя ему самому только-только стукнуло двадцать, он смотрел на нее так, как будто был старше минимум на десяток лет. На ней было простое белое платье в цветочек, скрывавшее коленки. На голове из-под косынки выглядывала бойкая челка. Довольно симпатичная, со слегка вздернутым носиком, который придавал ей задорный вид. Увидев нового человека, она стала внимательно рассматривать его с какой-то детской непосредственностью. Она чему-то улыбнулась, и лицо сразу преобразилось, словно цветок распустился, и показалось – сейчас искры посыплются из горящих глаз.

Аркадий стал мужчиной в 14 лет, и с тех пор у него было много девушек, особенно в порте Ванино, да и в Казани он быстро завел знакомства и не скучал в одиночестве. Он нравился девушкам и знал это. Диапазон знакомств был довольно большой, самой старшей его женщине, хирургу в госпитале, где его латали, было почти 36, а младшей вряд ли исполнилось 14. Поэтому он был довольно искушен в амурных делах и знал, как смотрит женщина на мужчину, которому не сможет отказать, даже если еще сама не знает об этом. Именно так смотрела на него жена лейтенанта. «А что, все может быть… Тесновато здесь, правда, все на виду, ну да поживем – увидим», – решил сержант.

А вот лейтенант Аркадию сразу не понравился. Будто на парад собрался. Чистенький, гладенький, выправка – ой-ой! А по горам-то ты, дружок, совсем не лазил – там лоск махом слазит.

«Лазит, слазит – мда… ну и "выражевываетесь" вы, сударь, – мысленно усмехнулся Аркадий. – Читаете последнее время совсем мало. Все война да горы, никакого времени на личную жизнь. А вот у лейтенанта есть время. Даже эта самая личная жизнь есть, прямо под боком. И зачем же ты жену на боевое дежурство притащил, а, лейтенант? Интересно, что же ты за птица, лейтенант? Очень интересно».

Старшему лейтенанту Малахову сержант тоже не понравился с первого взгляда. Неопрятно одет, в пыли. И что, что с дороги? Мог и отряхнуться перед докладом командиру. Слегка вальяжная походка, ничего якобы не выражающий взгляд. Побыв на высоте всего несколько минут, он подходил к нему как будто он здесь хозяин, а не Малахов. Ага, на Наташку косит, впрочем, это не новость, на нее все заглядываются. А вот то, как Наташа на него посмотрела, вот это новость! Так она смотрела только на него – тогда еще курсанта Малахова, еще до аборта. А потом фонарики в глазах погасли. И хотя внешне все оставалась по прежнему, Наташа явно несколько охладела к нему. Это, конечно, хорошо – чем быстрей они расстанутся, тем лучше. Но сколько это может продолжаться? В Афганистан ведь она за ним зачем-то поехала. А каждый день, прожитый в гражданском браке, – пятно на его репутации. Конечно, отец поможет, дотянет до полковника быстро насколько позволят приличия. А дальше? Дальше трудней, и вот тут конкуренты и завистники припомнят все что можно, и его гражданский брак в первую очередь. Больше у него, золотого медалиста школы, отличника по боевой и политической «хвостов» пока не было. А сержант, значит, Наташке понравился – хорошо если бы увел. А еще лучше застукать бы их на измене. Пара ударов по его нахальной морде сержанту явно не повредят. Наташку с позором домой, и совесть чиста. Ладно, мечтать не вредно, жизнь покажет что к чему.

И вот, казалось бы – то, что сержант понравился Наташе, как нельзя лучше устраивало Малахова, но боль ревности резанула сердце. Его, кажется, могут поменять, нашли получше. И эта обида только усилила неприязнь к еще совершенно незнакомому человеку.

Так за неполную минуту, между еще не успевшими обменяться даже словом лейтенантом и сержантом зародилась не то чтобы вражда, но неприязнь как минимум.

– Сержант Краснов… – начал было докладывать Аркадий, но лейтенант перебил его на высоких тонах.

– Вы откуда прибыли, сержант?! Отойдите и обратитесь по форме! Да, и приведите себя по возможности в надлежащий вид. Какой пример вы подаете личному составу, даже подворотничок несвежий!

Несколько секунд Аркадий молча смотрел в глаза Малахову. От этого взгляда на лейтенанта так повеяло смертью, что озноб прошел по спине. Пастух тем временем развернулся и отошел на несколько шагов, оправился, поправил панаму, которую носил почти на макушке. Уже почти все, кто был свободен, собрались понаблюдать за знакомством сержанта с Конюхом и с трудом сдерживались от смеха. Только сейчас Пастух обратил внимание на неестественно слишком уж чистые для Афгана подворотнички. Кто-то протянул Аркадию сапожную щетку. Обычно Аркадий ходил, как и большинство, в кроссовках или кедах, но после госпиталя был еще в сапогах.

Почистив сапоги и слегка отряхнув дорожную пыль, он направился на повторный доклад, чеканя шаг.

– Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться! – более высоким, чем обычно, голосом и с ударением на слове «старший» обратился он к Малахову, отдав честь.

– Обращайтесь.

– Товарищ старший лейтенант, старший сержант Краснов прибыл в ваше распоряжение для дальнейшего прохождения службы, – на этот раз голос был ниже обычного.

– Что у вас с голосом?

– Волнуюсь, товарищ старший лейтенант, – прохрипел Аркадий с невозмутимым лицом.

– Зря паясничаете, сержант. Служба в полевых условиях не подразумевает расхлябанности. Мой заместитель прапорщик Кустов введет вас в курс дела. Можете быть свободны.

– Есть! – ответил Пастух и, четко развернувшись, направился к Кустову.

– Где вы это чудо откопали? – спросил он Лешего, но Перец как всегда встрял.

– Это Конюх, мы его не откапывали, его к нам прислали.

– Почему Конюх? Фамилия не лошадиная, да и морда вроде тоже.

– А это потому, что его дедушка – сын коня Буденного, а отец, между прочим, генерал, самый главный. О, как! – Перец многозначительно поднял палец.

– Так, не все сразу. Чьим, говоришь, сыном был его дед? – стараясь быть спокойным, переспросил Пастух – его явно начинал раздражать этот балабол.

– Пастух, слушай меня и голос Америки, больше некого не слушай! – горячо начал Перец. – Значит так, у Буденного был конь, точнее кобыла, и во время походов командарм, ввиду отсутствия женщин…

– Я серьезно спрашиваю, – прервал его разглагольствования Пастух.

– А Перец серьезно не может, – пояснил Кок.

– Иногда могу, – нашел необходимым вставить Перец. – Например, могу всерьез в торец дать.

– Так вот, лейтеха наш – генеральский сын, и отец служит, по слухам, в Генштабе. Дед, опять же по слухам, служил с Буденным. Поэтому и Конюх.

– Мажор, важный весь такой, я, говорит, Ленина в гробу видел! – вновь встрял Перец.

– Прямо так и говорит? – спросил осторожно Аркадий, поняв, что с Перцем нужно ухо держать востро.

– Ага, а ты, сержант, что… в Мавзолее не был, что ли? – ответил Перец с делано невинным выражением лица. Но, не выдержав, через секунду заржал. Заулыбались и остальные.

– Ладно! Хватит ржать. Пошли, Леший, прогуляемся, тебе велено меня в курс дела ввести.

Аркадий с Сергеем вышли за дувал и направились по периметру. Вокруг высоты шли окопы, их соединяли траншеи чуть больше полуметра глубиной.

– Что, этот Конюх постоянно вас с уставом мурыжит? – спросил все еще раздраженный Аркадий.

– Да нет, у него иногда по настроению бывает бзик на порядке, и на внешний вид внимание обращает, но службу не любит тащить, и нам не надоедает. Весь день в палатке у Мазуты в нарды режутся. Наташка целый день то кашеварит, то убирается, то стирает. Молодец девчонка – работящая. Этот весь день задницу не поднимает. Кстати, тебе она, я так понял, тоже понравилась?

– Не думал, что это так заметно.

– Может и незаметно. Только она всем здесь нравится, так как из бабьего племени одна-одинешенька тут. Да и вообще девчонка ничего. Интересно другое. Это то, что ты ей, кажется, понравился – и Конюх, похоже, это заметил. Вот он к тебе и прицепился. Так что имей в виду. Тут слухи разные ходят.

– Наблюдательный ты человек, Леший, – по-прежнему слегка раздраженно сказал Пастух.

– Я здесь четвертый год. Хочешь – не хочешь, станешь наблюдательным. И не дуйся, я не цепляю тебя, а предупреждаю.

– Ладно. А что за слухи?

– То, что они не расписаны – это не слух: у них фамилии разные. А слухи говорят – дело чуть до скандала не дошло, когда Наташка забеременела и ее мать их расписать хотела. Конюх уперся – зачем она ему, простая девчонка. У него где-нибудь ровня уже присмотрена, не им так родителями. Если бы разразился скандал, то он, если бы и не вылетел из училища, то карьерку подпортил бы. Но Конюх Наташку уломал, и она аборт сделала. И в Афган он ее притащил, поговаривают, чтобы вроде как избавиться.

– Как избавиться? – недоверчиво спросил Аркадий.

– Ты прямо как вчера родился, сержант. На войне много способов незаметно избавиться от человека. Много парней молодых, опять же. Может, приглянется кто. Вообще-то это идеальный вариант для него. Изменила и до свидания. Но повторюсь – все это слухи.

Похоже, Лешему было не очень приятно ворошить чужое белье, и Аркадий решил сменить тему.

– Понятно. Давай к делу, мы зачем тут стоим? Если колонну с гор начнут долбить, от нас толку хрен целых, хрен десятых.

– Правильно мыслишь. Один Мазута и сможет эффективно вмешаться, не дай Бог чего случится. Но мы стоим здесь не для того, чтобы прикрывать колонны на марше. Видишь, здесь долина вклинивается в горы ущельем, – махнул на юг рукой Леший. – На карте очень на горлышко бутылки похоже, вот «горлышком» и окрестили. Стоим мы, как видишь, почти посередине этого ущелья. Так вот, в это «горлышко» выходят несколько троп с перевалов. А там, на севере, в «зеленке», расположена база, откуда ты сегодня прибыл. Там ночью на отдых останавливаются колонны, стоит дальнобойная артиллерия и «вертушки» опять же. Так что мы здесь как пробка в этом горлышке, дабы душманы с этих перевалов не могли просочиться в «зеленку» и ударить по базе. Работа «не бей лежачего», даже скучно как в санатории. И вообще, если честно, то мне кажется, что мы тут больше Конюха охраняем, чем базу. Состряпали для генеральского сыночка теплое местечко.

Леший с Пастухом, сделав круг по периметру, остановились у танка. Пастух сел на камень.

– Понятно. Только я что-то тяжелых пулеметов не заметил.

– А нету потому что. У нас есть танк с бравым лейтенантом Мазутой, в миру его Василий Смирнов кличут, между прочим. Нормальный парень, ваше казанское училище в этом году закончил. Также, как ты уже, наверное, заметил, есть БТР, БМП и БМД. У тех, кто прикрывает колонны в горах, этого нет, вот им и отдали для усиления, – ответил Леший, усевшись напротив.

– Кстати о броне – почему не распределили по периметру? Только не говори, что наиболее опасной является южная сторона, где сходятся тропы. Это я понял. Но ведь могут обойти и ударить с флангов. Может, все-таки стоит передвинуть БТР и БМП? А на юге и танка за глаза. Да и обложить камнем по полной не помешало бы.

– Отвечаю по порядку. Насчет перераспределения «брони» говорили, но лейтеха у вас великий стратег и возражений не принимает. По его разумению основная огневая мощь должна находиться на направлении главного удара, который он ждет с юга. И закапывать не разрешает, так как это ограничит маневр технике, если вдруг это понадобится. Вот так. Вообще ты суетишься, словно всерьез думаешь, что душманы нас штурмовать будут. Они же мин боятся, обстрелять из минометов или ракетами могут. Ну, пострелять, силу показать, украсть кого, если получится, это конечно, – сказал как в воду смотревший Леший и добавил: – А на штурм вряд ли пойдут. Это не в их стиле. Моджахеды говорят: «Воин не берет власть, он ее подбирает». А уж если попрут, база даст залп из «Града» – сразу уйдут. У нас тут все пристреляно.

– Мин, говоришь, боятся? И много у вас тут мин натыкано?

– Штуки по три с каждой стороны, «световух» побольше, – ответил Леший и, заметив, как Пастух закачал головой, добавил: – Но недавно на мине ишак подорвался. Так что они знают, что мины есть. А проверять, сколько их, они навряд ли полезут. Спокойно у нас здесь. По горам группы прикрытия стоят и разведгруппы снуют постоянно. Не переживай, все под контролем.

– Хотелось бы надеяться, – Пастух давно не верил ни в покой, ни в тишину на войне, уж больно часто они обманывают, да и ишаки просто так не бродят.

– Да, а мой предшественник куда делся, на дембель ушел?

– Так ранили его, стрелок у нас тут есть. Стрельнет куда как сможет, падла, потом дня три-четыре спокойно.

– И много этот снайпер у вас настрелял?

– Петруха первый, в кого вообще попал за два месяца. Да не снайпер, а стрелок, говорю же. Настоящие моджахеды принципиально не целятся. Они всю оптику снимают, а у автоматов высоту прицела заклинивают для самой короткой дистанции. Не замечал?

– Обратил внимание пару раз, да времени раздумывать не было. Решил, случайно испортили. А зачем они так делают? Хотя, понятно. Воины ислама, на все воля Аллаха.

– Правильно, если Аллаху угодно – не целясь попадешь, если нет – то и целиться бесполезно.

– А снайпера все-таки у них тоже есть.

– Есть, в семье не без урода, – усмехнулся Леший.

– И что, так и ждете кого подстрелит, ничего не делая?

– Как «ничего не делая»? Охотника посадили со снайперской, наблюдатели с оптикой дежурят. Да только пока без толку, редко стреляет, да все с разных мест.

– Остается только надеяться, что они его раньше высмотрят, чем он убьет кого-нибудь. А лейтеха наш в Афган зачем, интересно, полез, если его отец действительно генерал?

– Карьера, Пастух, карьера. Запись в личном деле об участии в боевых действия много стоит. А если еще и постреляют рядом, и он не наложит в штаны, то медальку али орден, а там и внеочередное не грех присвоить.

– Мне какое отделение принимать?

– Второе. В нем твои земляки, Кок с Перцем.

– Другие сержанты что за ребята?

– Байкал-Мишка с Байкала, как понимаешь, и Тула-Виктор. Откуда – сам догадаешься? Ребята неплохие, но служат только полгода, недавно из учебки. А у нас в основном по году и больше отслужили, вот их всерьез никто и не воспринимает.

«Ни хера из дома пишут – корову продали, деньги пропили! Получается, что мы имеем? Командира взвода, у которого вся служба – "застегнутые воротнички да чистые подворотнички". Имеем также двух молодых сержантов, на которых, похоже, разве только воду не возят. И еще имеем прапора, который то ли из-за личных проблем, то ли решив, что один не справится, тоже, похоже, забил на службу по большому. И что мне делать прикажете? Тоже забить? Да… вопросец. Я бы с радостью забил, находись мы в Союзе. Здесь за это «забил» больно дорого спрашивают. Ладно, что они хоть вообще окопы нарыли при таком раскладе».

– С обстановкой вроде понятно. Личный вопрос можно?

– Можно… Только про письма не спрашивай, – ответил враз помрачневший Леший.

– Тогда все, пошли, – Пастух встал и хотел было идти к палаткам.

– Подожди, – Леший потер немного нервно лоб, уставившись в землю. Помолчал с минуту, тяжело вздохнул. Пастух уже решил, что тот передумал рассказывать, когда он все же собрался.

– В общем, это жены моей письма… Я когда еще на срочной был, полтора года почти отслужил, письмо пришло от друга. Да не друга, так… знакомого. Вечно свой нос везде сует. В общем, написал, что Ольга моя на дне рождения подруги с одним городским попуталась. Я чуть на БТР тогда в Союз не рванул. Потом письма написал – ей, матери, друзьям. Чтобы ответили, правда или нет…

Леший тяжело вздохнул и снова немного помолчав, продолжил:

– Сначала она ответила, потом мать. Обе одно и то же: «Кому поверил, да он же сплетник. Все нормально. Возвращайся. Ольга с сыном ждут». Почти слово в слово ответили. А я же чувствую, врут! Как есть врут. Ну а потом пацаны написали: «Вроде как было, Серый». Вот и я решил – все, домой ни ногой. Остался пока прапорщиком. Через год контракт кончится, мы из Афгана уйдем, так я на север поеду, деньгу зашибать, ядрена кочерыжка. Деньги все матери отправляю. Пусть делает что хочет.

Сергей явно нервничал, то чесал лоб, то стискивал в кулаки свои большие крестьянские руки.

– Она пишет, все Ольге отдает. Жена все-таки, да и сына растить надо… Мать пишет – весь в меня.

– А что Ольга пишет?

– Что пишет, что пишет… Я тогда два письма после этого прочел и все. Остальные рву. Писала, что клевета, да как любит, да как сын растет. Все разжалобить хочет. Вот ей!!! Погуляла? Гуляй дальше!! – прохрипел Леший, глядя перед собой невидящим взглядом.

– Это когда было?

– Два с половиной года назад. Каждую почту письма приходят. Рвал и рвать буду.

– Может, стоит попробовать прочитать хотя бы одно. Вдруг что интересное прочитаешь.

– И ты туда же… Мать все пишет: «Ответь, места себе не находит»… Где ноги раздвинуть нашла место! Она же единственная у меня. И я у нее первым был. Да вот не последним оказался…

– Это ничего, что я ваш интим нарушу? – начал заговорщическим шепотом Перец и почти криком закончил: – Там на ужин зовут!

Наткнувшись на два «дружеских» взгляда, он оскалился и ушел.

– Чем больше узнаю Перца, тем больше уважаю Кока. Как он его терпит? У меня уже кулаки чешутся.

– В очередь запишись, тут много желающих. Но учти, Кок впишется за Перца вне зависимости, прав тот или нет. Ладно, хватит сопли распускать, пошли хавать, – сплюнул и как-то сразу заторопился Леший.

– Что ж, пойдем, пожуем, – пошел следом Пастух.

Уже подходя к столу, где расположились за ужином бойцы, Пастух сказал:

– Работа, говоришь, «не бей лежачего», даже скучно? А чтобы не скучали, с завтрашнего дня траншею между окопами до полного роста углублять начнем.

– В такую жару не заставишь, да и нужды нет, – ответил Леший и остановился, чтобы за столом не услышали разговора.

– Объяснять тебе, что в случае боя по вашим мышиным ямкам много не набегаешь, я не буду. А вот то, что от жары да от скуки вы в сонных тараканов тут превращаетесь – это точно. Да вот только на сонного таракана рано или поздно тапочка найдется.

– Ну-ну… – усмехнулся Леший, и направился было к столу, но Пастух его придержал.

– Не «ну-ну», а приказ от тебя должен исходить, товарищ замком взвода.

– Добро, но учти – я скажу, что это твоя инициатива, – Лешему явно не нравилась перспектива портить отношения с ребятами.

– Давай-давай… Ябеда, – добродушно усмехнулся Пастух, чтобы сгладить возникшую было неловкость.

Леший неожиданно громко рассмеялся.

– Че ржешь, Леший? Расскажи, не жмись, мы тоже посмеемся, – как всегда встрял Перец.

– Обязательно расскажу, после ужина не разбредайтесь по палаткам, расскажу – обхохочетесь.

На ужин была гречка. Наташа ела вместе со всеми. Она сидела рядом с Малаховым недалеко от Пастуха. Пастуха то, что Малахов ел вместе со всеми, несколько удивило. Он бросил несколько быстрых взглядов в ее сторону и не очень удивился, пару раз встретившись с ее глазами. «Девчонка интересная, что этому лейтехе надо еще, интересно? Хотя, конечно: деньги – они деньги любят.»

– Все поели? – спросил Леший после того, как Малахов Наташей вышел из-за стола. – Становись!

После того как взвод построился, Леший, немного подумав, выдал:

– Завтра каждый от своего окопа до соседнего углубляет траншею, так, чтобы можно было свободно передвигаться в полный рост. Копаем по часовой. Ответственным назначаю старшего сержанта Краснова.

– Делать нечего – в такую жару камни ковырять неизвестно зачем, – раздался ропот в строю.

– Разговорчики! Делать вам действительно нечего. Поковыряете, не баре небось, а то совсем разленились. В сонных и ленивых тараканов превращаетесь. А на сонного таракана рано или поздно тапочка найдется. Все ясно? Разойдись!

Строй распался, ребятам явно не нравилась перспектива ковырять камни под палящим солнцем, особенно сильно ворчали «деды».

Леший подошел к Пастуху:

– Помыться не хочешь с дороги?

– В душе? – спросил тот, кивнув на бочку.

– А то где? Пошли.

– А что, на базу не ездите, там баня вроде, говорят, неплохая?

– Ездили пару раз. Морока одна. Сразу всех не отправишь, по несколько человек мотаться – это два дня всех помыть. Да и не это главное. Пока назад приедешь – что мылись, что не мылись. Все потные и в пыли. Нет уж, лучше здесь.

– Что ж, пойдем, опробуем ваш душ, – согласился Пастух и пошел вслед за долговязым замкомвзвода.

– Эх-ох, эх-ох, что ж я маленький не сдох? Айда, Кок, покурим, – предложил на следующий день Перец, присев на камень, благо они тут были в избытке.

– Иди к черту, часа не копаем, а ты уже десятый раз приходишь, – раздраженно ответил запыхавшийся и мокрый как мышь Кок, с трудом выкинув из траншеи здоровый камень.

– Помог бы лучше, таракан ленивый. Помнишь, как вчера Леший про ленивых тараканов сказал?

– А как же, что-то вроде «Чем больше ты закопаешься, тем меньше тебя убьют». Только сдается мне, это он слова Пастуха повторил, насчет тараканов. Да и траншеи копать тоже, чую, земеля придумал. Вопрос: на кой это нам, а точнее ему?

– Ты уже сам ответил: «Чем больше ты закопаешься, тем меньше тебя убьют» или «Больше пота – меньше крови», по мне так больше подходит.

– Может быть, может быть, – ответил после очередной затяжки Перец, – Только мне кажется, он решил сразу показать, кто здесь главный. И мне очень интересно, что он будет делать с «дедами». Ни один не копает, а Трактор так вообще в палатку ушел.

– Вот и поглядим, что он задумал. Подписку бросать будем в случае чего?

Кок уставился на Перца с огоньком в глазах, похоже, его привлекала перспектива немного поприжать «дедов» в альянсе с Пастухом. Перец явно не разделял его энтузиазма.

– Попросит – поддержим. Только сдается мне, он не шибко на это рассчитывает. У него другое на уме. Интересно знать, что? Он ведь даже не смотрит кто что делает. Долбит камушки как заведенный и все. Нормальные люди сначала взрывают, а потом долбят. Айда отдохнем, говорю! – снова решительно предложил Перец.

– Отдохнем, как сдохнем, – стоял на своем работающий Кок. – А взрывают там, где одни камни, а тут наполовину глина с песком.

– Ну да, ну да. Я вот думаю: взводный – Конюх, сержант – Пастух. А мы-то, Кок, с тобой кто – кони или бараны?

– Лично я человек, – резко ответил Кок, бросив на друга мимолетный взгляд, не прекращая работы.

– Ты так считаешь? Ну-ну… – ухмыльнулся Перец, глядя его на мокрую спину.

– Ладно, пойду и я поковыряю малость, – Перец сплюнул, поднялся и посмотрев по сторонам, направился к своему окопу. Через пару шагов он затянул свою любимую песню из кинофильма «Пацаны»:

Что-то мою пулю долго отливают.

Что-то мою волю прячут, отнимают.

Догони меня, догони меня,

Да лицом в траву урони меня.

Приложи печать, утоли печаль,

Пуля горяча, пуля горяча…

Кок улыбнулся, как всегда при виде его переваливающейся походки с немного расставленными руками, как будто перекачанные «крылышки» мешали прижать их к телу. Он и сам так когда-то ходил, в Казани, лет в 14-15. А Перец вот до сих пор ходит, хотя и получал пару раз в начале службы от «дедов» за эту борзую походку. Но Перец был настырен. Кок хоть и ворчал, понимал его и не обижался. Кок вспомнил, как Перец разозлился, когда к нарисованной им короне (GRZ c короной означало «Грязь – Короли!») Кок пририсовал колокольчики. Как это обычно и делалось, превращая «королей» в «шутов». Тогда они крепко поссорились, Перец первый раз всерьез обиделся на Кока, тому пришлось самому идти на мировую.

– Перец, ты как пацан, ей Богу. Это же детство все. Ну хочешь, я сам закрашу эти колокольчики.

– Ладно, не надо, пусть будут, – великодушно отказался Перец.

Мир был восстановлен, и корона с колокольчиками так и осталась красоваться на вагончике, как память об ушедшем навсегда детстве, с которым Перец упорно не хотел расставаться. Это он позаботился, чтобы никто на высоте не остался без прозвища.

Тем временем приближался обед. Пастух дал команду заканчивать и прошел по окопам посмотреть, кто сколько наработал. Видя усердие «дедов», в общем и целом равнявшееся нулю, он начал закипать, а узнав, что Трактор, Кузя и Скворец вообще ушли в палатку, взбесился:

– Так, все «деды» на пятачок. Все, быстро!!!

Со стороны кухни шел аромат борща, и настроившиеся было на обед, недовольные «деды» пошли на пятак, где их уже ждал Пастух.

– Становись! – подождав, пока «деды» изобразят что-то похожее на строй, Пастух продолжил: – Не умаялись, господа?

Аркадий обвел тяжелым взглядом «дедов»: сказать, что они стояли стройной шеренгой и навытяжку было бы сильным преувеличением.

– Я вижу, вы на курорт приехали, позагорать, отдохнуть. Строй у вас как корова поссала. Пьяная при том корова. Приказы вам побоку. Сами себе господа, хотим в окопах загораем, хотим в палатке отдыхаем. Да, Трактор?

Трактор, он же Иван Борщев из Люберец, активно качался перед армией. Ростом почти с Кока, он был значительно шире в плечах и казался квадратным.

– Да на кой нужны эти окопы? А если уж сильно нужны, пусть молодые да черпаки копают, – прогудел Трактор.

– Зачем, говоришь? Ты сколько человек, знакомых близко, из твоего взвода например, домой в цинке проводил?

– Четверых.

– А я почти двадцать. И я очень хочу, чтобы вы все – и «деды», и «черпаки», и «молодые» – все вернулись домой. Что касается «пусть молодые копают» – объясняю: углубите траншеи, будете палатки в землю на полметра вкапывать, да еще и камушками обкладывать.

– А это еще зачем? – прогремел опять Трактор. – У тебя, что, совсем крыша поехала, сержант? Давай вообще под землю зароемся как кроты!

– Трактор, – спросил Пастух ласково, – ты ведь полтора года отслужил, правильно?

– Ну…

– Опыт боевой имеешь богатый?

– Ну…

– Гну!! Ответь мне, сержанту, у которого поехала крыша!! Ответь, что будет, если ночью вот здесь, посередине площадки – посередине, даже не у палаток – рванет одна, одна-единственная мина из тяжелого миномета? Я надеюсь, эту возможность ты не исключаешь полностью и не считаешь моей больной фантазией. Не считаешь, спрашиваю?

– Нет.

– Прекрасно! Так вот, скажи, сколько человек после этого сами с коек поднимутся? Как ты думаешь, сколько? Половина, меньше? Можешь не отвечать, просто подумай. И вы все подумайте, – предложил Пастух спокойным тоном и тут же резко добавил: – Совсем на жаре от безделья раскисли? Сейчас развеетесь, поработаем чуток.

Пастух красноречиво ударил кулаком об ладонь.

– Значит так. Трактор, Кузя, Скворец – вы будете втроем. Остальные девять как хотите – по одному, по трое или все сразу, дело ваше. Завалите меня – я сам за вас всех траншею углублю. Нет – пашете без базаров. Согласны или боитесь?

Пастух понимал, что рискует, но уж больно разозлился он на «дедов», и его понесло. В клубе, кроме дзюдо, они еще подпольно занимались запрещенным тогда каратэ. Он не сдавал на пояс, но сэнсей говорил, что сдать на черный для него не было бы проблемой. Тем не менее, он рисковал: все-таки это была не дворовая шпана, а десантники, отслужившие в Афгане, как и он, по полтора года. Как говорится, «Или грудь в крестах, или голова в кустах». Не в первый раз он рисковал и не в последний. По большому счету ему было все равно, чем это все кончится.

«Деды» с радостью согласились. А чем они рисковали? Они были абсолютно уверены в успехе и не сомневались, что им предстоит вволю повеселиться, когда самоуверенный сержант будет ковырять за них всех траншеи. А нет – так они ничего не теряли.

– Вот и прекрасно, раз согласны. Надеюсь, баб среди вас нет и все за свои слова отвечают. Правило простое: упал – за три секунды не поднялся – выбыл. Начнем.

Сначала Пастух вывел из строя Кузю и Скворца. С Трактором пришлось повозиться: тяжелый и не очень быстрый, он был все-таки довольно силен, и попасть под его удар значило уйти в кратковременный отпуск – поваляться минут пять на земле. При этом самого Трактора свалить было довольно хлопотно – он неплохо держал удар, и уже дважды упав на камни, не должен был подниматься – но ведь поднимался, черт эдакий. Быстрее, чем за три секунды поднимался. Аркадий и так был зол на него и поэтому, кажется, перестарался.

Когда Трактор попытался ударить его ногой, он перехватил ногу и сильно, до хруста вывернул ступню, и уже падавшему противнику от души врезал в нос. Собравшиеся «молодые» и «черпаки» с живым интересом наблюдали за «воспитательной работой». Дрался Пастух красиво, синтез дзюдо и каратэ давал прекрасные результаты. Пастух перехватил взгляд Наташи, которая откровенно любовалась им.

С остальными было проще, но нелегко. Когда Пастух раскидал последнюю четверку, у него наливался синяк под левым глазом, саднило содранное о камни плечо и болело правое ухо – это левша Куница постарался. Впрочем, у «дедов» украшений было больше. Никак не мог остановить кровь из носа Трактор – кажется, Пастух сломал его, и поделом. А вот то, что он заметно хромал – плохо: если вывих, то завтра будет лежать.

В принципе, на этом можно было закончить, но Аркадий вновь увидел, с какими глазами на него смотрела Наташа, и решил продолжить.

– Что, девочки, реванш не хотите взять? Еще под палатками углублять надо. Условия те же: вы все, я один, нападайте по сколько хотите. Проиграете – без базара копаете. Выиграете – я копаю один. Идет или слабо?

Перед смеющимися «молодыми» и «черпаками» «дедам» отступать было стыдно, лучше уж проиграть, получив парочку синяков, и они согласились.

– Товарищ сержант, вообще-то уже обед, чем вы там занимаетесь? – поинтересовался вышедший из палатки Мазуты Конюх.

Следом вылез недовольный Мазута, он проиграл серию партий в нарды и ему пришлось кукарекать.

– Отрабатываем приемы рукопашного боя, товарищ старший лейтенант.

– А после обеда нельзя было?

– После обеда тяжело. Сейчас, разрешите товарищ старший лейтенант, еще буквально пару минут, – попросил Пастух и, дождавшись кивка взводного, повернулся к «дедам»:

– Продолжим?

И карусель закрутилась вновь. Трактор не смог принять участие и превратился в зрителя. Малахов с Мазутой так же как все наблюдали за схваткой, стоя поодаль.

– А он здорово дерется, этот сержант. Как думаешь, ты его сможешь сделать, а, Малахов? – спросил с легкой издевкой раздосадованный поражением Мазута.

– Вряд ли. Он действительно силен, – несколько рассеянно ответил Малахов.

Он перехватил взгляд, каким смотрела Наташа на дерущегося Пастуха. «А ведь точно влюбилась». И сердце вновь резанула боль ревности. Слухи врали – Малахов совсем не тащил Наташу в Афганистан «чтобы вроде как избавиться».

Он увез ее домой, в Москву, и там без матери Наташа поддалась на уговоры и согласилась на аборт. «Дальние гарнизоны, перебои с водой, ты одна, я постоянно на службе, да как ты одна с маленьким ребенком? Давай потом, когда получу лет через пять капитана, заведем», – и т.д. и т.п.

Сделав аборт, Наташа полетела с ним в Ташкент, где он и сказал, что его направляют в Афганистан, надеясь, что Наташа вернется домой и все на этом кончится. Пара-тройка писем и – «пока, крошка».

Леший был прав: у Сергея действительно была присмотрена родителями невеста. Дочь генерала Куроедова, сослуживца отца и соседа по даче. Сергей и Жанна, которая была младше его на три года, дружили с детства и даже целовались, когда он приезжал пару раз из училища. А Наташа? Наташа влюбилась в него по уши. Это приятно когда тебя любят. Но полюбились и хватит. У него своя жизнь, у нее своя.

Но неожиданно, казалось, охладевшая после аборта, Наташа вдруг уперлась и отказалась возвращаться домой. «Поеду с тобой и все тут», – заявила она и, узнав, что в Ташкенте находится командир полка, заставила Сергея пойти с ней к нему и от их лица упросила его помочь им. Полковник Смирнов был в приятельских отношениях с генералом Малаховым. Решив, что просьба исходит от сына его друга, обещал помочь. И всего за день решил вопрос – так в качестве гражданского специалиста Наташа приехала с Малаховым в Афганистан. Оставалось только надеяться, что трудности службы охладят ее желание быть женой офицера. А вот в чем Леший был прав – так в том, что Малахов действительно надеялся на то, что Наташа влюбится в кого другого. Сержант подвернулся как нельзя кстати.

«Вот только почему же на сердце так погано, черт бы меня побрал?» – спросил лейтенант себя.

Между тем события на пятаке развивались своим чередом: Пастух отделывал «дедов» по второму кругу. Опять броски, увороты, удары и даже захваты. Через пять минут все было кончено. Пастух опять остался стоять один. К уже имеющимся украшениям прибавилась пара ссадин и разбитый нос. Но настроение было прекрасное. Вопрос с «дедами» был решен должным образом.

– Закончите закапываться – займусь с вами рукопашкой: деретесь вы отвратительно. Заставлять никого не буду, учить буду только тех, кто хочет. Сейчас мыться и обед.

Помывшись, Аркадий ждал пока «деды» приведут себя в порядок, когда к нему подошел Кок с неизменно виснувшим на нем Перцем.

– А говорил, дзю-до да дзю-после занимался. Сдается мне, не только, а, Пастух? – ехидно спросил Перец.

– Не только, карате еще немного, – без особой охоты признал Аркадий.

– Немного? – иронично переспросил Перец.

– Немного, – последовал спокойный ответ.

– Пастух, а почему тебя Пастухом назвали? Ты же вроде не из деревенских будешь. Или твое Ванино – это большая деревня? – продолжил допытываться Перец.

Нет, этот Перец определенно утомлял. Дал Бог земелю, елки-палки.

– Меня Аркадий зовут…

– Извините, товарищ САМЫЙ СТАРШИЙ сержант, нас за то, что мы нарушили субординацию! Обязуемся впредь… – горячо затараторил Перец.

– Аркадий! – резко перебил его Пастух и, убедившись, что Перец замолк, уже спокойно добавил: – Аркадий в переводе с греческого значит «пастух».

– А-а-а-а… А то мы подумали…

– Знаю я, о чем ты подумал, – опять прервал Перца Пастух. – Ты ошибся. Ну что там, все помылись? Пошли строиться и обедать, а то Конюх заждался уже.

В течение недели после этого взвод сначала углубил траншеи, а потом копал площадки под палатками. «Деды» держали слово и работали без халтуры. Также по внешнему краю траншеи напротив каждого прохода были сложены, опять же из камня, небольшие дувалы метра два длиной, чтобы бойцы, не дай Бог бой, могли спокойно разбегаться по окопам, не опасаясь наткнуться на огонь в упор. Как раз по окончании этих работ на высоту и прибыло пополнение.

Пастух спал после ночного наряда, когда его разбудил Перец.

– Рота, подъем! – заорал он чуть не в ухо и тут же на всякий случай отскочил – и правильно сделал.

Пастух схватил полукед и запустил в Перца. Тот, впрочем, без проблем увернулся.

– Убью урода когда-нибудь!! – пообещал Аркадий уже наверное в тысячный раз. – Кед принеси!

– Не гони волну, начальник, там на обед зовут. А кед… на, лови, – и Перец пнул обувку.

Сделав замысловатую петлю в воздухе, она аккуратно ударила Пастуха, как раз надевавшего другую, по макушке. Тот взревел:

– Я тебя точно сегодня грохну!

– Я нечаянно. А если у тебя кулаки чешутся, так там новые «духи» прибыли, говорят, один вроде каратист. Вот и проверь что почем. И вообще долго одеваешься, пошли жрать, елы-палы.

Уже ближе к ужину Пастух подозвал Перца.

– Давай приведи новичка, посмотрим, что там за каратист.

Перец вернулся с «духом», а за ними подтянулись любопытствующие.

– Кто такой? – спросил Пастух, разглядывая парня. Среднего роста, где-то метр семьдесят пять, с крепкими плечами.

– Рядовой Чуманов! – доложил тот немного скованно.

– Кличку дали?

Вновь прибывший, чуть смутившись, кивнул. Радостно оскалившись, Перец отрекомендовал:

– Чума!

– Годится. Действительно занимался карате?

– Ага! – с готовностью кивнул Чума.

– Сколько?

– Три года.

– Давай поработаем, посмотрим, что ты умеешь.

Пастух снял тельняшку и немного размялся. Чума последовал его примеру.

– Поехали.

Дрался Чума очевидно неплохо, но был скован. Пастух решил не спешить и дать парню возможность показать себя. Чума понемногу разошелся и даже перешел в наступление. Дав новичку показать все, на что тот был способен, Пастух тихонько приложился по носу новичка и тут же от души основанием ладони в лоб, послав Чуму целовать землю. «Тихонько» – потому, что нос не превратился в бесформенную лепешку, а отделался лишь легким кровотечением.

– Да, Пастух. Крепкий орешек попался? – спросил Перец и Аркадий понял: наблюдавшие за схваткой бойцы решили, что он так долго возился потому, что просто не мог свалить Чуму раньше.

«Ну-ну, думайте как вам угодно, мне доказывать ничего не надо уже, а к Чуме, глядишь, меньше цепляться будут».

– В общем ничего, – и подойдя к встающему парню, подал руку и добавил: – В обороне повнимательней. А так вполне прилично дерешься.

– Ты давай позанимайся малость и вали Пастуха, а то его тут все боятся. А он сам ни ножа, ни… хм… ничего не боится, короче, – близость Пастуха все-таки заставила изменить Перца концовку блатной присказки.

– Щемит всех, даже стрелок перестал хамить, как он появился, – хлопнув Чуму по плечу, закончил Перец.

– Типун тебе на язык, Перец, не дай Бог накаркаешь! Вот уж действительно язык без костей, – Пастух не очень верил приметам, но придерживался правила «не буди лихо, пока оно тихо».

И все-таки Перец «накаркал». Часа через два, когда Пастух сидел в палатке и просматривал старый, до дыр зачитанный, с половиной страниц «заграничный» эротический журнал, раздался звук далекого выстрела – и тут же вскрикнула испуганно Наташа. Босиком в два прыжка Пастух вылетел из палатки и первым подскочил к кухне, где прижав руки к груди стояла, не дыша, бледная Наташа.

Девушка посмотрела на него растерянно, как бы ища защиты, даже сделала неосторожное движение навстречу. Но тут подлетел, оттолкнув Аркадия, Конюх, и она осталась стоять на месте.

– Что с тобой? – спросил тот, беглым взглядом осматривая Наташу, стараясь определить, не попала ли в нее пуля. В его голосе чувствовалась неподдельная озабоченность.

Пастух уже видел, что Наташу не задело. На одном из столбов, поддерживающих брезент над кухней, было видно входное отверстие от пули. Судя по всему, пуля просвистела совсем рядом с головой Наташи. Вот и испугалась, дело понятное. Похоже, этот снайпер или, как говорит Леший, стрелок пристреливается потихоньку. Надо что-то делать, или не сегодня-завтра он начнет валить ребят уже насмерть.

– Товарищ старший лейтенант, это может быть только местный. Надо положить пару залпов рядом с кишлаком и предупредить, что если этот долбаный снайпер кого-нибудь заденет, то следующий раз будем бить уже по кишлаку.

Малахов опешил. Повернувшись, он посмотрел на Пастуха, будто впервые увидел.

– Ты что, сержант, свихнулся? Что за методы? Там в кишлаке мирные декхане, женщины и дети. Между прочим, население этого кишлака очень дружественно настроено по отношению к нашим войскам. Там есть даже ячейка НДПА. Это верные и надежные наши друзья. Ты понял меня, сержант?

– Ну да… конечно… друзья… я понял. Председателем у них является Гасан, если не ошибаюсь. Я видел его на базе. Он пытается уйти с войсками в Союз. Только его не берут с колоннами, в Кабул посылают, гражданство получать. А это шибко хлопотно, однако, да неизвестно еще дадут или нет. Он прекрасно понимает, что в Союзе он никому не нужен.

– Откройте глаза лейтенант, – повысил голос Пастух, – какие, к лешему, друзья?! – Аркадий резко кивнул в сторону бетонки. – Там по бетонке почти каждый день уходят колонны. Мы уходим из Афгана. Это значит, что мы их предали. Предали всех, кто нам поверил и сотрудничал с нами и с властью. Сколько они проживут после нашего ухода? Полгода, месяц, неделю? А у них есть жены и дети. И тот же Гасан хочет жить и сохранить жизнь своим детям. А это можно сделать только в обмен на наши жизни. Так что у нас нет больше друзей в этой стране, да и не было особо. Они понимают только силу, а то, что вы оставляете работу снайпера без внимания, – показатель слабости, и дальше будет хуже, потому что они будут наглеть, – завершил Пастух, пристально глядя в глаза Конюха.

Растерянность, вызванная страхом за Наташу, прошла, и Конюх несколько успокоился. Страх уступил место гневу, пробудившемуся от нахальства Пастуха, который поучал его – старшего лейтенанта – на глазах у всего взвода. Его, черт возьми, взвода!

– Сержант, занимайтесь своими непосредственными обязанностями. В ваших советах я не нуждаюсь. Снайпера рано или поздно Охотник выследит и уничтожит. Понятно? Все, можете идти. И приведите себя, в конце концов, в порядок. Какой пример вы подаете подчиненным? – Конюх отвернулся к Наташе.

– Охотник может и вычислит, да кабы слишком поздно для кого-то не оказалось. А я, в отличие от некоторых, свои обязанности выполняю сполна, и паек зря не ем, – закончил, уже отворачиваясь, Пастух.

Малахов сделал вид, что не услышал.

– Кок, займись ужином! – скомандовал он и, обняв Наташу за плечи, попытался увести ее палатку. Наташа, все еще бледная, неожиданно освободилась и поправив платок сказала:

– Со мной все в порядке, просто я немного испугалась. Я сама все доделаю, да и готово почти уже.

– Ну, как знаешь, – у Конюха не было желания уговаривать ее при всех, к тому же, кажется, это было бесполезно, и он ушел в палатку один.

– Правильно, Пастух, объясни лейтехе, кто здесь пастух, а кто подпасок, – прокомментировал увиденное Перец, не опасаясь, что Малахов может его услышать.

– Перец, тебя за язык часто били? – немного устало покосился Аркадий на ухмыляющегося как всегда Перца.

– Ага, – беспечно ответил тот.

Пастух огляделся, по глазам ребят он понял, что взвод на его стороне. В глазах Мазуты также читалось что-то очень уж похожее на одобрение.

– Ладно, цирк окончен, – сказал Аркадий и вернулся в палатку.

За столом Конюх и Пастух старательно не замечали друг друга. Сразу после ужина приехал Суржик с почтой. Аркадию было интересно, получит ли письмо Леший и что он с ним сделает. Ему почему-то казалось, что если Сергей получит письмо от жены, то на этот раз он его не разорвет. Лишь бы Перец не влез со своими комментариями. Сам Пастух писем не ждал – девчонки у него не было, а мать писала, как и он, нечасто. Когда Перец получил письмо и тут же принялся читать в сторонке, Аркадий с облегчением вздохнул. Потом два письма получил Леший, и взяв их, он ушел за дувал. Подождав минут пятнадцать, Аркадий отправился следом. Леший сидел на том же самом камне у танка, где они беседовали первый раз; зажав в руке письма, он смотрел застывшим взглядом на горы. Пастух присел рядом и тоже стал рассматривать невеселый окружающий пейзаж. Когда-то в ранней юности под впечатлением от песен Высоцкого он мечтал стать альпинистом, теперь он налазился по горам на всю жизнь и смотреть на них, если честно, было тошно. Пастух не спрашивал Лешего ни о чем, зачем? Захочет выговориться – и сам все расскажет, а если нет – то и спрашивать бесполезно. Они просидели молча минут пять, когда Леший, наконец, заговорил. Рассказывал он медленно, часто замолкая на пару минут прежде чем продолжить.

– Пишет: как узнала от матери, что я ее письма рву и на север собираюсь, так вот уже два с половиной года одно и то же письмо пишет. Кается… прощения просит…

Она ведь непьющая у меня, так, рюмашку выпьет для приличия и все. А этот козел специально подпоил ее: «вино это тот же компот». Ну а пьяная баба известное дело… себе не хозяйка, да и меня полтора года не было уже… Вот и потеряла голову.

Пишет, чтобы вернулся – что хочешь, говорит, делай, хоть бей каждый день, хоть че. Ноги, пишет, мыть буду и воду пить… Не вернешься, говорит, сына матери отдам, а сама утоплюсь… Вот так вот, – Леший опять надолго замолчал, уставившись на горы.

– И что делать решил? – счел нужным наконец спросить Пастух. Леший вздрогнул, будто дремал и его разбудили.

– Домой вернусь. Домой хочу… И армией, и горами этими сыт по горло. На север ехать нет никакого желания. В поле хочу, хлеб сеять. Я люблю в поле работать. Хлеб домашний хочу, чтоб только из печи. Ты ел когда деревенский хлеб, Пастух?

– В магазине продавали «сельский» хлеб.

– В магазине… Ты после армии ко мне в гости приезжай, я тебя настоящим хлебом накормлю. Домашний хлеб, когда он только из печи – у него такой дух, такой аромат… Как тебе объяснить… Это как песня, как душа… Да с парным молоком… Ничего больше не надо, ни денег, ни севера… Косить хочу… По росе босиком хочу… – Леший замолчал и мечтательно уставился на редкие облака, он был где-то далеко.

– Ты стихов случайно не пишешь, а, Леший?

– Пишу, только не показываю никому, – удивленно ответил Сергей. – А ты откуда узнал?

– Догадался. Дашь как-нибудь почитать, ладно? – Леший только кивнул в ответ.

– А с женой как решил?

– А что с женой? Я ее уже давно простил за измену… Обидно было, что наврала тогда. Ну, случилось – случилось… Сразу бы покаялась, так я бы домой сразу после срочной вернулся, наверное… Бить, конечно, я ее не буду. Я вообще не понимаю, как так можно бить бабу, а потом целовать? Хотя, говорят, некоторым вроде как нравится… Ольга не из таких… Или я не из таких…

У меня условие будет только одно. Приеду – скажу: «Хочешь жить, будет! только никаких абортов. Сколько даст бог детей, столько и будешь рожать». А не согласится – разведусь к черту.

– Бабы хитрые стали, двоих-троих родят, редко кто четверых, а потом случись что – они шасть в район, в поликлинику на аборт и все…

– Когда я призвался, мы из района в город на электричке ехали. Автобус должен был увезти, да водила запил, а остальные или заняты, или сломаны. Вот мы на электричке и поехали. Там кто-то газету оставил, а в ней большая статья о вреде абортов. Ну, там, как вредно для женщин, что рождаемость падает, что-то еще, не помню. Но я никогда не забуду место, где описывали поздние аборты. Там уже человечек угадывается. И когда их щипцами по кусочку вытаскивают, видно: вот ручку оторвали, вот ножку, вот головку щипцами раздавили. И это в утробе матери, в самом, казалось бы, безопасном месте для ребенка его так… – Леший скрипнул зубами и на некоторое время замолчал.

– Я как представил, что не дай бог, моего ребенка вот так щипцами на куски рвать будут, я в этой электричке чуть зубы на корню не стер. И решил – никаких абортов, сколько будет, столько и будет рожать без разговоров.

– Ладно, с женой понятно, а если где на стороне нагуляешь? Например, будешь на дембель ехать, снимешь девчонку, а она потом найдет тебя – так и так, беременна – что делать будешь? – задал провокационный вопрос Пастух.

От такого поворота Леший явно озадачился.

– У тебя много женщин было, Пастух?

– Много.

– Сколько?

– Не считал, много.

– А девчонки… ну, девственницы, были?

– Были, сколько не помню, а что?

– А они аборты от тебя делали?

– Не знаю, это их дело. Ребенка я признаю только от законной жены, – последовал категоричный ответ.

Поняв, что его ответ не очень понравился Лешему, Пастух решил его обосновать.

– Со мной просто так легла и с другим ляжет, откуда я знаю, мой ребенок или нет. Сумела нагулять, пусть сама и разбирается со своими проблемами.

– А я не считаю, что это только их проблемы… Отец должен решать судьбу ребенка, и мне кажется, что не в меньшей, а в большей степени, чем мать. А насчет случайных связей… Тут все просто: не будет их – и проблем не будет. Мне и Ольги хватит, а домой поеду как-нибудь дотерплю, тем слаще встреча с женой будет.

А уж как приеду – три, четыре, пять, да хоть десять рожать будет. На дом колхоз материал даст, мать пишет – председатель зовет, хоть завтра приезжай и стройся. Хочешь – деревянную избу, хочешь – кирпичный дом. Нас в деревне ценят, знают, что мы, Кустовы, работящие, двужильные.

Я не хочу кирпичный, в них дышать нечем. Как вы в городах живете, не понимаю. Соберем родню, председатель людей даст – за неделю и дом, и баню, и сарай поставим. С голоду не умрем, учеба бесплатно, лечение бесплатно. А мебель да шмотье как получится. К земле они, шмотки-то лишние, душу притягивают. Вот так захочет душа полетать, а шмотки к земле тянут. Вот и ползают люди по земле, вместо того чтобы летать, а говорят «они крепко стоят на ногах».

Пастух, хоть и не видел в мечтах Лешего ничего привлекательного, вдруг остро позавидовал ему, человеку с босоногой душой, способной налегке улетать в небеса.

– Пошли, пора поверку проводить, – встрепенулся Леший, встал с камня и неожиданно засмеялся. – Здорово ты сегодня Конюха пропесочил. А с этим стрелком действительно надо что-то делать.

Все трое вновь прибывших бойцов – Чума, Заяц и Ерш – попали в отделение Пастуха. Вечером после отбоя Перец начал их «обучение».

– «Духи», день прошел! – начал он, а в ответ тишина.

– Я не понял, «духи», оборзели? А ну, строиться бегом, – рявкнул картинно, возмущенный тем, что его проигнорировали, Перец.

Впрочем, рявкнул вполголоса, ввиду того, что у палаток звукоизоляция отсутствовала как таковая. Вновь прибывшие бойцы построились посередине палатки.

– Так значит, «черпака» за человека не считаем? А вы знаете, кто такой «черпак»? – сурово спросил он молодых бойцов, в ответ те только отрицательно покачали головами.

Перец резко взмахнул рукой, ближний к нему Ерш испуганно отшатнулся. Перец довольно усмехнулся:

– Ссышь? Значит, уважаешь! И правильно делаешь, потому что «черпак» – это самый злой человек в армии, так как он уже много прослужил, и ему еще много осталось.

Читая нотацию, Перец ходил перед небольшим строем взад-вперед. В его походке и действиях было что-то среднее между важным генералом, занудным профессором и самодовольным индюком. Взвод, посмеиваясь, наблюдал за представлением. Комизм в ситуацию прибавляло то, что все трое молодых бойцов были заметно выше и значительно крепче Перца. Того, впрочем, этот факт не смущал.

– На «черпаках» держится вся армия. Так как «деды» не хотят, а «молодые» еще не могут нести службу так как положено. Поэтому «черпак» еще и самый уважаемый человек в армии. И вы меня, «черпака» советской армии, за человека не считаете, как я понял. Не уважаете, значит, совсем, да? – последовал вопрос с вселенской обидой в голосе.

– Уважаем! – ответили дружно Заяц и Ерш. Перец остановился перед Чумой.

– А ты, каратист, меня, значит, не уважаешь? – спросил он, смотря на Чуму снизу вверх.

– Уважаю, – неохотно ответил тот.

– Уважаете, значит? Это хорошо. А почему не ответили, когда я начал вечернюю речевку? А?!

– Мы не знаем, – последовал на этот раз уже дружный ответ.

Удивлению Перца, казалось, не будет предела. Он картинно всплеснул руками и развел их, призывая в свидетели столь вопиющему факту всех присутствующих:

– Не знаете?! И чему вас в учебке учили, спрашивается? Значит так, слушайте внимательно, рассказываю первый и последний раз. Запомнить трудно, но вы постарайтесь, – стал нагонять страху Перец.

(Так как оригинал речевки содержит ненормативную лексику, ее адаптированный вариант лишился рифмы)

– Итак, вечерняя речевка звучит так: я – «Духи, день прошел», вы – «Ну и черт с ним», я – «А завтра опять», вы – «ууу… блин!». Понятно?

– Да.

– Репетируем.

– Духи, день прошел!

– И черт с ним, – вразнобой ответили обучаемые.

– Я так понимаю, вы плохо поужинали, да? И говорить надо «Ну и черт с ним!», а не «И черт с ним». Я же говорил, слушайте внимательно. Так, еще раз, бодрей пожалуйста. Я вас очень прошу. Вы только вдумайтесь: я, целый «черпак» советской армии, прошу вас, духов вшивых, повторить правильно речевку. Всего-навсего. Я не понял, это что, так трудно? – голос Перца был трагический.

– Да нет.

– Духи, день прошел! – рявкнул Перец, резко поменяв тон.

– И черт с ним! – на этот раз ответ прозвучал достаточно громко и дружно.

– А завтра опять!

– Уууу… блин!

– Годится. По местам! – скомандовал Перец и, подождав когда они улягутся, продолжил:

– Отрепетировали, теперь премьера. Прошу всеобщего внимания и тишины! – попросил паяц и тут же выдал:

– Духи, день прошел!

– Ну и черт с ним!

– А завтра опять!

– Ууууу …блин!

Позвучали бурные аплодисменты, расчувствовавшийся Перец, намочив слюной глаза, стер воображаемую слезу и раскланялся.

– Я еще сделаю из вас десантников, елы-палы, – с гордостью в голосе закончил он представление.

Через несколько минут в палатку вошел Пастух. Присев на кровать, он снял полукеды.

– Перец, если после отбоя из палатки будут доноситься твои вопли, я тебя так буду загружать днем, что ты будешь засыпать, не долетая до подушки. Понял?

– Пастух, я занимался обучением личного состава.

– Без тебя справлюсь.

– Я хотел…

– Отбой, Перец. Отбой.

На следующий день Конюх, невиданное дело, устроил развод, где озадачил всех делами на день. Пастух должен был выделить людей из своего отделения, чтобы выкопать углубление под палаткой Конюха, и лично проследить, чтобы к вечеру было готово. Сам Малахов взялся заниматься с молодым пулеметчиком на БТРе. При этом Конюх был необычайно серьезен и даже суров. Взвод же посмеивался – похоже, вчерашние слова Пастуха всерьез зацепили лейтенанта.

– Чума, Перец, Куница и Кок, пока свободен от кухни, займетесь палаткой. Я вам тоже помогу малость, – распорядился Пастух.

Солдаты, убрав палатку и под чутким руководством Наташи переложив вещи, стали долбить камушки. Конюх ушел к БТРу и через некоторое время оттуда послышались короткие пулеметные очереди.

– Ты только не перестарайся, Пастух, а то если Конюх за службу всерьез возьмется – ой, боюсь, тяжко нам будет, – забеспокоился Перец.

– Это было бы хорошо, – рассеяно ответил Пастух, который почти открыто не спускал взгляд с Наташи.

Он чувствовал кураж: пока Конюх ударился в службу, надо найти способ хоть на короткое время уединиться с Наташей и попытаться для начала украсть у нее пару поцелуев. Вопрос, где? Ведь даже палатку Наташи с Конюхом сняли. Через некоторое время Кок отправился помогать ей чистить картошку.

– Сержант, ты всю Наташку глазами не съешь, нам оставь маленько.

– Заткнись, Перец!

Пастух был в напряженном ожидании. Он видел, что Наташа уже минут десять назад закинула в печь последнюю пару поленниц и должна была вот-вот отправиться за вагончик за новой партией. Он напряженно ждал, пойдет она сама или отправит Кока. Там, за вагончиком, Пастух и решил устроить встречу тет-а-тет. Когда Наташа в очередной раз посмотрела на огонь, Пастух решил: пора, и встав, не спеша направился к кухне. Наташа скользнула по нему взглядом и сделала вид, будто не видит. Поправив фартук, она отправилась за дровами. Пастух в это время поравнялся с чистившим картошку Коком и быстро осмотрелся. Тут же, словно желая подбодрить его, снова ударил пулемет – Конюх продолжал заниматься с Агрономом.

– Кок, смотри в оба, как появится Конюх – загреми какой-нибудь кастрюлей, – прошептал Пастух и, не дожидаясь ответа от опешившего Кока, скользнул за вагончик.

Как только он увидел стоявшею к нему спиной Наташу, которая, наклонившись, собирала дрова, кровь ударила ему в голову. Материал плотно обтянул очень соблазнительные очертания. Аркадий тихо поставил к вагончику автомат, который, в общем-то, был не нужен в данной ситуации, но Афган приучил держать оружие всегда под рукой. Аркадий нежно положил ладонь Наташе на попку и окончательно потерял голову…

Что было дальше, вы уже знаете. Когда Кок чем-то загремел, Пастух перемахнул через дувал и прошел быстрым шагом по траншее к проходу, находящемуся на востоке, в противоположной стороне от кухни. Постоял с минуту, восстанавливая дыхание. Войдя на высоту, он увидел выходящего на южную сторону Конюха.

Не торопясь и уже почти совершенно спокойный, он подошел к копающим.

– Неужто успел? – заинтригованно спросил Перец.

– Что успел? Ты о чем, Перец? – сделал Аркадий удивленно-непонимающее лицо.

И Перцу пришлось самому отвечать на свой вопрос:

– А ведь успел! Долго ли умеючи, да, Пастух? – с восхищением и нескрываемой завистью спросил он.

О близости с Наташей мечтал весь взвод, и вот нате вам, Пастух только прибыл и сразу в дамки.

«Точнее, в дамку», – мысленно поправил себя Перец.

– Умеючи, Перец, долго. Ладно, забыли! Все забыли. Ясно? – Аркадий обвел всех взглядом и вернулся к Перцу:

– Тебя особенно касается!

– Да что я, не понимаю, что ли? – попытался обидеться Перец.

По его глазам Пастух понял: вечером весь взвод будет знать, что случилось, и не ошибся.

Вечером вся высота, кроме Конюха, знала о рандеву Пастуха с Наташей. Перец постарался, при этом рассказывал и о таких подробностях, о которых просто не мог знать. Правда, он благоразумно замолкал, когда в его поле зрения попадал Пастух, и всегда в конце рассказа добавлял, делая заговорщическую рожу: «Зуб даю, все так и было! Только это тайна, никому, понял?» – и не «слезал» со слушателя, пока тот не давал клятвы молчать до гробовой доски. В общем, повеселился Перец в тот вечер вволю.

Наташа же весь вечер была сама не своя, была рассеянной, нервной. Впервые за два месяца ее ужин явно не понравился бойцам: подгорела каша.

Вечером в палатке она села зашивать фартук, который порвала, когда… ну там. За вагончиком. Иголка плохо слушалась, и Наташа несколько раз укололась, обзывала иголку «заразой» и каждый раз лизала уколотый палец.

– Что с тобой, Наташ? Ты, часом, не беременна опять? – пошутил Конюх и поняв, что сморозил бестактность, попытался обнять жену.

Наташа вывернулась, сославшись на больную голову. Конюх не понимал, в чем дело: такой он видел Наташу впервые. Она словно не замечала его, а если точнее, он скорее мешал ей.

И тут вдруг Малахов вспомнил: перед обедом, когда он заходил в палатку Мазуты, он не видел ни Пастуха, ни Наташи.

«Черт, да неужели? – полыхнула огнем ревность. – Но где, черт меня побери?» – мысль казалась дикой: чтобы его Наташка с кем-то…

«Нет, не может быть! Хотя с Наташей явно что-то не так. Температуры нет, да и так видно – это у нее явно нервное.

Так, спокойно, что дальше, если где-то успели все-таки – например за вагончиком. А что тогда, что тогда? Да ничего, надо делать вид, что все в порядке. Вести себя по возможности естественно и наблюдать. Может, повезет и высмотрю чего. М-да… дела».

Несмотря на все попытки успокоиться, Конюх явно нервничал. Тут еще солдаты весь вечер шептались да посмеивались о чем-то, особенно языкастый Перец – и смотрел так, как будто знал о чем-то очень значительном и неизвестном взводному…

«Одно из двух: или у них все же что-то было, или у меня паранойя начинается. Будем надеяться на первое».

Наутро Наташа подтвердила опасения лейтенанта неожиданной просьбой:

– Сереж, я сегодня с Коком за водой съезжу?

– Зачем? – удивился Конюх.

– Я хочу в лавку Али зайти, а то у меня косметики уже совсем не осталось.

Насколько Сергей помнил, Наташа по приезду на высоту ни разу не красилась. И вот после странного вчерашнего вечера и всех подозрений такая просьба. «Для Пастуха собралась краситься, – уверенно решил Конюх. – Ну-ну, давай, красавица».

Лавка Али располагалась в кишлаке, лежащем километрах в двух севернее высоты, там, где «горлышко» переходило в долину. Кишлак лежал метрах в ста от «бетонки». Там был небольшой базарчик, стоящий уже прямо у дороги, где и находилась лавка Али, напоминающий супермаркет в телефонной будке. Купить можно было почти все, от порножурналов до японской аппаратуры, магнитофонов и телевизоров. Была там даже французская косметика, по крайней мере так утверждал хозяин магазина. Жил Али тут же, и лавка была открыта практически до полуночи. Основными покупателями были военные из возвращающихся домой колонн, да и с базы нет-нет заглядывали. Сегодня было воскресенье, и на базар, как обычно, должны были съехаться дехкане из соседних кишлаков.

Два-три раза в неделю Кок с Перцем ездили с бочкой за водой к ручью, что протекал еще северней кишлака примерно на полкилометра. Третьим обычно был Куница.

– Она ведь у тебя давно уже кончилась, косметика-то, – напомнил Малахов и наклонился чистить сапоги, искоса наблюдая за женой.

– Ну вот, значит давно надо было съездить, да я все не могла собраться, – просто, но не вполне естественно ответила Наташа.

– Съезжу, ладно? А то я тебе наверное и нравиться уже перестала? – врать Наташка не умела совсем, да и притворялась плохо.

– Это опасно, придется тебе сопровождение дать.

– А Кок с Перцем что, не сопровождение что ли? Да и что тут может случиться?

– Они не будут ждать. Оставят вас и за водой уедут, на обратном пути заберут.

– Давай с тобой поехали, – предложила Наташа

«Вот и про меня вспомнила, раз деваться некуда. Спасибо большое».

– Нет! – резче чем следовало ответил Конюх. – Я не могу. Ты же слышала, что меня некоторые упрекают в невыполнении своих обязанностей. Вот и буду выполнять. Езжай если хочешь, купи что надо. Я дам людей.

– Хорошо, – искренне обрадовалась Наташа, – Кок как всегда перед обедом поедет.

Повязав фартук, Наташа ушла готовить завтрак.

После завтрака Конюх подозвал Пастуха и приказал:

– Значит так, когда рядовой Потапов поедет за водой, с ним поедет моя жена. Она заедет на базар. Потапов оставит ее, наберет воду и на обратном пути заберет ее и сопровождающих. Вы, товарищ сержант, выделите ей в сопровождение двух бойцов. Скажем, Чуманова и Борщова.

Идея послать Чуму в кишлак сразу очень не понравилась Аркадию.

– Товарищ старший лейтенант, может не стоит Чуму посылать? Сегодня воскресенье, на базар народ собирается, а он только-только из учебки, не знаком с обстановкой. Не случилось бы чего.

За внешним спокойствием они оба скрывали взаимное раздражение. У Конюха получалось лучше.

– Товарищ старший сержант, вам разве неизвестно, что приказы выполняются, а не обсуждаются? Чуманов поедет не один, а с Борщовым, который достаточно опытен. Пусть привыкает, к тому же вы сами говорили, что дерется он хорошо, разве нет? А во избежание недоразумений, товарищ сержант, лично проинструктируйте молодого бойца о поведении в данной, как вы правильно заметили, сложной обстановке. Пусть привыкает. Вопросы есть?

– Есть. Может, лучше я сам съезжу?

– У тебя свои дела есть. Больше вопросов нет? Выполнять!

«Совсем обнаглел, уже в открытую с Наташкой просится на прогулку. Сейчас вот прямо и разрешу, ага», – думал Конюх, провожая сержанта мрачным взглядом.

А Пастуху ничего не оставалось, как только выполнять приказ.

– Чума, Трактор, давай сюда оба.

И хотя Чума был метров на десять дальше Трактора, он уже через пару секунд был рядом. Трактор же не спеша, вразвалочку подошел следом.

– Значит так, жена старшего лейтенанта сегодня в магазин поедет с Коком. Но Кок не будет ее ждать, а поедет за водой. Вы будете сопровождать ее в магазин, ну и на базар, если ей приспичит. Хотя так и так в магазин через базар придется идти, кажется? – вопросительно посмотрел Пастух на Трактора, тот кивнул в подтверждение его слов.

Аркадий повернулся к «молодому»:

– Значит так, Чума. Это не Союз, будешь ворон считать – тебе в пару секунд любой сопливый мальчишка глотку перережет. Внимательно смотри по сторонами, от Трактора ни на шаг.

Пастух говорил и видел, что Чума его вряд ли понимает. Слышит, согласно кивает головой, но не понимает и вряд ли поймет, пока пороху не понюхает. Он уже там, сопровождает Наташу, размечтался о чем-то, дурак!

– Чума, кончай мечтать! Что я сейчас сказал? Повтори!

– Ворон не считать, а то глотку перережут. От Трактора не отходить, смотреть по сторонам, – с готовностью ответил Чума.

– Внимание – самое главное! Понял?

– Так точно! – бодро ответил Чума, бодро и легко, а если точнее, то весело.

Его настроение совсем не нравилось Пастуху. Ну как человеку объяснить, что огонь – это больно? Все равно не поймет, пока не обожжется.

– Ладно, иди, – сказал Пастух и подождав, когда радостный, будто собрался в увольнительную, Чума отойдет, повернулся к Трактору: – Тебе придется за обоими присматривать – и за Наташей, и за Чумой, а то он, похоже, на прогулку собирается.

– Понятно. Не волнуйся, Пастух, все будет чинно.

Слова Трактора несколько успокоили Аркадия. В одиннадцать часов бочку подцепили к БТРу, и Кок с компанией оправился за водой, но на этот раз вместо Куницы поехал Заяц. Наташа в туго повязанном платке, в надежде спасти волосы от пыли, села со всеми на броню. Она мельком взглянула на Пастуха, только мельком, но этого хватило Аркадию, чтобы возникло острое желание, подхватив ее на руки, утащить за вагончик – и будь что будет. Он быстро отвернулся от БТРа, но успел перехватить взгляд Конюха.

«А ведь он, кажется, догадывается. И черт с ним!» – решил Пастух и пошел, как обычно перед обедом, заниматься с бойцами «рукопашкой».

Примерно через час, когда БТР уже должен был вернуться, из первой палатки, где стояла рация, выбежал радист Кузя и подбежал к Конюху.

– Товарищ старший лейтенант, там наши на связь вышли. Чума пропал.

– Что? Черт! – Конюх бросился в палатку.

Ни Пастух, ни другие бойцы, с которыми он занимался, не заметили этого. Через десять минут БТР вернулся. Конюх и Леший вышли его встречать. Пастух еще не знал о случившемся, но по напряженным лицам приехавших ребят понял: что-то случилось. Чумы среди них не было. Пастух обратил внимание на Зайца – у него был разбит нос и наливался свежий фингал под левым глазом. Ребята попрыгали с брони и направились к командиру. Наташу забыли, и Аркадий увидел, как она неловко спрыгнула с БТРа. Платье задралось, оголив ноги значительно выше колен. Наташа одернула платье, взяла пакет с покупками и растерянно направилась к мужу, который уже допрашивал Трактора.

– Рядовой Борщев, докладывай! Что там у вас случилось, черт вас возьми? – набросился он.

– Чума пропал! Все время был рядом – в магазине, на базаре тоже, там народу-то мало было, а он пропал. Вот только рядом был и смотрю – нет его. Ни звука, ни крика. Пропал и все. Ну, я вашу жену увел с базара к бетонке, от греха подальше. А там, как Кок вернулся за нами, мы на БТР и на базар. Кок пулемет на толпу, я ору – если парня не отдадут, будем стрелять. Они понимают, нет – черт знает. Дали пару очередей из автомата над толпой. Там крик началась, а тут вы приказали вернуться. Мы вернулись.

– Кто дал команду стрелять в кишлаке? Там мирные дехкане! Кто, я спрашиваю?!

– Никто, – мрачно ответил Трактор.

– Что за самоуправство, под трибунал захотел?

– Он все правильно сделал, по-другому парня не вытащить. Надо немедленно на броню и к кишлаку, иначе Чуму больше живым не увидим, – вмешался Пастух.

– Сержант! Я обойдусь без твоих советов, – резко ответил Конюх, развернувшись. – Леший, возьми отделение Байкала, поедем, разберемся, – впервые за два месяца своего командования взводом Конюх называл своих подчиненных по кличкам.

Байкал со своим отделением заняли место на броне, ощетинившись автоматами. К ним присоединились Конюх и Леший. Дернувшись и выплюнув клубы дыма, БТР пошел в сторону кишлака.

Оставшиеся бойцы вышли за границу дувала, провожая БТР. Пастух не верил, что Конюх сможет вытащить Чуму. Подошел Трактор. Аркадий мельком взглянул на него и опять стал смотреть в сторону уходящего БТРа.

– Зайцу за что перепало?

– Мы там кишлак на уши ставим, а этот «дух» давай докладывать быстрей Конюху, что да как. Конюх орет «возвращайтесь немедленно». Я ему говорю, Чуму вытаскивать надо пока не упрятали совсем, а он свое орет – возвращайтесь и все. Мы и вернулись, а что делать?

– Снимать штаны и бегать! Что делать? Смотреть надо было внимательней, просил же, черт тебя возьми! – прорычал Пастух. – Эх, Трактор, Трактор, как же ты его прозевал-то, а? – добавил он уже спокойней.

– Да черт его знает, как. Рядом был все время. Я, как ты и сказал, за обоими смотрел. Там хибары около базара, когда от Али идешь. Вот там он и пропал. Я больше по сторонам смотреть начал, народ все-таки немного, правда, но был. Я его всего-то на несколько секунд из поля зрения выпустил.

Трактор явно чувствовал на себе вину за пропавшего парня.

– Может, Конюх с Лешим его еще вытащат? – без особой надежды спросил он.

Пастух оглянулся на Наташу, стоявшую растерянно в стороне. Она, как и все, провожала встревоженным взглядом БТР и растерянно теребила кончик платка.

– Сомневаюсь. Не станет Конюх на рожон лезть, а Лешему тем более не даст.

– Почему? – спросил Трактор, в общем-то, уже зная ответ.

– Потому, что он у нас шибко правильный, однако.

БТР вернулся примерно через полчаса. Чумы с ними не было. Конюх сразу ушел в палатку. Пастух молча подошел к Лешему.

– Да он ничего и делать не стал, и нам не дал, – не дожидаясь вопроса, начал рассказывать Сергей. – Мы подъехали, а там на базаре уже нет никого. Он к Гасану, он там председатель ячейки, сам и организовал ее. Мне велел остаться – «и чтобы никаких эксцессов не было». Не знаю, о чем они там базарили. Вышел он минут через пять и приказал возвращаться. Я спросил его, что к чему. Он ответил, что Гасан говорит, клянется, что это не местные. Мол, грех гостей обижать. Кто-то из приезжавших на базар, говорит, парня наверное уволок. Обещал, говорит, все узнать и поклялся – если сможет, то вернет парня. А может, говорит, солдат ваш сам куда-нибудь слинял, в самоволку. Короче, Конюх вроде как поверил ему и теперь будет ждать новостей от Гасана. Вот так вот, Пастух. Гасан наш ангел-спаситель теперь.

– Я примерно так и думал. Конюх долбаный! Его дед, с шашкой наголо, здесь больше бы пользы принес, чем этот слюнтяй на БТРе. Помяни мое слово, Серый, Чуму мы больше живым не увидим.

Аркадий ошибся – сегодня он еще раз видел Чуму живым. Всего на несколько секунд, правда, но видел....

3

Взяв у Куницы, который был наблюдателем, бинокль, Перец рассматривал проходящую колонну. Он любил рассматривать возвращающиеся домой колонны. Обычно это поднимало ему настроение. «Люди домой возвращаются, мы тоже, значит, скоро вернемся». Вот и сегодня, после истории с Чумой, Перец пытался восстановить душевное равновесие испытанным способом. Да только ничего не получалось, на душе было по-прежнему гадко.

По трассе шли явно инженерные войска, было много вспомогательной и строительной техники.

– Нэ, я нэ понымаю, зачэм так дэлать, да? – спросил Цветочник, Гога из Грузии. Он не выращивал и никогда не торговал цветами, но на всех базарах Советского Союза можно было найти грузина, торгующего цветами. Он прослужил всего полгода и имел сильный акцент.

– Ну ладно, эсли я враг – убэй мэня, стрэляй, горло рэшь, а вот так издэваться зачэм, да? – вопрошал горячий Цветочник, сильно жестикулируя руками.

– А напугать нас хотят, вот и издеваются, – ответил мрачный Кок.

– Вашу мать!! – неожиданно выругался Перец и чуть не разбил бинокль о камни. – И так настроение дерьмо, а тут эти еще.

– Что лаешься? – спросил Кок.

– Второй грузовик с хвоста колоны, – пояснил ему Перец, протягивая бинокль.

Кок взял бинокль и направил его на колонну. Найдя второй с хвоста КамАЗ, Кок не сразу понял, что так взбесило Перца. Какие-то коробки, похоже, из жести, пара звездочек…

– Черт, обелиски, – упавшим голосом промолвил Кок и отдал бинокль, протянувшему руку Цветочнику.

– Вывозят, чтобы не надругались наверное, – высказал свою догадку Перец.

– Вах! – выдохнул Гога и отдал бинокль Кунице.

Они долго провожали взглядом колонну, в которой шел КамАЗ, груженный обелисками. И вдруг все четверо остро почувствовали, что это везут их обелиски, с их фотографиями и их именами. Казалось, напрягись и увидишь свои имена и написанные краской даты. Вот только напрягаться никому не хотелось. А может, просто страшно было…

Послышался шум приближающегося вертолета. Из вертушки, севшей чуть ли не на высоте, выпрыгнул комбат, майор Сизов. Не мудрствуя лукаво его называли Батя, как и многих других комбатов советской армии – если уважали, конечно. Неоригинально, но от души. Хотя солдаты и называли его Батя, ему только-только исполнилось тридцать пять, пять из которых он провел в Афганистане и еще два по госпиталям. Заработал четыре ранения различной степени тяжести, звание героя Союза, кучу орденов с медалями, а также язву и седую голову.

– Товарищ майор… – начал доклад Малахов, но Сизов прервал его:

– Где он?

– Сержанта Краснова заперли пока в каптерку, товарищ майор! – доложил Конюх и протянул рапорт.

– Я про Чуманова спрашиваю, – раздраженно буркнул Батя, посмотрев на Конюха как на умалишенного, и взял, не глядя, рапорт.

Конюх поежился и кивнул в сторону брезента, лежащего на «пятаке»:

– Вон там.

– Давай полюбуемся на ваши успехи, товарищ старший лейтенант, – сказал Батя и пошел к «пятаку», туда уже подошел весь взвод.

Конюху ничего не оставалось, как двинуться следом за комбатом.

– Разверните, – коротко приказал Сизов.

Леший откинул брезент. Весь взвод увидел, как по лицу Бати прошла судорога и явственно послышался скрип зубов. Он долго смотрел, не отрываясь, на Чуму.

– Прости, парень, – прошептал он чуть слышно и уже громче добавил: —Закройте и отнесите на вертолет.

Несколько человек бросилось выполнять приказ.

– Рапорт готов, товарищ лейтенант? – спросил он. Тут же вспомнив о бумажке, поданной ему Малаховым: – Ах, да. Посмотрим, что вы тут написали.

– Так… Так… Сержант Краснов… – пробежал он взглядом по рапорту и с недоумением спросил: – Что вы мне дали, лейтенант?

– Рапорт, – мрачно ответил Конюх. Он понял, что комбат явно не на его стороне.

– Мне не интересны ваши взаимоотношения с сержантом Красновым. Меня интересует рапорт, где сказано, как во время выполнения вашего задания, не имеющего ничего общего с боевой задачей, поставленной перед взводом, у вас пропал рядовой Чуманов, – говоря это, комбат смотрел в глаза Малахову и медленно рвал его рапорт.

– Я не успел написать рапорт, товарищ майор. Сегодня напишу. Только рапорт о нападении на меня сержанта Краснова вы зря порвали. Я напишу новый, и если вы не примете его у меня, подам вышестоящему командованию. Вы не имеете права покрывать дебошира.

«Что ты там о себе думаешь, майор, да мой отец…», – говорил весь вид обиженного Конюха.

– Конечно я приму ваш рапорт, товарищ старший лейтенант – пока еще старший лейтенант. Только давайте подавать рапорта в хронологическом порядке. Сначала у вас пропал солдат, а уже потом возник конфликт с сержантом. Вот в этом порядке я и приму у вас рапорта, лейтенант.

Наклонившись к самому уху Малахова, комбат добавил:

– А как ты думаешь, если я спрошу, кто видел, как Пастух вмазал тебе – сколько человек выйдет из строя, а?

– Не знаю, – честно ответил, опешивший от такой постановки вопроса Конюх.

– Вот и подумай. Я ведь еще могу спросить, а не видел ли кто, как ты пьяный о камень споткнулся и упал. Сколько в строю останется, как думаешь?

Малахову ничего не оставалось, как вновь пожать плечами.

– Подумай, лейтенант, на досуге, а сейчас давай сюда Лешего и всех сержантов.

– И Краснова тоже?

– Я же сказал, ВСЕХ! – комбат тяжело присел на скамейку у обеденного стола.

– Есть! – ответил лейтенант и обернувшись скомандовал: – Леший, давай сюда со всеми сержантами, Краснова прихвати тоже.

Через минуту все стояли перед комбатом. Батя внимательно всех осмотрел, задержавшись на Пастухе.

– Значит так, ребятки. У нас произошло существенное изменение обстановки, причем в худшую сторону. Правительство Наджабуллы от просьб отменить или задержать вывод советских войск перешло к откровенным провокациям. Правительственными войсками были обстреляны мирные кишлаки, лежащие вдоль трассы. Вдоль нашей трассы, километрах в полста южнее нас. На просьбы командования прекратить провокации правительственные войска ответили новыми обстрелами. Командованию ничего не оставалось, как обратиться к старейшинам и разъяснить ситуацию, а так же УБЕДИТЕЛЬНО попросить не трогать наши колонны. В результате наши колонны прошли без помех, в том числе и та, которая прошла сегодня мимо вас. Правительственные колонны с войсками, участвовавшими в обстрелах, и идущие следом за нашими, подверглись нападению. Как сами понимаете, все это приводит к дополнительному росту напряжения обстановки вокруг трассы. Я не имел право все это вам рассказывать, но я хочу, чтобы вы реально представляли себе положение дел.

Комбат повернулся к Конюху:

– Товарищ лейтенант, можете написать рапорт о разглашении мной секретных данных. Куда писать знаете?

Красный как рак, готовый съесть комбата, Конюх кивнул головой.

Батя улыбнулся и продолжил:

– Вот и прекрасно. Но это еще не все плохие новости. Разведкой в горах замечен большой отряд моджахедов, направляющийся предположительно в нашу сторону. Их потеряли. В отряде ориентировочно двести-двести пятьдесят человек. Куда и зачем идут неизвестно. Вполне возможно, что это один из отрядов беспокойного «Панджшерского льва» Ахмад Шаха. Он уже несколько раз пытался устроить нападения на колонны, да без особого успеха. Похоже, что он еще не успокоился. Там в «вертушке» десяток ящиков с минами. Сегодня уже поздно, скоро стемнеет, а завтра с утра перекройте «горлышко» так, чтобы ни мимо вас, ни к вам ни одна тварь не проползла.

Далее. В связи с напряженной обстановкой приказываю: на связь выходить в два раза чаще. То есть, днем каждый час, а ночью, соответственно, каждые полчаса. Предупредительный залп артиллерии, «будильник», не через пять минут, а через три. Огонь артиллерии по ориентирам и выход группы поддержки так же еще через три минуты. Предупредите радиста, а то придется полбазы ночью по тревоге поднимать. Все понятно?

– Так точно.

– Вопросы, предложения есть?

– Товарищ майор, есть предложение перераспределить броню. Старший лейтенант Малахов поставил танк с БПМ и БТРом на южную сторону. БМД на севере, а восточная и западная стороны остались без брони. Предлагаю БТР и БМП с южной стороны перераспределить на восток и запад. Так же считаю целесообразным полностью обложить технику камнем не только с фронта, но и по флангам, – предложил Пастух.

Ему не хотелось поднимать этот вопрос перед комбатом, получалось, что он в какой-то мере «стучал» на неправильные действия Конюха. А «стучать» он не привык. Но ухудшение обстановки требовало укрепления обороноспособности. А на мнение Конюха было уже плевать, поэтому на его «дружеский» взгляд Пастух ответил таким же. Батя сделал вид, что не заметил эту «перестрелку».

– Пойдем посмотрим, – сказал он, вставая со скамейки, и в этот момент заметил подходившую Наташу, которая попыталась косметикой хоть как-то замаскировать красные глаза – получилось плохо.

– Чаю не хотите, товарищ комбат? – предложила она.

– Нет, – резко ответил ей Батя и, повернувшись к взводному, добавил: – Да, а жену вашу я забираю на базу. Там ей будет безопасней.

И многозначительно посмотрев на Конюха с Пастухом, еще добавил:

– Да и вам спокойней. Собирайтесь, дамочка, – пренебрежительно сказал он, обратившись к Наташе.

– На каком основании? – немного смутившись, все же спросила Наташа.

– Это приказ.

– Я нахожусь здесь по приказу командира полка, и только по его письменному приказу покину высоту, – ответила она уже твердо.

– Будет вам приказ, завтра. В письменном виде. Собирайтесь.

– Вот завтра и поеду. А сегодня остаюсь.

– Наташа, тебе лучше уехать. Здесь становится опасно. В любой момент может вспыхнуть бой, – попытался урезонить жену Малахов, но не тут-то было.

– Тем более. Я, кажется, здесь единственная медсестра. И если завтра может начаться бой, как вы говорите, то кто же будет перевязывать раненых? – ответила горячо Наташа и уже совсем твердо и спокойно добавила: – Я останусь, пока мне не покажут приказ командира полка и не привезут смену.

Батя окинул Наташу взглядом с легкой смесью удивления и одобрения. Ни комбат, ни другие, ни тем более Конюх не ожидали от Наташи такого.

– Будь по-вашему. Будет вам завтра и смена, и приказ. А пока оставайтесь. До свидания.

– До свидания, – ответила, несколько растерявшись от легкой победы, Наташа.

Оглянувшись, она поняла, что поступила правильно. Во взглядах, которыми одарили ее бойцы, она прочла что-то такое, чего ей не хватало эти два месяца на высоте. До этой минуты на нее смотрели только как на в меру симпатичную женщину, которая была здесь единственной представительницей слабого пола и, следовательно, была вне конкуренции. Смотрели как на послушную жену, как на неплохого повара, но не более. Сейчас же на нее смотрели как на свою, как на бойца.

«Вот так. Все просто. Нужно просто принять самой решение и выполнить его. И не слушать, кто что там говорит. Ни маму, ни мужа. Самой принять решение и самой его выполнить, и люди будут смотреть на тебя так, как тебе хотелось бы. Вот только решение должно быть верное», – думала Наташа, смотря в спину уходящему комбату.

– Нахожу предложение сержанта правильным, товарищ лейтенант. Завтра перераспределите броню по флангам и обложите камнем по полной программе, – сказал Батя Малахову напоследок, – здесь достаточно и танка.

– Но товарищ подполковник, основная опасность идет с юга, а если мы обложим БТРы с трех сторон, мы лишим их маневра.

– Лейтенант, вас учили обсуждать приказы или выполнять? – в голосе Сизова сквозило явное раздражение.

– Выполнять, – коротко ответил Конюх.

– Вот и выполняйте, вы же не женщина, а офицер. Завтра с утра и займитесь. Все. Бывайте.

Козырнув, комбат направился к «вертушке». Все повернули назад.

– Пастух! – окликнул Аркадия отставший Конюх.

Пастух оглянулся и подошел к Малахову.

– Обо всем успел доложить, а, сержант?

Аркадий никому ничего не докладывал, осведомленность Бати о делах на высоте и для него была новостью. Но оправдываться перед Конюхом? Нет уж, увольте.

– Да я вообще все успеваю, – ответил он, с вызовом глядя в глаза лейтенанта.

У того исчезли последние сомнения. «Был Пастух с Наташкой, точно был». С какой радостью он бы сейчас врезал по этой наглой морде. Вот если бы об исходе этой драки никто не узнал, тогда он бы не стал себя сдерживать, а так… Его авторитет во взводе и так упал ниже плинтуса, не хватало еще и в драке этому сержанту проиграть.

– А ведь она из-за тебя за косметикой сорвалась, Пастух. Тебе захотела понравиться. Так что вины твоей в смерти Чумы, пожалуй, больше чем моей будет. Чисто по-мужски, между нами, признайся, Пастух – так ведь?

– Сейчас, признаюсь, «тыщу раз». Ага. Ты с больной головы на здоровую-то не вали, лейтенант. Я же тебе говорил, просил – не посылай «молодого». Меня нужно было послать, и было б тебе счастье, по любому. И Чума в живых остался бы, и твоя любимая карьера не пострадала. А если б повезло, то сейчас «вертушка» закутанным в брезент увозила бы меня. Вот счастья то… А, лейтенант?

– Да, сержант, я кажется действительно допустил серьезную ошибку. В следующий раз я буду более осмотрительным.

– Вот и поговорили. Разрешите идти?

– Иди, сержант, иди, – но не успел Аркадий сделать и пяти шагов, как лейтенант вновь окрикнул его: – Пастух, постой!

Он обернулся. Было видно, что взводный хочет, но никак не решается о чем-то спросить. Наконец, поколебавшись несколько секунд, Малахов нехотя произнес.

– Ладно, иди, сержант.

Только когда Пастух развернулся, по его губам скользнула усмешка: он знал, какой вопрос так и не решился задать Малахов. И правильно сделал, глупей вопроса трудно было придумать.

Войдя в палатку, Аркадий понял, что известие о возможном бое с большим отрядом моджахедов, а особенно смерть Чумы, сильно сказались на настроении бойцов. Чтобы как-то отвлечь их от тяжелых мыслей, Пастух решил применить старое эффективное средство:

– Значится так, «тухляк» с морд сняли и пошли чистить оружие.

– Так чистили уже сегодня… – начал было Перец.

– Еще раз почистишь, не рассыплешься, давай бегом, я сказал! – и, не дожидаясь исполнения приказа, вышел.

У стола стоял Леший и о чем-то беседовал с Байкалом.

– Серый, давай вытаскивай всех оружие чистить, пусть отвлекутся немного, а то смотреть тошно, как они себя жалеют.

– Добро. Байкал, давай всех сюда.

Через пару минут весь взвод чистил оружие, привычно расположившись за обеденным столом.

– Что-то мою пулю долго отливают… – затянул свою любимую песню Перец, но не тут-то было.

– Перец, заткнись! – послышалось сразу несколько голосов, но заставить замолчать Перца было не так просто.

– Что-то мою волю прячут, отнимают… – продолжил он настырно.

– В натуре, Перец, заткнись, без тебя тошно, – проворчал Кок. – Если глотку сильно драть охота, так давай что-нибудь повеселее.

– Про баб давай, да? – подал голос Цветочник.

– Про баб, говоришь? – задумался Перец и вдруг просиял.

Он вскочил на скамейку, вытянул руку, чем остро напомнил памятник Ленину и, подражая манере Маяковского, продекламировал:

Голые бабы

по небу летят,

В баню попал

реактивный снаряд.

Пару секунд понадобилось взводу, чтобы переварить и представить, что наплел Перец, потом грохнул взрыв хохота, который чуть не снес палатки.

4

Выпускной вечер подходил к концу. На сцене школьный ВИА «Фортуна» уже второй час выдавал все, на что был способен. Было перепето немало песен из репертуара «Битлз», «Машина Времени» и еще много чего. Ребята устали, сидящему на ударных Аркадию казалось, что палочки вот-вот выскочат из рук. И тут Мария Степановна по прозвищу Суслик решила прийти им на помощь:

– Кажется, наши музыканты устали. Давайте поблагодарим их!

Мария Степановна первая захлопала в ладоши, подавая пример. Все выпускники с восторгом ее поддержали.

Мария Степановна – завуч школы. Маленькая и пухленькая, она имела очень доброе лицо и удивительно приветливую улыбку.

– Спасибо, ребята, отдыхайте. Коля, давай включай свой магнитофон.

Зазвучала какая-то зарубежная группа, кажется АВВА, а может и нет. Мария Степановна не очень в них разбиралась – в отличие от своих выпускников, которые вновь задергались, словно подключенные в розетку.

Нет, Мария Степановна совершенно не понимала этих современных танцев! «Это не выпускной бал, а выпускная дискотека какая-то, вот в наше время… Вальс, рука в руке – и закружилась, и полетела… Опять ворчу. Постоянно ворчу, даже в мыслях! Наверное это потому, что я старею», – с легкой грустью подумала она. Впрочем, эта, уже ставшая привычной, мысль промелькнула и пропала, не сумев надолго испортить праздничного настроения. Мария Степановна присоединилась к своим уже бывшим ученикам и стала танцевать с ними. А танцевала она как… Короче, как умела, так и танцевала.

Аркадий закончивший восьмой класс, не успел спуститься со сцены, как к нему подошла Верка Скворцова.

– Пошли танцевать, художник, – крикнула она, стараясь перекричать орущие динамики, и схватив его за руку, потащила в самую гущу танцующих.

Верка, первая школьная красавица, заскочила школу еще в прошлом году и пришла просто на выпускной бал. Она всегда нравилась Аркадию, но он не знал, как к ней, такой гордой и высокомерной, подойти. Старше на целых три года, она была к тому же всегда ощутимо выше его. Только недавно он узнал, что насколько Верка была красивой, настолько же она была и безотказной девушкой.

– А ты здорово вырос за последние два года, художник. В прошлом году еле до плеча доставал, а сейчас уже выше меня, – сказала смеющаяся красавица и, очевидно чтобы Аркадий не возгордился, добавила: – Чуть-чуть совсем, правда, но выше. Ты шампанское пил?

– Не успел еще, – скованно ответил растерявшийся от неожиданного внимания Аркадий.

– Пошли.

И Верка, не переставая танцевать, потащила Аркадия в раздевалку для артистов, где вдали от глаз Суслика выпускники выпивали потихоньку шампанское и портвейн.

– О, ударник, давай сюда! – загудел Паровоз и протянул Аркадию стакан, наполненный темно-красной жидкостью.

– Я шампанского хотел.

– Апуууу… – надул щеки и развел руки в стороны Паровоз. Благодаря этой привычке делать «апууу» он и получил свое прозвище.

– Кончилось шампанское, вот портвейн, не робей, пей! Ты же дзюдоист у нас, спортсмен разрядник, елки-палки.

Аркадий взял стакан и одним махом выпил вязкую жидкость. Ему протянули конфету на закуску и он ее быстро схрумкал. Верка тоже выпила полстакана – только сейчас Аркадий понял, что это не первый ее стакан за вечер.

– Пошли, – опять потащила она его танцевать в полутемный актовый зал.

Начался медленный танец и Верка крепко прижалась к нему, закинув руки на плечи. Аркадий несмело обнял ее. Стакан портвейна быстро всосался в пустом желудке, в котором с обеда ничего не было, а это было часов двенадцать назад, между прочим. Да еще и Верка так сильно прижималась к нему и откровенно терлась, что робость быстро была забыта. Он, казалось, чувствовал каждую складку на ее теле. Сначала одна, а потом и другая рука прочно обосновались на ее упругой попке. Верка смеялась, что-то говорила, но Аркадий не слышал ее из-за музыки и ударившей в голову крови. Девушка что-то спросила. Он чисто автоматически кивнул, и она вновь потащила его куда-то. Они вышли в коридор и быстро пробежали до другого конца. Верка, смеясь, дернула дверь в спортзал – та оказалась открыта, и она потащила его вовнутрь. Состояние уже начавшего догадываться, куда и зачем она его тащит, Аркадия полностью соответствовало «и хочется, и колется, и мама не велит». Верка дотащила его до кучи матов и уселась на них.

– Ну давай, если не боишься, научу тебя целоваться.

Аркадий сел рядом и чертовка тут же впилась ему в губы. Это был вовсе не первый его поцелуй и он, конечно, жаждал продолжения. После нескольких поцелуев его руки, погуляв по телу девушки, остановились на груди. Верка опять засмеялась и легла на маты, увлекая его за собой. Если поцелуи не были для Аркадия новостью, то о дальнейшем он догадывался смутно. Конечно, он вдоволь наслушался бахвальства старших пацанов, благодаря отцу насмотрелся журналов, но не больше. Вера лежала, закрыв глаза, одна нога была согнута в колене, платье съехало, обнажив бедро. Аркадий положил руку на торчащее вверх колено и медленно стал спускаться вниз. Девушка громко вздохнула и чуть раздвинула ноги. Рука спустила в самый низ и погладила трусики в промежности.

Вера тихонько застонала и вновь впилась в губы парня, которого это не совсем устраивало, так как ему нравилось смотреть за все более смелыми действиями своей руки. Еще раз пройдя по промежности, рука нырнула в трусики, туда, где…

– Тревога!!! – закричала вдруг Вера, повернувшись к Пастуху, голос при этом у нее был мужской и шел откуда-то издалека.

Ударил автомат, ему тут же ответило несколько десятков других. «Духи» напали-таки на высоту. Не проснувшись толком, Пастух уже слетал с кровати, как и все, он спал одетым…

– Ты всерьез веришь, что «духи» нападут? – спросил его Леший, когда он вчера вечером предложил спать в форме.

– А шайтан их знает. Надейся на лучшее, готовься к худшему, – ответил он Лешему.

Его послушали, и все спали одетыми.

Влетев в свободно зашнурованные полукеды, схватив автомат и подсумок, он через мгновение первым вылетел из палатки и бросился к окопам. На западе от высоты в воздухе болталась осветительная ракета, и в ее свете тени метались, совершая дикий танец. Аркадий автоматически посмотрел на часы, стрелки показывали пять минут пятого. По высоте свистели пули, отыскавшие щели между камнями дувала. Влетев в свой окоп, Пастух осмотрелся. С западной стороны на высоту вело наступление не меньше, а скорее больше двух сотен, одетых во все черное моджахедов. Он прислушался, стараясь определить по плотности огня, как обстоят дела на других сторонах. Если слух его не обманывал, на востоке «духов» было не меньше, на севере и юге поменьше, но тоже немало. И того не менее семи-восьми сотен душманов. Вот тебе и «отряд в двести-двести пятьдесят человек». Судя по всему, в горах «засветилась» только часть отряда.

Бойцы разбегались по окопам, занимая свои места. С Пастухом на западной стороне было еще шесть человек. «Духи» накатывали черной волной, угрожая с ходу опрокинуть оборону и «затопить» высоту. Чтобы этого не случилось, их надо было заставить лечь. В семь автоматов их было не остановить, да и высовываться было опасно. Душманы поливали окопы плотным огнем, не жалея патронов, и тот факт, что далеко не все целились, как-то не очень успокаивал. Вот уж действительно «свинцовый дождь», иначе не скажешь. Высунься – и кто-нибудь да попадет.

Аркадий невольно вспомнил рассказ одного деда, участвовавшего после войны в операциях по ликвидации бандеровцев на Украине.

– Вот загнали мы группу бандеровцев в небольшой овраг, а за оврагом тем поле, не высунешься. А там кусты: начнешь атаковать – сколько наших положат, аспиды? А кому охота умирать, когда война кончилась? Да и во время неохота, конечно, но тут особенно, победили – живи и живи. Так нет, шваль всякая по земле ползает… Короче предлагают им сдаваться, а они в отказ. Тогда командир роты отдает приказ, и вся рота встает и поливая кусты из автоматов идет вперед. Рота – это ж больше сотни стволов враз по тем кустам, ливень свинцовый, самый настоящий. От кустов ничего и не осталось, и эти все в дырах, что твое решето. А на наших ни одной царапины. Вот так-то…

– Не стрелять! По команде гранатами! – крикнул Пастух, команду передали дальше.

Аркадий выглянул: до ближайших «духов» метров семьдесят – семьдесят пять. Достав гранаты Ф-1, он одну положил на бруствер, из другой выдернул чеку. До «духов» метров шестьдесят. Еще чуть-чуть.

– Аллаху Акбар!! Аллаху Акбар!!! – истошно заорали «духи».

– Один, один у вас аллах, и вы сейчас с ним встретитесь, суки!!

Когда осталось метров сорок пять, Пастух заорал:

– Гранатами огонь! – и швырнул гранату.

Выдернув чеку из второй, он послал ее следом. Загремевшая серия взрывов заставила духов лечь. Гулко ухнул танк. Забил пулемет БМД на северной стороне, следом присоединился БТР на юге. Пастух дал длинную, в полрожка очередь по моджахедам.

«Легли, уже хорошо. Полежат и, глядишь, отходить начнут, а там с базы огнем поддержат. Может, и отобьемся», – поменяв рожок, Пастух снова дал длинную очередь.

«Конюх, я твой нюх топтал. Душманы с востока и с запада прут, а броня вся на юге. Черт тебя побери!» – про себя выругался Аркадий.

БТР с южной стороны, словно услышав его, развернул башню и стал поливать длинными очередями по западной стороне, не давая духам поднять голову. В воздухе болталось уже две осветительные ракеты, в их свете Пастух увидел, что душманы стали отползать назад.

«Так, отходят, хорошо. Молодец Агроном, догадался поддержать. Теперь, пушечки, давайте размолотите их к чертовой матери, а то ведь сейчас минометы установят и нам мало не покажется. А у них еще и пулеметы шибко большого калибра тоже, скорее всего, есть».

Тут в незащищенный бок БТРа один за другим ударила пара выстрелов из гранатометов. Пулемет захлебнулся, из БТРа повалил густой дым.

«Хана Агроному. Эх, не успели броню камнем обложить! – остро пожалел Пастух. – Тяжко без пулеметов будет! Да какого черта там база молчит?!»

Но база по-прежнему не спешила вносить свою лепту в бой. Аркадий посмотрел на часы – двенадцать минут пятого. Бой шел меньше десяти минут, достаточно, чтобы база успела ударить. Он побежал по траншее: «Ладно хоть углубили».

Добежал до ближайшего бойца, которым оказался Куница.

– Давай за гранатами! И узнай заодно у Цветочника, почему база молчит! – приказал ему Пастух

– Ага, – кивнул тот и побежал к проходу.

Мазута продолжал методично расстреливать «духов» из орудия и пулемета на юге. БМП также получил пробоину в незащищенный бок и замолчал. На северной стороне продолжал бить длинными очередями обложенный камнем со всех сторон БМД Байкала. В это время на высоте стали рваться мины.

Свою последнюю ночь на высоте Наташа так и не уснула. События последнего дня – ужасная смерть Чуманова, драка Пастуха с Малаховым, визит комбата – все это оказало на нее сильнейшее воздействие. А тут и еще возможное нападение моджахедов. Она рано легла спать и сделала вид, что уснула. Сергей долго не мог успокоиться, что бубнил под нос про «зарвавшегося майора» и «оборзевшего сержанта». Несколько раз выходил куда-то. Наконец, уже далеко за полночь, он уснул. А вот Наташа все никак не могла успокоиться и все спорила сама с собой:

– И зачем все-таки ты в Афганистан за Малаховым потащилась, девочка, только честно? Не из-за любви же?

– Нет, конечно! После аборта любовь как-то быстро растаяла. Просто как было возвращаться домой? Уехала невестой, будущей мамой, а вернулось бы кем? Ни мужа, ни ребенка. Во дворе бабушки на скамейках целыми днями сидят, косточки всем перемывают, идешь – каждый раз чувствуешь себя букашкой под микроскопом. Узнали бы, что к чему, живьем съели бы. А самое главное, как в глаза матери смотреть? По сути дела, сбежала, сделала аборт против воли матери и вот нате вам, приехала, жалейте меня.

Нет, домой никак нельзя было. Да и надежда была, что Сергей не врет и все еще любит, хотя конечно верилось уже с трудом. Вот и приехала с ним сюда.

– А сегодня зачем осталась?

– А что было делать, собрать вещички и бежать на базу послушной «дамочкой» – как презрительно тебя назвал комбат?

– А как он должен был тебя назвать, красавица моя? Человек из-за тебя погиб, Сергей с Аркадием собачатся тоже из-за тебя.

– Вот потому и осталась, чтобы доказать, что не «дамочка» и не кукла, а взрослый и самостоятельный человек.

– -Остаться-то ты осталась, девочка, а если действительно нападут, что делать будешь?

– А чему учили в медицинском, то и буду делать – раны перевязывать. Не дай Бог, конечно…

Она так и не уснула, когда раздался крик: «Тревога!!» – и поднялась страшная стрельба.

Наташа очень сильно испугалась. Сергей мигом оделся, схватил автомат и выскочил из палатки.

– Быстро на землю, из палатки ни ногой! – крикнул он напоследок.

Наташа послушно упала на пол палатки, застланный брезентом. Пули свистели, казалось, над самой головой. Она с трудом подавила в себе желание забраться под кровать. Посмотрев наверх, Наташа убедилась, что ей не показалось: в верхней части палатки было три отверстия от пуль, и четвертая появилась прямо на ее глазах.

«Мамочка, мамочка, что ж я, дура, не улетела с комбатом? Пошевелиться боишься от страха, куда там раненых перевязывать под огнем. Размечталась, курица!» – она чуть не заплакала от страха и бессилия.

Но все страхи и сомнения схлынули в одну секунду, когда Наташа услышала, как кто-то вскрикнул и через секунду стал материться.

«Ранили!» – хлестнула догадка, и, схватив сумку с медикаментами, она выскочила из палатки, уже почти не пригибаясь. Рядом с одной из больших палаток, зажав живот руками, лежал, стонал и матерился Охотник, его снайперская винтовка лежала рядом.

– Вашу мать, не успел ни разу выстрелить. Да пригнись ты, дура! – прикрикнул он, увидев Наташу, бегущую во весь рост.

– Спокойно, Охотник, спокойно. Сейчас обезболивающий сделаю, перебинтую и все будет хорошо. Потерпи немного.

Она терпеть не могла эти клички, которыми все называли друг друга на высоте, но что делать, если по именам она их просто не знала. Перевязав Охотника, она помогла ему перебраться в палатку. Углубления и сложенные вокруг палаток камни делали их относительно безопасными. Она бросила на пол одеяло с ближайшей койки, помогла Охотнику устроиться поудобней, дав ему даже подушку. Убедившись, что для него она сделала все, что могла, она, наконец, огляделась и увидела Гогу, Цветочника, лежавшего около рации. Наташа бросилась к нему, но увидев большое темное пятно под его головой, она остановилась. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы сделать шаг вперед. Аккуратно перевернув радиста, она поняла: ее помощи не потребуется. Пуля вошла в левый висок, оставив лишь небольшое отверстие, зато справа была черная дыра величиной с кулак. Положив его, Наташа медленно, как во сне, попятилась назад.

– Что с ним? – спросил из-за спины Охотник, вернув ее в реальность.

– Его убили, – ответила она еще отстраненно. – Я пошла, мне нужно туда, в окопы, там могут быть раненые.

Выйдя из палатки, она бросилась к окопам, выскочив на восточную сторону. Непрерывный свист пуль над головой и грохот боя уже не пугали, она просто старалась не замечать их. Она искала раненых, тех, кому была нужна ее помощь, тех, ради кого она осталась здесь…

– Раненые есть? – спросила она у первого попавшегося бойца.

– Там кричал кто-то, – махнул он вдоль окопа.

Наташа побежала и через несколько метров увидела Зайца, сидевшего на дне окопа. Он зажимал рукой шею. Рука и гимнастерка были в крови. Другой рукой он достал бинт и зубами срывал упаковку.

– Сейчас, я помогу тебе. Потерпи.

Артерия, кажется, не была перебита, но кровь все же шла очень сильно, и Наташа достала вату. Перебинтовав Зайца, она помогла ему встать и повела к палаткам. Заяц все больше вис на ней. Едва они вылезли из окопа, он потерял сознание и упал окончательно. Взяв его под мышки, Наташа потащила его волоком.

Тут кто-то подскочил:

– Давай помогу! – это был Куница. – Куда? – спросил он, подхватив Зайца.

– В эту палатку, – показала Наташа и первой нырнула вовнутрь.

Когда Куница вошел, она уже бросила еще одно одеяло на пол.

– Клади. Спасибо тебе, а то одна я бы не справилась, – Наташа, наконец, смогла вытереть заливавший глаза пот.

– Да не за что, – отмахнулся Куница и хотел было выйти, но увидел Цветочника, лежавшего рядом с рацией: – Дьявол! Гоги накрылся. Не знаешь, он на базу о нападении сообщил?

– Не знаю, я его уже мертвым застала, – ответила Наташа растерянно.

– Если не успел, хреново. Надо Пастуху сказать. Я пошел.

Он развернулся, чтобы выбежать из палатки. В этот момент на высоте стали рваться мины. Одна из первых мин, пробив палатку, упала аккуратно посередине между ребятами – Наташей, Куницей, Охотником и Зайцем.

«Мамочка», – единственное и последнее, что успела подумать Наташа.

Потом сотни иголок впились в нее, пытаясь разорвать в клочья, и отбросили в другой конец палатки.

И вдруг Наташа увидела всех ребят, всю высоту сверху. Бой был как на ладони. Все укрылись, как могли, спасаясь от плотного минометного огня. Вон перевязывает себе ногу Трактор, вон Кузя схватился за лицо и упал, а вон Перец бинтует плечо Коку. Надо туда, надо им помочь.

– Ты уже не можешь им помочь. Нам пора, полетели.

Наташа повернулась, рядом с ней, в воздухе, над высотой висели светлые и прозрачные Куница с Охотником. Посмотрев на себя, она увидела, что и она тоже была словно соткана из света.

– Все понятно. Нас убили, – с легкой грустью сказала она. – А где Заяц, он еще жив?

– Он раньше ушел, мы его уже мертвого несли, – ответил Куница. – Полетели, Наташа.

И взявшись за руки, они втроем полетели на север, в Россию, домой.

Коку в эту ночь тоже приснилась девчонка. Он сидел с ней в открытом кафе на берегу моря. На столе были шашлыки и холодное пиво в мокрых бутылках. Кок был в плавках, а напротив, в ярком купальнике, сидела грудастая Светка, и он ел ее «вприглядку» с шашлыком. Но видя Свету, он понимал, чувствовал всей душой, что это не она, а его первая любовь Алсушка. Пытаясь понять, как так может быть, он затянулся пивом. И вдруг его осенило: это СОН! Он еще не вернулся из Афганистана. Он не помнит дембель потому, что его не было, и поэтому, видя одну девчонку, чувствует другую. Следовательно, в любой момент может прозвучать «горячо любимая» команда «Подъем!».

Что делать? Хотелось и пиво попить, и шашлык доесть, и с девчонкой, кем бы она ни была, Алсушкой или Светкой, поразвлечься, и в море искупаться. Кок решил так: по быстрому доесть шашлык, запивая пивом, потом схватить девчонку (интересно все же, кого из двух?) и утащить в море. А там поди пойми, купаются они, целуются, или еще чем занимаются. Овладеть девушкой на берегу он все же не решился, в надежде – а вдруг это все же не сон, а так, легкий солнечный удар? Кок быстро заглотал шашлык, залив его пивом под двусмысленные комментарии смеющейся Светки.

– Куда спешишь, оголодал совсем?

Потом он схватил уже не Свету, а Алсу за руку и бросился с ней к морю…

Добежать не успели.

Вместо привычного «Подъем!», прозвучало истошное: «Тревога!!!»

И тут же автоматные очереди подтвердили, что это действительно Афганистан.

Кок разлепил глаза, натянул кеды, схватил свой ручной пулемет и со всеми вместе вылетел из палатки. Едва прыгнув в окоп, он дал длинную очередь по наступающим стеной «духам».

– Не стрелять, по команде гранатами! – передали по цепочке приказ.

– Не стрелять, по команде гранатами! – передал Кок приказ дальше.

И только доставая гранаты понял, что левое плечо мокрое. Он пошевелил плечом, болело несильно, ранение движению не мешало, ну и Бог с ним! Перевязаться можно и потом.

– Гранатами огонь!! – донеслось до Кока.

– Гранатами огонь!! – крикнул он дальше и уже потом швырнул гранаты. Душманы сначала залегли, а потом отошли. Установив минометы, они начали обстрел высотки. Кок опустился на дно окопа, стараясь представить себя мышкой, в которую очень трудно попасть.

– Зема, тебя зацепили, суки! Давай перебинтую. Раздевайся, – раздался над ухом голос Перца.

Кок остался в одной тельняшке. Перец быстро и умело перевязал его.

– Ниче, земеля, до свадьбы заживет! – сказав это, Перец чуть не хлопнул сгоряча друга по раненому плечу.

– Откуда столько «духов» набежало, интересно? Отмахаемся, как думаешь? – задорно спросил он Кока.

– Не знаю, зема. Без базы вряд ли устоим, а она что-то молчит пока, – озабоченно ответил тот, к чему-то прислушиваясь. А потом выглянул из окопа.

– Идут, суки! – закричал он и припав к пулемету стал крыть длинными очередями, патроны быстро кончались.

Приходилось часто менять позиции. Помогало слабо, «духи» быстро вновь накрывали их плотным огнем.

– Перец, дуй за патронами, у меня последняя коробка, и гранат захвати, – крикнул Кок и снова дал очередь. Заметив краем глаза продолжавшего сидеть Перца, заорал на него:

– Че ты лыбишься, урод? Давай… за патронами… – закончил он уже упавшим голосом.

Точно посередине лба у Перца была красная точка, из которой точно на нос сбежала тонкая струйка крови. Только после этого Перец отвалился к стене окопа. Даже смерть не стерла улыбку с его лица, и казалось, что он усмехается и над ней. Для Кока будто выключили звук, и в совершенно, вот уж действительно, мертвой, тишине он услышал голос друга, который медленно пропел:

– Что-то мою пулю… Долго отливают…

– Вот и отлили твою пулю, земеля, – Кок протянул руку и закрыл Перцу глаза.

И тут же грохот боя обрушился на него так, что он даже вздрогнул.

– Прощай, Марат, – помедлив еще пару секунд около друга, Кок побежал за патронами.

На ходу отстегнув пустую коробку, он влетел в «арсенал». Зарядив пулемет, схватил еще две коробки и только сделал шаг на выход, когда рядом с вагончиком, перед самым выходом, разорвалась мина. Кока швырнуло вовнутрь, сверху на лицо упал цинк с патронами и он потерял сознание.

Мазута почти полностью расчистил южную сторону, по крайней мере «духи» больше не подавали признаков активности.

– Так, у нас вроде чисто, как там с других сторон, интересно, – спросил сам себя лейтенант Смирнов, и тут же выругался. – БТР и БМП мешают, один горит, другой дымит – ни черта не видно. Но, похоже, основные удары с флангов, надо помочь ребятам. Семка, давай на западную сторону.

– Под гранатометы подставимся, командир, – испуганно возразил механик-водитель.

– Выполнять!

Танк развернулся и пошел вдоль окопов. Выйдя на западную сторону, тут же дал залп осколочным снарядом, сметя два минометных расчета. Пулеметчик, Стас, бил длинными очередями, не давая противнику подняться. Вот тут бы остановиться, да развернуться к противнику лобовой броней, но танк, повернув башню примерно на сорок пять градусов, медленно продолжал идти вдоль позиций. Мазута успел дать еще три залпа, когда в бок танка один за другим ударили три гранатометчика. Танк замер, замолчав. Открылся башенный люк, оттуда повалил дым. Кто-то, кажется лейтенант, попытался выбраться. Показались руки, потом гермошлем, но сил не хватило, и танкист упал обратно. Механик-водитель смог выбраться, но не успел сделать и пяти шагов, как получил очередь поперек груди. Выронив автомат и раскинув руки, будто собрался обнять землю, он рухнул на камни

Когда «духи» во второй раз пошли в атаку, на северной стороне их снова встретил огонь БМД. Каменный «щит» принял на себя несколько ударов гранатометов и был почти разрушен, но БМД был пока цел. Байкал скосил еще десятка полтора моджахедов, когда БМД все-таки подожгли. Байкал продолжал стрелять, хотя из-за огня и дыма мало что видел, он продолжал вести огонь до тех пор, пока еще один взрыв не выбросил его из жизни.

Пастух стрелял короткими очередями. Когда очередной рожок опустел, он зарядил последний и прислушался. С его западной стороны отвечал только один автомат с другого конца траншеи. «Черт! Неужели всех положили? – пробил его ледяной озноб. – Что вообще происходит?»

В это время на их сторону вышел танк, сразу заставивший «духов» залечь.

– Так, Василий, ты пока тут повоюй, а я посмотрю, что, собственно, происходит.

Пастух побежал по траншее. Сначала он наткнулся на Кузю, лежавшего с окровавленным лицом. Наклонившись, Пастух попытался нащупать пульс – пульса не было, и он побежал дальше. Следующим сидел Перец. Вступившая в свои права смерть все-таки стерла улыбку с его лица. Перец сидел, прислонившись к стенке. Он выглядел непривычно серьезным, таким его Пастух еще и не видел. Смерть сняла с него маску шута, а каким он был под маской на самом деле, уже не узнаешь. Наверно поэтому горечь потери была еще сильней.

– Ох, ребята, ребята! Что же вы делаете? Куда ж вы все уходите? С кем я домой-то возвращаться буду?

В это время душманам удалось подбить танк, и они снова пошли вперед. Выхватив последнюю гранату, Аркадий, сильно размахнувшись, швырнул ее в «духов», до которых было еще не меньше метров восьмидесяти, в надежде хоть чуть-чуть их затормозить.

– Черт, да куда же Куница пропал? – выпустив в наступающих пару коротких очередей, он побежал к «арсеналу».

Взлетев на высоту, он сразу увидел, что палатка второго отделения валяется порванной тряпкой. Посреди того места, где она когда-то стояла, валялась разбитая взрывом рация. Рядом лежал Цветочник. Взрыв раскидал ребят и койки. Увидев Наташу, лежавшую в углу, Пастух подбежал к ней, а вдруг… Но этой слабой надежде не суждено было сбыться. Наташа вся была в крови. Осколки не пощадили ни тело, ни руки, ни ноги. Только лицо, спокойное и какое-то светлое, было совершенно чистым. Подойдя к ней, он присел, ноги превратились в студень и не хотели держать враз потяжелевшее тело. Он погладил ее по волосам, закрыл глаза. «Не надо было, милая, тебя спрашивать, а хватать в охапку и в вертолет. Покричала, побрыкалась, поплакала бы – не беда, зато сейчас живой была бы». Пастух застыл на корточках и все гладил медленно и нежно Наташу по голове.

Стремительно светало, новый день предъявлял свои права. И тут над высотой разорвались осветительные снаряды – это база напоминала о пропущенном сеансе связи.

– Вот и «будильник», а мы уже давно не спим, – равнодушно и немного приторможенно проговорил Аркадий, продолжая гладить Наташу по голове. – Еще через три минуты начнут лупить пушки, а потом вертушки и ребята на броне. Жаль, поздно…

Еще вчера Пастух, казалось, не чувствовал к Наташе ничего, кроме легкой симпатии. Скажи ему, что он ее полюбил, так ведь на смех поднял бы, а если бы это сказал Перец, в своей восхитительно-деликатной манере, так по физиономии точно бы получил.

Ну поприжал за сараем, и что? Еще до армии Аркадий был твердо убежден, что «половое сношение не повод для знакомства». Сколько их таких у него было? И вот пойди же ты: Наташу убили, и сердце сковало льдом, и стало незачем жить и воевать, стало все равно, чем кончится этот бой, да и вообще все…

«А ведь и не поговорили даже ни разу, – обожгла Аркадия неожиданная мысль. – Да что там не поговорили, пара слов, там, за вагончиком, и ВСЕ!»

– Господи, да когда же ты меня-то заберешь? Я уже устал хоронить других!! – закричал он в небо.

После того, как разорвались осветительные снаряды «будильника», то ли зная, что будет дальше, то ли случайно, но «духи» в едином порыве, бегом, в полный рост бросились к высоте, продолжая поливать окопы свинцовым дождем. Встречать их было почти некому. Они перепрыгивали через окопы, не обращая особого внимания на еще живых и сопротивляющихся десантников. Пользуясь этим, Леший, орудуя штык-ножом, положил двоих и вогнал его в сердце третьему, когда очередной моджахед, перепрыгивая через окоп, даже не остановившись – мимоходом – послал ему в спину очередь. Следующий шаг стал для него последним: штык-нож Лешего вошел ему в шею, аккурат под ухом. Прежде чем закрыть глаза, Леший успел еще улыбнуться и лишь потом, прямой как оловянный солдатик, упал на спину.

Аркадий все еще гладил волосы Наташи, когда сработал «сторож», руки сами – быстро, но аккуратно отложили голову девушки и схватили автомат. В ту же секунду, с восточной стороны, на высоту стали проникать «духи». Как тараканы из всех щелей, через проход, через разрушенный местами дувал, а то и перелезая его.

Пастух бросился к южной стороне, выпустив на ходу остатки патронов. Влетев в траншею, он бросился к своей, западной стороне. Почти сразу наткнулся на Скворца. Похоже, тот погиб в первые минуты боя. Аркадий нашел у него три рожка и еще один отстегнул от автомата. Менять оружие он не хотел. Потому что свое оружие – это СВОЕ ОРУЖИЕ! Там же он нашел две гранаты. Вставив рожок, на ходу рассовывая это богатство по карманам, он побежал дальше, пытаясь зайти в спину «духам», прошедшим на высоту с запада.

Над головой ударила очередь, кто-то все-таки бросился за ним в погоню. «Долго думаете, ребята!» – усмехнулся он, послав очередь в ответ. Из прохода выскочило несколько «духов», устраивать дуэль было чревато и Пастух просто швырнул в них пару гранат, после чего скрылся за угол траншеи. Но еще до этого он услышал восторженное: «Аллах Акбар!!»

Едва завернув, увидел моджахеда с черной всклокоченной бородой, который перерезал горло лежащего на земле Марадонны. Похоже, тот был уже мертв или серьезно ранен. Аркадий автоматной очередью опрокинул «духа» на спину, но опоздал. Моджахед успел перерезать парню горло.

В это время, так и не дождавшись выхода на связь высоты, в бой наконец-то вмешалась база, и вокруг высоты загремели взрывы, а «духи» еще перепрыгивали через окопы, стремясь быстрей оказаться на высоте, не сообразив в горячке, что в окопах гораздо безопасней.

Став как на картинке «Стрельба из положения стоя», Пастух стал расстреливать отставших «духов» короткими очередями, словно на стрельбище. Ему удалось отправить к праотцам пятерых моджахедов, когда, полоснув окоп очередью, на Пастуха прыгнул шестой. Аркадия словно кувалдой ударило в правый бок и откинуло к стенке окопа, но и его ответная очередь откинула нападавшего. Пастух посмотрел на быстро намокающий бок и болезненно поморщился: «Еще одна дырка, они, похоже, решили, что я из резины».

Он хотел было перезарядить автомат, когда узнал последнего, только что убитого им «духа». Это был Гасан, тот самый председатель ячейки НДПА в кишлаке, лежащем за их спиной. Встречались они лишь однажды, когда Пастух три недели назад прибыл из госпиталя на базу…

…Выпрыгнув из вертолета, Аркадий спросил у одного из подбежавших разгружать «вертушку» пехотинцев:

– Где штаб десантного батальона?

– Иди по дороге, – махнул тот рукой, показывая направление, хотя нужды в этом не было – дорога была одна. – С того края базы, с правой стороны ваш штаб, увидишь.

– Спасибо! – поблагодарил его Пастух.

«Меня послали, и я с благодарностью пошел», – подумал он, криво улыбнувшись.

Подходя к штабу, он увидел комбата – Батю. Тот разговаривал с каким-то декханином. Точнее, говорил больше афганец. Говорил явно горячась и при этом бурно жестикулируя, а хмурый Батя скупо и неохотно отвечал, пару раз пожав плечами.

Когда разговор закончился, дехканин отвернулся и Пастух увидел его глаза. В них бушевал океан чувств: и разочарование, и безнадежность, но пожалуй сильнее всего – ненависть. Когда афганец увидел Аркадия, его взгляд мгновенно смягчился и он приветливо, даже заискивающе, улыбнулся. Потом отвязал привязанного к столбику, нагруженного поклажей ишака и, заметно прихрамывая, отправился вон с базы, не забыв так же вежливо попрощаться с Батей. Тот задумчиво посмотрел ему вслед. Потом увидел Аркадия и скупо улыбнулся.

– Здорово, герой! Уже выздоровел, значит?

– Более-менее, товарищ майор.

– Орден получил?

Аркадий отрицательно мотнул головой.

– Ничего, скоро получишь. Документы ушли почти сразу.

Комбат замолчал и после продолжительной паузы, наконец, спросил:

– Про ребят знаешь?

В ответ последовал утвердительный кивок головой.

– Жаль ребят. Хорошая была группа.

– Их нашли? – последовал мрачный вопрос.

– Мы даже не знаем, в чью засаду они попали. Выкуп за тела тоже никто не просил пока. Что странно.

– Может, это не афганцы были?

– Может быть.

– Ребят там… А я в госпитале как кусок дерма провалялся… – сплюнув себе под ноги, выругался Аркадий.

– Это ты брось! – сурово приказал Батя. – Не казнись. Твоей вины в их смерти нет. Зайди-ка ко мне.

Они вошли в кабинет, и Батя достал два стакана и разлил по ним спирт из фляги.

– Помянем ребят.

Молча выпив, Пастух отказался от протянутого куска хлеба и просто занюхал кулаком. Они опять вышли на улицу.

– А кто это у тебя был, Бать?

– Когда? – переспросил комбат.

– Да передо мной, афганец.

– Ах, этот… Это Гасан, он из кишлака, что в паре километров отсюда. Воевал в правительственных войсках, списали по ранению. Вернулся домой, организовал ячейку НДПА. Сейчас просится в Союз.

– После нашего ухода ему тут долго прожить не дадут. Командование говорит, не имеем права. Пусть едет в Кабул, обращается в посольство и получает, как положено, визу, потом гражданство, если дадут. А у него в семье пять человек детей. На поездку ни времени, ни денег. Просит отправить его в Союз с любой колонной, авось оттуда не выгонят. Да кто ж его возьмет? Да даже если и возьмет, кто его через границу пустит без визы?

Вот так сержант, нужны были люди – агитировали за советскую власть, а теперь уходим и бросаем. На верную смерть, между прочим, бросаем…

Батя хотел еще, что-то добавить, но подбежал связист.

– Товарищ майор, вас командир полка вызывает.

– Иду. А ты давай бегом узнай, уехал Суржик или нет. Если не уехал, пусть сержанта захватит. Бегом!

Повернувшись к Аркадию, комбат не спеша добавил:

– Давай, Пастух, служи, да повнимательнее там. Там лейтенант…

Пастуху показалось, что по лицу комбата скользнула кривая усмешка, впрочем, может только показалось. Тем временем комбат продолжал, смотря в глаза Аркадия:

– Молодой, а обстановка тихая, как бы они там не расслабились. Ты уж присмотри за порядком. Давай, Пастух, я на тебя и на Лешего надеюсь!

И хлопнув его по плечу, комбат резко развернулся и направился к штабу.

Связист с веселой улыбкой обратился к Пастуху:

– Пошли вместе, если Суржик не уехал, сразу и поедешь. Повезло тебе – на высоте не служба, а санаторий по сравнению с теми, кто по горам-то лазит…

…И вот этот председатель ячейки НДПА, «верный друг», лежал перед Пастухом с пробитой очередью грудью, отхаркиваясь кровью. Пастух медленно опустился на колени рядом с Гасаном.

– Сука, я же говорил, что это местные… – отрешенно и тихо, почти шепотом сказал он. – Я же говорил, что это местные.

Пастух отпустил автомат и все так же медленно взял моджахеда за грудки.

– Это ведь вы, Гасан, вы все сделали. И стрелок ваш был, и из Чумы «красный тюльпан» тоже вы сделали, и мины тоже вы сняли, козлы!

Аркадий тряс Гасана, постепенно говоря все громче и быстрей. И вот он уже орал в лицо умирающего афганца:

– И ребят, и Наташку вы, суки, убили! Да?! Да, Гасан?! Я тебя спрашиваю!! – он орал и тряс Гасана, но тот уже не мог ответить. Гасан был мертв.

– Это ты рассказал им, как все расположено, да? Ты провел их мимо мин, ты рассказал, как лучше нападать, да, тварь?! Ты?!

Трясший мертвого Гасана Пастух, конечно, ошибался. Для того чтобы узнать, как построена оборона на высоте, достаточно было одного взгляда с окрестных гор. Моджахеды вообще не должны были нападать на высоту этой ночью, они должны были пройти мимо, в кишлак Гасана. Отсидевшись там днем, ночью они хотели атаковать базу, а уже другой отряд должен был ударить с гор по высоте, чтобы прикрыть отход основных сил. Но кто-то задел растяжку со световой ракетой, пропущенную Гасаном и еще двумя его соплеменниками, обученными работе с минами в правительственной армии. Три ночи они обследовали местность вокруг высоты, снимая мины и растяжки. Да вот одну все же пропустили, и Гасан все равно был обречен.

А Пастух все тряс мертвого врага и орал:

– Ты все сделал, тварь! Ты! Всех убили, всех!! А ты думаешь, сдох, и все?! Все, да?!

Как-то сразу успокоившись, почти прижавшись к лицу Гасана, пристально глядя в мертвые глаза, Аркадий прошептал:

– Но я тебе сделаю, сука, всем вам сделаю. За всех ответите, за каждого пацана убитого ответите!

Отшвырнув Гасана и машинально подхватив автомат, Пастух выпрыгнул из окопа и, чуть пригнувшись, побежал к танку.

«Надо было еще вчера этот чертов кишлак с землей сравнять, глядишь, сегодня ребята были бы живы».

Вокруг высоты продолжали рваться снаряды – они достали не больше двух-трех десятков душманов, остальные успели взойти на высоту, на единственное теперь безопасное место в «горлышке». Пастух же бежал навстречу отставшим «духам», с ближайшим они разошлись не более чем метров в пять. Но моджахеды спасались от артобстрела, не замечая ничего вокруг. Пастуху тоже было не до них, он бежал к танку. Но вот кто-то все-таки обратил на него внимание, и вокруг засвистели пули. Пастух был уже возле танка, когда сильный удар в спину бросил его прямо на люк механика-водителя.

«Ладно хоть опять в правый бок», – мелькнула мысль. Но валяться времени не было, запросто могли превратить в решето. Стиснув зубы, он нырнул в танк и захлопнул люк, по которому тут же ударила запоздавшая очередь.

– Ага, щас, прямо так и убили. Козлы! – зло прохрипел он.

Плюхнувшись на сиденье, Пастух почувствовал легкую дрожь: двигатель танка работал.

– Хоть что-то.

Пристроив автомат, Аркадий взялся за рычаги, и танк сначала медленно, но потом все быстрей двинулся на север, к ненавистному кишлаку. Он понимал, что в дымящей башне в любой момент мог взорваться боекомплект, но он молил Бога, чтобы это не случилось раньше, чем он исполнит задуманное.

Моджахеды не собирались так просто его отпускать, и двум гранатометчикам удалось испытать крепость боковой брони. Броня выдержала, а получивший контузию Пастух выпал на некоторое время из реальности.

Кок очнулся от сильной головной боли. Рядом суетливо перекрикивались «духи».

– У-у-у… суки, совсем близко подошли уже. Сейчас, ребята, я сейчас.

Вытерев рукавом кровь с лица и схватив пулемет, Кок, пошатываясь, направился к выходу из «арсенала». Подойдя к двери, он остановился, словно налетел на стенку. «Духи» были не рядом, они были на высоте. Их было много, очень много, как муравьев в хорошем муравейнике. Они суетились и на стоящего в дверях Кока не обращали никакого внимания. Их явно что-то заинтересовало на западной стороне, туда бежало несколько человек с РПГ. Кок медленно поднял пулемет, он не спешил открывать огонь. Оно и понятно: нажмешь и все, сколько останется жить потом – пять или пятнадцать секунд?

Время остановилось. Но вот на Кока обернулся стоящий метрах в семи «дух». Кок ясно увидел, как у него медленно, словно в замедленном кино, поднялись удивленно брови. Моджахед одной рукой стал поднимать автомат, а другой судорожно стал дергать за рукав душмана, стоявшего рядом.

«Ну, вот и все» – отрешенно констатировал Кок и нажал на курок.

Он начал с того самого духа, который его заметил, и с его соседа. Несколько секунд Кок безнаказанно расстреливал моджахедов в спины, но афганцы, воюющие с детства, жившие не просто на войне – жившие войной, быстро пришли в себя. Сразу несколько очередей припечатали Кока к вагончику, из которого он только что вышел. Пули прошивали грудь, руки, калечили лицо. Кок продолжал нажимать на курок и слабо водить пулеметом, но ствол неумолимо опускался, и остатки патронов он выпустил уже себе под ноги. Когда пулемет замолчал, уже мертвый Кок медленно, оставляя кровавый след на вагончике, сполз на землю. Пастух так никогда и не узнает, что эта убийственная атака Кока спасла ему жизнь. Благодаря ей в боковую броню танка попали выстрелы только из двух гранатометов, а не десятка.

Какой-то моджахед с густой черной бородой направился к Коку, извергая проклятия и доставая на ходу кинжал. Но что бы он ни хотел сделать, его желанию не было суждено сбыться. «Духи» вновь засуетились: с юга, на малой высоте, к высоте шли две «вертушки». Было еще недостаточно светло и поэтому, чтобы разобраться в обстановке, царящей на высоте, «вертушки» шли низко над землей. Очень низко. Слишком низко… Высота встретила вертолеты ураганным огнем из автоматов и пулеметов, в том числе и крупнокалиберных. Вертолет, идущий первым, встал на дыбы, и рухнул хвостом вниз менее чем в семидесяти метрах от высоты.

– Аллах Акбар! Аллах Акбар! – истошно взревели душманы, размахивая оружием.

Долго орать им не пришлось. Оставляя за собой растущий шлейф дыма, вторая «вертушка» совершила разворот и взяла боевой курс на высоту. «Духи» стали разбегаться, стараясь укрыться кто где мог – в окопах, углублениях, оставшихся от разорванных и сгоревших палаток, или просто за камнями. «Вертушка» прошла над высотой разбушевавшимся драконом, основательно вспахала ее и пошла дальше на север, на базу.

– Земля! Земля! Я пятый. На высоте «духи». Повторяю. На высоте «духи». Третий сбит. Меня тоже задели. Постараюсь дотянуть до дома. Прием.

– Понял тебя, пятый. Группа поддержки вышла, так что особо не геройствуй. В случае чего, садись. Прием.

– Вас понял. Думаю, дотянем. Прием.

– Давай, Серега, тяни! Ждем. Конец связи.

Было и ежу понятно, что теперь, когда на базе узнали о гибели защитников высоты, следует ждать ее артобстрела.

Вертушка еще не успела скрыться из глаз, как «духи», подхватив всех своих раненых и подобрав их оружие, стали быстро, немного суетливо, но без паники уходить на юг, туда, откуда пришли. Из девяти сотен моджахедов, попытавшихся пройти этой ночью мимо десантников, на высоте и вокруг нее осталось лежать больше трех сотен убитых, которым уже никогда не суждено было стать «гази» (победителями неверных).

Разорвавшаяся рядом мина не только контузила Конюха, но оставила в память о себе три отметины на теле. Два осколка безжалостно пропороли живот, а один еще и разорвал правую щеку, оставив безобразную рану. Придя в себя, Малахов, большей частью засыпанный землей, открыл глаза в звенящей тишине. Траншею, на дне которой он лежал, перепрыгивали «духи», почему-то спешно уходящие с высоты.

«Очевидно, наши на подходе», – справедливо решил Конюх.

Он приподнял «калаш» и нажал на курок раз, второй, третий. Автомат не хотел стрелять. Почему? Кончились патроны, заклинило? Этого Малахов уже не узнает никогда. Напряжение съело последние силы, и он вновь потерял сознание…

– Вечно тебя ждать приходится, давай быстрей, – раздалось под самым ухом ворчание Перца.

«Перец? Жив? Так это сон был, что ли? » – промелькнула радостная мысль у Кока, но открыв глаза, он понял, что ошибся. Сквозь склонившегося над ним Перца было видно небо.

– Убили нас, зема. Айда, надо с домом проститься. По обычаю меня должны до заката сегодня похоронить, да не судьба, – пояснил Кок, словно прочитав мысли друга.

– Ага, меня тоже на третий не успеют похоронить. Ладно, что самих себя оплакивать, пошли.

– Да отходили уже свое, земеля. Полетели.

Два светлых пятна быстро стали удаляться на север, но притормозили над кишлаком. Танк с развернутой почти на 45 градусов башней, из которой валил густой дым, надрывно ревя мотором, равнял кишлак с землей. К ближайшему склону горы бежали люди – дети, женщины, старики. Часть уже стояла там и с ужасом смотрела на разбушевавшийся танк.

– Пастух лютует. За нас кишлак духовский прессует, – серьезно, против обыкновения, прокомментировал Перец.

– Большой грех на душу берет. Не по-христиански это – невинных убивать! – назидательно изрек Кок.

– И не по-мусульмански, кстати, тоже, – уточнил уязвленный Перец и добавил: – Ладно, айда, а то время уходит.

И они продолжили свой путь на север, в Россию, в Казань.

Когда по высоте ударили «Грады», «духов» там уже не было. Залп задел лишь небольшую группу, отставшую от основной массы, и прибавил к валяющимся трупам еще порядка двух десятков. Моджахеды уходили в горы, освещаемые лучами восходящего солнца, оставляя за спиной стеной встающие взрывы. Войдя в ущелье, они через некоторое время разделились и пошли по разным тропам, как и приходили. Чуть позже вслед за «духами» в ущелье вошли четыре вертолета – это были последние «вертушки», что могла выставить база. В ущелье четвертка разделилась на пары. Потом эхо долго еще разносило по горам отзвуки разрывов, пулеметных очередей и предсмертные крики. Опустошив подвески, вертолеты вновь собрались в одну группу и вернулись на базу.

События, последовавшие после того, как на броне разорвались гранаты, Пастух помнил плохо. Память зафиксировала какие-то фрагменты, мелькающие в пылевом тумане: две «вертушки», прошедшие низко над танком, какой-то старик, ковыляющий, прихрамывая, навстречу танку… Он очень торопился, кажется, что-то кричал… Да, точно, он кричал и тряс клюкой.

– Я вам сделаю! Я вам, суки, сделаю! – отрешенно шептал Пастух.

А потом пыль… Пыль… Пыль… Пыль и песок, забивающие глаза и нос. И скрип песка на зубах. А еще звон! Звон большого колокола в голове, что, казалось, была готова взорваться. Буууммм! Буууммммм!! Бууумммм!!!

Проложив в кишлаке новую улицу, танк развернулся и снова атаковал его.

И снова пыль и песок… Пыль и песок… Много пыли… Она везде… Невозможно дышать… Режет глаза…

…– Пыль, везде эта чертова пыль! – часто ворчала матушка по переезду в Казань. – Это просто ужас какой то. В Ванино за месяц не скапливается столько, как тут за пару дней. Ненавижу пыль!!

И пылесосила, пылесосила без конца. Да, сейчас тоже хороший пылесос не помешал бы…

Пыль и колокол, взявшийся, казалось, расколоть голову. Это определенно был Царь-Колокол – огромный, тяжелый, гулкий.

Буууумммм! Бууууумммм!! Буууммм!!!

И снова пыль, пыль, пыль… И песок на зубах…

Пыль и песок от разваливающихся мазанок. Какие-то кровавые тряпки, доски. Убегающие люди, которых он видел в очередной раз, разворачиваясь для атаки ненавистного кишлака. Он не гонялся за людьми, они были ему не нужны. Он не собирался их убивать. Ему был нужен КИШЛАК. Кишлак, в который он пришел, чтобы сравнять его с землей. За ВСЕ! За ВСЕХ! За Кока, за Лешего, за Наташку, за Перца, будь он неладен! За Чуму! За ВСЕХ!!! За себя, в конце концов, за то, что с ним сделала война! О том, что находящиеся в кишлаке люди не имели, вообще-то, к этому никакого отношения, он в тот момент не думал.

– Я вам сделаю! Я вам, суки, сделаю!

Он помнит ощущение, как его лицо свело судорогой, и на лице застыло даже не выражение, а оскал, маска. Маска смерти, по которой текли слезы. Он плакал и скрипел зубами – не вернуть, никого не вернуть! Он понимал, что месть ничего не изменит, но все, что он мог сделать – это только отомстить. И чувствовал растущую, нет, раскрывающуюся бездонную огненную пропасть, в которую затягивало душу.

Он запомнил на всю жизнь, как все время ждал – когда же, наконец, взорвется башня и все закончится. Но взрыва не было, и дымящийся танк с повернутой на бок башней продолжал давить уцелевшие еще хибары…

Когда он пришел в себя, мотор уже заглох. Пыль осела. Пастух посидел немного в танке, рассматривая то, что еще недавно было кишлаком. Он словно ждал чего-то. И дождался. Недалеко от танка зашевелилась куча мусора. Показалась детская рука. Пастух почувствовал, как по спине пробежала капля холодного пота. Разгребая мусор и камни, из кучи вылезал мальчишка лет десяти-двенадцати. ВЫЛЕЗАЛ! Он не то что вылезать, жить не должен был. Грудь и живот мальчишки определенно побывали под гусеницами танка. Раздавленные и перемолотые, они представляли собой кашу из костей, мяса и тряпок, все это было покрыто слоем пыли. Правая рука была оторвана почти по плечо. Мальчишка вылез из кучи и медленно пошел к танку. У Пастуха волосы зашевелились на голове. Он сидел, не в силах пошевелиться. А мальчишка шел к танку, шел и плакал. Он что-то говорил, но Пастух не понимал. Вот внутренности, которые тянулись следом по земле, зацепились, и мальчишка обернулся, дергая их уцелевшей рукой. Отцепил, взял комком в руку и вновь двинулся к танку. Продолжая плакать и жаловаться на что-то. Пастух медленно достал автомат и направил на мальчишку, да вот нажать на курок не мог. Палец онемел. Автомат молчал, а мальчишка подходил все ближе. Внутри у Пастуха все заледенело, он молча смотрел на мальчика, и рад бы заорать, да не мог.

А мальчишка плакал и шел, придерживая внутренности рукой, и все жаловался. Пастух, не понимая слов, вдруг стал понимать смыл его причитаний.

– Что я теперь маме скажу? Она сказала беречь рубашку. Новая совсем рубашка, и рука. Как я теперь без руки? Мама меня ругать будет.

Мальчишка подошел совсем близко. Вот он протянул руку с кишками и положил ее на броню перед самым лицом Пастуха, внутренности смачно шмякнулись на броню…

Пастух смог все-таки закричать. Ухватившись за этот крик как за спасательный круг, с трудом разрывая липкие, словно трясина, объятия сна, он наконец проснулся.

Глава 2. Анастасия

1

– Господи, только не это! – простонала Настя, хлопнув по будильнику, который пикал сегодня особенно отвратительно. Разделавшись с ненавистным маленьким мерзавцем, она повернулась набок и обняла мужа. Иван мирно спал, как ни в чем не бывало.

«Конечно, ему вставать на час позже, знает, что я разбужу, вот и не реагирует на звонок. Разбаловался, суслик сонный», – лениво подумала Настя, то ли погладив, то ли ткнув мужа кулачком в бок.

В новую квартиру чета Тихих купила и новую мебель, в том числе и спальный гарнитур. Удобный и просторный. Но если честно, Настя грустила по старому дивану, на котором они проспали в своей однокомнатной почти одиннадцать лет. Она всегда спала у стенки, даже когда девчонки были маленькими и ей часто приходилось вставать ночью. Иван мужественно терпел ее ночное, подчас нарочито грубое, лазанье туда-сюда и ворчание «разлегся тут», но перекладываться к стене не желал категорически. Если честно, то Настя сильно и не настаивала: у стены она чувствовала себя гораздо уютнее. С одной стороны стена с ковром, с другой теплый бок мужа. А если «серый волчок» вдруг вздумает прийти в гости, то муж к-а-а-а-к даст ему больно в лоб, зря что ли в десанте служил?

Настырный будильник запищал вторично, Настя вновь его хлопнула.

«Надо вставать», – не очень бодро подумала она и улеглась на место.

Так, о чем это я, ах да, диван. О, старый диван, с ним связано столько приятных воспоминаний, медовый месяц, да и первые годы совместной жизни, мало чем от него отличающиеся. А сколько раз то он, то она опаздывали куда-либо, когда она, вставая первой и перелезая через мужа, что называется «цеплялась» за него. И скрипел он так… в такт… Настя улыбнулась, вспомнив, что тогда как раз старались всячески свести этот самый скрип к минимуму, дабы не разбудить подрастающих дочерей.

На этой просторной и удобной двухместной кровати у каждого персональный «выход», не «зацепишься». А вот если «волчок» придет, так ведь ухватит за бочок, а этого засоню не добудишься. Жену ночью украдут, а он будет дрыхнуть дальше, будто так и надо! Новый удар кулачка «потряс» мужа.

И не скрипит новая кровать совершенно, даже скучно. Да и поводов для скрипа этого все меньше. Нет, на старом диване было определенно уютнее. И когда они семьей выезжали к родителям на дачу, Настя, и смех и грех, всегда с радостью чуть ли не с вечера ждала встречу со старым добрым диваном семьи Тихих. Расскажи кому, так засмеют ведь.

Правда, последнюю пару лет активность суженного сильно упала, что довольно серьезно ее беспокоило. Настя, конечно, понимала – возраст и почти одиннадцать лет совместной жизни немало способствовали этому, но у нее периодически возникали подозрения: а не завел ли муженек себе любовницу? Или она просто перестала его интересовать как женщина? И неизвестно, какая из этих напастей хуже, тем более что одна может запросто потащить за собой другую. Она не устраивала мужу сцен по трем причинам: во-первых, сколько-нибудь серьезного повода Иван ее еще не давал, во-вторых, она справедливо считала, что необоснованные сцены как раз не укрепят семью, а наоборот могут привести к развалу в общем-то хороших семейных отношений, а в-третьих, это было просто не в ее характере.

Анастасия даже разговоров на эту тему не заводила. Вспомнив знаменитую фразу «У верблюда два горба, потому что жизнь борьба», она решила просто так не сдаваться. В борьбе за мужа (неизвестно с кем, между прочим, то ли с соперницей, то ли с бытом), она выбрала следующее: поддержание спортивной формы (хотя, в отличие от пока еще не рожавшего мужа, у нее не было и намека на живот, ну если только так, действительно легкий намек), создание дома побольше уюта и не быть при этом слишком уж «домашней». Также, хоть муж и молчал, она стала подумывать о третьем ребенке: мужчине нужен сын. Но это чуть попозже, нужно немного поработать, закрепиться на своем месте, годика два-три, уж потом можно и еще раз в декретный сходить. А пока она взяла в помощь модную систему Фэн-шуй и старалась изо всех сил. Получалось, конечно, далеко не все и не всегда, трудновато с двумя девчонками, но определенные результаты были – и прошедшую бурную ночь Настя считала целиком своей заслугой. Правда, на такой результат она, конечно, рассчитывать и не смела.

«Похоже, я немного перестаралась, хотя кашу маслом, конечно, не испортишь», – вяло решила она, и хотела было обнять покрепче мужа, но вздрогнула, проснулась как от толчка и ошарашено посмотрела на будильник: он беспристрастно показывал 7-00.

– Черт, проспала! – Настя пулей слетела с постели, накинула халат и пошла будить девчонок, а дело это было хлопотное.

«Все в тебя, папаша, пошли – обе засони», – выговаривала обычно она мужу. Хотя если была возможность поспать в выходные, то Настя вставала самой последней, уже в районе десяти.

– Оксана, Маша, подъем! Сегодня мы проспали, так что быстренько и без капризов!

Помывшись и поставив греться завтрак, Анастасия пошла на второй заход. Обе дочурки, естественно, безмятежно сопели и не думая вставать.

– Последнее сто первое китайское предупреждение, через пару минут не встанете – придет папа с холодной водой! – пригрозила она.

Однажды Иван привел такую угрозу в действие, обрызгав упорно не желающих вставать дочерей прямо в постелях холодной водой. Настя, конечно, не была восхищена его методом воспитания, но с тех пор угроза действовала, и когда она вошла в детскую в третий раз, все еще сонные девочки уже натягивали колготки.

– Вот и умницы! Теперь быстренько умываться и завтракать.

В 7:55 , то есть, несмотря на все старания, на 20 минут позже обычного, они были готовы к выходу. Уже одетая Настя пошла будить мужа. От поцелуя, которого обычно хватало, в этот раз он просыпаться не спешил, пришлось потрепать за плечо.

Когда сонный Иван, наконец, смог открыть глаза, Анастасия погладила его по щеке и со смехом спросила:

– Тебя что, любовница бросила?

– Какая любовница? – удивленно спросил еще не проснувшийся муж, чем развеселил Настю еще больше.

– Не знаю какая, не знаю, ты нас не знакомил. Или может Аркадий в пиво тебе «Виагры» подсыпал? Давненько у нас такой бурной ночки не было – когда я в душ последний раз ходила, уже полчетвертого было. Совершенно не выспалась. Если усну во время операции и отрежу чего лишнего, только ты виноват будешь. До вечера! – и чмокнув его еще раз в щеку, заспешила на выход.

Девочки были уже готовы.

– Разбудила засоню? – ревниво спросила ворчунья Оксана.

Она была девочкой настроения, и разница мироощущения в плохом и хорошем настроении была огромной. В хорошем настроении Оксанка словно ходила в розовых очках, была как ласковый и игривый котенок. В плохом же это был колючий ежик.

– Разбудила. Маша, я опаздываю, заведешь Оксану в садик, хорошо?

– Ладно, – без особого энтузиазма ответила старшая дочь.

– Прочим-прочим, кто ребенка из садика забирает, тот и должен отводить. Понятно? – нравоучительно заметила Оксанка, которая сегодня явно была ежиком.

– Хорошо! – охотно согласилась Настя, – Маша тебя и заберет.

Оксана, не ожидавшая от мамы такого коварства, сразу и охотно надулась. Когда они вышли из подъезда, «коварная мама» нагнулась и чмокнула ее в щечку.

– Не дуйся, а то лопнешь, я сама за тобой вечером зайду. Сейчас просто не могу отвести, опаздываю. Ну пока, до вечера, – сказала она и поцеловав также Машу, заспешила на остановку, напевая на ходу: – Упала шляпа. Упала на пол…

Настроение было отличное, утро обещало солнечный день. В воздухе влажно пахло неизбежно надвигающейся весной. «Хоть бы Ванька догадался цветов купить, что ли. Нет, не купит, размечталась. Сама же ворчать будешь. С этой ипотекой денег хватает аккурат от получки до получки. Да и восьмое марта скоро, так что не купит, даже если вдруг деньги найдет, как в том году, когда притащил охапку роз».

Прошлой весной, где-то в начале мая, Иван нашел три тысячи рублей и купил на все деньги для нее большой букет роз и сладкое дочерям.

– Вот, Звездочка, это тебе! – радостно доложил он и тут же получил разнос за растрату.

– С ума сошел? Я детям лишний раз сок не могу купить, а ты роз набрал, чтобы через пару дней выкинуть этот дорогущий веник.

Настя уже тысячу раз пожалела о том, что тогда упрекнула мужа, но сказанного не вернуть. Иван тогда обиделся, даже оправдываться не стал. Долго, конечно, Анастасия ему обижаться не дала, они быстро помирились, но и цветов «просто так» Иван больше не покупал. Так что точно не купит раньше восьмого, а жалко, так хотелось чего-нибудь такого-эдакого…

К счастью, маршрутка подошла сразу. Народу было много, как всегда по утрам, но не битком, и Анастасия без труда втиснулась в салон. Ароматы, царившие в ПАЗике, заставили ее в очередной раз улыбнуться. В воздухе царили запахи всевозможной парфюмерии, как мужской так и женской, этот аромат чуть-чуть разбавлял легкий дух перегара. Вечером будет наоборот: алкогольных выхлопов побольше, парфюмерии поменьше.

Когда хирург Анастасия Петровна вошла в холл больницы, было без десяти девять.

– Доброе утро! – немного сконфуженно поздоровалась она с главврачом Зульфией Акмаловной.

Но та не ответила и лишь многозначительно посмотрела на часы, которые висели на стене холла. Анастасия не сочла нужным оправдываться, в конце концов она не опоздала, и молча направилась переодеваться. Настроение было испорчено – на целых три минуты. «А и бог с ней, все равно отношения не заладились с самого начала», – мысленно махнула она рукой и успокоилась.

Перед обедом к ней подошла сестра-хозяйка Резеда. Когда-то они проучились вместе на первом курсе медицинского – тогда еще института. Потом Анастасия ушла в академический в связи с рождением Наташи, и их судьбы разошлись. Резеда также ушла в «академку» после второго курса, в связи с рождением двойняшек, но в отличие от Анастасии доучиться так и не смогла.

Сначала бросил семью муж, потом умер отец, со смертью которого рухнул казавшийся таким уютным и незыблемым мир семьи Юсуповых. Резеда осталась с двумя ребятишками, и ей пришлось забыть мечты о дипломе в заботах о хлебе насущном. Она уже шесть лет работала в больнице, когда туда пришла работать Анастасия, и хотя они не очень были близки в институте, здесь подружились быстро.

– Ты сегодня вся сияешь, влюбилась что ли? – с улыбкой спросила Резеда.

– Влюбилась! – с гордостью доложила Анастасия.

– В кого, если не секрет? – заинтригованно спросила сестра-хозяйка.

Гладя на нее, Анастасия невольно вспомнила старый анекдот: «везет же Марии Ивановне: замужем, любовник есть, так вчера еще и изнасиловали».

– Не поверишь, в мужа! – заговорщически ответила она.

– В чьего? – продолжила допрос еще более заинтригованная подруга.

– В собственного, Резедашка, в собственного. Я влюбилась в собственного мужа, по уши! – раскрыла Настя страшную тайну.

– Взаимно?

– Конечно.

– Счастливая, – чуть расстроенно, по-белому завидуя чужому счастью, вздохнув ответила Резеда.

– А у меня никакой жизни – ни половой, ни политической.

– Приходи в обед ко мне, кофею попьем, у меня еще конфеты шоколадные остались, – голосом искусителя прошептала Анастасия, зная, чем утешить подругу-сластену.

Резеда безумно любила сладкое, да вот страшенный дефицит бюджета не позволял лишний раз побаловать себя, и Настя считала своим долгом время от времени подкармливать подругу.

– А что это Кобра на тебя так смотрела, будто ты ей на хвост соли насыпала? – вдруг вспомнила Резеда. Гордое прозвище Кобра в больнице носила главврач Зульфия Акмаловна – не только за свои очки в большой оправе и неимоверную худобу, но и за соответствующий характер.

– А… – раздраженно махнула рукой Настя. – Я сегодня пришла без десяти, а она как назло в холле стояла. Не поздоровалась даже. Не знаю… Год уже работаю, а так и не могу с ней общий язык найти. Да если честно, и не хочу уже, поняла, что перед некоторыми людьми бисер метать бесполезно.

– Да ее никто не любит, сама же видишь. Старая дева, злая как собака, – с пренебрежением, с которым только молодая женщина может говорить о старой (по крайней мере, с ее точки зрения) прокомментировала Резеда. – Хотя слухи разные ходят про эту старую деву, – закончила она еще более язвительно.

– Ага, у каждой старой девы свой скелет в шкафу найдется, – ответила Настя. – Да ну ее, давай лучше поговорим о прекрасном.

– Давай.

– У тебя геморрой есть?

– Нет! – последовал ошарашенный ответ.

– Это же прекрасно! – заразительно засмеялась Настя, к которой поспешила присоединиться Резеда.

– Ну и шуточки у вас, мадам. Сама придумала? – поинтересовалась, отсмеявшись, Резеда.

– Да нет. В институте один преподаватель любил пошутить. Точнее уже в университете. Интересно, поступала в институт, а окончила университет.

– Хорошо хоть вообще закончила, – вновь чуть взгрустнула медсестра.

– Знаешь, девчонки рассказывали – раньше главным Яков Соломоныч был, очень хороший человек. Все его любили. Да и хирург от Бога, на операции очередь чуть не за год занимали. Я его, правда, не застала уже. В начале 90-х его на пенсию отправили, он в Израиль к детям и уехал. На его место должен был идти Сергей Степанович, но назначили Кобру. А Сергей Степанович в Москву уехал, его давно звали – он все отказывался, а тут обиделся и уехал.

Извини, дорогой читатель, но здесь необходимо дать небольшое пояснение. В начале 90-х годов двадцатого столетия, во времена Большого Развала, центробежная сила, развалившая «Союз нерушимый республик свободных», начала активно угрожать целостности России. То, что этого не произошло, вряд ли можно поставить в заслугу высшему руководству страны – не до этого им было.

Так вот, в это время в Татарстане неофициально, но активно проводилась политика «национальных кадров». В государственных структурах подавляющее большинство «не национальных кадров» выживалось под разными предлогами, а их место занимали люди, главным козырем которых была надпись в графе «национальность» – татарин (или татарка, соответственно). Естественно, это далеко не всегда шло на пользу дела.

В 2005 году, пусть как и неофициальная, но госполитика, это явление вроде как не существовало. Но! Наша бюрократия всех уровней на «теплые места» любит пристраивать своих родственников всех мастей, а если таковых не хватает (мест, конечно же, с родней все как раз наоборот), то создает для своего подрастающего поколения новые всевозможные комитеты, комиссии, филиалы и так далее. Таким образом эта политика «национальных кадров» продолжила свое существование уже, так сказать, на родственном уровне. Ну да Бог с ними, продолжим.

– Ладно хоть вот Марата Равильевича из районной поликлиники перевели, да вот тебя прислали.

– А я что, хороший хирург? – с неподдельным интересом спросила Анастасия. Ей было интересно, что о ее работе думают люди и почему Резеда поставила ее в один ряд с Маратом Равильевичем, действительно опытным хирургом.

– Ладно, не кокетничай, подруга. Слушай лучше, что расскажу. Вчера с одним хмырем встречалась. Простой как три копейки. Представь. Встретились, зашли в кафе, он себе пива взял, я сок попросила. Поболтали чуть-чуть, я даже сок не допила, он и заявляет: «Ну че, пойдем к тебе или ко мне хочешь?» Я сначала не поняла, о чем это он, спрашиваю его: «А зачем?» Он мне и выдает без лишних церемоний: «Трахнемся, а то че просто так сидеть-то?» Я чуть не поперхнулась этим соком. Вот скажи мне, Настен, я так на шлюху похожа? – с искренним возмущением спросила Резеда.

– Нет! – последовал категоричный ответ.

– А этот козел соком угостил и пошли. Хотя бы накормил толком, что ли, типа «кто девушку кормит, тот ее и танцует». Или понравиться мне попробовал бы, в конце концов, что ли. Так нет. Соком угостил и все: «Куда пойдем?» Если за проститутку меня принял, так цену хоть бы спросил, урод!

Резеда имела довольно обширный круг знакомых мужского пола и старалась всячески этот круг расширить. В том числе и через интернет, где и познакомилась с этим «козлом». Совмещая приятное с полезным, она под разными предлогами старательно тянула с мужчин деньги, понемногу, чтобы не спугнуть, чем и пополняла свой скудный бюджет.

Резеда мечтала выйти замуж (желательно за иностранца) или хотя бы найти спонсора, но пока не очень-то получалось. Анастасия не осуждала подругу. Сколько ни старалась, но никак не могла представить, как бы она вела себя, если (не дай Бог, конечно) останься одна с двумя девчонками. Не могла представить ни самой жизни без Ивана, ни того, как бы она себя вела, и уж тем более не могла представить другого мужчину (не говоря о мужчинах) в своей постели. Иван был единственным в ее жизни и постели, и она просто не хотела представлять себе жизни без него.

Резеда тем временем продолжала рассказ:

– Я допила сок. Сначала хотела заплатить за него сама, а потом думаю: «Пусть сам платит, козел!». Сделала дяде ручкой и ушла. А все из-за этого козла!!

– Из-за которого? – не поняла резкого перехода Настя.

– Из-за мужа, чтобы все у него отсохло. Записку с ключами оставил на столе и улетел налегке голубем, а ты как хочешь с двумя одна, так и ползай. Разные уроды за стакан сока в постель тащат. А то – «Меня зовут Сережа», козлом надо было назвать, а не Сережей! – Резеда уставилась в окно, даже не пытаясь сдержать слезы.

Анастасия подошла и молча обняла подругу за вздрагивающие плечи.

– Да ну их. Давай лучше поговорим о прекрасном, – предложила Анастасия, когда подруга немного успокоилась.

– Давай, – улыбнулась сквозь еще невысохшие слезы Резеда.

После обеда Настя послала мужу СМСку с забавной картинкой, но ожидаемого ответа не получила. Тогда ближе к вечеру она попыталась позвонить ему – безрезультатно, Иван не брал трубку. Тревога легкой тенью прошла по безоблачному настроению. «Наверное опять телефон дома забыл», – успокоила она себя.

После больницы Настя зашла в садик за Оксаной.

– Этот Русланка такой дурак! – сообщила новость дочь.

У Оксанки с Русланом вот уже почти год продолжался бурный роман, и она почти каждый день встречала маму новостями о его течении. Новости эти бывали часто диаметрально противоположными. Не далее как вчера Оксана категорично заявила, что она обязательно выйдет замуж за Русланчика сразу после школы: «Мы ведь тогда будем уже совсем большие». Сегодня, судя по всему, произошла очередная ссора.

– Ты ведь за него замуж собралась? – сдерживая улыбку, спросила Настя.

– Нет! – последовал категоричный ответ. – Я вообще замуж не пойду, а то попадется такой как этот Руслан, мучайся потом всю жизнь, – рассудительно ответила дочь и тяжело вздохнула, крепко прижав к себе куклу.

По пути домой мама с дочерью заскочили в магазин за продуктами. Оксанка привычно выпросила чупа-чупс. Против воли Настя бросила взгляд на табличку, украшавшую их дом, и привычно поморщилась. «Ул. 2-я Юго-Западная, 11» – значилось на табличке. Можно было придумать названия и получше: Индустриальная, Промышленно-заводская… Конечно, тут был не промышленный район, но названия из той же серии безжизненной серости и безнадежности. Настя даже чуть не поссорилась с Иваном, когда он назвал улицу, на которой подобрал квартиру. Впрочем, осмотрев свое будущее гнездышко, она смирилась с незамысловатым названием. Насте понравилось тихое место, где стоял только что построенный дом, да и сама квартира произвела приятное впечатление. Итак, она смирилась, но каждый раз, вольно или невольно смотря на табличку с названием, она испытывала легкое раздражение.

Во дворе гуляли Оксанкины подружки, Даша и Роза. За Дашей, как обычно, сидя на скамеечке, что стояла около качелей, присматривала Надежда Анатольевна.

– Мам, я погуляю?

– Конечно. Добрый день, Надежда Анатольевна.

– Здравствуй, Настя.

– Я Оксанку с вами оставлю?

– Конечно, мы только вышли, пусть играют. С часик посижу наверно, сегодня тепло. А как домой соберемся, я Оксану заведу.

Смирновы жили этажом выше, и с четой Тихих у них как-то сразу установились добрососедские отношения.

– Спасибо, Надежда Анатольевна, вы меня так выручаете всегда.

– Ничего, ничего, Настя. Мне не трудно, какая разница, что за одной, что за тремя присматривать.

2

Дверь оказалась закрыта не на ключ, а просто захлопнута на защелку. Анастасии это показалось странным, но мысль мелькнула и сгинула, уступив место привычным заботам. Выложив на кухонный стол покупки, она пошла в спальню, чтобы переодеться. На столе в зале она увидела телефон мужа.

«Так я и думала, Тихий опять забыл телефон дома. Господин рассеянный с улицы Бассейной…».

Анастасия почти дошла до дверей спальни, когда резко развернулась и подойдя к столу медленно села на стул. На столе кроме телефона лежали кошелек и ключи от квартиры. Под телефоном лежал свернутый вчетверо тетрадный лист. С вершины державшегося весь день прекрасного настроения Настя мгновенно рухнула в пропасть безнадежности. С белым как мел лицом Настя несколько минут молча смотрела на этот листок, боясь прикоснуться к нему – ничего хорошего быть там не могло. В голове бились сегодняшние слова Резеды: «Записку с ключами оставил на столе и улетел налегке голубем».

«Вот так они и уходят, ключи и записка на стол. Значит, ты сегодня со мной прощался, Тихий, а я-то размечталась», – горько подумала она и тут же встрепенулась. «Стоп! С женами, которых хотят бросить, так не прощаются!».

Она лихорадочно, чуть трясущимися руками развернула злополучный лист. На нем торопливым почерком мужа было написано:

Звездочка, родная!

Я срочно уезжаю по делам. Это очень важно для меня. Когда вернусь – не знаю. Как сказали, на два-три месяца, но возможно до года. Это не связано с нынешней работой. Приеду, все объясню. В спальне в шкафу деньги. Погаси кредит за квартиру. Деньги зря не трать, всякое может случиться. Поцелуй за меня девчонок.

До встречи, твой Иван.

P.S. Я очень сильно люблю вас.

P.P.S. Дай 30 тысяч Аркадию взаймы, а то он на машину под проценты занимал.

– Вот сволочь! – с облегчения обругала Настя мужа и смахнула набежавшую вдруг слезу. – Так и инфаркт получить недолго. Нельзя было позвонить, хоть пару слов сказать? Так нет, какие-то дурацкие записки пишет. А ключи с телефоном зачем оставил, спрашивается?

Тем не менее, поняв главное – что Иван их не бросил, она еще раз перечитала записку и только сейчас обратила внимание на запись о деньгах. На все еще немного ватных ногах она вошла в спальню, открыла шкаф и сразу увидела небольшую спортивную сумку. Раскрыв ее, она снова была вынуждена сесть: сумка была набита пачками денег. Настя немного посидела, уставившись на деньги, потом осмотрела и пересчитала пачки, разложив их аккуратно по кровати. Было тридцать пачек с банкнотами номиналом в одну тысячу рублей. Она прекрасно понимала, что сосчитать, сколько всего денег, задача для первоклассника, но от волнения все никак не могла сообразить, сколько же здесь денег. Посмеиваясь над собой, она взяла калькулятор, и он бесстрастно показал тройку с шестью нулями. Насте понадобилось некоторое время, чтобы, наконец, сообразить, что это три миллиона рублей.

– Час от часу не легче. Это где же за два-три месяца такие деньги зарабатывают?

«Всякое может случиться» – пишет, на войну что ли собрался? Так наемникам столько не платят. Или платят? Тихий, конечно, служил в десанте, но когда это было? «Спецом» его вряд ли назвать можно. Нет, ну…

В это время раздался требовательный и длинный звонок в дверь, так в их семье звонила только Маша. Анастасия посмотрела на часы: 18-35, и значит она уже почти час как пришла домой. Быстро собрав деньги в сумку и вновь закинув ее в шкаф, она пошла открывать дверь дочери.

3

Анастасия Петровна, дежурный врач, стояла у окна второго этажа и смотрела на стоящий к ней спиной грустный фонарь. На улице шел мокрый снег. Попадая на теплый плафон фонаря, он таял и капал вниз. Когда капля набиралась и падала, она некоторое время отражала свет. Казалось, что фонарь плачет – плачет капельками света:

Кап-кап… Кап-кап…

Вот уже три дня, как уехал неизвестно куда Иван. Анастасия немного успокоилась, но так и не смогла понять, куда укатил суженный и за какое такое «все может случиться» он получил такие деньги? И самое главное – насколько оно опасно, это «все»? На следующий день после отъезда Ивана (хотя почему отъезда? он мог запросто и улететь) она позвонила Аркадию.

– Вни-ма-тель-но! – старательно выговаривая слога, ответила трубка.

– Пьянствуешь, значит? – разочарованно спросила она.

– Выпиваю, – слабо возразил против очевидного Викторыч, как подчас называл его Иван.

– А Нурия где? Поссорились, что ли?

– Нет! Солнышко… уехала… на две недели… в деревню… – с трудом ворочая языком, объяснил Аркадий. – У нее бабушка лежит… надо ухаживать. Настен… ты только ей не говори ничего… Ладно?

– Ладно, ладно, – согласилась Настя, подумав «А то Нурия у тебя дурочка, сама не догадается».

– Слушай, Иван куда-то уехал, оставил какую-то непонятную записку и уехал. Ты случайно не знаешь куда? – уже поняв бесполезность разговора, тем не менее спросила Настя.

– Ик… Иван уехал? Куда?

– Это я тебя спрашиваю, куда? Не знаешь случайно?

– Не… Мы вчера… или позавчера… у меня выпивали… потом он ушел… А куда он уехал-то?

– Ой, ладно! Я потом перезвоню, когда в себя придешь.

Настя в сердцах бросила трубку. Запои у Аркадия длились примерно неделю-полторы, так что звонить ближайшие пять-семь дней было бесполезно.

И вот уже три дня она привыкала жить без мужа. Дай бог, временно, и никакие «Все может случиться» не помешают ему вернуться домой. Через два-три месяца, да хоть через год, в самом деле, только бы вернулся домой.

– Господи, пусть он вернется! – в сотый раз мысленно молилась Анастасия.

А за окном все плакал и плакал капельками света грустный фонарь:

Кап-кап… Кап-кап.....

«О чем плачешь, фонарик? Уж не Ваню ли оплакиваешь?»

Настя прислушалась к своим чувствам. Нет, не Ивана. С ним все в порядке – сейчас, по крайней мере. Если с мужем что-то случилось, то она бы почувствовала, это точно. Но в душе не было чувства беды, только тревога и грусть от разлуки с любимым человеком. Одиннадцать лет как она вышла замуж, почти тринадцать как они были знакомы, и за это время больше чем на один-два дня они не расставались. А вот на тебе – «от двух-трех месяцев до года». Загрустишь тут.

Продолжая смотреть на плачущий фонарь, Анастасия углубилась в воспоминания, в начало осени 1992 года…

…Поступить в медицинский институт с первой попытки у Насти не получилось. Пришлось родителям через знакомых искать подходы, чтобы попасть к репетиторам в довольно закрытые и небольшие группы человек по 8-10. Хотя изъяви репетиторы желание, то эти группы могли быть и по 50 человек. Дело в том, что в этих группах занятия проводили не просто репетиторы, а те самые профессора, которые потом и принимали экзамены у абитуриентов. Соответственно, при должном старании поступление было гарантировано. Это не сейчас – нашел нужного человека, дал денег и ты в институте. Советская, тогда еще, интеллигенция чуралась самого слова «взятка», грязного и липкого. Но жить хотелось получше, а тут реформы с замораживанием вкладов и бешеной инфляцией. Вот и приходилось крутиться. Но деньги, полученные за репетиторство, профессора отрабатывали честно, готовя абитуриентов на совесть. Так, во-первых, успокаивалась совесть и возможные слухи. Во-вторых, не дай бог чего, какая проверка, тьфу-тьфу, прошедшие через группы абитуриенты действительно были достойны поступления в институт, даже при том высоком конкурсе, какой всегда был в медицинский. Это, кстати, еще одно принципиальное отличие от нынешней ситуации, когда дипломы порой просто покупаются бездарями, за что пациентам, т.е. нам с вами, уже приходится расплачиваться своим здоровьем, а порой и жизнями.

Разумеется, занятия в этих группах стоили очень недешево, и Насте пришлось устроиться на казанский «Кожзавод», чтобы помочь семье в оплате. Занятия в группах начинались в декабре, на завод же она устроилась в конце августа. И вот в сентябре, только она прошла через проходную, как с ней поздоровался совершенно незнакомый парень, попавшийся навстречу (широкоплечий, чуть выше среднего роста, в меру симпатичный, в общем – обычный).

– Доброе утро, Настя!

Настя чуть не споткнулась от изумления.

– А вы, собственно говоря, кто такой? – озадаченно спросила она, окинув парня более внимательным взглядом. – Я вас не знаю.

– А вы собаку к ветеринару везли на прививку две недели назад. Помните?

Настя согласно кивнула. Собаку, немецкую овчарку по кличке Цезарь, которую им подарили знакомые, они с мамой действительно возили на прививку в ветеринарную клинику, что находилась недалеко от завода на улице Краснококшайской. Но при чем тут этот парень? Хотя…

– А я рядом с вами в троллейбусе ехал, помните? Я еще спросил, сколько ему лет.

– А… Кажется, да, – немного разочарованно ответила она – так все банально, случайный знакомый, никакой романтики. – А вас как зовут?

– Иван, – вот и имечко, ну очень «романтичное»!

Но тем не менее, они познакомились и в тот же вечер пошли в кино.

Зря она тогда так разочарованно вздохнула, все оказалось не так уж и банально. Уже после того, как они расписались, Иван признался, что устроился на завод только для того, чтобы найти там ее.

– Помнишь, ты матери объясняла, что идти к ветеринару надо мимо твоей работы. А тут больше работать негде, школа да училище. На учительницу ты по возрасту явно не тянула, оставался Кожзавод. Я туда и устроился, чтобы тебя найти.

– А не проще было возле проходной выследить?

– А кто знает, в каком ты цеху и по какому расписанию работаешь? Целый день торчать, и неизвестно будешь ты в тот день работать или нет. И к тому же пристать на улице – это одно, а на территории завода – совсем другое, вроде как сослуживцы, даже если в разных цехах.

Также Иван сознался, что полюбил ее задолго до их встречи. Где-то лет в одиннадцать он в журнале видел картину Константина Васильева «Ожидание», изображенный там образ запал ему в душу. Когда он встретил Настю, по его мнению так похожую на запомнившийся образ, то сразу и безоглядно влюбился в нее. Насте не очень понравилась мысль, что ее полюбили из-за сходства с какой-то нарисованной женщиной и возможно только по этому. Она долго не соглашалась с тем, что она похожа на героиню картины.

Но однажды маленькая Оксана спросила, показав на висящую в зале репродукцию:

– Мам, а это папа тебя нарисовал?

После этого спор «похожа – не похожа» был окончен.

Иван тоже провалил экзамены, только в строительный институт. Узнав об этом, Анастасия снисходительно улыбнулась: это не медицинский, она бы туда без проблем поступила. Но у Ивана было смягчающее обстоятельство – он вернулся из армии за три недели до экзаменов. После неудачной первой попытки он тоже пошел на подготовительные курсы, правда официальные, где студенты нулевого курса или, как его еще называли, «рабочего факультета» даже получали стипендию. Он уже успел устроиться во вневедомственную охрану, где до встречи с Настей проработал ровно одну неделю.

Расскажи он это ей сразу, то возможно она восприняла бы его ухаживания более благосклонно. Конечно, поменять место работы, чтобы познакомиться с девушкой – это не битва с драконом или эдельвейс, сорванный с неприступной скалы, но все-таки уже кое-что. Но Иван тогда промолчал, и Настя принимала, конечно, его ухаживания (романтика романтикой, но не сидеть же одной дома), но не более того.

Как-то она пожаловалась на то, что ей приходится рано вставать, в пять утра, чтобы выгуливать перед работой Цезаря. Уже на следующее утро она была немало удивлена, встретив у подъезда Ивана.

– С добрым утром! – сказал он, довольный произведенным эффектом.

Настя с улыбкой вспомнила, как не только удивилась, но и рассердилась, когда он заявился первый раз. А рассердилась она потому, что в это время во дворе было пусто, и она не очень беспокоилась о своем внешнем виде. Вот представьте себе: не успевшая толком проснуться, заспанная, но тем не менее полная романтики девушка выходит во двор, а там как из засады какой-никакой, но кавалер. Рассвирепеешь тут, тем более решив сгоряча, что теперь вставать придется еще раньше! Правда, позже она поняла, что вставать раньше совсем не обязательно, просто надо перенести время ухаживания за собой любимой со времени после завтрака на время перед прогулкой с Цезарем.

Потом вечерами она стала ездить на курсы, точнее они стали ездить. Иван иногда провожал ее на курсы, и уж обязательно всегда встречал после занятий, проходивших в стенах института. Кончались они достаточно поздно, и родители (в первую очередь, конечно, мама) узнав, что ее встречает с курсов какой-то парень, пожелали срочно с ним познакомиться. Узрев Ивана и проведя с ним краткую ознакомительную беседу, родители решили, что за возвращающуюся вечерами дочь можно больше не беспокоиться.

Так они и «гуляли»: утром он встречал ее во дворе и они шли в парк рядом с домом выгуливать Цезаря, потом он провожал ее до цеха, вечером встречал после курсов и провожал до дома. По выходным Иван старался обеспечить культурную программу, как то – походы в кино, театры или концерты. О том, когда учащийся днем и работающий ночью Иван успевает спать, она не задумывалась, так же как и о том, что Иван тратил на нее всю зарплату и стипендию в придачу.

Примерно через полгода, 8 марта, принеся Анастасии с утра роскошный букет роз, Иван первый раз отважился сказать «люблю». А у Насти был в отношении слова «люблю», как бы это помягче, небольшой романтический пунктик – она, правда, тогда называла его мечтой.

Однажды, лет в пятнадцать или чуть раньше, совсем еще юная Настенька подумала: «Вот слово "люблю" – как его затерли, поистрепали все. В самом деле, миллионы, нет, миллиарды раз, на разных языках, начиная от первого "рыыы", которое прорычала одна обезьяна другой (Хотя если честно, то Настя не особенно верила в родство с обезьянами. Как-то уж больно прозаично получалось, то ли дело инопланетяне, например). Говорили это "люблю" горячо и искренне, говорили привычно и скучно, говорили лживо и фальшиво, лишь бы затащить какую-нибудь дуреху в постель».

Сколько их таких, доверчивых дурех? Настя не знала, но твердо была уверена, что в их число не попадет. Тому, кто ее полюбит по-настоящему, придется попотеть. Не простое и затертое «люблю», а какое-нибудь новое слово, например, чтобы звучало красиво и завораживающе. В крайнем случае, если не хватит фантазии на новое слово, то оригинальный способ признания в любви пусть придумает.

Примерно в то же время она заявила матери, что та может не беспокоиться – Настя твердо решила сохранить девичью честь до свадьбы. На что мама, старательно пряча улыбку, ответила: «Молодец, коли так».

И в ответ на свое «люблю» Иван услышал, что он в общем-то парень неплохой, но она пока его не любит и до окончания института думать о любви вообще рано.

В ту ночь с восьмого на девятое марта она почти не спала, и с утра была рада, увидев Ивана. Только повзрослев, она вспомнила об этой своей бессоннице как о первом звонке любви, которая в ней жила, но которую она упорно не хотела замечать. В ту ночь она плохо спала и часто просыпалась, потому что боялась, хоть и не признавалась себе в этом, что Иван обиделся и не придет.

Иван пришел, и Настя так и не поняла тогда, что с ней происходит. Еще полгода до зимы их отношения протекали в том же спокойном русле, и понадобилась хорошая встряска, чтобы она поняла, наконец, кем незаметно, исподволь стал для нее Иван.

Осенью они успешно поступили каждый в свой институт. Настя с удовольствием окунулась в водоворот студенческой жизни. Среди прочих новых знакомых она сразу выделила грузинского парня Артура, с третьего курса. Высокий и стройный (ненамного выше Ивана, правда, но он был не так широк в плечах, отчего казался выше и стройнее), с горящим взором и благородным профилем, он был, казалось, воплощением рыцарства. Да и имя соответствовало, такому действительно самое место за рыцарским столом. Артур хорошо играл на гитаре (в отличие от Ивана), а на вечере «Здравствуй, Первокурсник» превосходно станцевал степ. Да, такой запросто найдет способ оригинально признаться в любви, да хотя бы пробьет чечеткой. Не то что Иван – топчется уже больше года и ничего, одни анекдоты да по киношкам с театрами таскает.

Сын довольно обеспеченных родителей, Артур приезжал в институт на «девятке» серебристого цвета. По нему сохла половина институтских девчонок. Артур довольно быстро обратил внимание на красивую первокурсницу с русой косой. Пару раз подвез ее домой на машине и однажды пригласил в ресторан, отпраздновать его именины, так сказать, в узком кругу, то есть вдвоем. Настя не то чтобы мечтала об этом всю жизнь, но в ресторанах ни разу не была и с легкостью согласилась, возможно, больше из интереса.

В ресторане она поддалась уговорам Артура и выпила немного вина, потом еще немного и еще… Ресторан сначала не очень понравился девушке: шумно и людно. Но после нескольких выпитых рюмок она основательно захмелела, и оказалось, что в ресторане очень приятная музыка и много милых людей вокруг. Ах, Артурчик такой молодец, что пригласил ее. Иван, поди вон, ни разу не пригласил. В разговоре ни о чем Настя проговорилась, что очень любит французские комедии.

Артур, загоревшись, тут же стал зазывать ее к себе домой:

– У меня есть «видак» и большая коллекция французских фильмов, мама очень любит. Поехали, посмотрим?!

– А родители ругаться не будут?

– Они у родственников в Ленинграде! Поехали!

Видеосалонов тогда было уже много, но вот так дома ставь и смотри любой фильм – это было еще в диковинку. И Настя опрометчиво согласилась, забыв, что время было больше десяти вечера, крайнего срока возвращения домой, между прочим.

По приезду домой Артур первым делом полез целоваться. Хмель по дороге немного успел выветриться, и Насте было не очень приятно беспардонное поведение кавалера.

– Мы, кажется, приехали посмотреть кино, – напомнила она.

– Конечно, конечно, сейчас. Садись на диван.

Артур поставил кассету и присел рядом, обняв Настю за талию. Пока шли титры, он решил не тратить время даром и опять впился в губы девушки. Слабую попытку сопротивления он принял за кокетство и только усилил натиск, навалившись на девушку всем телом. Руки, ставшие вдруг потными и липкими, полезли туда, куда лазить не имели никакого права. Мысль о том, что ее сейчас, как пьяную дуру, вот здесь, на этом самом диване просто и банально изнасилуют, мигом выбила остатки винных паров.

«Вот так, на старом диване, сейчас все и получишь: и степ, и эдельвейс, и убитого дракона, идиотка! И никаких тебе "люблю" – ни чечеткой, ни просто на словах, все по банальной программе: в ресторан, а потом будьте добры в постель!»

«Ну уж нет!» – встрепенулась, окончательно протрезвев, Настя.

А Артур тем временем уже расстегнул ей джинсы и запустил туда руку, в это мгновение освободив, наконец, девушке одну руку. И Настя тут же врезала ему с размаха оплеуху. Явно не ожидавший этого, незадачливый насильник отпрянул, держась за щеку. Настя тут же вскочила на ноги.

– Ты че, сука, я тебя просто так что ли в ресторан возил? – прорычал потерявший голову парень.

Настя поразилась: что рыцарского нашла она в этом человеке? Артур тем временем снова бросился к ней и попытался, взяв ее в охапку, вновь повалить на диван. Попытаться-то попытался, да не смог, по чисто техническим причинам. Отец не зря учил Настю, как надо вести себя в подобных ситуациях: мощный, со всей силы, увеличенной обидой и злостью, удар коленом в пах свалил Артура на пол. Не дожидаясь, когда он придет в себя, Настя покинула негостеприимный дом.

Поймав «мотор», Настя без проблем добралась до дома. Дальше было хуже. О том скандале она до сих пор очень не любила вспоминать. Отец, обычно спокойный, поняв, что дочь, явившаяся далеко за полночь, кроме всего прочего еще и пьяна, сразу перешел на крик и дал ей пару пощечин. Это был первый и единственный раз в жизни, когда он ее ударил. Отец кричал, чтобы ноги Ивана около их дома не было, что он не ожидал от него такого. «Если этот мерзавец еще хоть раз заявится, я ему ноги переломаю!» – кричал он исступленно.

Насте пришлось врать про день рождения одногруппницы, которое якобы отмечали в общежитии: «Ивана не было, он не пришел… Или мы разошлись, – добавила быстро она, так как "Иван не пришел" для родителей прозвучало несколько дико. —Я совсем немного выпила, просто трудно было добраться до дома в такое время».

Отец еще долго ругался и грозился, в отличие от мамы, которая почти шепотом под отцовскую бурю выговаривала: «Разве так можно, дочка? Мы так переживали. Посмотри сколько времени. Отец полпачки таблеток выпил, да и я тоже перенервничала вся».

А потом у отца прихватило сердце. К счастью, матери удалось отпоить его каплями и обошлось без вызова «неотложки». И это оказало на Настю большее воздействие, чем скандал.

А утром не пришел Иван, первый раз за год с лишним. Сначала Настя не очень обеспокоилась – проспал наверное, с кем не бывает.

Но и вечером после занятий Иван также не встретил ее. Анастасия встревожилась не на шутку. И только сейчас поняла, что за последние три месяца после поступления в институт она уже неоднократно позволяла себе не приходить на свидания с Иваном по выходным. На его вопросы она отвечала просто: «Не смогла». Иван обижался, билеты пропадали, но он продолжал встречать ее по утрам и вечерам. Да и вообще, она ведь, по сути, только разрешала Ивану ухаживать за собой. За все время Иван осмелился лишь на пару поцелуев в щеку, которые были встречены довольно прохладно. Робкое и не очень умелое ухаживание, а в ответ никаких проявлений чувств, да и откуда им взяться, если их, этих самых чувств, и нет. Хотя…

«Да Иван с тебя пылинки весь год сдувал и притронуться боялся, чтобы не обидеть, он же не Артур», – яростно накинулась одна половинка Насти на другую. – «Сколько можно над парнем издеваться? Он же не железный, а может и увидел тебя с этим козлом. Не дай Бог!» – искренне испугались обе Настиных половинки. – «Господи, какая же я дура. Вчера мы же договорились встретиться, а я снова не пришла. Как идиотка, задрав хвост, понеслась за индюком высокомерным».

Анастасия вдруг почувствовала, что без незаметного и привычного Ивана она не сможет жить, как не смогла бы жить без незаметного и привычного воздуха. Ночью Настя не спала. Но ее надеждам не суждено было сбыться. Наутро Иван снова не пришел…

Жизнь кончилась, буднично и тихо. И винить было некого кроме себя. Кое-как отсидев пары, Настя почти час проторчала на углу дома, где они обычно встречались. Транспорта по улице Бутлерова ходило мало, время от времени громыхали трамваи второго маршрута да редкие на этой улице в начале девяностых машины. Раньше Анастасия не считала великим грехом опоздать на свидание минут на двадцать-тридцать. Промучившись же в напрасном ожидании, твердо решила «отныне и присно и во веки веков быть пунктуальной». К слову сказать, хватило этого обета ровно на один раз. Вечером мама, конечно, заметила состояние дочери. Настя сослалась на усталость и рано легла спать. Проспала она не больше трех часов. Не сомкнув больше глаз, Настя с трепетом ждала утра. Она нарочно медленно собиралась и вышла почти на десять минут позже обычного. Не помогло: Ивана не было. Тот день тянулся ужасно долго. Лекции, проведенные в полудреме, казались бесконечными. Когда же они, наконец, соизволили окончиться, Настя вновь пошла на их с Иваном место встречи. Шла и чувствовала, что он не придет. Ивана конечно же не было, но она честно прождала его полчаса, после чего решительно отправилась к нему домой. Поднявшись на четвертый этаж, Настя замерла перед дверью, не в силах позвонить.

Позвонишь, а тебя спросят: «А кто тебя звал, голубушка?»

Сердце колотилось так, что казалось: а зачем звонить? И так должен уже весь дом выглянуть в подъезд: «А кто здесь так колотит?»

«Очень нелюбопытные люди живут в этом в доме, однако, – сделала вывод Настя. – А, будь что будет!»

Набрав воздуха, как перед прыжком в воду, она нажала наконец звонок.

– А Ванька в больнице, у него воспаление легких, – почему-то радостно сообщила открывшая дверь Валя, младшая сестра Ивана.

– В какой он больнице? – спросила Настя сквозь брызнувшие вдруг слезы.

– В этой… в Соцгороде. Ты не беспокойся, ничего страшного. Мама сказала, недельки три полежит и выпишут. Не плачь, Насть. Проходи. Воды будешь?

Но Настя все не могла успокоиться: плакала и чувствовала, как давивший последние два дня на грудь и мешавший дышать камень уходит, вытекает с очищающими слезами. Проревевшись на маленькой кухне «хрущевской» квартиры, в которой жила семья Тихих, Настя в ванной привела себя в порядок и, уточнив номер палаты, поехала – нет, полетела в больницу.

Как и следовало ожидать, заболел Иван когда напрасно ждал ее на условленном месте. В тот день резко похолодало, после обеда даже пошел снег, а Иван был в легкой осеней курточке и летних туфлях. Он прождал ее почти полтора часа на холодном ветру, пока она… ну, с этим… в ресторане развлекалась.

– Замерз как собака, и вот… – развел Иван руками, показывая на больничные стены.

– А зайти в институт подождать никак нельзя было, дурак ты несчастный? – досадуя то ли на Ивана, то ли на себя спросила она сердито.

– Я подумал, зайду с этого входа, а ты с другого выйдешь. Разойдемся. А что ты не пришла-то?

– Кто не пришел? – растерянно спросила Настя.

– Ты не пришла, – снова сказал Иван, с улыбкой рассматривая растерявшуюся Настю.

– Так… это… А, у одногруппницы был день рождения, последнюю пару отменили и мы пошли к ней в общежитие, – врать Настя не любила и делала это не очень убедительно, не зная чем занять пальцы и не смотря на Ивана. – Я хотела тебя потом предупредить, да забыла. Вот. Ты меня уж извини, ладно? – попросила извинения Настя, немного схитрив.

Этим «извини» она просила прощения не только за пропущенные свидания и болезнь Ивана, но и прежде всего за Артура, о котором Иван, к счастью, не знал. Конечно Иван простил ее, простил все скопом – за все, о чем знал и о чем, к счастью, не догадывался.

Настя каждый день бегала к нему в больницу. Через пару дней в одном из закутков больничных коридоров Иван в очередной раз признался в любви. Просто очередное скованное «люблю», а она будто первый раз услышала да ждала всю жизнь этого «люблю». Простое «люблю» и ничего больше – и лицо залила краска, и летать захотелось, и губы сами прошептали: «Я тоже люблю тебя, Ваня».

А потом они целовались, так, что у нее долго после этого болели губы. Тогда же в больнице Иван признался, что давно пишет стихи для нее и прочитал их. В одном из них он назвал ее «звездочкой».

– Я конечно Анастасия, но не Ягужинская, – смутилась Настя, вспомнив популярный сериал «Гардемарины».

– Поэтому не звезда, а звездочка, – возразил Иван.

С тех пор он так ее и называл: Звездочка.

После того, как Настя призналась в ответной любви, Ивана как подменили. Куда делись робость и скромность? Иван стал смело, словно имел право, искать границы дозволенного. А Настя все расширяла и расширяла эти границы, позволяя любимому все больше, уже не в силах сопротивляться чему-то неизведанному, сладостно-манящему.

В общем, после больницы их отношения стали очень бурно развиваться.

«Пожалуй, даже слишком бурно», – улыбнулась воспоминаниям Настя.

Вскоре пал и «последний запрет». В больницу Иван попал в начале ноября, а уже в мае им пришлось в спешном порядке расписываться, так как еще через четыре месяца пронзительным криком их дочь Маша возвестила о приходе в этот мир. И через два месяца будет одиннадцать лет, как они неразлучно вместе. Иван как был у Анастасии первым мужчиной, так и остался единственным.

И вот теперь два или три месяца жди. Что хуже всего – неизвестно, откуда ждать и насколько там опасно. За что дают такие деньги? Совершенно ясно только одно, что не просто так.

«А может, он выиграл в лотерею и умотал с любовницей на какой-нибудь курорт? И вся эта записка про работу и возможный риск – вранье от начала до конца?» – проснулась в Насте подозрительная «язва», да и как ей не проснуться в такой ситуации.

«Нет, Иван так не сделает. Да и кто с любовницей на курорт уезжает на год? Это уже не любовница, жена получается», – неуверенно возразила любящая и верящая половинка.

«Вот-вот, новая жена. А записку тебе написал, чтобы привыкла потихоньку, что его нет. А что? Запросто может быть. Тихий-то он Тихий, да вот только в тихом омуте черти водятся. Значит так: Иван где-то выиграл денег, и молодая вертихвостка тут как тут. Как ни пыжься, а тебе, Надюша, уже тридцать натикало и против двадцатилетней вертихвостки конкурировать трудно. Да она еще и сына, наверное, родить пообещала. Все мужики о сыне мечтают, а у вас только девочки», – настаивала на своем «язва».

«Но я уже подумывала через годик-другой родить».

«Ага, через пару лет, а она сразу наверное пообещала, а мужики ведь такие нетерпеливые».

«Так, все, таблетки больше пить не буду! Вернется Иван – как Бог даст, так и буду рожать», – решительно заявила любящая половинка.

«Вернется, ага, жди», – не смолчала «язва».

«Вот уж мне этот махровый мужской эгоизм! – в сердцах выругалась уставшая спорить сама с собой Настя. – Уехал и прохлаждается где-то там, а ты тут с ума сходи. Где он, что он, с кем он, да когда вернется?»

– Вот вернешься, Тихий, я тебя сама убью, чтобы в следующий раз по-людски уезжал! А потом будешь мне свою верность доказывать. И не дай Бог не сможешь подарить мне такую же ночь, как перед отъездом. Тогда я… тогда… тогда я… – Настя задумалась, и вот лицо озарилось от найденного решения: – Тогда я еще раз убью тебя, Тихий. Точно, убью без всякой жалости и попробуй слово против пикнуть!

И эта мысль, что когда муж вернется, она в праведном гневе сделает с ним все что захочет, успокоила сердце и наполнила его просто какой-то несгибаемой детской уверенностью, что все будет хорошо. А хорошо все будет по той простой причине, что плохо быть просто не может! Не имеет права! Вот и все!

За окном спящей больницы все плакал и плакал капельками света грустный фонарь:

Кап-кап… Кап-кап…

Настя смотрела на него и улыбалась. Впереди ее ждала неизвестно сколь долгая разлука с любимым человеком, но она была твердо уверена: фонарь плачет не по Ивану.

Глава 3. Аркадий

1

Аркадий с криком проснулся. С бешено стучащим сердцем, весь в холодном поту он сидел на кровати. Опять этот мальчишка! Первое время после Афганистана он вообще не мог спать из-за него. Потом он, казалось, оставил Аркадия в покое, но после Беслана вернулся вновь.

Беслан – 3-е сентября 2004 года, Аркадий тогда решил, что сходит с ума. Впрочем, возможно так оно и было…

Встав с постели, Аркадий налил и выпил рюмку водки, как обычно запив водой. Включил музыкальный центр. Зазвучала песня в исполнении Николая Караченцова. Аркадий никогда не слышал эту песню ни по радио, ни по телевизору. Как она, интересно, называлась – «Майор»? Нет, скорее «Отставной майор». Он случайно услышал ее у одного парня и сразу переписал. Ни одна песня об Афганистане не смогла произвести на него такого впечатления, как эта. Раньше во время запоев Аркадий слушал ее беспрестанно, и днем и ночью, на полной громкости. Ни возмущение соседей, ни визиты участкового не имели успеха. Но теперь в его жизни была Нурия, и хотя сейчас ее не было дома, Аркадий сразу убавил звук до приемлемого в ночное время. Потом прошел в душ и вымыл холодной водой лицо. Войдя на кухню, он посмотрел на часы, было 1-40 ночи.

– А ведь чуть не забыл, – проворчал он и открыл дверцу буфета.

Он достал три одноразовых стаканчика, взял из холодильника бутылку водки и положил все это в пакет. Потом вернулся в свою комнату, чтобы дослушать песню.

Караченцов уже не пел, а надрывно кричал концовку:

Он до конца отдал свой долг!

Майор!!!

Он сделал все, что сделать смог!

Майор!!!

Так почему же до сих пор,

Глотает пыль афганских гор?!

Майор!!!

«Вот и я так же, все никак не отплююсь от этой пыли», – подумал Аркадий, выключая музыкальный центр.

Песня закончилась, но наступившая пронзительная тишина, казалось, была продолжением песни. Песни о них, о тех, кто вернулся с войны и должен был жить так, будто выезжал на обычные учения. А как их тогда встретили? Ему не хотелось вспоминать все, что было связано с Афганистаном после возвращения домой. Все эти статьи, выступления демократов, отношение чинуш… Нет, сам он никуда не ходил, ничего не просил, хватило рассказов других – тех, кто вернулся не целиком…

Выйдя из дома, Аркадий направился по проспекту Ибрагимова в сторону издательства. Он с наслаждением вдохнул свежий морозный воздух. Тогда в Афгане все закончилось, конечно, не так, как ему теперь снилось в кошмарах, а немного по-другому…

…Пастух с трудом открыл глаза. Без «гарнитуры», как называли шлемофон, он разбил в кровь лоб. Мотор молчал. Вытерев кровь с левого глаза и выкинув автомат в люк, он начал выбираться из танка. Вставая с сиденья, Пастух почувствовал, как с трудом оторвались прилипшие в его запекшейся крови штаны. Ему понадобилось минуты три, чтобы выбраться из танка. Подобрав автомат, он огляделся. Кишлак был не перед танком, как ему потом снилось, а за танком. Точнее, кучи мусора на том месте, где он когда-то стоял. Покачиваясь, Аркадий пошел в сторону высоты. Там, возможно, еще шел бой, значит ему надо было идти туда. Здесь он сделал все что хотел, ненавистный кишлак лежал в развалинах.

– Шурави! – раздался внезапно мальчишеский голос возле самого уха, и Пастух почувствовал, как кто-то дернул его за рукав.

Аркадий резко развернулся, так резко, что с трудом устоял на ногах. Водя автоматом по сторонам, он постарался сфокусировать взгляд, который стал почему-то расплывчатым. Рядом никого не было. Блуждающий, казалось, сам по себе взгляд упал на танк и пошел мимо, но тут же вернулся обратно. Там что-то было. Что-то такое…

На гусеницах были намотаны какие-то кровавые тряпки, внутренности. Там что-то качалось, прицепившись за трек. Кажется, это была кукольная рука. Аркадий тут же понял, что просто пытается обмануть себя. Это была детская рука. Перебитая примерно в локте, она болталась на треке, прицепившись тряпкой, бывшей когда-то рукавом. У Аркадия моментально пересохло в горле, что и без этого, казалось, было сухим донельзя. Громыхнул гром и ударила молния, навсегда выбелив прядь волос на его голове. Эта же молния разорвала пополам его душу, и одна обугленная половина его измученной души рухнула в преисподнюю…

Пастух был абсолютно уверен, что эта белая прядь появилась у него в тот момент, когда он увидел детскую ручку на гусеницах танка, которым он управлял. Хотя когда его спрашивали, он рассказывал совсем другую историю, да и то только в тех случаях, когда вообще что-то рассказывал. Аркадий не любил рассказывать о войне.

Он не помнил, сколько он стоял и смотрел на танк, на эту детскую руку. Секунду, час, а может год?

В конце концов он развернулся и побрел к высоте. Он не успел далеко уйти, когда в спину ударила взрывная волна. Пастух с трудом, но все же устоял на ногах. В танке взорвался-таки боекомплект.

– А раньше ты, урод, не мог взорваться?! – не оборачиваясь упрекнул неповинный ни в чем танк Аркадий.

Жизнь ему была больше не нужна. Существовать дальше незачем, и мгновенная смерть от взрыва была бы не самым плохим способом уйти.

Собравшись с силами, он вновь побрел вперед, или вернее поплыл в кровавом тумане, который с каждым шагом густел. Сколько он прошел сам и где его подобрали, он не помнил.

Помнил только женский голос сквозь грохот вертушки:

– Держись, солдатик, держись, родной.

Ему тогда еще почудилось, что это Наташа…

…Около издательства несколько лет назад открыли монумент Воинам-интернационалистам. Монумент был выполнен в виде сплавленных воедино кусков оружия, чего-то еще, сверху лежали отлитые в металле бинокль, панама, несколько патронов, застывшие в металле солдатские письма. Все это лежало на красных гранитных глыбах. Аркадий так и не мог определить, нравится ему монумент или нет, ну да он приходил сюда не любоваться. Главное – монумент есть и, что немаловажно, недалеко от дома. Аркадий не пошел на официальное открытие, так же как не ходил ни на какие официальные мероприятия. Сюда он приходил только во время запоя, в первый или второй день, потом он бы просто не смог. Впрочем, «день» – не совсем верно сказано. Аркадий приходил сюда только ночью, чтобы не мешали.

Он, как всегда, зашел с задней стороны монумента и расположился слева, где ступеньки были чуть повыше. Голой рукой смахнул снег, потом вытащил и поставил бутылку со стаканчиками и присел рядом на пакет. Открыл бутылку и разлил водку на троих. Взяв один из стаканчиков, он уставился на другие в ожидании, когда придут Кок и Перец. Они всегда приходили поговорить. Вот только для этого надо было смотреть не на стаканы, а в сторону, и Аркадий, отведя взгляд, стал смотреть на дорогу.

После дембеля он побывал дома и у Перца в Кировском районе, и у Кока на квартале. Он рассказал родным все, что знал о том последнем бое, и чего не знал о героической гибели ребят тоже рассказал. Аркадию и сейчас чудились глаза родных ребят и немой вопрос в них: «Как же так, ты, командир отделения, остался жив, а наши мальчики погибли?»

Тогда же он побывал на могилах ребят. Но приходить они стали к нему только здесь, у монумента.

– И долго сидеть будем? Может, выпьем наконец? – раздался над ухом задиристый голос Перца.

Пастух повернул голову: рядом стояли Перец и Кок.

– Привет, Пастух, давненько не приходил, – сурово упрекнул его Кок.

– Да ладно тебе, пришел ведь. Он живой, у него дел полно наверное, да, Пастух? – выступил на защиту Перец, беря стаканчик.

Кок поставил на снег пулемет и тоже взял стакан. Одеты они были так же, как и в день своего последнего боя. Взгляд Аркадия упал на кеды, заляпанные снегом.

– Не холодно в кедах? – неизвестно зачем спросил он.

– Ты че, Пастух? Мертвые не потеют… и не мерзнут! – засмеялся Перец.

– За встречу? – спросил Кок.

– Может за вас? – слабо возразил Пастух.

– Нет, за нас третий, ты уже пил, вчера. Давай за встречу и за ВДВ! – подвел черту под спором Перец.

Они чокнулись, Пастух выпил и закусил снегом. Послышался звук подъезжающей машины. От остановки медленно приближался милицейский уазик.

– Вот как всегда, – вздохнул Аркадий и повернул голову.

Ребят не было. Стаканчики были пусты, на снегу остались следы от двух пар кед и пулемета. Резко хлопнула дверца, Аркадий моргнул и видение исчезло. На снегу не было никаких следов, а стаканчики были наполнены водкой.

От машины подходили двое. Младший сержант сразу не понравился Аркадию. Парень явно недавно работал в милиции, и на лице отчетливо читалось наслаждение той силой и властью, которую ему давала форма, особенно над такими вот алкашами, пьющими где попало. Пастух очень не хотел в «обезьянник», и он постарался по возможности трезво оценить обстановку. Конечно, эти двое не те пацаны «батальонщики», с которых он снял тулупы в 90-м, но с ними, похоже, тоже проблем особых не будет. Плохо то, что в машине, скорее всего, остался третий с автоматом, попробуй его оттуда выковыряй. Блин!

– Спокойно, Пастух, спокойно. Не обижай татар, не надо! – раздался над ухом голос Перца.

– Да никого я не обижаю.

– Ага, люди просто хотят посмотреть, чем ты здесь занимаешься, а ты уже готов на автомат прыгать.

– Мы, конечно, тоже не любим ментов, но не до такой же степени, – подал голос Кок.

– Ладно, все, тихо! Я совершенно спокоен, – тихо и быстро ответил Пастух, милиционеры были уже совсем близко.

Нечто темное, бывшее частью его души, недовольно проворчав, опять опустилось и пропало где-то в огненной бездне. Давненько Аркадий не чувствовал ее присутствия, этой части души, в которой жил Пастух.

– Нарушаем? Спиртные напитки в общественном месте распиваем? – начал, покачивая дубинкой, младший сержант, явно предвкушая какое-то удовольствие.

«Дурак! – охарактеризовал его Аркадий. – Похоже, недавно приехал из какой-то глухой деревеньки, говорит с заметным акцентом».

– Так ведь ночь. Нет же никого, – по возможности миролюбиво ответил он.

– И что, что ночь? Ночью закон спит, по-твоему?

– Подожди, – перебил сержанта второй.

Пастух только сейчас разглядел погоны: старшина. Тоже татарин, но говорил без акцента, да и вообще, похоже, городской, по крайней мере живет в городе несколько лет.

– Участвовал? – спросил тем временем старшина и кивнул на монумент.

– Участвовал, – ответил Пастух и почувствовал, как его стало отпускать напряжение, в котором он, оказывается, сидел.

– Двоих потерял? – последовал кивок на стаканчики с водкой.

– Из Казани – двоих, – подтвердил Пастух.

Старшина задумчиво посмотрел на него.

– Ладно, давай без происшествий тут. Мы здесь неподалеку, если что, – предостерег он на всякий случай.

Младший сержант, поняв, что ничего интересного не будет, направился к машине.

– Старшина, где я, а где происшествия? – уже с улыбкой спросил Пастух.

– Долго не сиди и приходи в следующий раз трезвым, а то заберут, – назидательно сказал старшина и тоже пошел к машине.

– Командир! – окликнул его Пастух.

Старшина обернулся, уже держась за дверцу машины.

– А я сюда трезвым никогда не прихожу!

– И? – последовал настороженный вопрос.

– Ни разу еще не забирали.

Старшина не ответил, хлопнули дверцы, и машина двинулась в сторону Энергоинститута.

Аркадий встал и пошел в том же направлении, домой.

2

Из тридцати восьми человек на высоте после боя выжило шестеро, в какой-то мере благодаря Пастуху, который заставил выкопать окопы полного профиля. Иначе после обстрела с вертолета и последующего удара «Градов» вряд ли бы кто выжил. Также свою роль сыграла скоротечность событий. У «духов» просто не нашлось времени, чтобы найти и добить всех раненых. И парни – раненные, контуженные, засыпанные камнями и землей – но выжили.

Выжил могучий Трактор. После Афганистана он, как и Аркадий, пополнил ряды братвы. Но в отличие от него быстро вошел во вкус и стал бригадиром. Погиб уже в девяносто седьмом, во время очередных разборок. Снайпер выстрелом в голову отправил душу несговорчивого бригадира на Суд Божий.

Презрев все прогнозы врачей, остался жить вот уж действительно двужильный Леший. Он вернулся домой к жене, и у них было уже три сына и две дочери. Леший подался в фермеры, дела вроде у него ладились. В хозяйстве Лешего трудилось половина деревни. Да все бы работали, но Леший не терпел пьянства на работе, и вообще с дисциплиной у него было как в армии. Но деньги люди получали по деревенским меркам хорошие и поэтому не роптали. Да и работы другой не было. Он также выпустил небольшой сборник своих стихов, который не забыл прислать и Аркадию.

Но Афганистан так и не отпустит его. Раны будут мучить его всю оставшуюся жизнь. Да и немного той жизни оставалось. Он умрет от ран в возрасте сорока восьми лет. Его Ольга будет каждый день приходить на могилу. В отличие от мужа, она так и не сможет простить себе ту единственную ночь, которую провела с другим.

Меньше всего досталось Марадоне, Петру из Самары. И хоть на высоте с Пастухом они почти не общались, он тоже пару раз приезжал к нему в гости. Марадона отделался парой царапин и контузией, которая, впрочем, в той или иной степени была у всех выживших. Он неплохо «наварил» на кризисе 98-го. Буквально накануне он продал за валюту квартиру и машину, чтобы купить новую квартиру. Грянул кризис, и Петр быстро, пока не поднялись цены в строительных фирмах, купил три квартиры вместо одной. Пока цены на квартиры не поднялись до необходимого уровня, две лишние квартиры сдавал, потом продал и прикупил к своему магазину еще один, побольше, и про машину не забыл. Короче, Марадоне явно фартило, ну да дай ему Бог. У него была уже вторая жена, отношения с первой он также поддерживал, второго ребенка она ему родила года через два после развода. Нынешняя жена к этому относилась довольно спокойно, также как и к тому, что еще одного ребенка Петру родила уже любовница.

– Ты бы собрал гарем, жили бы все в одной квартире, все экономнее. – предложил Аркадий, когда он последний раз приезжал в гости, года три назад, и рассказал о своем житье-бытье.

– Пробовал, – вполне серьезно ответил Петр. – Ни одна не соглашается, ни в какую. Так вроде смирились, повоевать, правда, пришлось, но вместе ни в какую. Я говорю: «Вам же легче будет с детьми справляться, когда все вместе», – не хотят.

– Вы с Лешим как соревнование устроили, кто больше. Пока ничья, 5:5. У него, правда, пацанов трое, а у тебя двое.

– Догоню еще, – заверил Марадона и неожиданно спросил: – Вот ты мне скажи, чем смысл жизни?

В ответ Пастух лишь пожал плечами.

– Не знаешь? И нечего голову ломать. Природа давно уже ответила на этот вопрос. Смысл существования каждого вида в размножении и распространении по новым территориям. Нам, правда, в последнее время пытаются доказать, что смысл жизни это накопить много денег и умереть в роскоши на мешке с деньгами. Отсюда и пошло: «а что нищету плодить», и вот не рожают. Шибко умными стали, блин.

Народы попроще, у кого денег поменьше, с незатуманенными мозгами, размножаются и распространяются, завоевывая мирным путем новые территории. Кто едет в Европу, кто в Россию, кому повезет – в Штаты, – разошелся не на шутку Марадона. – Скинхеды, точнее те, кто ими управляют – или не знают историю, или просто лицемеры. Россия по определению с момента создания многонациональная. И проблема не в том, что они сюда приходят, настоящая проблема в том, что мы уходим. Ну набьют они вчетвером-впятером одному хачику морду, и что? Русских больше уважать станут? Когда мы все вымрем как мамонты, далеко не все народы из тех, что придут на наше место, способны будут уважать память ушедших. А бить морды легче, чем детей растить да Родине служить, где бы то ни было. А то они орут о любви к родине, иностранцев толпой бьют, а служить некому, – выдал Марадона и неожиданно спросил: – А ты что детей не заведешь, елки-палки? На высоте сколько пацанов погибло, кто, если не мы за них детей наштампует?

– Да у меня с женами все никак не получается.

– А зачем жена? Ты детей штампуй, а жениться или нет, там видно будет. И запомни, нет слаще музыки, чем смех твоего ребенка! – назидательно сказал Марадона уже перед посадкой в поезд.

В прошлом году Марадона звонил, у него родился третий сын, от любовницы.

Из оставшихся в живых больше всех досталось Туле. Он потерял правую ногу выше колена, три пальца на левой руке, и оглох на левое же ухо. Это его крик «Тревога!» разбудил высоту в ту ночь.

Он Пастуху еще в госпитале рассказал, как все началось:

– Представляешь, стою, тишина, легкий такой ветерок будто шепчет о чем-то. И вдруг ракета. Смотрю, «духи» идут. Толпа большая, все в черном, тащат чего-то – как муравьи, честное слово. Увидели ракету, стали и стоят, а я не могу пошевелиться. Шли бы себе и шли. Ан нет, все, кто-то задел ракету и наступило Время Умирать: кому-то из них, кому-то из нас. Я заорал – и очередь. И началось…

Пастух тогда уже знал, что «духи» не хотели нападать в ту ночь на высоту. Они должны были пройти в кишлак, отсидеться там день и ночью ударить по базе.

Тула тоже, как все, приезжал в гости к Аркадию. Это было году в 94-м, кажется. Жаловался, что хороших протезов нет. Импортные за большие бабки, а где их взять, когда пенсии еле-еле на жизнь хватает? Жил он вдвоем с матерью. Невеста, узнав о постигшей его беде, сразу «навострила лыжи» и быстро вышла замуж за другого.

Походы по кабинет чиновников, не приносили результатов.

– Мы вас туда не посылали, говорят, суки тыловые. А кто, кто нас туда посылал? Кто нас так далеко послал, а, Пастух?

Аркадий связался с ребятами, и они набрали денег на протез. Когда они привезли его оружейнику, тот не прятал слез. Когда умерла мать, он стал пить уже беспробудно, и в 96-м году повесился в пьяном угаре.

Остался в живых Конюх. Его быстро перевели в Московский госпиталь, и о его дальнейшей судьбе они не знали.

Итого вместе с Пастухом – шесть. Хотя с высоты вывезли еще одного живого, седьмого – Ерша. Ему повезло умереть уже в госпитале, во время операции. «Повезло» – считал Пастух и все остальные, так как во время этой операции Ершу ампутировали то немногое, что осталось у него от рук и от ног. После Великой Отечественной войны таких называли «самоварами», а было их по некоторым данным почти девяносто тысяч. Цена Победы. Бог уберег Ерша от такой судьбы.

Все живые и мертвые были награждены орденами и медалями, в том числе и экипаж танка – «За уничтожение огневых точек противника на территории близлежащего населенного пункта». Тот факт, что механик остался лежать на высоте, никого, похоже, не смутил…

Кроме ребят с высоты к Аркадию приезжали и другие «афганцы». Аркадий раздал тогда все ордена и медали, которые после дембеля так и не одел ни разу. Последний, Орден Красной Звезды, он всучил Лешему.

– На, сыну подаришь.

– Да зачем он мне, у меня свои есть, – сопротивлялся он.

– Это твои, а этот от меня подаришь, скажешь: «Был такой сержант, Пастухом звали», – настаивал Аркадий…

…Пройдя немного по улице Декабристов, он свернул направо на первой же улице. Подошел к углу то ли двух-, то ли трехэтажного дома, один этаж был мансардного типа, и уставился на табличку с названием улицы. Всегда, возвращаясь от монумента, он подходил к этому зданию. Читал название улицы, а потом просто стоял пару минут, молча уставившись на табличку. Если бы он курил, то обязательно выкуривал бы здесь сигарету. А если бы его спросили, зачем он это делает, он бы не смог объяснить этого – ни себе, ни тем более другим. Вот и в этот раз, постояв пару минут на углу сколько-то-там-этажного здания, он в очередной раз прочитал табличку с названием улицы и пошел дальше.

На табличке было написано: «ул. Солдатская».

3

Следующие после Афганистана два года Аркадий тоже не любил вспоминать. Это было время почти беспробудного пьянства и почти ежедневных драк. Аркадий не вылезал из кабаков и ресторанов. Темная, обугленная часть его души, вернувшись из преисподней, царствовала тогда безраздельно. Он не мог заснуть без водки, перед глазами немедленно вставал Афганистан: Чума, умирающий у него на руках, мешок с разрезанным на куски Стрижом, мальчишка с оторванной рукой, ребята из его караванной группы, ребята с высоты, Наташа. Иногда они молчали, просто стояли и смотрели. Иногда обвиняли его в том, что он их не спас, особенно Чума и Наташа. Очень страшно было разговаривать с Чумой без кожи и с отрезанной головой Стрижа. Хотя в его смерти Пастух никак не мог себя винить – он его попросту не знал и живым не видел. Но самыми страшными были сны с мальчишкой, который раз за разом вылезал из кучи мусора и шел к танку, волоча за собой внутренности.

Водка, если честно, тоже слабо помогала, и каждую ночь он просыпался с криком, в холодном липком поту. Но пьяный он хотя бы мог уснуть. Денег на кабаки уходило много, Аркадий продал «четвертку», оставшуюся от отца, но и этого хватило ненадолго. Тогда и произошла та история с ментовскими тулупами…

…Это случилось в середине января 90-го, месяца через полтора после дембеля. С головой тогда у него было совсем плохо. Он ехал из ресторана на квартал, к очередной из своих подруг. Как ее звали, он давно и надежно забыл. Сколько их тогда было, этих подруг? С кем-то он проводил одну ночь, с кем-то две-три, самые стойкие держались не более месяца. Что делать, трудно с ним тогда было общаться. Эта девушка с квартала продержалась, кажется, где-то около трех недель.

Аркадий еще не остыл после драки в ресторане. И когда при выходе из трамвая (на «мотор» денег не осталось) он увидел троих, вроде как таджиков, а может узбеков, которые хотели войти в трамвай, он, ни слова не говоря, съездил одному из них в нос. Завязалась драка, правда недолгая: через пару минут все трое лежали на снегу. И тут раздалась трель милицейского свистка. Пастух побежал дворами вглубь кварталов. Он надеялся просто убежать, но у него быстро закололо в боку – сказывалось изрядное количество выпитого пива. Оглянувшись, он увидел, что его нагоняют «батальонщики» – «срочники», проходящие службу в батальоне милиции. Было время тотального дефицита и безденежья, а на рядовых милиции были новенькие тулупы. Пастух у них на глазах нырнул в один из подъездов, и когда «батальонщики» с горящими от азарта погони глазами нырнули следом, он двумя ударами «отключил» их. После чего снял тулупы и был таков. На следующий день он отнес тулупы знакомой девчонке-портнихе, и она сделала из синих тулупов черные. Еще через четыре дня он успешно загнал их на казанском «блошином рынке», что располагался в районе Компрессорного завода, за переездом, и именовался в народе «Сорочкой». Деньги, соответственно, пропил…

Дрался он самозабвенно, с упоением, используя драку как способ выхлестнуть переполнявшую его душу ненависть и казалось бы беспричинную злость. Беспрестанные драки не остались незамеченными. Его бойцовские способности быстро оценили, и у Аркадия в ресторане ЦУМа состоялся короткий разговор с местным авторитетом Мамонтом.

– Знаешь, кто я? – спросил Мамонт, грузно облокотившись на стол.

– Слышал вполуха, – ответил Аркадий как можно равнодушнее.

С того момента, как Мамонт направился к его столику, у Аркадия вылетел весь хмель. Не далее как позавчера он отделал в туалете трех быков из бригады Мамонта. Приходить сюда сегодня было, в общем-то, неразумно, но он уже давно не делал ничего разумного. С того момента, как Мамонт подсел к нему, он внимательно и по возможности незаметно старался контролировать обстановку в зале. С Мамонтом было минимум пять бойцов. Двое из быков, с «украшениями» на лицах, были из той тройки, которую Аркадий отделал со всем старанием и наслаждением. Да и сам Мамонт, бывший борец-тяжеловес, вполне соответствовал своему прозвищу. Дядя был весом килограмм под сто тридцать, при этом жирком он только-только начал обрастать.

«А у них еще и "пушки" с собой, определенно, имеются. А из пятерых двое мои клиенты, замочат с удовольствием. Так что если начнется заваруха – шансов мало, надо будет делать ноги», – однозначно решил для себя Аркадий.

Он дружески подмигнул «помеченным» быкам и выпил очередную рюмку. Мамонту выпить он не стал предлагать: его никто не приглашал.

– Ты тут позавчера моих ребят отпрессовал. Это нехорошо. Это наша территория, и если моих ребят будут здесь бить все кому не лень, нас просто перестанут уважать. Как сам понимаешь, я не могу этого допустить. Да и пацаны хотят с тобой побазарить. Будет их в этот раз не трое и не с пустыми руками. Я подозреваю, здоровья у тебя после этой дискуссии резко поубавится. Больница, инвалидность. Пенсия на халяву – это конечно хорошо, не надо работать. Но спрашивается – оно тебе надо?

– И какие будут предложения? Мне встать на колени и прилюдно попросить прощения у бедных пацанов? – резко спросил Аркадий.

– Не кипятись. Я навел справки: ты нигде не работаешь, продал машину, деньги, очевидно, кончаются или уже кончились, в последнее время ты постоянно садишься «на хвост». Поэтому предлагаю – иди ко мне. Работа непыльная, и деньги будут, и вопрос с ребятами опять же будет замят. Бухнете разок вместе и всего делов.

– И что я должен буду делать?

– А то, что ты так любишь. Морды бить. Но с двумя нюансами.

– Какими?

– Бить ты будешь только тогда, когда тебе скажут, и только тех, на кого покажут.

– Это оба нюанса или один? – чуть расслабившись, спросил Аркадий.

– Один. Второй состоит в том, что за это ты будешь получать деньги, и очень не плохие, заметь, деньги.

– Хорошо, я подумаю.

– Подумай, только недолго. Когда ты в следующий раз появишься в нашем ресторане, ты должен будешь знать ответ, – Мамонт поднялся. – Да, а счет за сегодняшний ужин можешь направить мне.

Аркадий с радостью решил воспользоваться столь щедрым предложением и тут же «снял» трех девиц. Они на славу постарались вчетвером, делая заказ за заказом. Аркадий немало потешился, представляя физиономию Мамонта в момент, когда ему принесли счет.

В этот ресторан Аркадий пришел через два дня, и он знал ответ. Так он стал рядовым бойцом бригады Мамонта. В отличие от подавляющего количества казанских ОПГ, выросших из подростковых группировок и имеющих четкие районы формирования и обитания, бригада Мамонта было «солянкой» из вольных стрелков.

«Бойцы», «бультерьеры», «торпеды», «быки» – как их только не называли, но тогда ему на это было абсолютно наплевать. У него были деньги на водку, и он почти каждый день имел возможность начистить кому-нибудь «репу». Если такая возможность не предоставлялась «по службе», то он находил повод вечером в кабаках или ресторанах. Иногда он дрался по нескольку раз в день. Он действительно тогда напоминал бультерьера с красными глазами, которому хотелось только одного – КРОВИ, а остальное не имело значения.

В редкие минуты просветления Аркадия тошнило и от такой жизни, и от себя, и от постоянных ночных кошмаров. В такие моменты он остро жалел, что так рано вылез из танка.

Спустя несколько лет после этого, посмотрев, наконец, на этот период жизни трезвым взглядом, Аркадий немало удивился тому, что за два года бесконечных драк, в большинстве случаев против численно превосходящего противника, он ни разу не был серьезно бит. Конечно, это совсем не значило, что он всегда побеждал. Иногда ему помогали ребята из бригады, иногда вмешивалась милиция, иногда, когда он видел, что удача ему не светит, он успевал «сделать ноги» – так же как и при появлении милиции, в которой он так ни разу не и побывал. Как-то так получилось, что отношение к тюрьме у него было предвзятое. Вот не хотел он туда и все, он был абсолютно уверен, что там ему не понравится.

Его кто-то явно берег. Аркадий волей-неволей задался вопросом, кто: ангел или демон? Тот факт, что за это время он никого не убил, давал шанс ему надеяться, что все-таки не демон.

Когда он попал в бригаду, его дали кличку Седой – за седую прядь, но довольно быстро переименовали в Рембо. Сначала он был в группе прикрытия «наперсточников» на Колхозном рынке, но уже через неделю его перевели в группу, работающую около ЦУМа и на вокзале. А перевели его из-за того, что он с особым наслаждением дрался с представителями бывших южных республик Союза. А на базаре их было много, и не было ни дня, чтобы он не сцепился с кем-нибудь. Он самозабвенно бил их, не обращая внимания ни на количество, ни на то, кавказцы это или представители средней Азии.

Весной 91-го из отборных бойцов казанской братвы была сформирована команда в тридцать восемь человек, для рейда Казань – Волгоград. Из бригады Мамонта в команду вместе с Аркадием попали Лис и Малыш. Вообще-то Малыш нужно писать, конечно, в кавычках. Так как Малышом его можно было назвать разве что по сравнению с танком. Даже рядом с БМП он не выглядел очень уж маленьким. С момента прихода Аркадия в бригаду Мамонта Малыш взялся всячески опекать его. Будучи, как и большинство людей его комплекции, человеком спокойным, он часто гасил попытки Аркадия затеять драку. А делал он это очень просто: брал того в охапку и уносил подальше от конфликта. Сначала Аркадий пытался сопротивляться, но с таким же успехом можно было пытаться вырваться из застывшего бетона. Завалить Малыша в рукопашной дело было просто нереальным, и Аркадий был рад, что тот поехал с ними.

По трассе шли на десяти машинах, упакованные «железом» по полной. Останавливались во всех мало-мальски серьезных населенных пунктах. Днем бригада работала с «наперсточниками» на вокзалах и рынках, вечером уходили работать в рестораны, где бал правили «каталы». Работа гастролеров быстро привлекала внимание как местной братвы, так и ментов. И те и другие высказывали претензии. Основной задачей казанской команды было доводить конфликт до столкновения. Жестокие драки, кое-где и стрельба, быстро заставили обратить на команду особое внимание милицейского начальства, что, собственно, и требовалось.

Так уж получилось, что о цели этого рейда Аркадий узнал много лет спустя из статьи в газете. Команда должна была отвлечь на себя как можно больше внимание МВД, чтобы прикрыть хищение с ВАЗа крупной партии машин. Вывод напрашивался сам собой: Чтобы украсть пару сотен машин, хватило команды в тридцать восемь «быков». Чтобы разворовать Россию – «бультерьеров» спустили с цепей по всей стране…

4

Когда Аркадий переходил перекресток Декабристов-Чистопольская, рядом, чуть не сбив его, пронеслась иномарка. В открытое окно что-то проорали. Аркадию понадобилось пару секунд, чтобы понять: его обругали. А за что, спрашивается?

А-а… Они, кажется, сигналили, точно сигналили, а он, углубившись в воспоминания, просто не обратил внимания и вот получил. Кажется, его обозвали козлом. «Что ж вы не остановились-то? – раздраженно подумал Аркадий. – Я бы вам показал, кто тут козел!! А уж если бы вы попались мне тогда, сразу после Афгана…»…

…Примерно через год перестали приходит ребята, погибшие в боях. Чума, Стриж и Наташа оставили его в покое еще примерно через полгода. Дольше всех его мучил мальчишка, но он приходил далеко не каждую ночь, и потребность в водке стала потихоньку отпадать. Потом одно за другим произошли два события, окончательно сбросившие оцепенение, в котором находилась его душа после Афганистана.

Первое произошло весной 92-го. К тому времени его уже почти перестали раздражать молитвы имамов, доносившиеся с минаретов. Но в тот день на него что-то нашло. Это было в туалете ресторана «Маяк». Он избил троих «хачиков» и схватив последнего, который был еще в сознании, за грудки, закричал ему в лицо:

– Ну, ори, ори свое «Аллах Акбар»! Ори, что молчишь, сука?!

– Я грузин, православный, – ответил тот разбитыми губами.

У Аркадия сразу пропал весь запал и разжались кулаки. Отпустив парня, он ушел из ресторана. И впервые к нему пришла мысль, что его война и его враги остались там, в Афганистане.

«Пора бы уже как то вернуться с войны. Да и с драками пора завязывать, а то так недолго и на зону загреметь», – решил он тогда.

Потом произошло еще одно событие. С зимы до лета Аркадий участвовал в нескольких боях без правил. Он действительно не помнил в скольких, пяти или шести. Первые бои он выиграл без проблем. Что там было запоминать? Еще пара разбитых физиономий, правда, уже за более приличные бабки, чем до этого. А вот два последних боя он запомнил надолго.

Предпоследний свой бой он вел против очень неслабого рукопашника, который хорошо попал ему по печени. А его печени и так приходилось работать на износ, о чем она регулярно жаловалась ему. Второй, кавказец, оказался серьезным борцом и чуть не сломал Аркадию хребет, отбиться он смог с большим трудом. Ему удалось сначала ударить того по ушам ладонями. А когда тот отпрянул, окончательно добить его ударом лба по носу. Позвоночник после этого боя также довольно серьезно проболел пару недель. Тогда Аркадий решил, что это был последний бой. Одно дело бить за деньги кого-то и совсем другое – когда за эти деньги тебя могут искалечить. Не стоило оно того.

Мамонт пытался его уговорить. Он немного побаивался Аркадия и прекрасно понимал, что заставлять того бесполезно, но Аркадий не соглашался ни в какую.

– А ты не испугался часом? – решил взять его «на слабо» Мамонт и тут же пожалел.

Аркадий молча уставился на него, не меняя выражения лица. А вот Мамонт спал с лица и даже, кажется, побледнел.

– Ладно-ладно, пошутить нельзя? Вот, – и как последний аргумент Мамонт швырнул на стол две пачки «зелени». – Это только за участие, за победу еще столько же получишь.

– А раньше-то ты значительно меньше платил, – задумчиво отметил Аркадий, подняв и рассматривая одну из пачек.

– Так бой особый, москвичи приезжают… Большие ставки, – принялся объяснять Мамонт.

Аркадий швырнул пачку обратно на стол.

– Я уже сказал… Драться больше не буду!

Хлопнув дверью, он уехал домой. В тот вечер, пожалуй впервые после Афганистана, он лег спать трезвым. То, что Мамонт предложил ему денег за бой на порядок больше, чем он получал до этого, заставило задуматься Аркадия. Он никогда не поднимал вопроса по гонорару за бои, сколько давали и ладно. Ему было просто плевать, сколько: на водку и девочек хватало. Но этот случай навел его на мысль, что Мамонт, похоже, сильно урезал его «паек». К этому времени в Казани стали все чаще стрелять, чем драться, при «дележе асфальта». Убивать за чьи-то шкурные интересы, а уж тем более умирать, Аркадию совсем не улыбалось. Да и «работа» в бригаде к тому времени порядком опротивела. Тогда-то и созрело твердое решение: С БРАТВОЙ ПОРА РАССТАВАТЬСЯ!

Расстаться, конечно, небольшая проблема. Проблема – что делать дальше? Ни работы, ни профессии толковой, а в стране дикая инфляция. И денег он не накопил. Уехать в Израиль, куда так рвалась матушка? Но во время одного из запоев у них украли фамильное золото, передаваемое по материнской линии. Матушка очень рассчитывала на него и несколько лет не могла простить Аркадию эту пропажу. Случилось это когда она в очередной раз лежала месяц в больнице. В квартире в течение этого месяца было настоящее «бордельеро», и двери практически не закрывались. Обращение матери в милицию результатов не дало – Аркадий просто не помнил точно, когда пропало золото и кто за это время перебывал у него дома.

А без золота что он там будет делать, в Израиле? Опять в армию? Ну уж нет, хватит с него! Месяца два Аркадий обдумывал выход из создавшейся ситуации, и вот тогда-то он встретился со Светланой.

Светик, его первая и пока единственная законная жена – вот с ней его уж точно ангелы свели…

…В тот день он возвращался домой трезвым и в особенно плохом настроении. Как всегда в таком состоянии, он смотрел себе под ноги, чтобы не нарваться на косой взгляд. Легко сказать «хватит драк», трудно научиться заново держать себя в руках. Он подошел к лифту и нажал на кнопку. Когда дверцы лифта открылись, его взору предстала пара восхитительных ножек в мини юбке. Нет, действительно, ножки были что надо! Стройные, ни тощие, ни толстые, самое то. Взгляд стал подниматься выше, скользнул по талии с едва заметным животиком и буквально уперся в грудь четвертого размера, а тут еще и легкий аромат духов достиг носа… Аркадий не видел лица, но уже страстно хотел эту девушку. Когда же он наконец добрался до лица, то тут же утонул в огромных серых глазах.

– Если мужчина внимательно смотрит девушке в глаза, значит, все остальное он уже рассмотрел, – улыбнувшись, прокомментировала девушка.

Она, оказывается, держала руку на кнопке, чтобы лифт не закрылся. Улыбалась она немного застенчиво и как-то очень светло. Казалось, светится само лицо, излучая ласку и тепло. Как же она отличалась от ресторанных девах.

– Угу, – витиевато подтвердил Аркадий, блеснув интеллектом.

Девушка вышла из лифта и пошла, а Аркадий пошел за ней как бычок на привязи, и мог так идти как в песне – «хоть на край света, хоть за край».

Девушку звали Света. Света, Светочка, Светлана, Светик, Светулек. Ей, шатенке, очень шло это имя. Даже если бы она была блондинкой, вряд ли бы оно подходило ей больше. Через пару дней он привел ее к себе домой, и они провели там свой медовый месяц. В течение двух недель Аркадий разрешал одеваться Светлане только для походов в магазин за продуктами.

Света была не казанской, приехала к родне в гости из Железноводска. Это как нельзя лучше отвечало планам Аркадия. Смена места жительства сводила возможные проблемы, связанные с выходом из бригады, к минимуму. К тому же Железноводск – курорт, и ему уже рисовались разные туманные перспективы.

Конечно, Аркадий любил Светлану, влюбился с первого взгляда по уши, но если все так удачно сплелось, то что плохого в его немного практичном взгляде на женитьбу? Еще через неделю они вместе уехали из Казани. С бригадой Аркадий простился по-английски: ни говоря ни слова. Просто собрал чемодан и укатил к любимой.

Расписались они уже в Железноводске. Аркадий устроился работать сапожником в армянскую мастерскую. Туманные перспективы так и остались туманом. Минеральные воды – это не Черноморское побережье, а тут еще и стремительное обнищание населения при бешеной инфляции. Тем не менее, первые полгода на съемной квартире пролетели как сон и относительная «напряженка» с деньгами не омрачала радужного настроения.

На работе у него быстро сложились хорошие отношения с седым мастером Ашотом, армянином.

Однажды, угощая его домашним коньяком, Ашот неожиданно спросил:

– Аркадий, ты почему крестик не носишь?

– Так не крещен я, вот и не ношу.

– Это нехорошо, крестись! У тебя на душе покоя нет, потому что без Бога живешь!

– А крещусь, сразу покой в душу придет? – усмехнулся Аркадий.

– Нет, конечно, – ничуть не обидевшись ответил старый армянин. – Не сразу, но придет. Главное, сердце Богу открыть.

– Хорошо, я подумаю.

– Обязательно подумай!

Обугленная пустота в душе требовала наполнения и исцеления, и он решил послушать совета старого мастера. Он крестился, а Ашот, чурка, стал его крестным отцом. Скажи ему кто об этом еще полгода назад, на смех поднял бы, а то и челюсть свернул бы.

Нельзя сказать, что он нашел в церкви то, что искал. Возможно, он еще не был готов полностью раскрыться, возможно, сам не знал что хочет, но небольшой серебряный крестик с груди он уже не снимал.

Через полгода Аркадий ушел в свой первый запой. Отношения со Светланой сразу дали трещину, чему немало способствовала драгоценная теща. «И зачем ты за этого пьянчугу замуж вышла? Будешь теперь всю жизнь мучиться. А не дай Бог, урода родишь, что тогда?» – нашептывала она Светлане.

Накопившееся раздражение требовало выхода, и когда он после запоя пошел со Светой на базар, он заранее знал, чем это кончится.

– Ай, смотри какая красавица, я бы ее трахнул. Эй, дэвушка, пошли со мной, я тебя очень хочу, много денег дам, да? – предложил Светлане парень со сломанным носом и засмеялся.

Правда, смеялся он не долго. Гранаты, уложенные перед ним на прилавок аккуратной пирамидкой, вдруг ожили и полетели ему в лицо. Аркадий чуть приотстал от жены и теперь не мигая смотрел на изумленное лицо парня.

– Кого ты там трахать собралась, обезьяна?

– Ты что, смерти хочешь, несчастный?! – лицо торговца скорчила гримаса.

– Вроде того.

– Выйдем, да? Поговорим как мужчины?

– Конечно, дорогой, я сюда за этим и пришел, – усмехнувшись, ответил Аркадий.

– Иди домой, – сказал он обеспокоенной Светлане. – Все будет в порядке.

У парня были несколько странные понятия о мужском разговоре: с ними пошли человек пятнадцать. «Многовато будет. Ладно, им же хуже». Однако когда толпа проходила мимо крайних прилавков, какой-то пожилой мужчина, про себя Аркадий его окрестил Ферзем, сказал что-то резкое, и половина «мужчин» вернулась к торговле.

Первым шел «хочуньчик» со сломанным носом, следом за ним Аркадий, и уже за ним остальные. Аркадий обернулся – противников осталось семеро. «Вот теперь в самый раз».

Зашли за какие-то сараи, «хочуньчик» пропустил Аркадия вперед. Между сараями была небольшая площадка – вполне подходящее место чтобы размяться, решил Аркадий. Тут сработал «сторож», и он, уйдя чуть в сторону, перехватил руку с кинжалом, предательски бьющую сзади в печень. Странные все-таки у некоторых людей понятия о чести: называет себя мужчиной и, не стесняясь соплеменников, бьет в спину. Это притом, что и так семеро на одного. Наверное потому и не стесняется, что и остальные такие же «мужчины». Для таких «мужчин» у местных было презрительное прозвище, звучащее примерно как «дьжящь».

Перехватив руку, Аркадий освободил ее от кинжала и не только дал ей продолжить движение вперед, но и придал ускорение. Физиономия «хочуньчика», смачно встретилась с углом сарая. Резко прочертив кинжалом круг за спиной, чтобы обезопасить тыл, Аркадий подскочил к «хочунчику» и ногой превратил когда-то уже сломанный добрыми людьми нос в лепешку. Обернувшись, он ушел от еще одного кинжала и ударил нападавшего костяшками пальцев в кадык.

Аркадий вообще не любил ножей, цепей, кастетов и прочей ерунды, так как привык больше доверять «голой руке», которая не подведет и всегда под рукой. Два кинжала, оказавшиеся в его руках, явно требовали применения, и он его нашел. Он сделал широкий мах кинжалом, чтобы оставшиеся «мужчины» отскочили. После этого Аркадий резко обернулся. Он бросил кинжалы к стоявшему около забора старому прилавку. Потом схватил «хочуньчика» и закинул на прилавок.

Подхватил кинжалы, перелетел за прилавок, сделав его временным заграждением от нападавших. Затем всадил в него оба кинжала, пригвоздив ими рукава «хочунчика». После этого опять перепрыгнул, уже навстречу нападавшим, попутно мощно приголубив одного из них пяткой в лоб.

Осталось всего-то четверо с двумя кинжалами. Аркадий без особых затруднений раскидал их, после чего взял валяющиеся кинжалы и вернулся к прилавку. Когда он прибил кинжалом одну штанину, пришедший в себя «хочунчик», что-то пролаял неразборчиво, но с чувством. Аркадий вскипел, резко обернулся и приставил кинжал к его горлу, подержал несколько секунд, потом пришпилил вторую ногу и ушел.

На шее «хочунчика» остался легкий надрез, а на штанах небольшое мокрое пятно. У него было много драк позади, и кинжал, прижатый к горлу, не очень напугал его. В те несколько секунд, когда Аркадий смотрел ему в глаза, он однозначно понял, что этот парень безумен и вот сейчас на этом прилавке запросто разделает его как барана. Захочет, заставит съесть его свое сердце, печень или привяжет к прилавку его же кишками, что угодно на выбор. Но по-настоящему же его напугало то, что он отчетливо видел, с каким трудом этот бешеный парень с седой прядью погасил в себе это желание.

В следующий раз Аркадий пошел со Светой на базар уже из соображений ее безопасности. Но он зря опасался. «Хочунчика» на базаре не было. Зато Ферзь вежливо поздоровался с ним и пригласил на чай. Аркадий так же вежливо, но твердо отказался.

Тогда Ферзь сказал:

– Не обижайся на Гасана, он еще молод, не понимает, что говорит, – и как приговор добавил: – Он был неправ.

– Я не обижаюсь, – ответил Аркадий и поблагодарил Бога: хорошо, что он не знал имени торговца, мог ведь и не сдержаться.

На месте Гасана торговал кто-то другой. Похоже, о драке за сараями знал весь рынок. Со Светой и Аркадием уважительно здоровались. Что-что, а силу здесь явно уважали.

Аркадий больше не ходил на базар, делать там было нечего.

Еще через три месяца Аркадий опять ушел в запой. Несмотря на защиту Ашота, его уволили из сапожной мастерской. Светлана стала все чаще пропадать у матери. Нетрудно догадаться, о чем они там шушукались. После очередной ссоры, когда Светлана опять ушла к матери, Аркадий собрал свои немудреные пожитки и улетел домой, в Казань. Через три года пришло извещение о разводе, беременная Светлана спешно выходила замуж. Аркадию стало грустно: несмотря ни на что, он продолжал в глубине души ее любить и был признателен за тот год, прожитый в Железноводске. Конечно, он уже не станет прежним, но за этот год, особенно за первые полгода жизни со Светланой, он почти смог вернуться к человеческому образу жизни. Это она, сама не подозревая, своей любовью научила его загонять темную часть души на самое дно. Согласитесь, после двух лет беспробудного пьянства и драк два запоя и одна серьезная драка за год – это «две большие разницы». Аркадий считал, что это целиком и полностью заслуга Светланы. Это с ней он, наконец, смог вернуться с войны. Дай ей Бог счастья, хотя бы с другим.

5

Вернувшись в Казань, Аркадий узнал, что Мамонта убили, и его бригада распалась. Однажды Мамонт приснился ему и стал в чем-то обвинять. Это так разозлило Аркадия, что он от всей души послал его по известному адресу. После этого Мамонт его не беспокоил.

Нужно было устраиваться на работу и пять месяцев, до первого запоя, он проработал стюардом. В его обязанности входил прием и сдача груза – работа непыльная. А еще там были стюардессы, симпатичные девчонки, с легкостью выпрыгивающие из трусиков как на земле, так и в воздухе, чем делали работу весьма привлекательной. Да… Если бы не запои, он вряд ли бы так быстро ушел оттуда.

Если бы… Если бы… Оставалось только сожалеть.

Во время одного из рейсов до Владивостока он и познакомился с Иваном. Аркадий во время полетов приторговывал водкой. Но в тот день, устроившись в свободном кресле в хвосте самолета, он вместо того, чтобы продавать ее, употреблял водочку в личное пользование. Аркадий выпил грамм сто пятьдесят, когда его одиночество было нарушено.

– О, водовка! А вроде же запрещено? – в проходе стоял и широко улыбался парень, не уступающий Аркадию в комплекции, пожалуй года на два-три помладше, с открытым и добродушным лицом.

– -Если нельзя, но очень хочется, то можно, – как всегда мрачно ответил Аркадий, но парня это, похоже, не смутило.

– Можно присоединиться? – нахально-добродушно спросил он.

Впоследствии Аркадия не раз удивляла эта способность Ивана добродушной улыбкой или нехитрой шуткой сглаживать серьезные и порой неприятные ситуации, не доводя дело до конфликта. При этом чаще всего добиваться своего Аркадий так не мог.

– Валяй, – последовал ответ, и присевший рядом парень получил наполовину налитый стакан.

– Пьем по поводу? – поинтересовался новый знакомый.

– Ага, чтобы долететь.

– А можем и не долететь? – спросил парень, поддерживая, как ему казалось, шутку.

– Можем, – спокойно ответил Аркадий, и по его глазам новый знакомый понял, что тот не шутит.

– За мягкую посадку, – произнес он, выпил, крякнул, закусил протянутым бутербродом и только потом спросил:

– А в чем проблема?

– Проблема в дефиците топлива, заправляют впритык. Ветер встречный, а до Владивостока далеко, запросто может не хватить, и тогда вариант «писятсемь», – ответил Аркадий и протянул руку: – Аркадий.

– Иван, – ответил новый знакомый, крепко пожав протянутую руку.

– А что за вариант «писятсемь»?

– А… старая летная байка. За знакомство! – произнес лаконичный тост Аркадий и выпил, потом налил Ивану.

– За знакомство! – поддержал тот его.

На этом бутылка кончилась.

– Еще есть? – разошелся, как потом оказалось малопьющий, Иван.

– Есть, – ответил Аркадий и назвал двойную по сравнению с магазинной цену.

Иван опять крякнул, потом почесал подбородок и наконец выдал:

– Ну, вообще-то все правильно: ты меня угостил, теперь моя очередь, – после этого достал кошелек, отсчитал нужную сумму, и они продолжили.

– Так что там за байка про вариант «пятьдесят семь»? – напомнил Иван, когда и вторая бутылка опустела наполовину.

– Не «пятьдесят семь», а «писятсемь». Короче так. Рухнул лайнер. Нашли черные ящики и стали расшифровывать. Последние слова командира экипажа – «писятсемь». Что за «писятсемь»? Не могут понять, хоть тресни. Высота? Скорость? Показание каких-то других приборов? Долго думали. Потом пришел дядя Сема, старый механик, и сказал: «Какие "писятсемь", нахер? "Писец всем!" – вот что сказал командир».

Иван засмеялся, а по-прежнему мрачный Аркадий закончил:

– Вот такой вот вариант «писятсемь».

До Владивостока они все же долетели, но Аркадию очень не хотелось узнавать, сколько граммов топлива осталось в баках. Через некоторое время последовал очередной запой, и его уволили. Занимающийся ремонтами квартир Иван взял его к себе напарником. Работали вместе они года четыре. Регулярные запои Аркадия часто ставили Ивана в затруднительное положение, и в конце концов они перестали вместе работать, но продолжали поддерживать дружеские отношения. Иван теперь занимался установкой дверей. Он на одной из фирм, занимающейся изготовлением дверей, получал оклад в одну тысячу рублей и постоянные заказы. Рассчитывались клиенты непосредственно с ним, график свободный, какой-никакой – но соцпакет. В общем, устроился Иван неплохо. Аркадий продолжил работать один, точнее, у него была сначала пара подсобников, а не так давно он набрал уже бригаду.

В жизни Аркадия появлялись и пропадали разные женщины, но до женитьбы, и тем более до детей, дело как-то не доходило. Аркадий уже стал свыкаться с мыслью прожить остаток жизни холостяком. Жизнь стала пресной и бесперспективной, и он опять, как всегда в моменты депрессии, стал жалеть, что рано вылез тогда из танка. Ну зачем, спрашивается, это нужно было?

Но осенью 2003 в его жизнь вошла Нурия. Точнее, ворвалась и тут же по-хозяйски в ней расположилась, полностью заполнив ее и вытеснив все остальное.

Аркадий осмотрелся. Да вот именно тут, у первого дома от перекрестка Чистопольская-Ибрагимова, она обогнала его, звонко процокав своими каблучками…

6

Аркадий работал тогда в поселке Высокая Гора. Чтобы ездить без пересадки и не тратить лишний червонец на дорогу, он доезжал до Энергоинститута на «сотке» и шел оттуда домой пешком. Трезвый он всегда очень рачительно относился к деньгам, но во время пьянок совершенно не считал и мог за три дня промотать двух-трехмесячный заработок, отложенный на покупку чего-либо. Поэтому всю мебель и аппаратуру он стал покупать в кредит. Во время запоя он мог вызвать на всю ночь двух-трех проституток, а так как в этом состоянии и одной на ночь было многовато, если честно, они просто болтали большую часть времени. Потом он их заставлял мыть посуду, гладить, стирать и убираться в квартире. Отказов, конечно же, не было.

Звонил он всегда по одному номеру, и однажды с девушками пришла «мамочка». Ее звали Виктория. Крепкая бабенка тридцати пяти лет, выглядела она вполне привлекательно и в постели оказалась большой мастерицей. Так вот, у Виктории была «крыша», куда она отстегивала часть выручки, и при крупных неприятностях, если кто-то не оплатит или в случае «наезда» ей было куда обратиться. Но охраны как таковой не было. При их работе очень неудобно: в подъездах в вечерне-ночное время с девушками могло случиться всякое.

– Ладно если изнасилуют, девчонкам не привыкать, потерпят, но вот нарикам или алкашам это, к примеру, ни к чему – им деньги надо. И опять же ладно если просто ограбят, а вдруг ножом пырнут? Давай, Аркадий, ко мне, будешь девочек по квартирам развозить. Тебе надо будет девочек до квартиры доставить, посмотреть что за клиенты, а потом приехать за ними. Разборки с клиентами в случае неприятностей не твоя забота. Ты будешь чисто провожатый. Деньгами не обижу, девчонку пару раз в неделю бесплатно обещаю. Да ты и сам с ними сможешь договориться, не откажут. Машина моя.

Аркадий тогда чуть было не согласился, но поразмыслив решил: чем дальше от криминала, тем меньше шансов попасть в тюрьму. К тюрьме он по-прежнему испытывал не самые теплые чувства.

Итак, Нурия. В тот день у него с утра было плохое настроение, впрочем, дело для него обычное. Утром он закупил и завез материалы на новый объект – цемент, направляющие, сухие смеси, гипсокартон, крепеж и так по мелочи. Водитель «ГАЗели» был молодой, крепкий и очень разговорчивый парень.

– Не, ты прикинь! – начал он возбужденно, едва они поздоровались. – Сейчас еду, меня «буханка» внагляк подрезает. Я за ней. Смотрю, там номера неказанские и солдафон какой-то сидит. Я ему машу: «Тормозни, поговорим», а этот козел мне «фак» показывает. Ну, палец этот американский, – зачем то пояснил он Аркадию. – Сейчас уже и не показывает так никто, не модно. А он мне, мне показывает, представляешь?! – искренне возмущался горящий праведным гневом водитель. – Ну, я его все-таки догнал, дорогу перегородил, из машины вытащил и пару раз по рогам съездил. Солдафон чертов. Да сейчас нормальные пацаны вообще считают западло в армию идти, одни черти идут. Да что там делать?

Парень продолжал тараторить всю дорогу, порядком надоев, но уже после этих слов Аркадий его не слушал, с трудом сдерживая раздражение. Завидев подъезжающую машину, ребята – а их было у Аркадия в бригаде уже семь человек: четыре мастера и три подсобника-разнорабочих – вышли из дома. Они быстро выгрузили материал на бетон около ворот, чтобы быстрей отпустить машину, и стали заносить в дом.

– Сколько я тебе должен? – сухо спросил Аркадий.

– Три часа – это четыреста пятьдесят будет, – ответил тот, прибавив почти полчаса.

Аркадий достал деньги.

– В расчете? – уточнил он, когда парень пересчитал деньги.

– В расчете, – весело подтвердил водитель.

– Ошибаешься, – возразил Аркадий и от души съездил тому в челюсть.

Водила припечатался к дверце машины. Аркадий схватил его за плечо и надавил локтем на шею. Парень покраснел, а попробуй сдвинь девяностокилограммовую махину, это тебе не на солдатика наезжать. Водила захрипел, Аркадий чуть ослабил нажим.

– Это тебе привет от Кока и Перца. Перец мотался за «Грязь», а Кок бегал драться за «56 квартал». Они погибли в Афганистане.

Аркадий отпустил парня.

– Если теперь ты считаешь, что мы не в расчете, я ближайшие три-четыре месяца буду работать здесь – приезжай, привози кого хочешь, поговорим. Я тебе еще привет от ребят, погибших в Чечне, передам. Мой номер у тебя на сотовом определился, звони если что.

Ни слова не говоря, водитель сел в машину и уехал. Аркадий переоделся и стал вместе с ребятами заносить материал. Настроение было испорчено окончательно.

Едва успели занести в дом привезенный материал, как пришла «шаланда» с досками, рейкой и брусом. Рейку выгрузили в гараж, а брус и доски распиливали на месте ручной циркулярной пилой и сразу разносили по комнатам.

В общем, в тот прохладный день, в конце августа 2003 года, Аркадий довольно сильно устал. И когда он перешел перекресток, он уже сильно жалел, что пожадничал и не поехал с пересадкой до Океана. Можно было пересесть и на Энергоинституте, но возвращаться на остановку уже не хотелось. Хотелось одного: побыстрей добраться до дома, принять душ, выпить чашечку кофе, поужинать и расположившись на своем диване немного почитать перед сном, слушая включенный телевизор.

– Пора тебе, батенька, машину покупать, – в тысячный раз сказал сам себе Аркадий.

Он пошел по дороге, которая шла вдоль основной магистрали. Послышался частый цокот явно металлических каблучков. Быстрой, пружинистой походкой Аркадия обогнала девушка. Ростом девушка немного уступала Аркадию. На ней была короткая, чуть ниже талии, белая кожаная куртка с широким ремнем, черные джинсы, которые грозили разорваться в любую минуту, сапоги из белой кожи, в руках опять же черная кожаная сумочка. Волосы были черные как крыло ворона, длинные, ниже лопаток, прямые, но завивающиеся на концах. Лица, естественно, он не разглядел, но вид со спины внушал оптимизм. Фигура у девушки была… Если коротко, то фигура была что надо! Не осиная, конечно, но крепкая, четко обозначенная талия. То, что находилось ниже талии, напоминало два небольших мячика. На вид они производили впечатление весьма упругих. Так вот, эти мячики при ходьбе довольно активно двигались, или перекатывались, если угодно, туда-сюда, туда-сюда. Аркадий обернулся: как ни странно, но за девушкой не шла толпа возбужденных парней с высунутыми языками.

«Ладно я, старый и усталый, а молодые где? Или на них так сильно плохая экология влияет? Догнать что ли, посмотреть вид спереди?» – без особого энтузиазма подумал Аркадий.

И в это время он увидел, что зря грешил на молодежь: около девушки притормозила BMW «пятерка». Вылезший в окошко чуть ли не на половину еще совсем молодой «бычок» с самодовольной улыбающейся рожей явно «клеил» девушку, да, похоже не очень успешно. Хотя они были недалеко, но разговора Аркадий не слышал. Девушка шла не поворачивая головы, и было непонятно, отвечает она вообще или нет. Вот парень протянул руку и хотел то ли ущипнуть девушку, то ли схватить. Но девушка легким движением уклонилась от руки и продолжала идти дальше, как ни в чем не бывало. Похоже, она все таки что-то отвечала, и ее ответы совсем не понравились «бычку». Машина чуть обогнала девушку, и парень вышел из машины. Выражение его лица не предвещало ничего доброго.

«Только не это, я сегодня слишком устал, что бы изображать странствующего рыцаря», – обреченно подумал Аркадий, на всякий случай прибавив шаг.

Парень опять попытался схватить девушку, но она вновь легко увернулась и продолжила путь.

«Так, а девчонка-то, похоже, не очень нуждается в защитниках. Чем она, интересно, занималась?»

Очевидно, девушка опять что-то сказала парню или он просто разозлился на то, как она его игнорировала, и догоняющий их Аркадий уже отчетливо услышал:

– Ты че, коза?! – удивленно закричал «бычок» и, догнав девушку, опять попытался схватить.

Она вновь увернулась скупым движением и, обернувшись, выдала:

– Что тебе надо, придурок!

Такого «бычок» вынести не мог и ударил девушку, точнее попытался ударить. Она ушла от удара и в ответ ударила ногой. Девушку, похоже, ничуть не смущал ее не очень спортивный наряд. Да вот сапоги на высоком каблуке были явно не приспособлены для таких упражнений, и каблук на левом сапоге предательски сломался. Удар, направленный, судя по всему, в голову, пришелся в плечо, не причинив парню особого вреда. Девушка, потеряв равновесие, упала. «Бычок» ударил упавшую девушку ногой.

«Ах ты, отморозок!» – мысленно обругал его Аркадий, досадуя на себя за то, что находился еще в четырех шагах от дерущихся.

Тем временем из машины вылезли еще трое парней, равно удивленные и раздосадованные.

Девушка, лежа на спине, чуть переместилась, одновременно выставив блок рукой. Ей удалось увести удар практически вдоль тела. Но ботинок отморозка чувствительно попал по локтю девушки. Она ойкнула и схватилась за локоть. Это «Ой!» окончательно разбудило в Аркадии тут тень, что таилась в глубине его души. Пастух моментально поднялся, встряхнулся и полновластно занял душу, как бывало не раз.

– Да ты оставь ее, Кабан, – слабо попробовал заступиться за девушку парень, который вышел из правой задней дверцы.

Поравнявшийся с ним Пастух «отключил» его ударом ребра под основание шеи. Парень молча упал. В благодарность за заступничество, пусть и слабое, Аркадий не стал ему больше добавлять. Остальным повезло куда меньше.

Отморозок занес ногу для нового удара, но в это время подошедший наконец-то с правого бока Пастух мощно, носком, ударил того в промежность. Никогда до этого Пастух никого так не бил, как бы пьян он не был. Он с легкостью сворачивал носы, выбивал и ломал челюсти и ребра, мог сломать или вывернуть руку, но ТУДА он не бил ни одного мужчину. Но то мужчины, а эта тварь, которая била ногой упавшую девушку, была вполне достойна того, чтобы жить дальше евнухом. Эх, добавить бы сейчас каблуком с проворотом… Да все равно современная медицина не оставит этой падали шансов стать евнухом, вылечат. А жаль.

Отморозок сразу забыл о том, что хотел кого-то ударить. Открыв рот в немом крике, сел, схватившись обоими руками за причинное место. Кулак, быстро летящий в лицо, был последним его воспоминанием перед тем, как наступила темнота и посыпались звезды. Удара затылком о дверцу машины он уже не почувствовал. У Аркадия было острое желание крутануться на причинном месте каблуком, да времени уже не было.

Из-за машины навстречу ему выскочили двое: бритый водила и еще один довольно крепкий «бык». В руке у водилы был нож. Зря, правда зря он попытался ударить им Пастуха. Перехватив руку с ножом, тот бросил нападавшего через себя. Бритый заорал. Выполняя бросок, Аркадий вывернул руку и сломал парню сустав, а когда тот упал – дернул и еще крутанул руку. Бритый отключился; не только нож, но и ложку правой рукой он не сможет держать еще очень долго, если вообще сможет когда-либо.

Аркадий мельком глянул на девушку и немало удивился. Она как ни в чем не бывало сидела на асфальте, чуть откинувшись назад на руки, и с беззаботным интересом следила за происходящим.

Последнего нападавшего Аркадий встретил ногой в живот. Когда парень согнулся, ударом, размолотившим нос, откинул его на спину.

Оставив позади неподвижно лежащие тела, Аркадий собрался продолжить путь домой – к дивану и чашечке кофе, но не тут-то было.

– Это теперь вот так вот делается, да? Девушку сначала спасают и тут же бросают несчастную и беззащитную на произвол судьбы среди бандитов, да?!

Он повернулся. Девушка не изменила позы, но теперь она всем видом показывала, какая она бедная и несчастная.

Аркадий наконец смог внимательно рассмотреть девушку и спереди.

«Двадцать два, может, двадцать три года, молодая совсем, – заключил он. – Молодая-то молодая, а грудь очень даже ничего, как у Светки. Минимум третий номер, а то и четвертый, под курткой не разобрать».

Девушка в свою очередь рассматривала его со смесью наигранного укора и неподдельного интереса в темно-зеленых, чуть раскосых глазах.

«Как у ведьмы», – мелькнула у Аркадия невесть откуда взявшаяся мысль.

«Ведьма» имела прямой овал лица, острый подбородок, небольшой прямой нос и дерзкие смеющиеся глаза, которые венчали высокие и тонкие дуги бровей. Девушка явно была татаркой, но при этом было в ней что-то и цыганское. Она протянула руку, и Аркадий тяжело вздохнул. Он сделал девушке очень большое одолжение, целых четыре раза шагнув в противоположную от дома сторону. Крепко ухватившись за руку, девушка легко поднялась и только тут вспомнила о сломанном каблуке.

– Черт, придется в мастерскую нести, – на этот раз уже с искренним огорчением сказала она.

– Снимай, посмотрю! – сказал Аркадий.

Девушка стрельнула глазами.

– Что, прям здесь что ли? – спросила она, кокетливо улыбнувшись.

Но все же, придерживаясь за его руку, сняла сапог. С первого взгляда Аркадию стало ясно: каблук не спасти.

– В мастерскую можешь не носить, если и сделают – через неделю опять отвалится. Лучше сразу покупай новые, – заключил он и отломал каблук совсем.

Девушка опять очень смешно ойкнула.

– Ага, как только новый мешок с деньгами начну тратить, так сразу и куплю, – проворчала она, принимая сапог. – А ты сапожник, что ли?

– В прошлом.

– Подержи сумочку, – то ли попросила, то ли потребовала она.

Держась за Аркадия, она стала бить ногой о бордюр, чтобы сломать и второй каблук.

– Вот козлы, недели не прошло как купила, – ворчала она между ударами, в голосе явно зазвенели слезы.

Когда каблук, наконец, отлетел, девушка, оставив Аркадию сумочку, направилась на цыпочках к BMW. Подойдя к машине, «бедная и беззащитная» резко крутанулась и ударила ногой по лобовому стеклу. Стекло покрылось паутинкой трещин и послушно влетело внутрь салона, как от хорошего удара бейсбольной битой. Свершенная месть значительно улучшила легко меняющееся настроение девушки. Увидев же, какое впечатление произвели на Аркадия ее действия, она заулыбалась уже совершенно счастливой улыбкой.

– Пойдем? – бодро спросила она, взяв его под руку и беззастенчиво разглядывая.

– Пошли, – ответил Аркадий, справившись, наконец, с изумлением.

«Совсем неплохо для бедной и беззащитной. Если бы не несчастный каблук, девочка, скорее всего, справилась бы сама», – мысленно подвел он итог увиденному.

– А лобовуха не дороговато за сломанный каблук?

– В самый раз. А почему ты их защищаешь, сам из таких что ли?

– В прошлом, – ответил он, не балуя девушку подробными ответами.

– И девчонок тоже насиловал? – девушка остановилась и резко развернув Аркадия к себе, пристально уставилась ему в глаза.

Аркадий спокойно выдержал ее взгляд, потом снисходительно улыбнулся:

– Больно надо, сами липли как пчелы на мед, – ответил он и, развернувшись, пошел дальше. Девушка тут же его догнала и опять цепко взяла под руку.

– Ой-ой! Так уж и липли?

– Видишь ли, тогда я был молодой, красивый, полный сил спортсмен. А сейчас я больной, старый и усталый, но тем не менее ты же ко мне прилипла.

– Я прилипла?! – изумленно возмутилась девушка.

– А то кто же?

Не найдя аргументов для возражения, девушка сначала фыркнула, вот именно фыркнула, совсем как кошка, а затем выругалась:

– Вот сюка, а?!

Прозвучало довольно ласково. Как позже узнал Аркадий, она только так и ругалась: ласковое и нежное «сюка», часто сопровождаемое улыбкой, предназначалось для своих и звучало очень часто, а злое и резкое «козлы» звучало очень редко, только для чужих, и как правило сопровождалось ударом ноги.

– А у тебя довольно противный характер, ты знаешь? – спросила она.

– Конечно! Они все так говорили, сразу перед тем как уйти.

– Кто?

– Девушки.

– И все ушли?

– Все.

– И правильно сделали, что ушли, – почему то очень довольно улыбнулась девушка. – Между прочим, как тебя зовут?

– Аркадий.

– Пастух? – полуутвердительно спросила девушка.

Аркадий чуть не споткнулся от неожиданности.

– Что?

– Так Аркадий ведь означает «пастух», или я ошибаюсь?

– А… Да нет, все правильно. А тебя как зовут?

– Нурия, на русский можно перевести как «Солнышко».

– А разве солнце не «кояш»?

– Батюшки! Неужто татарский знаешь?

– Так, отдельные слова, в Казани все-таки живу.

– А… Ну правильно, кояш – солнце. Но если мое имя разложить, то получается «основа луча» или «хозяйка луча» по смыслу – солнце. Мне так больше нравится, – весело доложила девушка.

– Хорошее имя – Солнышко.

– Знаю, и я сама тоже ОЧЕНЬ хорошая. А если по-арабски, то Нурия значит «лучезарная, светлая лицом». Но Солнышко мне больше нравится. Да, вот еще. В Европе имя Нурия дается в честь Богоматери Нурийской. Вот так вот! А тебя я буду называть иногда Пастухом, ладно? Аркадий мне не очень нравится, не знаю уж почему.

Вот так, спустя почти пятнадцать лет после армии, Аркадий с легкой руки Нурии снова стал Пастухом.

– Ты где так драться научилась, хорошая?

– Понимаешь, я с Жилки. Когда росла, знаешь столько отморозков было, навроде этих, – Нурия кивнула за спину. – Подойдет: «Я тебя хочу, пойдем» и бесполезно что-то говорить, спорить, объяснять. Пока арматурой поперек лба не приложишь, не понимали. А арматуру ведь не будешь с собой таскать постоянно. А приставать стали когда мне только-только тринадцать исполнилось, куда мне против них. Сейчас вроде, слава Богу, поспокойнее стало.

– Ты уверена, что стало спокойнее, может ты просто перестала интересовать парней? – спросил Аркадий, почувствовавший вдруг непреодолимое желание подразнить Солнышко.

– Вот сюка! – опять выругалась Нурия, и не смотря на ласковый голос, маленький кулачек врезался в бок Аркадия довольно чувствительно.

– И сколько раз тебя изнасиловали, прежде чем ты стала заниматься? – вот уж действительно брякнул не подумав Аркадий, и тут же обозвал себя ослом.

«Додразнился, блин».

Нурия сразу перестала улыбаться, на ее лицо будто легла тень, она вся как-то сразу ссутулилась и опустила взгляд с Аркадия под ноги.

– Извини, ляпнул не подумав, – извинился Аркадий, накрыв своей рукой ладошку Солнышка, которой она держалась за него.

– Да ничего, – последовал ответ.

– Вообще-то один раз, но их было четверо. Четыре пьяных ублюдка, – ответила она.

Помолчав немного, Нурия встряхнулась и вновь улыбнулась. Девушка определенно была оптимисткой.

– После этого я и пошла в секцию. Первые года два занималась как осатаневшая, все не могла успокоиться. Думала: вот выцеплю этих козлов поодиночке и…

– Надеюсь, они живы?

– Кто?

– Те парни.

– А что ты за них так беспокоишься?

– Я не за них, я за тебя беспокоюсь, – последовал ответ.

– А… Ну вообще-то не все. Несколько лет назад Жилка вела большую войну с Драконом. Слышал наверное? Много парней поубивали. Двоих из этих тоже. Один в тюрьме сейчас. А последний вовремя отпрыгнул – семья, двое детей. Я его как-то встретила, с дочкой гулял. «А если кто-нибудь ее так, как вы меня тогда?» – спрашиваю. Молчит.

Они поравнялись с зоомагазином. Аркадий обернулся: около BMW шла какая-то возня, и он дальше повел Солнышко по дороге, которая шла дворами. Еще не хватало, чтобы эти выродки сбили их.

– А то, что ты обо мне беспокоишься, это хорошо! – продолжала Нурия, не обратив никакого внимания на корректировку маршрута. – На Востоке – не помню, то ли в Китае, то ли в Японии, не важно – короче, на Востоке есть обычай: если ты спас человека, то отвечаешь за него как за своего ребенка. Так что теперь ты моя вторая мама.

– О Господи, – обреченно буркнул Аркадий. – Пожалел червонец, блин.

– Не хочешь быть мамой, будешь папой, – покладисто согласилась Солнышко.

Увидев, как скуксился ее спаситель, она тут же встрепенулась:

– Какой червонец?

– Поехал бы с пересадкой, сейчас бы на диване сидел и пил кофе.

– Ты сожалеешь о том, что познакомился со мной? – осторожно высказала Нурия совершенно крамольную с ее точки зрения мысль.

– Я сожалею, что сейчас не на диване, – подтвердил ее догадку Аркадий, чем на некоторое время явно озадачил девушку.

Но Нурия все же не любила долго унывать и через пару секунд бодро выдала:

– Я думаю, это сожаление у тебя ненадолго, а кофе я могу тебя и сама угостить. Ты какой любишь?

– А у тебя что, своя кофейня есть?

– Кофейня не кофейня, но кое-что могу предложить. Например: хороший растворимый кофе, могу сварить кофе в зернах, кофе по-турецки, кофе с лимоном, капучино, гляссе, кофе с коньяком, ну и наконец кофе с ромом.

– Даже с ромом? – ухмыльнулся Аркадий.

– Ага, специально купила попробовать.

– И как?

– А… Так себе, еще хуже, чем с коньяком.

– Кофеманка, значит, – сделал вывод Аркадий.

– Ага. А ты?

– Как сказать. Пить люблю, а вот зерновой варю редко, лень.

– Это не страшно, я буду тебе варить, не беспокойся, – заверила Солнышко, и Аркадий вдруг услышал марш Мендельсона: он прозвучал где-то очень далеко и тихо, но очень уж отчетливо.

– Давай присядем, а то у меня ноги устали, – попросила Нурия и потащила Аркадия к скамейкам, что стояли во дворе дома, где раньше был магазин «Юный техник».

Она всю дорогу продолжала идти на носочках, словно каблуки были на месте – не мудрено, что ноги устали.

– Зачем на цыпочках идешь? Иди как в тапочках, ноги не будут так сильно уставать.

– Я в тапочках по улице не хожу! – неожиданно резко парировала Солнышко. Аркадий не понял, в чем провинился, но зато он уже давно понял другое: «Кто попытается понять женщину, кончит жизнь в сумасшедшем доме».

Тем временем Нурия расположилась на скамейке и с явным наслаждением вытянула уставшие ножки. Затем открыла сумочку и достав сигареты с зажигалкой, закурила. Аркадий хмыкнул.

– Я что, смешно выгляжу? – спросила Нурия с подозрением.

«Точно ведьма», – опять промелькнула дурацкая мысль.

– Да нет, – сказал он уже вслух. – Просто мой друг Иван говорит: «Если девушка хочет доказать, что она не лошадь, ей совсем необязательно курить. Достаточно немного косметики».

Никакой другой девушке Аркадий не позволил бы себе сказать такого, а вот тут как черт за язык дернул.

– Вот сюка! – коротко хихикнула Солнышко и тут же спросила: – А мне значит нужно это доказывать?

– Да вроде нет. Покажись-ка, – сделал приглашающий жест Аркадий, покрутив в воздухе пальцем.

Нурия улыбнулась, принимая игру, и покрутилась перед ним, демонстрируя фигуру. Да, первое впечатление не обмануло: фигурка была отменной! Крутые бедра, талия, подчеркнутая ремнем, грудь (см. выше). И не только фигура – девушка обладала очень недурственной грацией.

– Ну как? – поинтересовалась она, вернувшись на скамейку явно довольная собой.

– Восхитительно! И тем более непонятно, какая нужда заставляет тебя пыхтеть как паровоз?

– А ты куришь?

– Нет.

– А курящих девушек, похоже, тоже не любишь?

– Нет.

– Почему? В конце концов, они свое здоровье гробят, а не твое? – спросила Нурия, дистанцировавшись от курящих.

– Что касается здоровья, то кроме своего они еще и здоровье будущих детей гробят. Я же их не люблю потому, что целовать противно, тащит как от мужиков, а я все-таки традиционной ориентации. Мне девушек нравится целовать которые пахнут так, как полагается девушкам.

– И чем нам полагается пахнуть?

– Косметикой, парфюмерией, чем-то сладким, карамельно-шоколадным, нежно, тонко и заманчиво. А не как портовый грузчик, разящий табаком.

– Хм… Хорошо, я тоже не буду курить, – легко согласилась Нурия, как будто только и ждала, кто бы ей запретил.

Она выкинула и сигареты, и зажигалку в красную двадцатилитровую бочку со срезанным верхом, которая стояла рядом со скамейкой и довольно успешно изображала из себя урну. Тут вновь где-то далеко, но уже более отчетливо зазвучал свадебный марш, вгоняя Аркадия в тихую панику.

– Ладно, пошли. Я и не курила никогда всерьез, так, баловалась.

Солнышко соскочила со скамейки и потянула за руку Аркадия. Вставать тому, если честно, не очень хотелось, но куда денешься? Да и как ни крути, а шли они все же в сторону дома. А вот зачем Нурия садилась на скамейку, для него так и осталось загадкой. Просидела она не больше трех минут и вряд ли успела отдохнуть.

– А ты бросил или не курил вообще?

– Не курил, – ответил Аркадий и не дожидаясь дальнейших расспросов, пояснил: – Сначала спортом занимался, потом ранение, пуля легкое задела.

– В Чечне?

– Чуть пораньше, в Афгане.

– Да? А сколько тебе лет-то?

– Тридцать пять.

– А мне двадцать три. Ба, да мы с тобой две обезьяны по гороскопу.

– Мой дом, – проинформировал Аркадий, когда до подъезда осталось чуть больше десятка метров.

– А вон мой, – кивнула Солнышко в сторону девятиэтажки, стоящей с другой стороны эстакады.

– Пошли, я обещала тебя кофе угостить. Или ты хочешь меня врушкой выставить? – грозно спросила она.

– Ладно, пошли, – тяжело вздохнув, Аркадий смирился с неизбежностью. – Посмотрим, что за бурду ты там готовишь.

– Ах… Ты… – казалось, от возмущения Нурие не хватает воздуха.

– Мы знакомы с тобой всего пять минут, а ты меня уже, никак, в пятый раз оскорбляешь. Драки хочешь? – вдруг радостно догадалась «бедная и беззащитная».

– О нет! – горячо запротестовал «охальник». – Только не сегодня, сегодня я слишком устал. – И вообще, – добавил он иронично, окинув Нурию, мягко говоря, недвусмысленным взглядом, при этом задержавшись на груди несколько дольше, чем позволяли приличия. – Я с незнакомыми девушками не дерусь.

– Ой-ой! А мы уже познакомились, если что.

– А ты давно сюда переехала? – спросил Аркадий, когда они вошли в подъезд.

– Полгода. Мать с отцом долго работали на Оргсинтезе, получили акции, когда приватизации была. Мы их продали и поменяли мне бабушкину комнату.

Через десять минут они сидели на кухне, точнее, сидел Аркадий, а Нурия варила кофе, аромат которого наполнял воздух.

– Ремонт сама делала или купила уже отремонтированную? – спросил с профессиональным интересом Аркадий.

– Сама. Знаешь, сколько я в него вложила, в этот ремонт? Ой-ей-ей!

– В России нельзя вложить, в России можно только вбухать, – назидательно изрек он, пригладив краешек не очень хорошо приклеенных обоев. – Вот ты меня притащила к себе и даже не спросила, женат я или нет.

– А ты тоже не поинтересовался, может я замужем и сейчас ревнивый муж явится. С балкона прыгнешь? Тут невысоко, четвертый этаж, – ответила, скорчив рожицу, Нурия.

– Ага, сейчас, разбежался. Если хочет, пусть сам прыгает.

– Не боишься, значит. А я твоей жены тоже не боюсь. Отобью, не проблема. Жена это даже хорошо, как знак качества. Потому как хорошие мужья на дороге не валяются, – поделилась мудростью Нурия, подняв вверх пальчик.

– Ну, валялась-то как раз ты, – снова не удержался от укола Аркадий.

– Вот сюка, а? – бессильно опустила руки Нурия.

– А если дети есть, тогда как? – не дал ей долго расстраиваться Аркадий.

– Если дети – тогда плохо, детей сиротить нельзя. А у тебя есть дети? – всерьез обеспокоилась она.

– Да нет у меня ни жены, ни детей. Я же говорил, что все они ушли. Забыла? – откровенно ответил он.

– Ага, забыла. Вот и прекрасно! У меня тоже не жены ни детей. Ой! – махнула Нурия рукой, – ни мужа ни детей, я хотела сказать. А ты всегда такой?

– Какой?

– Подкалываешь постоянно, подтруниваешь над людьми.

– Нет, только с тобой что-то накатило, сам не пойму. Может мне нравится, как ты ругаешься?

– Сюка! – с готовностью ласково обругала его Нурия и посмотрела на него как-то не так. Хотя почему не так, именно ТАК и посмотрела.

– Только со мной, значит? – спросила она чуть изменившимся голосом.

– Только с тобой, – Аркадий встал и подошел к ней.

Она молча ждала его, а что говорить? Они были достаточно взрослыми, чтобы в таких ситуациях обходиться без лишних слов.

А на плите закипел кофе – ему было суждено не только выкипеть, но и основательно пригореть. Подхватив Солнышко на руки, Аркадий понес ее в спальню. Марш Мендельсона просто гремел в ушах, но это его уже не пугало.

– Не туда! – со смехом шепнула Нурия ему на ухо, когда вместо спальни он чуть не занес ее в темнушку.

– Туда, – кивком головы направила она его в нужном направлении.

Когда Нурия, наконец, смогла выбраться на кухню, дым там стоял столбом. Она выключила газ, открыла окно и проскользнула в душ. Вернувшись в спальню, она улеглась Аркадию на грудь и тихонько пробежала кончиками пальцев по шрамам.

– Расскажи, как ты поседел, – спросила она, погладив пальчиками седую прядь.

Аркадий долго не отвечал, молча уставившись в потолок.

– Если неприятно вспоминать, то не надо, – виновато пошла Нурия на попятную.

– Да нет. Ничего особенного. Я тогда только прибыл из учебки, дня три буквально. Наш взвод поставили в сопровождение. Мы на броне сидели, я сзади. Когда шли через кишлак, там поворот был. Из дома вышел старик с гранатометом. Видел его только я. Мы уже повернули, он сзади был, туда только я смотрел, а от тех, кто шел за нами, его дувал закрывал. Как мы потом узнали, первая машина ему часть дувала развалила. И вот я смотрю, как он гранатомет поднимает, понимаю, что сейчас по нам ударит – и все, хана. Всем хана, и мне, и ребятам. Надо или стрелять, или кричать на крайний случай, чтобы другие его завалили, а меня как парализовало. Вцепился в автомат и не могу ничего сделать. Он медленно так гранатомет поднял, как при замедленной съемке. Я всю-не всю жизнь вспомнил, но много это точно. Он выстрелил да промахнулся, старый видать, сил удержать не хватило. Граната совсем близко пролетела. Пацаны, естественно, старика завалили. Орут на меня, а я ничего не слышу, понимаю только – ЖИВОЙ! Сижу, улыбаюсь, а самого трясет всего, автомат мертвой хваткой держу. Только когда пару оплеух выписали да водой плеснули, немного пришел в себя.

Это была моя первая встреча со смертью, – закончил, чуть помолчав Аркадий.

– А у тебя награды есть?

– Были…

– ???

– Раздал.

– Зачем?

– Слишком много я там ребят оставил, чтобы ордена да медали носить.

«Да пацан тот, безрукий, не давал надевать», – добавил он уже про себя.

Нурия погладила еще раз его по волосам, потом поудобнее улеглась ему на плечо и спросила:

– Ты все еще жалеешь о знакомстве со мной?

– Уже меньше, – усмехнувшись, солгал чувствовавший себя почти счастливым Аркадий, уже с наслаждением вслушиваясь в тихо, даже как-то умиротворенно звучащий свадебный марш.

– Сюка, – тихо прокомментировала его ответ Солнышко.

Они еще долго проговорили той ночью, впрочем, как и в следующие. Уже перевалило далеко за полночь, когда Аркадий вспомнил про кофе.

– А кофе ты меня так и не угостила. Сейчас самое время, – с улыбкой упрекнул он, но ответа не последовала: Нурия спала.

Она потом еще не раз задавала этот вопрос, как правило, после бурных кувырканий в постели. Ответ, который она ждала, прозвучал месяца через полтора.

– Если честно, я со страхом думаю о том, что мог поехать в тот день с пересадкой. Эта драка… Даже если бы случайно встретились… В другой ситуации ты вряд ли бы обратила на меня внимание, – серьезно ответил он, глядя в такие любимые зеленые глаза.

– То-то же, – довольно заключила еще не успевшая перевести дыхание Солнышко. – А замуж возьмешь меня, Пастух? Ты будешь моим пастухом, а я буду твоей послушной козочкой.

– Прямо-таки послушной? – иронично спросил Аркадий.

– Очень послушной, – с готовностью ответила Нурия.

– Ну-ну… Что-то я не слышал про послушных козочек, это не овечки, – недоверчиво ответил Аркадий.

И почему он ей не поверил? То ли потому, что уж очень поспешно она пообещала, то ли потому, что уж очень лукаво сверкали у нее глаза?

– Что ты во мне нашла? Я намного старше тебя. У тебя должно быть и так полно кавалеров.

– Кавалеров-то полно. Да вот только обернешься, а сзади одни кобелиные следы. А что касается возраста, то это далеко не единственный твой недостаток. Ты эгоист как все мужики, лентяй, обжора и… – улыбнувшись, Нурия решила прервать перечень.

С мягкой улыбкой, которую уже успел так полюбить Аркадий, она добавила:

– В твоем возрасте меня больше пугает цифра, чем состояние твоего… здоровья, – запнувшись, нашла-таки подходящее слово Нурия.

А подраться они с ней все же однажды подрались – шутя, конечно. Примерявшая в зале около зеркала новую «водолазку», которая ей очень шла, впрочем, как и все, что она носила, Нурия спросила на свою голову:

– Правда, классная «водолазка»?

– Ага. Только не поможет.

– ???

– В твоем случае только пластическая операция может спасти положение, а так бесполезно! – прокомментировал Аркадий с кислой физиономией.

Но вместо ожидаемого «сюка», он чуть не схлопотал удар ногой в челюсть.

«Старею. Старею», – думал он, с трудом парируя удары: Солнышко была для него все же слишком быстрой.

Именно по этой причине все и закончилось плачевно. Аркадий хотел легким ударом в грудь (точнее, между оных) отправить Нурию на диван и там уже продолжить борьбу в партере, что, согласитесь, гораздо приятнее. Но не тут-то было. Девушка быстро перемещалась, и в результате он попал в левое плечо, отправив ее на трюмо с посудой. Звон разбитой стеклянной дверцы, упавшая полка, летящая на пол посуда, а самое неприятное – болезненный вскрик Нурии, всерьез распоровшей руку, так что пришлось зашивать. А вечером пришла матушка и чуть не грохнулась в обморок, узнав, что разбилась старинная ваза из чистого горного хрусталя, «которую передавали из поколения в поколение чуть ли не с тех времен, когда Моисей вывел евреев из пустыни». Мало того, что он прозевал все фамильное золото, так вот и еще последнюю память о бабушке разбил, непутевый! И его еще ждали непременные разборки с бабушкой на том свете. Матушка обиделась и дулась две недели, примерно столько же Нурия проносила повязку. Все это время Аркадий чувствовал себя величайшим из ослов. После этого он сделал для себя вывод, что драться с женой наверное все-таки не стоит. По крайней мере, дома.

Войдя в жизнь Аркадия, Нурия наполнила ее светом, надеждой и смыслом. Вдруг оказалось, что он не такой уж и старый, и у него может быть любимая молодая жена, а даст Бог и дети. Доживать, оказывается, еще рано. Как было сказано – «После сорока лет жизнь только начинается»? А ему ведь еще и сорока нет. Надо срочно готовиться к началу жизни. Наверное, как старый холостяк, он был уже не очень готов к семейным отношениям, но они старались. Точнее, он старался. Нурия, казалось, совершенно не замечала его мелких и крупных недостатков – возможно, это стоило ей определенных усилий, но внешне это ничем не проявлялось. Самым трудным было не сорваться в запой. Аркадий прекрасно понимал, что это, скорее всего, станет концом их отношений. Сколько женщин, строивших в его отношении серьезные планы (чему немало способствовала его с матушкой трехкомнатная квартира), уходили от него после одного-двух, максимум трех запоев. Об уходе некоторых он потом жалел, но ни одну из них не любил и завязать ради них не смог. Но потерять Солнышко он не хотел категорически и поэтому держался. Он мог выпить пару рюмок в гостях или по праздникам. У него в холодильнике постоянно стояла бутылка водки на всякий случай – он не прочь был иногда после работы выпить рюмку-другую. Хватало этой «дежурной» бутылки обычно на месяц – полтора.

Несколько раз на него накатывало явно запойное настроение, но он держался, держался скрипя зубами. Месяцев через восемь стало легче. Когда прошел год, Аркадий уже решил было, что переборол в себе эту пагубную страсть.

Но наступило 1 сентября 2004 года, и над страной грозовым набатом прогремело: БЕСЛАН!

7

Третьего сентября он пришел домой рано, где-то в районе четырех часов. Работа не шла, и смысла торчать на объекте не было. Третий день, как захватили школу, Аркадий жил в постоянном нервом напряжении, порой до дрожи пальцев. Ни один из прокатившихся по России терактов не доводил его до такого состояния. Наверное, дело было в детях. В Бесланской школе их было много. Очень много. Слишком много, чтобы можно было спокойно ждать: а что дальше?

Едва войдя в квартиру, он первым делом включил телевизор и тут же обессиленно сел в кресло.

– Господи, неужели они пошли на штурм? Они что там, с ума посходили?! – выругался он вслух, хотя дома был один: Нурия приходила с работы в районе шести.

О том, что штурм был вынужденным, он, как и все, узнал позднее, а пока на экране бежали раздетые, с испуганными глазами дети Беслана. Голодные, измученные ЖАЖДОЙ бежали те, кому повезло. Тем, кого выносили на руках живыми, тоже повезло. Не повезло тем, кто остался навечно лежать в горящем спортзале и вокруг школы. Не повезло тем детям, кого расстреливали в спины «обдолбанные» дурью террористы. Повезло тем немногим из них, кого своими телами прикрывали бойцы спецподразделений, выскакивавшие под автоматные очереди и гибнувшие, платя за жизнь детей своими.

Но об этом тоже стало известно потом, а пока на экране бежали и бежали дети, спасшиеся и спасенные, испуганные и измученные дети Беслана.

Когда новости закончились, Аркадий прошел на кухню, открыл холодильник, взял почти полную, только вчера купленную «дежурную» бутылку водки и вернулся к «ящику». Кабельное телевидение, 30 каналов, он стал их щелкать, будучи уверенным: где-нибудь да идут новости. Долго искать не пришлось, и он вновь увидел раздетых, бегущих от смерти детей, практически те же кадры. Открутив крышку, Аркадий прямо из горлышка сделал большой глоток, потом еще. Закусывать он не стал, как всегда во время запоев, в который он безнадежно скатывался.

ЭТО началось наверное после четвертого или пятого просмотра новостей по разным каналам, он как раз почти допил бутылку водки. Сначала среди бегущих детей Беслана появился афганский мальчик – тот самый, что не давал ему спать столько лет, и только лет пять как оставивший его в покое. Аркадий закрыл глаза и замотал головой. Но ничего не изменилось. Среди раздетых, испуганных российских детей бежал, поддерживая уцелевшей рукой внутренности, афганский пацан, погибший много лет тому назад. И в его глазах был ужас – он, как и все дети, хотел жить!

Аркадий стал опять щелкать каналы, не помогло. Как только начиналась трансляция кадров из Беслана, среди бегущих детей появлялся безрукий афганский мальчишка с раздавленной гусеницей танка грудью. Сначала один, но очень быстро их стало десятка два – детей Афганистана, бегущих вместе с детьми России от смерти. А на заднем плане взбесившийся танк с дымящейся и повернутой на бок башней все давил и давил неведомо откуда взявшиеся афганские хижины.

А потом зазвучал голос депутата Мириновского, который, как и все политики, очень любил обещать и призывать. В начале своей политической карьеры он обещал каждому мужику вдоволь водки, каждой бабе по мужику – правда, не уточнил, что в каком порядке.

– За каждого убитого российского солдата нужно уничтожать чеченские аулы, откуда или рядом с которым было произведено нападение! – с легкой истерией провозгласил голос Мириновского.

Это он говорил под конец первой чеченской компании, когда страна порядком устала от войны. Аркадий был с ним согласен. Картинка на экране сменилась. Аркадий уже прекрасно понимал, что видит не те кадры, которые транслируют по телевидению. Он видел кадры, которые ему транслировал его собственный взбунтовавшийся разум.

Тем временем на экране появилась картинка большого и довольно богатого чеченского аула. Была весна, цвели сады, на улице играли дети, много детей. Этот аул, как и тот, его афганский кишлак, лежал у подножья горы. Невдалеке проходила трасса, по которой шла колонна российских войск.

Несуществующая камера сместилась километра на три по трассе. В зеленке около трассы устроила засаду банда террористов человек в тридцать. Негры, арабы, чеченцев видно не было. Наверное они были – минимум один, проводник, должен был быть, но видно его не было. Показалась прошедшая через аул колонна. Под идущим первым БТРом и пятым грузовиком рванули фугасы. Солдат, сидевших на броне, раскидало как кегли. Тут же ударили пулеметы и гранатометы наемников. Солдаты выпрыгивали из прошиваемых пулями грузовиков и открывали ответный огонь, укрываясь за колесами и в придорожной канаве. Ударили пулеметы БТРов. Стрелял пулемет и из подорванного, объятого дымом передового БТРа. Ответный огонь нарастал, бородатый араб, снимавший нападение с первых секунд, прекратил съемку и пролаял команду на отход. Подобрав двоих убитых, банда скрылась в лесу.

Опять чеченский аул, некоторое время спустя – возможно, тот же день, но ближе к вечеру.

– За каждого убитого российского солдата нужно уничтожать чеченские аулы, откуда или рядом с которым было произведено нападение! – вынес приговор Мириновский, и над аулом прошла пара российских штурмовиков.

И встали кусты взрывов, и рушились дома, и гибли дети. После первых взрывов дети побежали по улицам прочь из аула. Только дети, ни одного взрослого. Очень много детей, больше, чем их могло жить в ауле.

Тот же бородатый араб снимал на видеокамеру бомбежку села. Он вновь что-то пролаял стоявшему рядом наемнику, как и в кошмарных снах Аркадий понял смысл сказанного, не понимая языка:

– Хороший урок для тех, кто еще захочет сотрудничать с русскими! – сказал наемник стоящему рядом такому же бородачу и рассмеялся. После этого, посчитав, что сняли достаточно, они ушли.

А по улочкам аула бежали испуганные близкой смертью дети. Дети Чечни и невесть откуда взявшиеся дети Афганистана – и с ними тот, «его» безрукий мальчишка. Он бежал со всеми вместе, подхватив уцелевшей рукой волокущиеся кишки. Как и все, с испугом в глазах, он спасался от смерти, летящей с неба, хотя уже почти двадцать лет как был мертв. И вместе с ними бежали раздетые, измученные жаждой и голодом дети Беслана, а к ним вслед за чеченскими и афганскими детишками присоединились русские дети. Только одеты они были не так, как одевались их сверстники на рубеже столетий, а так, как одевали ребятню в русских деревнях в начале сороковых. Бежали русоголовые ребятишки в грубых холщевых штанишках и платьицах, бежали и как все пытались спастись от смерти, которую несли им русские самолеты. Не очень успешно.

– За каждого убитого российского солдата нужно уничтожать чеченские аулы, откуда или рядом с которым было произведено нападение! – гнул свое Мириновский.

Его стал перекрывать другой голос, истерично орущий, куда там Мириновскому, на немецком. Голос, который Аркадий узнал без труда. Опять же не понимая слов, он прекрасно понимал смысл:

– Нужно уничтожить всех евреев, цыган, славян. Убивайте, я возьму на себя все ваши грехи!

На аул, истошно воя, зашла четверка немецких бомбардировщиков времен второй мировой, юнкерсы с крестами на крыльях. Заход, и на бегущих детей сыплются бомбы. Взрывы кидали детей как тряпичные куклы, разрывали на куски – это если повезет, невезучих взрывы калечили.

И полз мальчишка с оторванными ногами, плача, стараясь успеть со всеми. И бежали вместе со всеми немецкие дети, неизвестно откуда взявшиеся – как и русские, они были одеты по моде времен Второй мировой. У некоторых на рукавах были повязки со свастикой, впрочем, разница в одежде было единственное, чем они отличались от остальных. Бежали, спасаясь от смерти, кричали от страха они как все остальные – русские, чеченские дети и дети Беслана.

А сквозь вой падающих бомб, грохот взрывов, крики и визг детей доносилось:

– За каждого убитого российского солдата нужно уничтожать чеченские аулы, откуда или рядом с которым было произведено нападение! – вещал Мириновский.

– Нужно уничтожить всех евреев, цыган, славян. Убивайте, я возьму на себя все ваши грехи! – кричал «истинный ариец».

– Мы будем вести борьбу с террористами до полной победы! – возвестил третий голос на иврите, и к кружащим над аулом самолетам присоединились штурмовики со звездами Давида на крыльях.

Современные самолеты, современные «сверхточные бомбы», которые так часто бьют мимо. Неизвестно, куда они должны были бить на этот раз, но разрывались бомбы среди бегущих детей.

На увеличение самолетов аул ответил увеличением числа детей. Теперь среди российских, афганских, немецких детей бежали и ребятишки с желтыми звездами на спинах, обозначающими: «еврей». Дети из еврейских гетто сороковых годов прошедшего века.

Самолеты различных времен и народов в воздухе вели себя довольно организованно, устроив слаженную смертельную карусель над тем, что было еще недавно чеченским аулом. Раз за разом они заходили на него, чтобы сбросить очередную партию смертоносного груза. Бомбы и ракеты падали на детей, не разбирая своих и чужих. И русские дети гибли от российских бомб, и немецких детей разрывали в клочья немецкие бомбы, и еврейских детей швыряли бомбы, сброшенные с самолетов с шестиконечными звездами на крыльях.

И вот выскочивший из-за забора смертник-шахид с криком «Аллах Акбар!» взорвал себя в гуще арабский детей, успевших прибавиться к этому потоку спасающихся и гибнущих. В гуще чеченских ребят взорвала себя «черная вдова». Где-то погибла ее семья, дети, и она решила, что вправе забрать жизнь чужих детей – ей еще придется держать ответ за это. Там, после смерти.

Но слаженно действовали не только самолеты. Дети помогали друг другу, невзирая ни на национальную, ни на временную принадлежность. Немецкий подросток нес на руках еврейскую девочку с окровавленной головой. Еврейский мальчик помогал русскому, которому не хватало сил в одиночку нести свою сестру с оторванной ступней – они вместе тащили ее, схватив за руки, а за ними оставался кровавый след. Вот арабский юноша с трудом успел выхватить из-под падающей стены немецкую девочку.

– За каждого убитого российского солдата нужно уничтожать чеченские аулы, откуда или рядом с которым было произведено нападение! – вещал Мириновский.

– Нужно уничтожить всех евреев, цыган, славян. Убивайте, я возьму на себя все ваши грехи! – кричал «истинный ариец».

– Мы будем вести борьбу с террористами до полной победы! – настаивал голос на иврите.

– Мы будем вести борьбу с терроризмом по всему земному шару! – хором возвестили два голоса на английском: один на чистом, другой с американским, точнее даже с техасским акцентом. И в воздухе над бегущими и гибнущими детьми на свои первые заходы пошли самолеты США и Англии.

А дети разных времен и народов продолжали бежать и гибнуть, их становилось все меньше, самолеты явно одерживали верх в этой ужасающей игре. Дети разных времен и народов одинаково закрывали головки ладошками в безнадежной попытке спастись, а осколки одинаково пробивали насквозь и ладошки, и головки, не спрашивая, чьи это дети – свои или чужие. Дети разных времен и народов кричали совершенно одинаково, получая раны и умирая. Но дети не сдавались, бежали и прятались, борясь за жизнь с отчаянием обреченных.

Бежал афганский мальчишка, волоча кишки, упала еврейская девочка, которой осколком снесло полголовы, взрывом кинуло на стену русского и немецкого мальчишек, маленькая чеченская девочка закрыла с криком лицо руками… Не помогло.

– Нужно уничтожать!!!!

– Убивайте!!!!!

– Мы будем бороться по всему миру!!!

– Убивайте!!!!

– Уничтожить!!!

Заходились, перебивая друг друга, голоса. И летели ракеты, и падали бомбы, и гибли с криками дети, и вставали кусты взрывов, которым, казалось, нет конца – в отличие от детей, которых становилось все меньше и меньше…

Сумев, наконец, с большим трудом преодолеть охватившее тело оцепенение, Аркадий запустил в телевизор опустевшей бутылкой. Бутылка влетела в экран по самое горлышко и остановила явно затянувшийся кошмар. Телевизор обиженно ухнул и зачадил. Дыма было немного, но он был очень едкий и в горле сразу запершило. Аркадий распахнул настежь окно и высунулся на улицу, прокашлялся. Прошел в ванну и сунул гудящую голову под холодный душ. Продержав голову пару минут под струей воды, что принесло некоторое облегчение, он лишь слегка вытер ее. Вернулся в свою комнату, открыл трюмо, взял из вазы две пятисотенные купюры и небрежно причесался. Потом взял чадящий телевизор и вышел из квартиры. Открыл электрощит и включил выбитый «автомат». Лифт не работал, да он и не рискнул бы воспользоваться им с дымящим телевизором и стал спускаться по лестнице.

«Мириновский, Мириновский. Вообще-то дело не столько в нем, сколько в нас. Мириновский что? Он политик, он сказал только то, что от него хотели услышать избиратели, электорат, елки-палки. И я тоже, как и большинство этого самого электората, уставшего от войны и ежедневных потерь, под конец первой чеченской компании готов был голосовать за самые драконовские методы, лишь бы там больше не гибли наши парни. Мне, как и остальным, для кого Мириновский тогда и сделал это заявление, было совершенно наплевать, что такие методы наведения порядка мало чем отличались бы от методов нацистов. Или кто-то считает, что от бомб умирать легче, чем от автоматных очередей или виселицы? Слава богу, что до этого не дошло и Мириновский не стал президентом.

Но! Кто-нибудь может сказать, сколько детей, чеченских и русских, погибло во время обеих чеченских компаний? Наверное можно посчитать, и были посчитаны искалеченные дети, но по погибшим точной цифры нет и быть не может. А каждый народ, чья армия вольно или невольно убивает ЧУЖИХ детей, должен быть готов к тому, что рано или поздно придется хоронить СВОИХ. Именно поэтому там, в его персональном кошмаре, вслед за самолетами, бомбившими аул, тут же появлялись дети этой же страны, чьи пилоты сбрасывали бомбы на ЧУЖИХ детей, в конечном итоге убивая СВОИХ!!!

Вот только американских и английских детей не было. Но американцы, чья армия огнем и мечом несет «демократию» по всему миру, не считаясь ни со своими, ни тем более с чужими потерями, должны быть готовы к тому, что 11 сентября может повториться. За все придется платить», – думал Аркадий, спускаясь по лестнице.

Выйдя на улицу, он под пристальными взглядами старушек, извечно сидящих у подъезда, выкинул все еще чадящий телевизор в мусорный ящик. Давненько он не шокировал старушек, не то что после Афгана. Тогда он постоянно подкидывал им темы для сплетен.

Да, как ни тяжело было пошевелить рукой во время кошмара, как все-таки он легко его остановил: всех делов – запустить бутылкой, и все закончено, дети перестали погибать. Как остановить этот кошмар в жизни? Гибель детей на больших войнах, при локальных военных конфликтах, в террористических актах, КТО и КОГДА это сможет остановить?

Когда, наконец, политики, отдающие приказы, начнут понимать всю ответственность, которую они несут не только за жизнь солдат, но и за жизнь детей, и не только СВОИХ, но и ЧУЖИХ?! Свои, чужие… Пока мы будем делить детей на СВОИХ и ЧУЖИХ, войны на этой земле не кончатся.

Но даже после Беслана Аркадий, задавая себе вопрос (Бог его знает, какой по счету раз) – а как бы он повел себя сейчас, если бы вернуть тот момент, когда на него свалился Гасан? – он лишь иногда, кривя душой, отвечал: «Не знаю». Это была ложь, он прекрасно понимал: повторись все вновь, он опять бы раскатал танком ненавистный кишлак. Это было выше его. Потому что на войне за жизнь друзей надо забирать жизни врагов, иначе только и будешь делать, что хоронить! Да и Гасан повторил бы все так же. Деваться ему было некуда, он погиб в надежде спасти семью, и другого ему было не дано. В такие моменты эта неизбежность произошедшего заставляла Аркадия особенно остро жалеть о том, что он слишком рано вылез тогда из танка… Хотя, если трезво судить, то за все зверства, творимые на войне, должны отвечать политики, принимающие решения о смерти тысяч (а то и миллионов) людей сидя в удобных креслах своих больших и теплых кабинетов. А не солдат, нахлебавшийся лиха войны, выполняющий приказ или самолично вершащий страшные суды в стрессовых ситуациях.

Аркадий прошел к продуктовому магазину «Оазис», который спрятался за базарчиком, что на остановке Океан.

На углу какая-то бойкая женщина лет под пятьдесят зазывала:

– Подходим, мимо не проходим! Покупаем пирожки! Сосиски с картошкой, два в одном. Молодой-красивый, покупай не жмись, и все у тебя будет зашибись!

Запой был неизбежен «как победа мировой революции», и Аркадий взял три пирожка – закусить по дороге домой, а то потом будет не до еды. Взяв в магазине пять бутылок водки, он вернулся домой и скатился в свой первый и пока единственный запой с момента появления в его жизни Нурии.

Нурия… Она сначала пыталась его остановить. Когда водка кончилась, он стал просить ее купить еще. Она отказалась. Он пошел по проторенной дороге: стал названивать соседям-алкашам, которые в любое время дня и ночи готовы были «пилить» куда угодно за рюмку-другую «огненной воды». Тогда она пошла сама. Пыталась уговорить его хотя бы поесть, но как всегда во время запоев, он не ел ни крошки, только пил водку и воду. Потом, когда он стал приходить в себя и его три дня подряд выворачивало наизнанку, она безропотно выносила тазик с чем-то там. Это что-то там было жидким и резко пахнущим. Потом Нурия его лечила народными средствами. Сырое яйцо с добавлением нескольких капель уксуса, щепоткой соли и кетчупом. Ради рассола купила квашеную капусту. Заставила его принять контрастный душ. Аркадий стал понемногу поправляться.

Дождавшись, когда он придет в себя, она вынесла свой приговор:

– Честно говоря, ты меня удивил. Мне тоже очень жалко детей, но я никак не ожидала такой реакции от мужчины. Но!! Тем не менее, я должна тебе сказать одну вещь… Я очень люблю тебя, Пастух, и я не хочу смотреть, как ты себя убиваешь. Я боюсь, что Беслан стал только поводом. Я не хочу, чтобы отец моих детей был пьяницей. В общем, так: если ты еще раз запьешь, я уйду от тебя.

Сказала так, что он понял – уйдет, однозначно.

8

Аркадий остановился и вытер снегом лицо. После бесланских событий прошло уже полгода, но при воспоминании о них у него по-прежнему горело лицо и стучала кровь в висках. Вот уже полгода как афганский мальчик опять вернулся в его кошмары. Полгода как Нурия пригрозила уйти в случае запоя. Нет, первые четыре месяца обычного перерыва он прожил без труда, но последние два ему дались тяжело. Из-за постоянной внутренней борьбы он был в напряжении и часто срывался. Нурия прекрасно видела его состояние и, как догадывался Аркадий, уехала в деревню не столько ради бабушки, сколько ради него. Он был благодарен ей за это. Понимая, что вечно так продолжаться не может, не знал, как завязать с пагубной привычкой.

«Закодироваться попробовать что ли, действительно? – подумал Аркадий, входя в подъезд. – Блин, когда же этот чертов лифт сделают?» – выругался он и поплелся на восьмой этаж пешком.

Между третьим и четвертым стояло пять наркоманов: четыре парня и одна девушка. Живший на четвертом Кощей давно и практически открыто торговал дурью, а его не трогали. Похоже, он неплохо прикармливал местных ментов. Когда-то давно, лет пятнадцать назад его звали не Кощей, а Батон. Батон был авторитетом местного разлива, и у него даже была своя бригада. «Бригада, блин, ага, – усмехнулся про себя Аркадий. – Набрал типа "крутых" пацанов и бегал тут качал».

Он даже как-то захотел проверить свою крутость на Аркадии. В результате на асфальте у подъезда остался лежать и сам Батон, и четыре его «торпеды». Потом Батон требовал с него три штуки зелени или грозился привести уже не четверых, а десяток, или на край выстрелить в спину.

Аркадий тогда только-только вошел в бригаду Мамонта, и недолго думая подключил их к этой проблеме. В результате все закончилось полюбовно. Батону пришлось лишь «накрыть поляну» для бригады Мамонта – «за беспокойство». После этого он по отношению к Аркадию был сама любезность.

Кто знает, может Батон и выбился бы в люди, если бы не подсел на иглу. Когда с Батоном это случилось – Аркадий не знал, но по возращению из Железноводска он застал уже половину от крепкого еще недавно парня. Еще через пару лет тот совсем растаял, и его стали называть Кощей. Зарабатывал он на жизнь теперь только торговлей наркотиков. Среди его постоянных покупателей были и бывшие члены его бригады, которых он так же заботливо подсадил на иглу, как, впрочем, и свою жену, которая продолжала жить с ним. Две тени когда-то цветущих и пышущих здоровьем молодых людей, которые теперь практически не выходили из дома. Постоянная война местных бабушек привела к тому, что днем покупатели не задерживались в подъезде, сразу испаряясь с заветной дозой. Но каждое утро на лестничной площадке между этажами находили одноразовые шприцы. Аркадия, как и всех жильцов дома, это конечно раздражало, но не так чтобы очень, т.к. он обычно миновал это место на лифте.

Когда он проходил мимо клиентов Кощея, он не старался быть аккуратным и довольно сильно толкнул одного из парней плечом.

– Эй, поаккуратней! – возмутился парень и уже тише добавил: – Шляются тут алкаши разные.

По лицу Аркадия скользнула дьявольская усмешка.

– Что ты сказал, щенок? – спросил он обернувшись.

По возвращению из Железноводска Аркадий, даже устроившись на работу, далеко не сразу стал законопослушным гражданином. Он слишком привык распускать руки, срывая злость и раздражение на других. Кулаки чесались, и он регулярно выходил «на охоту». Это случалось только когда он был пьян. Совсем необязательно это был запой. Некоторое количество алкоголя и плохое настроение было достаточным поводом, чтобы начать искать жертву, а лучше несколько. Охотился он в кабаках, в рюмочных и просто на улице. Для полноценной разрядки противник должен был быть серьезным: пара-тройка крепких мужиков, а лучше всего «крутых парней», которых он всегда бил с особым удовольствием.

Последний раз он выходил «на охоту» лет пять назад. То ли стал успокаиваться, то ли просто было лень, впрочем, в данном случае это одно и то же. А тут – ОБИЖАЮТ!!!

И где? В собственном подъезде! И кто? Наркоманы, которых вкупе с Кощеем ненавидит весь дом. Ай спасибо, ребята, ай молодцы, вот уж услужили так услужили, приготовьтесь получать аплодисменты.

Но Аркадий не успел обернуться, как хорошо поставленный удар, пришедшийся в нос, выбил целый сноп искр из глаз.

«Черт, а ведь действительно старею», – в очередной раз мысленно посетовал Аркадий. Ну не должен он был пропускать такой удар, даже в пьяном состоянии: не так уж сильно он был пьян. И «сторож» не сработал, впрочем, это была не смертельная опасность. А «сторож», как правило, пустяками не занимался.

Кровь хлынула из разбитого носа. Впрочем, падать, как того очевидно ожидал ударивший его парень, Аркадий совсем не собирался. Удара левой в челюсть парень, похоже, тоже не ожидал. Лязгнув зубами, он отлетел к стене, громко треснувшись об нее затылком. Даже после тесного общения с хирургом он еще не скоро сможет есть твердую пищу. Парень упал молча, зато девица, стоявшая рядом, огласив подъезд боевым визгом бросилась на Аркадия, выставив ногти. И сумела-таки поцарапать ему щеку, чертовка!

«Все. Превращаюсь в мешок – бьют кому не лень», – опять проворчал про себя Аркадий. Впрочем, он сумел перехватить руку девицы при повторной попытке выцарапать ему глаза. Увел руку, изменив направление движения, и дав шлепок пониже спины, отправил ее пробежаться вниз по лестнице. Судя по тому, что девушка, сбежав вниз, упала и схватившись за лодыжку закричала уже от боли, спуск был не очень удачным. Пока Аркадий занимался девушкой, он пропустил еще пару ударов. Хорошо хоть, что из четверки парней только двое внушали уважение, и один из них уже лежал без движения у стены. Коротким ударом в живот и тут же в нос он вывел из строя второго. На оставшихся двоих, явно наркоманов со стажем, хватило по одному удару. Аркадий был даже несколько разочарован: слишком быстро все кончилось. Но как только он стал подниматься по лестнице, на него скатился еще один, из бывших Кощеевых парней. Похоже, это он привел сюда новых покупателей. Он попытался ударить Аркадия ножом, но разогретый пусть и короткой дракой Аркадий на этот раз среагировал безукоризненно. И оставив свой нож в его руках, парень через секунду присоединился к валяющимся на площадке клиентам. Но и это было еще не все. Из дверей Кощеевой квартиры на шум выскочил довольно солидный дядя лет под пятьдесят пять. Его можно было вполне принять за «нового русского». Дорогая одежда, холеное, хорошо откормленное лицо. Будь Аркадий чуть потрезвее, он бы на всякий случай обошелся бы с этим «дядей» более бережно.

Но «дядя» начал с хамства:

– Ты че, козел?! – зарычал он, махая кулаками.

Но едва успел закончить вопрос, как получил прямой снизу в свою массивную челюсть, которая как-то нехорошо хрустнула. Аркадий дернул его вниз за дубленку, и «дядя» присоединился к лежащей на лестничной площадке груде тел. Вслед за ним выскочило два «быка», судя по всему телохранители «дяди». По крайней мере, увидев его падение (впрочем, самый финал оного) они, взревев, бросились вперед. Тут у Аркадия впервые зашевелилось беспокойство, что не стоило, пожалуй, «дяде» челюсть-то ломать, но менять что-либо было поздно, и он мгновенно прогнал беспокойство прочь. С «быками» пришлось повозиться, и когда они наконец скатились в общую кучу, у Аркадия к разбитому носу прибавилась разбитая губа и ссадина у левого глаза.

Он уже успел подняться на этаж, когда из квартиры вышел-таки Кощей: «Уф, успел». Увидев Пастуха, а также кучу слабо копошащихся тел, он округлил глаза и собрался было прокомментировать сию картину. Не успел, так как, щелкнув зубами, влетел обратно в квартиру затылком вперед.

«Действительно Кощей, весу как в мальчишке», – подумал Аркадий, аккуратно прикрыв дверь в квартиру.

Потом повернулся назад и некоторое время молча смотрел на результат своих трудов, промакивая носовым платком кровь с лица.

– Куда катимся, а? Куда? Такой толпой одного алкаша завалить не могут! Падать! – Аркадий многозначительно поднял и затряс обвиняющим перстом: – Падать правильно и то не умеют! Поколение покемонов, блин! – проворчал он с горечью.

– Сам урод! – раздался снизу девичий голосок.

– Умолкни, поганка, а то ведь спущусь! – интеллигентно пригрозил ей.

– Нет, не понять… Не понять им всю тонкость и ранимость моей души художника и музыканта, – скорбно проворчал искренне расстроенный Аркадий.

Он подул на разбитые костяшки – сказывалось отсутствие практики, раньше такого не было – и тяжело вздохнув, продолжил путь наверх, домой.

Вернувшись домой, он разделся, бросил испачканную кровью одежду в стиральную машину и умылся. Потом затолкал вату в левую ноздрю, из нее продолжала сочиться кровь, и заклеил медицинским клеем губу.

Пройдя в спальню, оделся, выпил залпом стакан водки и запил водой. Но после прогулки по свежему морозному воздуху этого было мало. Минут через пять он добавил еще один, на этот раз просто привычно занюхав кулаком, и снова вернулся в Афган…

9

На работу он вышел уже в марте.

– Наконец-то его сиятельство соизволило появиться на работе! – приветствовал его Сергей, высокий худощавый парень, напоминавший Аркадию Лешего.

– Еще день и мы бы стали, да клиент уже и стал, беспокоиться: «Где Аркадий? Где Аркадий?». Давай вытаскивай его, бери деньги и закупай материал по-быстрому. Денег он даст только тебе. Вот, – протянул Сергей листок. – Я все посчитал.

Аркадий проверил расчеты Сергея, подготовил чеки на уже приобретенный ранее материал и связался с клиентом.

После встречи с ним произвел закупки необходимого, распланировал работу на ближайшие дни… В общем, день получился довольно хлопотный, и о странном звонке Анастасии он вспомнил уже только под вечер. И тут же ей позвонил:

– Добрый день, Настя.

– Здравствуй.

– Иван не появился?

– Нет еще.

– Я заскочу часа через два, покажешь, что там за записка, ладно?

– Конечно, заходи.

– До встречи.

– Пока.

«Хорошо жить на втором этаже, и лифт не нужен, а то сломается – и топай как проклятый на восьмой. А люди ведь и на шестнадцатых живут. Кошмар!» – в очередной раз позавидовал Аркадий тихой завистью Ивану, нажимая кнопку звонка квартиры четы Тихих.

– Вовремя пришел, проходи с нами ужинать, – скомандовала открывшая дверь Настя и тут же ушла на кухню.

– Да я сыт, – оказал символическое сопротивление Аркадий.

– Я уже наливаю, борщ свежий, только сварила. Мой руки и проходи, – последовал категоричный приказ.

Учуявший аромат борща Аркадий не стал больше ломаться и, помыв руки, прошел на небольшую и уютную кухню.

– Здравствуйте! – дуэтом поздоровались Маша с Оксаной, ужинавшие гречкой с гуляшом.

Настя поставила перед ним большую тарелку парящего борща. Только съев первую ложку, он понял, насколько проголодался, да и вообще соскучился по горячему.

– Нурия приехала? – спросила Анастасия, с улыбкой глядя на уплетавшего борщ Аркадия.

– Нет… Звонила… Послезавтра приедет.

– Как борщ? Что ломался-то? Голодный ведь, обедал хоть сегодня?

– Некогда было.

– Вот именно – некогда. Еще борща будешь или сразу второе положить?

– Нет, супа больше не надо, а то я прямо тут у вас на коврике и усну.

– С Барсиком? – простодушно спросила Оксана, вызвав заразительный смех старшей сестры.

– Дядя Аркадий пошутил, – пояснила Анастасия младшей дочери.

Поужинав, девочки чирикнули: «Спасибо!» – и убежали в свою комнату.

Когда Аркадий, наконец, разделался со вторым и допил чай, Анастасия принесла и протянула ему записку и стопку денег.

– Ты прочитай сначала, – ответила она на немой вопрос Аркадия.

Прочитав записку, он задумчиво взял деньги и, не считая, закинул в сумку.

– Спасибо. Месяца через три отдам.

– Хорошо. Можешь не спешить.

– Сумму, как я понимаю, он оставил солидную?

Анастасия замялась, а перехватив взгляд Аркадия и вообще смутилась.

– Три миллиона, – сказала она и смущенно стала убирать со стола посуду.

Аркадий присвистнул.

– Рублей? – уточнил он на всякий случай.

– Да.

– Он принес их в тот вечер, когда был у меня?

– Я не знаю, – ответила Настя присев на стул и взглянув, наконец, в глаза Аркадия. – С утра сумки в шкафу не было, это точно. А вечером прихожу с работы – записка и деньги в шкафу.

– Надеюсь, ты не держишь деньги дома?

– Дома. Не хочу трогать, пока он не вернется.

– Зря. Лучше в банк положи, или хотя бы кредит за квартиру погаси.

– Нет. Пока Иван не вернется, ни копейки тратить не буду.

– Как знаешь. А по его отъезду что думаешь? Может это с работой как-то связано?

– Нет. Я звонила. Сказали, что он позвонил и предупредил, что увольняется в связи со срочным отъездом. Сказал также, что уезжает надолго. Звонил он утром. Но о том, что он уедет, Иван знал еще с вечера.

– ???

– Всю ночь прощался, – пояснила Анастасия, слегка смутившись.

– Понятно. Но ко мне он приходил без всякой сумки. А во сколько он пришел, не помнишь?

– Я уснула. Слышала как пришел, но про время не скажу. Хотя, кажется, около одиннадцати. Но сумки с ним не было точно. Как думаешь, куда он уехал? Мне покоя не дает это его «Всякое может случиться».

– Ничего страшного! – уверенно ответил Аркадий. – Судя по всему, он просто не хотел пугать тебя долгой разлукой. Струхнул, что за год ты все истратишь, вот и припугнул тебя слегка, чтобы деньги зря не тратила. Так что зря не беспокойся! Жди его, и он вернется. Только вряд ли через два месяца, скорее всего через год, – закончил бодро Аркадий.

– Буду ждать. Куда ж деваться?

– Ладно, спасибо за обед и ужин, мне пора.

– Вы заходите с Нурией к нам, мы будем рады.

– Обязательно зайдем. Ты только держи хвост морковкой, и все будет пучком! – наставительно сказал Аркадий, выходя из квартиры.

– Есть, сэр, – улыбнулась Настя, только как-то не очень весело.

Выйдя из подъезда, он направился домой той же дорогой, по которой обычно к нему ходил Иван – через парк. Оптимизма, который он пытался продемонстрировать расстроенной и встревоженной Насте, он, конечно же, не испытывал. Всю дорогу до дома он ломал голову, куда так срочно укатил Иван и откуда он взял такую серьезную сумму. Мог бы хоть его предупредить.

Подался в наемники? Чушь! На Ивана вообще это не похоже, да и куда? В середине 90-х, когда у них были серьезные проблемы с работой, Аркадий, шутя, предложил Ивану податься в наемники. Иван шутки не понял и не поддержал.

«И что-то я не слышал, чтобы наемники получали такие авансы, – размышлял Аркадий, шагая по парку. – Нет, война категорически отпадает. Что тогда? Киллерский заказ? Тоже чушь собачья. Снайпером Иван не был, это точно. А серьезного клиента с близкого расстояния не возьмешь. Или возьмешь? Это как к вопросу подойти. А такой аванс могли дать только за серьезного клиента».

Да и не в клиентах дело, Иван не пойдет на это! В этом Аркадий был уверен.

«Черт! Да где же он тогда деньги-то взял? Выиграл и скрывал, а теперь укатил на море с любовницей, отдав жене только часть денег? – невольно повторил Аркадий предположение Анастасии. – Теоретически возможно, но вряд ли. Во-первых, в тот вечер он явно никуда не собирался, во-вторых, за два месяца, не говоря уже о годе, надоест самая хорошая любовница, да и семью Иван так просто надолго не бросит», – категорично отмел Аркадий и эту версию, точно зная, как сильно друг любил жену и детей.

«И что у нас остается? Случайный "шухер", свидетелем которого Иван стал и перехватил сумку с деньгами? Его могли увидеть, и он решил залечь на дно, пока все уляжется? Тоже, мягко говоря, не очень логично. Оно конечно, в стрессовой ситуации люди не всегда действуют логично, тем не менее в таком случае деньги тоже надо было прятать, а не жене оставлять, да еще взаймы раздавать. Конечно, Анастасия не болтушка, да и я никому не скажу, но не зря говорят: "Знают двое, знает свинья". Нет, это тоже нереально. Ладно! Хватит голову ломать, слишком мало информации. Будем надеяться, что Ванька вернется и сам все объяснит», – заключил Аркадий, заходя в подъезд. Не дойдя до лифта, он резко развернулся и вышел на улицу.

«Чушь не чушь, а с Чекушкой поговорить надо. Хотя бы для очистки совести», – решил он и направился к Оазису.

Напротив магазина Оазис, торцом к нему, стояла одна из многочисленных в этом районе панельных хрущевок. У ближнего к магазину конца дома лежало два фундаментных блока – место сбора местных алкоголиков. Одним из завсегдатаев был Чекушка, невысокий, сухонький и довольно шустрый мужичок, которому с легкостью можно было дать как сорок, так и шестьдесят лет. Аркадий познакомился с ним во время запоев, сразу после армии. Чекушка был весьма полезен для мелких поручений. Из собиравшейся на блоках компании с того времени в живых за эти пятнадцать лет остался, кажется, он один. Да и из более позднего пополнения уже были потери, и мужики более молодые и начавшие пить намного позже его уже уходили в могилу или ходили с палочками из-за увлечения всевозможными суррогатами. А Чекушку, которого Аркадий ни разу не видел трезвым, как впрочем и пьяным в стельку, пролетевшее время вроде как и не задело. Заспиртованный он, что ли? Хотя дело скорее всего в том, что он не пил, ничего кроме водки и самогона, а опохмелялся на крайний случай кефиром, а вот к суррогатам не притрагивался.

Была еще одна черта, выделявшая Чекушку из его компании: он всегда был в курсе всех местных новостей. Именно поэтому Аркадий и решил поговорить с ним. Если Иван действительно стал свидетелем какого-то происшествия, то Чекушка обязательно знал об этом «шухере».

Чекушка оказался на месте с парой «коллег», увидев Аркадия, просиял и произнес свою коронную фразу, давшую ему кличку:

– О, Викторыч! По чекушечке? Спонсируй, я сбегаю!

– Обязательно, если поможешь, – Аркадий кивнул головой, приглашая Чекушку отойти в сторону, что тот с готовностью и сделал.

– Слушай, Чекушка, ты не в курсе, дней десять назад в парке у Химиков никакого «шухера» не было?

– А что случилось? – спросил смотрящий преданным взглядом Чекушка. Похоже, у него подошло время очередного вливания – он очень хотел оказаться полезным и получить честно заработанную выпивку.

– Понимаешь, – сказал наконец после некоторого раздумья Аркадий, – один мой знакомый неожиданно и спешно уехал. Бросил работу, семью и уехал. Вот я и подумал, может он видел что-нибудь, чего не надо?

Чекушка задумчиво почесал подбородок.

– Да нет, ничего такого, ради чего стоило бы бежать сломя голову, не было в районе давно, а уж в парке-то тем более. Так, шпана подралась немного, нарики машины чуток потрясли, квартиру обокрали, – задумчиво перебрал Чекушка события последних дней, и сделал окончательный вывод: – Нет, ничего серьезного не было.

Чекушка был явно расстроен, так ведь выпивка могла и мимо пройти.

– А ты к Графине сходи, – внезапно осенило его.

– К кому?

– Она же ясновидящая. Экстрасенс. Если ты ей глянешься, она тебе все про пропавшего парня расскажет.

– Ясновидящая? – недоверчиво спросил Аркадий, – Что-то я про нее не слышал.

– Точно говорю! Она меня от смерти спасла! – разгорячился Чекушка. – Лет десять назад, я еще работал тогда. Мы у нее гуляли, она и говорит мне: «Чекушка, не ходи завтра на работу, ни в коем случае не ходи!» Я и не пошел, а что? Нам только повод дай, вообще можем не работать, – хохотнул Чекушка. – Так вот, в тот день моего напарника послали в бетономешалке лопасть заварить. И то ли из-за сварки что коротнуло, то ли мудак какой по ошибке включил. Короче бетономешалка включилась и все. Не мужик – мешок с переломанными костями остался. Вот так вот! И еще Рыжего тоже спасла. Только ему впрок не пошло, через месяц машина сбила… Так что ты сходи. Только вот капризная она, зараза. Понравишься – все скажет! Нет – бесполезно, ни деньги, ни уговоры не помогут. К ней и бизнесмены, и братва приезжали, много денег давали и ничего. Молчит как рыба об лед, не любит она эту богатую шушеру.

– Ну давай, попробуем сходим, – без энтузиазма ответил Аркадий. В наличии алкашки-ясновидящей он сильно сомневался.

– Пошли! – бодро сказал Чекушка и повел его мимо школы в глубину квартала.

– А она что, голубых кровей, Графиня твоя?

– Ага, мутно-самогонных, – оскалился Чекушка и пояснил: – Она в молодости буйная уж больно была, вот ей в одной драке графином по черепушке и съездили. С тех пор она Графиня. Вон ее окна. Ты только сначала у нее самогоночки возьми, а уж потом спрашивай, – наставлял Чекушка Аркадия, когда они дошли последнему подъезду одного из домов, что стояли за школой.

– Разберемся, – отрезал Аркадий, которого всегда немного раздражала излишняя суетливость Чекушки.

Он вошел в подъезд, оставив провожатого на улице. В подъезде было темно и воняло кошками и чем-то кислым. Аркадий постучал в обшарпанную дверь.

– Открыто, – донесся из-за двери скрипучий голос, и Аркадий распахнул дверь в квартиру.

Прихожая освещалась слабым светом, который падал из зала. Кислый запах резко усилился. «Бражка», – догадался Аркадий. Мало того, в давно и основательно прокуренной квартире стоял тошнотворный запах табака.

– Проходи, Пастух, что встал-то? – раздался снова тот же голос.

Аркадий почувствовал, как мурашки запрыгали по спине. Он вдруг отчетливо понял, что эта торгующая самогоном Графиня, живущая в провонявшей брагой и табаком квартире, знает о нем ВСЕ, хоть и в глаза его еще не видела. Настроение, с которым он входил в комнату, сильно отличалось от того, с которым он несколько секунд назад входил в подъезд. Самоуверенности сильно поубавилось.

Комната давно не видела ремонта, лет двадцать точно. Выцветшие, сальные обои, серый потолок, полы и оконные рамы с облупившейся краской, в углу на облезлом комоде беззвучно мерцал черно-белый телевизор. В тусклом свете дешевой люстры, на которой горела единственная лампочка, за овальным дубовым столом, помнящим сталинские времена, сидела полная женщина лет шестидесяти с гаком. В огромном халате, надетом поверх кучи другой одежды, в меховых чунях, она походила на вилок капусты. Из-под всклокоченных, с проседью волос на Аркадия уставились два серо-мутных глаза. Во рту самым кончиком, каким-то чудом держалась тонкая дамская сигарета.

«Ну и чучело», – брезгливо подумал Аркадий.

На столе стояла пластиковая полуторалитровая бутыль с мутной жидкостью, пара пластиковых стаканов, нарезанные куски сала да разрезанная на четыре части нечищенная луковица.

– Проходи, Пастух, проходи. Выпей со мной – с чучелом, не побрезгуй, – проскрипела с улыбкой старуха.

«Так ты еще и мысли читать умеешь, что ли», – подумал Аркадий и вздрогнул. То ли случайно, то ли отвечая на его мысленный вопрос Графиня, прикрыв глаза, кивнула головой.

Пить ему, только что вышедшему из запоя, совсем не хотелось, но отказаться, если честно, просто не хватило духу. Он налил себе полстакана. Графиня налила себе полный и, сделав приглашающий жест, залпом выпила, закусив луком.

Аркадий поднял стакан, но прежде чем выпить, спросил:

– Графиня, а ты вообще-то кто?

– А какая тебе разница, Пастух? Ты пришел за Ивана узнать? Узнаешь. Пей.

Самогон огнем обжег глотку.

«Вот уж действительно "огненная вода". Градусов 60, не меньше», – решил Аркадий, занюхав куском лука. Есть он все же побрезговал.

– Семьдесят пять градусов, – подтвердила его догадку Графиня. – У меня спиртометр есть, двойная перегонка. Это не на продажу, для себя гоню. Давай еще по стаканчику, а уж потом поговорим. Ты присаживайся давай. Что стал как статуй?

Аркадий выпил еще раз и обернулся в поисках стула. Около окна стояло два табурета и скамейка. Когда он взял наименее испачканный из них, у него вдруг, впервые за много лет, сработал «сторож». Он резко обернулся и на мгновение, на долю секунды перехватил взгляд Графини. Нет, не тот мутный, а как он понял – настоящий, не замаскированный взгляд. Перехватил и чуть не утонул в темной бездне не мутно-серых, а совершенно черных глаз, пронзающих его насквозь. Аркадия обдало прямо-таки арктическим холодом. Но бесконечное мгновение, наконец, прошло. Графиня прикрыла глаза, а когда через пару секунд опять открыла их, на Аркадия вновь смотрели два мутно-серых глаза.

Придя в себя, Аркадий вновь спросил:

– Так кто ты все-таки, Графиня?

– Осторожней, Пастух, осторожней, – проворковала, откинувшись на спинку жалобно скрипнувшего стула, старуха. – Если ты спросишь меня в третий раз, я вынуждена буду ответить. Ты уверен, что хочешь знать правду? – спросила Графиня, уставившись на него вполне трезвым взглядом, навалившись грудью на стол.

«Кто ты?» – хотел было спросить ее Аркадий и в третий раз, но не тут-то было: челюсть не двигалась, несмотря на все его усилия.

Графиня с удовлетворенной улыбкой вновь откинулась на спинку стула, который в очередной раз жалобно заскрипел.

– Настырный, – сказала она почему то довольным голосом. – Ты не бойся, говорить ты можешь, только спросить в третий раз не сможешь. Ну не хочу я отвечать на этот вопрос, понимаешь? Не хо-чу! – кокетливо пояснила Графиня, разведя руки. – Можешь относиться к этому как к женскому капризу. Должна же быть во мне хоть какая-то загадка, – проскрипела она и затряслась в беззвучном смехе.

Аркадий смотрел на смеющуюся Графиню и с трудом сдерживал раздражение.

– Ты про Ивана обещала рассказать, – напомнил он.

– Не беспокойся. Вернется твой Иван в начале мая. Живой и здоровый. Ты даже удивишься, насколько здоровый. Поможет тебе с Крановщиком разобраться.

– Что еще за Крановщик?

– А помнишь, десять дней назад наркоманов в подъезде отоварил? Мужчина солидный, с телохранителями там был, помнишь?

Начавший догадываться Аркадий молча кивнул головой.

– Так вот это и был Крановщик. Бизнесмен, как сейчас говорят. Наркотики – одна из сторон его бизнеса. Хотя к Кощею он приходил не по наркотикам, они хотят… Впрочем, какая тебе разница до их дел, ты же не мент, – справедливо рассудила Графиня. – Так вот, ты ему челюсть сломал, он тебе счет предъявит. Солидный счет. Он свою челюсть любит. Иван поможет, но втянет тебя в историю, по сравнению с которой вся эта возня с наркоманами покажется тебе детским садом.

Графиня оценивающе посмотрела на Аркадия, и опять угадав его мысли добавила:

– Отказаться не сможешь, дело того стоит, поверь. Да… он денег тебе за помощь предложит – не стесняйся, бери сколько надо. Деньги для вас больше не будут проблемой. Но вот только воспользоваться ты ими не сможешь, – добавила Графиня после небольшой паузы.

«Почему?» – хотел, да так и не смог спросить Аркадий, впрочем, и так было понятно.

Графиня вновь наполнила стаканы. Выпив, Аркадий задал вопрос, который в свете последних новостей стал его волновать его особенно сильно:

– Слушай, Графиня, а у меня… дети будут?

– Будут. Та, которая любит, родит тебе троих. А теперь ступай, устала я, – взмахом руки Графиня остановила Аркадия, собравшегося задать очередной вопрос. – Ступай с Богом. Дай Чекушке денег, все восемь сотен, что у тебя в кошельке. Пусть сходит в магазин, принесет закуски: колбасы, сала, маринованных огурцов и еще чего-нибудь там, он знает… Самое главное, хлеба пусть возьмет, а то у меня вчера еще кончился.

Развернувшись, Аркадий двинулся к выходу из квартиры.

Когда он уже вышел в прихожую, Графиня окликнула его:

– Пастух! Не пытайся обмануть судьбу. Все предрешено в этом мире: и рождение, и смерть, и война… и любовь.

Аркадий молча вышел. Около подъезда его ждал Чекушка.

– Ну как, рассказала? – спросил он с надеждой.

Аркадий задумчиво посмотрел на него, кивнул, достал кошелек и пересчитал наличность. Восемь сотен, как и сказала Графиня. Он притянул деньги Чекушке, у которого радостно загорелись глаза.

– Графиня велела тебе в магазин сбегать. Возьми закуски: огурцов маринованных, колбасы, сала и еще чего-нибудь на твое усмотрение. Самое главное – хлеба не забудь.

– Ага, ага. Ну, я побежал? – спросил он нетерпеливо.

– Давай.

И счастливый Чекушка, хоть им было по пути, быстро засеменил вперед, в сторону Оазиса.

«Как немного нужно некоторым для счастья», – подумал Аркадий, провожая его взглядом и неторопливо отправляясь следом.

«Итак, что мы имеем? Если Графиня не врет, то Иван через пару месяцев вернется. Втянет меня в историю. Отказаться я не смогу, но заработаю кучу денег. Точнее, "сколько надо". Воспользоваться ими, впрочем, я опять же не смогу. Нерадостная перспективка. Похоже, Иван все-таки влез в криминал, а зря, не для него эти игры. Меня он, конечно же, не втянет. Это точно!»

Аркадий медленно шел домой, раздираемый противоречивыми чувствами. Он был рад, что с Иваном все в порядке и что он скоро вернется. Но совершенно не хотел встревать в какие-то истории со смертельным для себя исходом.

«А какая, скажите, еще причина кроме смерти может помешать мне воспользоваться деньгами? То-то и оно, что никакая. Ну уж нет, Ванюша, ни в какую авантюру ты меня не втянешь! Спасибо Графине, предупредила!»

Уже на походе к Оазису навстречу Аркадию попался спешащий из магазина Чекушка. Он радостно подмигнул Аркадию, не сбавляя шага, показал набитый пакет и засеменил в сторону дома Графини.

Тем временем в квартире, из которой только что вышел Аркадий, за столом в одежде Графини сидело существо, мало напоминавшее человека. Оно походило скорее на огромную жабу – так, если бы из нее попытались сделать человека. У существа был огромный рот, большие на выкате глаза, пупырчатая коричнево-желтая кожа и небольшие перепонки между пальцами.

Люстра и телевизор были выключены. На столе стояла свеча. Между свечой и существом, в совершенно белой тарелке – вещи явно чуждой для этого дома – стояла вещь еще более необычная. Это был шар размером с футбольный мяч из чистейшего горного хрусталя. Поверхность шара была покрыта тысячью маленьких граней. Свет свечи играл и переливался в кристалле, создавая там немыслимые узоры и сплетения. Графиня, ибо это все-таки была она, смотрела в глубину шара, сотрясаясь всем телом. Время от времени она издавала звуки, напоминающие одновременно тихое похрюкивание и кошачье мурлыкание. Графиня смеялась…

Когда через несколько минут в квартиру с покупками пришел Чекушка, в зале по-прежнему горела одна лампочка, а в углу безмолвно мерцал телевизор. На столе кроме самогона, стаканчиков и остатков сала ничего не было.

– Ты прямо как электровеник летаешь! – приветствовала его Графиня и жестом пригласила к столу.

– А то! – самодовольно ответил Чекушка и, поставив на стул пакет, протянул руку к бутылке с заветной жидкостью.

Часть вторая

Глава 1. Конюх

1

30 апреля 2005 года, США, штат Техас

Близилась полночь, для Вызова было почти все готово. В рукотворной пещере, в неверном пляшущем свете костерка сатанист в черной с красной каймой мантии напряженно обводил кровью пентаграмму – пятиконечную звезду в круге диаметром шесть метров. По концам звезды, уже за приделами круга, располагались пять замысловатых иероглифов. Пентаграмма была выложена в полу черным камнем явно не создателями пещеры, а много позже – может сотню, а может всего несколько десятков лет назад. На потолке, точно над пентаграммой, располагалась ее зеркальная копия – она также была выложена камнем. Много лет тому назад здесь уже явно кто-то пытался совершить Вызов. Обрывки шкур, кости, разбросанные по пещере, всевозможная утварь остались памятью тому. И поэтому вся немногочисленная сатанистская атрибутика смотрелась в этой пещере очень даже к месту. Впервые попав в эту пещеру, сатанист долго ломал голову: кто это был? Кто-то из индейских шаманов или же кто-то из первых переселенцев? Поразмыслив, он решил, что это определенно были переселенцы, привезшие на новый материк не только технологии и свою религию, но и свои пороки.

Сатанист очередной раз обводил пентаграмму кровью бродячего пса из темной бронзовой чаши.

Иероглифы он обвел отдельно, из другой плошки, сделанной из «небесного камня». Он купил ее в Египте за две тысячи долларов, ей было несколько сот лет. По крайней мере его убедил в этом продавец одной из лавчонок по продаже местного антиквариата. В этой чаше была кровь старого бродяги, убитого три дня назад. Обводил пентаграмму сатанист связанными воедино шестью перьями черного ворона. Все остальное было готово – точно согласно описанию в манускрипте, полученном при прошлом, впервые удачном Вызове.

Сатаниста звали Джо. Это был мужчина с европейской внешностью, пятидесяти с хвостиком лет, среднего телосложения и невысокого роста. Закончив обводить пентаграмму, он улыбнулся: как все оказалось просто. Не нужны оказались ни кровь девственниц, ни своя кровь, ни драгоценные камни, ни золото. Ничего сверхъестественного. Нужно было только: знать точное время и место, немного крови и самое главное, конечно, – заклинание. А сколько девушек было закопано в окрестностях пещеры, сколько он пролил своей и чужой крови, добиваясь Вызова! Об этом кроме него знал только Серж, его верный цепной пес. В молчании Сержа сатанист был абсолютно уверен, и не только потому, что хорошо оплачивал его услуги, но и потому, что всех этих девушек Серж и убил. Впрочем, не только их.

Пентаграмму Джо начал окружать числами и надписями, ежесекундно сверяясь с манускриптом. Закончив, он вновь напряженно посмотрел на часы: без пятнадцати двенадцать. Нет, стрелка определенно прилипла и не желала двигаться вперед! Он нервно потер ладонями и в сотый раз посмотрел на манускрипт с заклинанием. Лишь бы ничего не напутать! Да что же так долго тянется время!

Около туннеля, который вел из пещеры, на границе света и тьмы на камне сидел и наблюдал за суетящимся сатанистом крепкий мужчина. Это и был Серж. Он был также европейцем, почти на двадцать лет младше своего хозяина. Даже в слабом свете костра угадывался большой шрам на правой щеке. Шрам тянулся от глаза вниз, как след от причудливо сбежавшей слезы, и делал лицо похожим на маску Пьеро: мрачное выражение только усиливало сходство.

Серж уступил требованиям сатаниста и называл его хозяином. Привычка брала свое, и его уже перестало коробить от этого, как когда-то, когда он только стал работать на Джорджа…

…В ноябре 2001 года Малахофф Серж, бывший гражданин СССР, бывший старший лейтенант ВДВ, которому нелюбившие подчиненные дали когда-то давно кличку Конюх, сидел в баре. Он был пьяный в стельку и оплакивал свою пропащую жизнь. А ведь как все хорошо начиналось. Он – молодой лейтенант, отец – генерал, квартира в Москве, дача в Подмосковье, невеста также генеральская дочь и перспективы, перспективы… А три дня назад его, гражданина США, отсидевшего пять лет в тюрьме, выгнали даже с бензоколонки, где он работал то ли дворником, то ли уборщицей.

Первую мощную трещину судьба дала в проклятом Афганистане, в том единственном в его жизни бою. После ранения, полученного на высоте, военная карьера Конюха закончилась. Его оперативно переправили в Москву, где он попал в руки лучших военных хирургов. Они ювелирно зашили щеку, но не из-за нее он провел по госпиталям и санаториям почти два года. Два осколка, пролетевшие сквозь его желудок, и сейчас, пятнадцать лет спустя, нет-нет да напоминали о себе болями в животе.

Пока он лечился, закончился вывод войск из Афганистана, потом закончился, приказав долго жить, и сам Союз. Кто бы мог подумать?! Сергей не захотел возвращаться на службу, и отец устроил ему пенсию по инвалидности. Подумав и спокойно осмотревшись по сторонам, Конюх решил эмигрировать и уехал в США. Полтора миллиона долларов, которые отец заблаговременно, окольными путями перевел для него, значительно упростили как получение гражданства, так и жизнь вообще. Получая американский паспорт, он изменил в фамилии окончание с буквы «в» на «фф», также поменял имя на французский манер, став Сержем. Жизнь в стране бывшего вероятного противника с деньгами в кармане ему очень понравилась. Он поселился в Вашингтоне, где открыл небольшой магазинчик по продаже «русских сувениров». Интерес ко всему русскому был высок, дела шли неплохо.

Тем временем в России скоропостижно скончался отец, оказавшийся замешанным в скандал, возникший при выводе войск из Германии. Конюх подозревал, что в смерти отца не все чисто, но ехать в Россию разбираться в этом, подставляя свою шею под топор, ему совершенно не хотелось. Полученные незадолго до этого еще полмиллиона смягчили горечь утраты. На похороны он не поехал. Мать отказалась эмигрировать, и последний раз он ее видел семь лет назад, сразу после свадьбы. Тогда он женился на Мэри, на этой 100% американской стерве, о чем он тогда конечно еще не догадывался, и повез ее домой. Он хотел познакомить жену с матерью, показать Россию и попутно решить некоторые вопросы, связанные с бизнесом.

Прожили они с Мэри недолго, меньше двух лет. С точки зрения советского человека, пусть и генеральского сынка, она оказалась транжиркой, лентяйкой и довольно сварливой особой. Да, Наташка ей сто очков вперед дала бы.

Наташа, Наташа… Сначала, узнав о ее гибели, он, если честно, испытал горечь с примесью облегчения. Жениться он все-таки на ней не собирался, а тут еще эта история с Пастухом. А все-таки интересно, было у них что-то или нет? Он каждый раз задавался этим вопросом, когда вспоминал Наташу. В последнее время это происходило все чаще, особенно после пары бокалов виски, когда хотелось выть по-волчьи на луну, изливая горечь от обиды на судьбу-судьбинушку, так круто с ним обошедшуюся.

Лишь много лет спустя после гибели Наташи, уже в тюрьме, к нему пришло осознание того, что никто не любил и уже не полюбит его так беззаветно и преданно, как Наташа. Вместе с пониманием пришло и запоздалое чувство невосполнимой утраты. В такие моменты он жалел, что не дал ей родить ребенка и все гадал, кто бы у них родился – сын или дочь?

А в тюрьму его засадила Эдда, чтоб ее… Она очень плохо переносила, когда он, с ее точки зрения, пил лишнего. И вот однажды, когда он вернулся домой сильно навеселе, она закатила истерику. Он не сдержался и отвесил ей пару оплеух, чтобы заткнулась. И что вы думаете? Эта сука подала на него в суд. В Союзе многие мужики время от времени «учат уму-разуму» своих жен и не видят в этом ничего криминального. Как ни странно, большое количество жен разделяют эту точку зрения. А как же иначе объяснить тот факт, что тысячи заявлений, написанных сгоряча когда «суженые» совсем теряют границы дозволенного и приходится вызывать милицию, потом забираются обратно. Отец Конюха тоже частенько поколачивал мать, даже будучи генералом. И что? Мать любила отца до самой смерти! Но то в России, а тут была Америка.

Так что вызов в суд был для Конюха неприятным сюрпризом. Может ему попался не очень опытный адвокат, но скорее всего присяжных и суд против него настроил сам факт того, что он бывший СОВЕТСКИЙ десантник. Ему оказали честь, предоставив гражданство такой великой страны как США, а он, неблагодарный, воспользовался этим, чтобы регулярно и жестоко избивать гражданку США, имевшую неосторожность выйти за него замуж!

Короче, суд он проиграл по всем статьям: пять лет тюрьмы, все имущество как-то – магазин, квартира, обе машины и все деньги – отошло в пользу Эдды. Жизнь, давшая в Афганистане первую трещину, окончательно пошла прахом.

– Чтоб ей пусто было, суке! – скрипнул зубами Конюх и выпил очередную порцию виски. Прошло шесть лет, но его по-прежнему душила бешеная злоба при воспоминании о бывшей жене.

2

В тюрьме было тяжко. Пять лет от звонка до звонка. Воспитанный в Союзе, он не особо разделял людей по цвету кожи, но то было до тюрьмы. В тюрьме он был чужим для всех. Но если белые его просто игнорировали, то негры, пардон, афро-американцы, просто взъелись на него. А все потому, что он имел неосторожность одного из них назвать негром. Конечно, он уже знал, что надо говорить «афро-американцы» и что «негр» – это оскорбление. Он не хотел никого обижать, но вот вырвалось по привычке! В Союзе так учили, что человек с красной кожей – индеец, с черной – негр, а с желтой – азиат. Он пытался честно извиниться и объяснить недоразумение. Не получилось, его просто не стали слушать, а сразу начали бить. Численное преимущество как всегда увеличило обиду и уменьшило желание слушать. Пару раз он, сильно избитый, валялся в тюремном госпитале. Но сначала он попал в карцер, отправив в госпиталь несколько пациентов с черной кожей. В конце концов его все-таки отделали по полной программе, переломав несколько костей. Покинув стены госпиталя, Конюх решил, что с конфликтом надо завязывать. С большим трудом ему удалось устроить встречу со Старым Томом. Слово Старого Тома, сухонького мужчины лет семидесяти с лицом, изборожденным морщинами, имело большой вес среди черных братьев, по мнению некоторых – решающий. Надо ли упоминать, что он имел черный цвет кожи.

– Мне передали о твоем сильном желании поговорить со мной. Говори, белый, только коротко, – неприветливо встретил Старый Том Конюха.

Тот объяснил ему и про Союз, и про то, что не хотел никого обидеть, и о том, что уже пытался просить прощения.

– Мне не понравилось валяться в госпитале избитым железными прутьями. Если ваши парни еще раз на меня нападут, я начну убивать.

– Ты кого пугаешь, белый? – казалось, не только губы Старого Тома изогнулись в презрительной усмешке, а все его морщинистое лицо.

– Да нет, что мне тебя пугать? Ты старый, смерти не боишься, да и убивать я буду не тебя, а твоих молодых братьев. Как думаешь, сколько я успею отправить на тот свет ваших парней, прежде чем сам погибну – двоих-троих? Что вы выиграете от их и моей смерти? Мало чести забить толпой одного, а я, если надо, могу извиниться перед черными братьями еще раз, публично. Мне кажется, вам от этого будет больше пользы, чем от моей смерти.

Старый Том усмехнулся наивности Конюха. Он долго молчал, не сводя с него взгляд.

– Убить можно и ножом в спину. Пикнуть не успеешь, – ответил старик, продолжая рассматривать Конюха.

Конюх откровенно растерялся перед таким аргументом. Старый Том удовлетворенно ухмыльнулся.

– Хорошо, – выдал он наконец. – Иди, я подумаю над твоими словами.

Старый Том и сам бы не мог ответить, чем ему понравился этот белый из далекой страны. Официальные СМИ много лет ругали эту страну-врага. Старый Том уже давно не верил СМИ. Правда, последнее время эта страна вдруг стала другом – перед тем как перестала существовать. Вряд ли это было простым совпадением. И еще Старый Том помнил отзывы великого Мохаммеда Али о посещении СССР.

Ответа от него Конюх так и не получил, темная молодежь задирала его, но нападать перестали.

Тем не менее, до последней секунды своего пребывания в тюрьме он был в напряжении и почти все время проводил, занимаясь в спортзале – так, на всякий случай. Может, это напряженное ожидание нападения и было наказанием, выбранным Старым Томом за неосторожно брошенное слово? Кто знает.

После выхода из тюрьмы он сжег свой бывший магазин. Поступок глупый и бесполезный: во-первых, он знал, что экс-супруга давно продала его, а во-вторых, магазин, конечно же, был застрахован. Но глядя на пылающий магазинчик, он испытал «чувство глубокого удовлетворения», как говорил когда-то старый, а по большому счету и последний вождь Союза. Если честно, то в магазин он вломился ради 50 000 долларов, которые припрятал под кафелем в подвале «на черный день». Забрав деньги, он не стал задерживаться в Вашингтоне и быстро уехал в Техас. Почему именно туда? Да просто сел на первый попавшийся автобус и уехал.

3

Приехал он в город, название которого ему показалось забавным: Лаббок. Снял комнатенку и стал искать работу. С большим трудом, после трех недель поисков, он устроился на бензоколонку, где проработал год. «Всю жизнь мечтал о карьере дворника», – язвил он над собой. Но тем не менее, год он добросовестно отработал в надежде, что это будет замечено и он сможет устроиться на более приемлемую работу. Серж практически не пил, так, по выходным чуть расслаблялся в баре недалеко от дома.

И вот три дня назад его уволили, и все надежды пошли прахом. Третий день он заливал горе виски. Людей в баре сегодня было немного, и он сразу заметил, что пришедший минут пять назад и севший за столик в углу мужчина наблюдает за ним. Впрочем, это открытие не смутило Конюха – он уже стал вроде местной достопримечательности.

Некоторые посетители специально приходили посмотреть «как пьют по-русски», полными бокалами. Благодаря чему он получил неплохую скидку на выпивку.

Он довольно сильно успел набраться, когда в бар вошли пять негров. Тьфу ты, черт, опять – афро-американцев надо говорить, елы-палы. Надо все-таки завязывать с этой привычкой называть их неграми, мало что ли было неприятностей в тюряге, так и на бензоколонке все началось из-за этого…

…В тот день он мыл, как обычно, полы в магазинчике при бензоколонке, когда подъехали две фуры. Из кабин одновременно выскочили два черных парня, один пошел заправляться, а второй направился в магазин.

И как Конюха угораздило оставить ведро с водой около двери? И этот тоже хорош, как можно было не увидеть ведро через стеклянную дверь? Но что теперь поделаешь. Что случилось, то случилось.

Долговязый чернокожий парень резко распахнул дверь магазина, и полведра грязной воды оказалось на уже вымытом полу. Увидев это безобразие, Конюх, естественно, высказался в его адрес – высказался чисто по-русски. Неясно, понял ли тот насчет матери, но слово «негр» понял без сомнения.

– Кого ты негром назвал, белая обезьяна? – закричал он и размахивая кулаками бросился на Конюха.

Поняв, что объясняться и извиняться просто не осталось времени, тот, перехватив и вывернув руку, вытолкал долговязого из магазина. Конюх еще надеялся избежать драки. К сожалению, на этом все не кончилось – от грузовика на помощь долговязому уже заспешил второй водитель, с какой-то железкой.

Конюх с сожалением, проклиная язык, отключил коротким ударом долговязого и приготовился встретить его приятеля, когда заметил подъезжающего владельца бензоколонки. По взгляду Сэма он безошибочно прочитал приговор: уволен! От нахлынувшей обиды он с трудом сдержался, чтобы ни переломать негру кости. Поднырнув под руку с железякой, он сначала проверил на прочность пресс парня (так себе пресс оказался), а уж потом ударом в висок нокаутировал его.

Разговор с Сэмом ничего не дал.

– Тебя наняли мыть полы, а не избивать клиентов, – ответил тот категорично и рассчитал Конюха.

Все надежды найти приличную работу в Лаббоке пошли прахом. Конечно, это был не конец жизни, и пятьдесят тысяч «на черный день» были еще целы, сумма даже несколько увеличилась. Он уже решил, что поедет в Нью-Йорк, поселится на Брайтон-бич – среди своих выжить будет легче, верил он. Да, жизнь еще не кончилась, но было обидно, и он пил с горя, как всякий русский человек…

А негры, оказывается, обиделись на него не меньше, чем он на жизнь, и приехали разбираться впятером. Первым на него налетел все тот же долговязый парень, которого он первым отделал на бензоколонке – похоже, ему понравилось. Но и в этот раз из затеи набить морду Конюха у него ничего не получилось. Он с разбегу споткнулся об оживший вдруг стул, сам бросившийся ему в ноги, и трижды ударился о кулак Конюха, заботливо придерживающего его за грудки. Но бывшему десантнику пришлось отпустить долговязого, ввиду того, что лица и действия его дружков выражали явную агрессию. В результате чего лоб долговязого встретился с полом, ознаменовав сие событие радостным и звонким стуком. Схватив все тот же стул, Конюх опустил его на голову ближайшего противника, отправив обоих на пол. Третий парень попытался ударить его ногой в голову. Бил со знанием дела, похоже, его когда-то этому учили. Но то ли учили давно, то ли ученик попался никудышный. В общем, как сказал когда-то Куница – «На мешках получалось». Конюх пока еще не был мешком и, перехватив ногу, от всей души пнул парню между ног. Издав рев, подходящий скорее раненому носорогу, чем человеку, негр – точнее афро-американец – рухнул на пол, держась обоими руками за место, где бушевала боль.

Увернувшись от стула, которым в свою очередь попытался ударить его парень под четвертым номером, Конюх встретил ударом пятки в лоб пятого, и только после этого сломал нос четвертому. Одновременно с падением на пол последнего тела раздались радостные звуки сирен копов, которые стремительно приближались.

«Оперативно работают, черти», – невольно восхитился Конюх и вопросительно посмотрел на бармена, белого парня, между прочим. Тот, проявив расовую солидарность, молча кивнул на служебный выход, ведущий на соседнюю улицу. Да, как ни крути, а звание постоянного клиента все же дает определенные преимущества. Уже у выхода он перехватил взгляд посетителя, сидевшего за крайним столиком: тот был явно чем-то доволен.

Выбравшись на улицу, Конюх отправился домой, попутно купив литровую бутылку виски.

На следующее утро Конюх немало удивился, когда проснувшись от звука открываемой двери увидел вчерашнего наблюдателя, входящего в его комнату. Он совершенно точно помнил, что закрывал дверь на замок.

В свою очередь Джо, а это был именно он, тоже был сильно удивлен, увидев направленный ему в лоб Desert Eagle.

– А вы очень чутко спите, мистер Малахофф. Мне показалось, что я вошел почти бесшумно, и вы после вчерашних событий не проснетесь, – засмеялся он с небольшим смущением, попытавшись его спрятать за восхищением.

– Тюремная привычка. Зачем вы вообще пришли, если были уверены, что я сплю?

– Чтобы быть приятно удивленным в обратном. Это я вчера подсказал тем парням, где можно найти вас, мистер Малахофф, – сказал Джо, беззастенчиво рассматривая Конюха. Его фамилию он произносил медленно, как бы смакуя незнакомое слово. – Я даже подсказал им не нападать на вас сразу, а подождать, когда вы напьетесь. Эти водители так удачно появились, жалко было упускать такую возможность.

Конюх отреагировал на это только тем, что ствол пистолета, начавший было опускаться, вернулся в исходное положение.

– Вы не спросите, зачем я это сделал? – неискренне удивился Джо.

– Вы уже начали, рассказывайте дальше, – спокойно ответил Конюх, мельком взглянув на бутылку виски.

Там, как всегда в таких случаях, оставалось грамм сто «огненной воды» – на опохмелку. Если бы не незваный гость, то он с радостью и немедленно употребил бы их по назначению.

– Хотелось посмотреть, на что способен бывший лейтенант русского десанта в таком состоянии.

Говорил гость спокойно, совершенно, казалось, не обращая внимания на оружие.

– И вчерашний результат, и ваша сегодняшняя реакция меня вполне устраивают, мистер Малахофф. У меня к вам предложение. Вас, как я слышал, уволили с работы, которая, впрочем, явно не подходила для такого человека как вы.

– Что за работа? – мрачно спросил мучимый похмельем Конюх.

Кроме того, он уже давно перестал верить в подарки судьбы и сильно сомневался, что утренний гость предложит что-то стоящее.

– Я хочу предложить вам работу моего телохранителя. Пока… Ну, а дальше видно будет. Согласны?

– Сколько? – без энтузиазма спросил Конюх и, плюнув на все приличия, одним большим глотком осушил остатки виски прямо из горлышка. И чуть не поперхнулся, когда Джо назвал сумму, равную чуть ли не годовому заработку на бензоколонке.

– Это за сколько? – уточнил он осторожно.

– За месяц. Как я знаю, в России зарплату платят не раз в неделю, а раз в месяц, – ответил Джо, и по-своему растолковав недоверчивое выражение лица Конюха, добавил: – Это вначале, потом, если вы оправдаете мое доверие, то будет больше. Кроме того, у вас отпадет необходимость снимать жилье и тратить деньги на пропитание. Жить вы будете на моем ранчо. Итак, вы согласны?

Конюх поверил ему. И хотя предложение было явно «с душком», собрав все чувства в кулак, чтобы не закричать от восторга, он сдержанно ответил:

– Да.

– В таком случае собирайтесь. Вы немедленно переезжаете из этого клоповника ко мне, и сегодня же приступаете к работе.

Так он стал телохранителем Джона. Впрочем, это только так называлось – телохранитель, на деле «цепной пес» куда больше бы соответствовало действительности. Джо был главой секты сатанистов. Это не был филиал Церкви Сатаны, официально зарегистрированной в США. Джо не хотел ни с кем делить власть, и организовал свою секту. Странные порядки были в ней. На сборищах сектанты сначала курили легкие наркотики, потом пели песни о никчемности жизни и величии смерти и конечно же, напившись «Свободы», вызывали дьявола. Вызовы почти всегда были успешны, что не было удивительным, учитывая состояние вызывающих. Обряд завершался непременными танцами вокруг полуразвалившегося гроба. Многие танцевали голыми, а заканчивалось все неизбежной оргией.

Сектанты вносили в кассу секты довольно приличные деньги. Кроме того, рано или поздно «старые» члены секты переселялись на ранчо Джо, предварительно передавая ему все права на свое имущество и сбережения. Уже через месяц Конюх понял, что заставляло их так поступать.

Джо однажды поручил ему раздать членам секты стаканы с напитком. «Свободу» пили перед вызовом, для «единения свободных от оков условностей душ». Конюх без труда догадался, что в состав напитка входит сильный наркотик. Так вот, давая ему поднос, Джо поручил проследить, чтобы два крайних стакана попали именно тем членам секты, на которых он указал. Позже, когда сектанты с пением, больше похожим на вой, стали творить обряд вызова, они с Джо отвели двух безвольных сектантов в его кабинет, где те как куклы подписали все поданные им бумаги. И через день они присоединились к сектантам, жившим на ранчо Джо, расположенном в пятидесяти километрах от города.

«Ранчо» – говорил Джо. Да, наверное тут было когда-то ранчо. Но теперь, по мнению Конюха, больше подошло бы название «усадьба».

Жили сектанты в большом и уютном доме, похожем на санаторий, с хорошей обстановкой, парком и двумя бассейнами. Большой гостевой дом находился метрах в ста от дома, в котором проживал хозяин. Построен он был в виде квадрата с небольшим внутренним двориком. В центре же дворика располагался еще один маленький бассейн. Дом имел огромные окна и казалось, был построен только из стекла. Вообще сам дом и сад производили впечатление рая, что плохо вязалось с образом сатанисткой секты. И тем более самими сатанистами, что с утра до ночи бродили по ранчо, пели песни, медитировали или просто сидели, уставившись в одну точку, находясь под воздействием более слабого варианта «Свободы». Новым членам секты Джо любил показывать счастливых и беззаботных людей, сумевших, по его словам, «отречься от всего лишнего, сбросивших оковы условностей и освободивших свой разум». Освобождение от оков заключалось в первую очередь в освобождение от одежды и стыда. Сектанты беспорядочно занимались сексом, везде и всюду, не стесняясь ни друг друга, ни охранников, ни редких гостей.

О том, что сектанты, поселившиеся на ранчо, отправлялись на тот свет через три-четыре месяца, Джо новичкам, конечно, не говорил. Мужчины отправлялись на тот свет преимущественно от сердечных заболеваний – Джо подмешивал им в «Свободу» лошадиные дозы Виагры. От чего умирали женщины, Конюх так и не узнал. Впрочем, некоторые отправлялись на тот свет еще быстрей. Если вдруг у кого-то наступало просветление в голове, и он начинал задавать лишние вопросы, то в дело вступал Конюх. Сколько сгубленных душ на его совести, он старательно не считал после четвертого скоропостижно скончавшегося сектанта, закопанного, как и остальные, на кладбище рядом с ранчо.

Конюха некоторое время очень беспокоил вопрос: а не заинтересует ли полицию тот факт, что незадолго до смерти сектанты передавали свое имущество Джо? Когда он задал этот вопрос хозяину, тот рассмеялся и объяснил:

– Конечно заинтересовал бы, если бы шериф не получал от меня ежемесячно конверт с довольно приличной суммой!

Кроме Конюха у Джо было еще пять охранников-телохранителей. Уже через месяц он стал их начальником. Правда, на жаловании это мало отразилось, но если учитывать, что за каждое «специальное задание» шли хорошие премиальные, выходило очень неплохо. Эти же премиальные быстро заставили замолчать совесть. «В конце концов, я нахожусь в стране, так или иначе виновной в развале Союза. Будем считать это партизанской войной, маленькой местью за большие обиды!», – мрачно усмехнулся он.

Он ни разу не пробовал «Свободу», но, как и все охранники, был совсем не против попользоваться безотказностью одурманенных сектанток. Впрочем, и в нормальном состоянии сектантки без особых проблем соглашались на секс с охранниками.

За жилье и за питание платить не было нужды, сумма на счете быстро росла. Конюх уже стал подумывать о том, чтобы накопив солидную сумму, сделать Джо «ручкой» и уехать подальше от этого дурдома. В том, что рано или поздно его хозяин загремит на электрический стул, Конюх ничуть не сомневался. Важно было не попасть туда вместе с ним. Он решил покинуть Джо на следующий же день после смены шерифа, но никак не позже, чем года через три. Деньги он переводил на счет в Нью-Йорке, который открыл, воспользовавшись документами «скоропостижно скончавшегося» сектанта, очень похожего на него. Так что в случае чего – «ноги в руки» и ищи-свищи его. Откроет в каком-нибудь маленьком городке магазинчик, женится, заведет детей и все будет о'кей! Вот только жену надо будет брать не американку, хватит с него, а русскую. И не из тех, что живут в Америке, а из России. В чужой стране, без родных и знакомых, не знающая законов, а желательно и языка – любая девушка будет послушной женой. А уж если и попадет мужу под горячую руку, то жаловаться никуда не побежит, это точно, разве маме по телефону поплачется.

Сначала Конюх думал, что его хозяин просто авантюрист, зарабатывающий деньги на секте, и относился к этому совершенно спокойно – мало ли кто как деньги зарабатывает. Но уже через месяц Джо взял его с собой, и они вдвоем, ночью приехали в эту самую пещеру, вход в которую прятался в зарослях на дне небольшого оврага. И Джо уже сам, в одиночку стал совершать обряды Вызова. Надо ли говорить, что его обряды сильно отличались от тех, что совершались в секте. Совершал он обряды совершенно серьезно и раз за разом искренне расстраивался неудачам. Конюх в обрядах не участвовал, а сидел всегда в одном и том же месте, у выхода из пещеры. Как он понял, хозяин брал его только потому, что вдвоем не так страшно. Конюха забавляли попытки Джо вызвать Дьявола, и он стал воспринимать его как слегка умалишенного. Ему порой стоило немалых сил, чтобы хозяин об этом не догадался.

Конюх очень не любил эту пещеру, она давила на него. Он кожей чувствовал постоянное давление чужой, темной воли. Определенно это была очень старая, точнее древняя пещера. Сколько обрядов в ней было совершено, сколько жертв принесено?

И хотя Джо считал непременным атрибутом Вызова кровь, вначале все было довольно безобидно. Он использовал свою кровь, кровь всевозможной живности, как-то: черные коты, вороны, лягушки, собаки и так далее. Убивать их, конечно, приходилось Конюху. Противно, но куда денешься? Потом стало хуже. Джо вбил себе в голову, что ему просто необходима кровь девственниц. Вот тогда Конюх, что называется, встал на дыбы. Во-первых, ему совершенно не улыбалось сесть в тюрьму из-за причуд хозяина, слишком уж много трупов он вешал на свою шею, эдак запросто можно было спалиться. А во-вторых, он понятия не имел, где брать этих самых девственниц.

«Да они тут у вас трахаются чуть ли не с детского садика!», – закричал он тогда в сердцах на Джона.

На это тот резонно ответил, что в небольших городках все не так плохо, и что у него есть знакомый гинеколог, который даст адреса. Джо сказал, что за эту работу Конюх как всегда получит хорошие премиальные, а также намекнул, что он может запросто уволить строптивого охранника. О том, что «увольнение» будет на тот свет, было понятно и без пояснений. И хотя Конюх ему не очень-то поверил, последний довод оказался решающим, и он послушно закопал в окрестностях пещеры трупы двенадцати девушек с перерезанными глотками в возрасте от тринадцати до семнадцати лет.

Казалось, этим бесплодным попыткам вызвать дьявола не будет конца, но три месяца назад Джону удалось вызвать НЕЧТО. Сразу после того, как Джон начертил пентаграмму еще теплой кровью черного ворона и прочитал заклинание, раздался грохот и посреди пентаграммы заклубился черный дым, резко запахло серой. В дыму появился неясный, горящий огнем силуэт. Раздался звук, похожий на металлический скрежет. Пришелец что-то сказал Джону и с грохотом пропал. Когда дым развеялся, в центре пентаграммы остался лежать древний манускрипт. Сатанист нетерпеливо бросился к центру пентаграммы, несмотря на приступ удушающего кашля, и схватил манускрипт так, будто всю жизнь только этого и ждал.

– Написан кровью, как и полагается! – проговорил он, рассматривая манускрипт. И как он это определил? Наверное, просто верил в это.

– Дьявол! Ничего непонятно, нужен перевод, – выругался Джо и выбежал из пещеры. Когда Конюх, подобрав вещи хозяина, выбрался из пещеры, он не нашел ни Джо, ни машины.

– Мда… – прокомментировал он свое открытие и отправился на ранчо пешком. Сначала он шел шагом, а потом перешел на бег трусцой, благо до финиша было чуть больше восьми километров. Когда он наконец добрался до ранчо, то не нашел Джо и там. Заспанный Поль, один из охранников, передал Конюху, что хозяин срочно уехал и оставил его старшим.

– Прилетел как ошпаренный, схватил кейс и сразу уехал, – рассказал озадаченный Поль. – Я спросил, надолго ли уезжает, так он сказал, что не знает и что обязательно позвонит. Слушай, Серж, что произошло?

– Кажется, на него сошло озарение, – туманно и в тоже время отрезая дальнейшие расспросы ответил Конюх.

Джо не было два месяца. За это время он несколько раз позвонил, координируя в общем-то размеренный ритм жизни секты. Конюху пришлось взять на себя обязанности главы секты и проводить сборища, собирать деньги, руководить жизнью ранчо.

Вот только новых жильцов на ранчо за время отсутствия Джо не поступило. Впрочем, когда тот вернулся, он даже не обратил на это внимания.

Только взглянув на сияющее лицо вернувшегося хозяина, Конюх понял: Джо нашел то что искал. Он, конечно же, не ошибся. Едва выйдя из машины, Джо позвал его с собой. Он быстрым шагом прошел в свой кабинет, дверь в который запер едва Конюх вошел.

– Серж, я нашел, нашел!!! Перевод в моих руках. Мне пришлось немало потрудиться. Я слетал в Европу и в Азию. И вот он! – он расстегнул кейс и достал папку, в которую был уложен заботливо защищенный пластиком пергамент. Потом трясущимися от нетерпения руками вытащил из папки лист с напечатанным текстом и затряс им в воздухе.

– Вот он!!! Через три недели мы совершим обряд. Обряд Вызова, по всем правилам, и этот мир будет принадлежать мне!!! «Безграничная власть» – говорится в этом куске пергамента, и я верю в это!!!

Джо порывисто подошел к Конюху и затряс его за плечи.

– Моя власть будет безгранична, понимаешь?! Безгранична!!! Тебе тоже достанется кусочек власти, Серж, моя верная правая рука. Весь мир, все женщины – эти высокомерные стервы – будут у наших ног.

Не увидев в глазах Конюха энтузиазма, сатанист немного остыл и отошел к окну. Глядя вдаль, он продолжил уже гораздо спокойней, даже тихо, только с нескрываемой ненавистью:

– Ах, как я буду мстить всем этим людишкам, из зависти к моему таланту испортивших мне жизнь…

Он долго молчал и смотрел в окно, прежде чем закончил уже совершенно спокойно:

– Я немного отдохну, Серж, а ты иди, занимайся делами. Когда понадобишься, я позвоню.

– Хорошо, хозяин.

Выйдя из кабинета, Конюх прошел в свои двухкомнатные апартаменты. Он совсем не разделял оптимизма хозяина. Перспектива участвовать через три недели в «Вызове по всем правилам», повергла его в уныние. Он не верил в благополучный исход этой затеи. Хозяин брал его для охраны, но он был абсолютно уверен: вырвись то НЕЧТО, что они вызвали в прошлый раз, за границы пентаграммы – они оба были бы обречены на мгновенную и скорее всего мучительную смерть. Почему Джо так поверил написанному в манускрипте? Его могли запросто обмануть! Использовать для выполнения Обряда Вызова, а потом просто уничтожить. Власть не конфета, ее просто так не отдают.

Конюх смотрел невидящим взглядом на мерцающий телевизор и думал: а не стоит ли в срочном порядке покинуть сей гостеприимный дом? Но любопытство и возможность успеха со всеми возможными перспективами удержали его от этого шага. «А если действительно получится и он получит власть, остаться его правой рукой будет совсем недурственно, да и отомстить мне тоже есть кому».

Конюх весь вечер терзался сомнениями, так и не придя к окончательному решению. Спать он лег изрядно выпив. Но утро вечера мудренее, и встав с утра, он твердо решил участвовать в Вызове. Или пан – или пропал.

И вот наконец эти несчастные три недели закончились. Наступила ночь с тридцатого апреля на первое мая – день всемирной солидарности трудящихся, говорите, а Вальпургиеву ночь не хотите?!

Джон явно нервничал. Больше пяти лет назад он впервые увидел эту пещеру во сне. Сначала видения были неясными. Какие-то люди творили обряд Вызова. Сон повторялся снова и снова, с каждым разом все отчетливей, пока он не понял, что должен отыскать эту пещеру. И вот однажды, выйдя из дома, он закрыл глаза и покрутился вокруг себя, вытянув руку. Запомнив направление, куда указывала рука после остановки, он сел в машину и поехал. Он сам не особенно понимал, что делает, словно кто-то им руководил.

Холм, овраг и спрятавшийся в зарослях длинный полузасыпанный вход. И через каких-то десять минут езды он его увидел. Без труда отыскав пещеру и войдя в нее, он тотчас узнал то, что видел неоднократно во снах. И этот прокопченный, выложенный камнем, высокий – метров семь-восемь свод, и пентаграммы. Он нашел эту пещеру. Пещеру, которую обитавшие в округе во множестве койоты не только не использовали в качестве логова, но даже не оставили ни одного следа на толстом слое пыли, покрывавшей пол. Тогда, впервые глядя на пентаграмму, на разбросанные по полу людские кости и черепа, он понял, что он – Избранный. Его вызвали сюда неслучайно, и его неминуемо ждет успех! Кости он не тронул, да и вообще старался не тревожить что-либо в пещере без нужды, даже пыль и гирлянды паутины. Кто знает, что здесь валяется случайно, а что имеет непосредственное отношение к обряду. Среди всевозможного барахла в книжных магазинах, в библиотеках и даже интернете не было ни одного заклинания, ни одного обряда вызова, который он бы не испробовал. Ничего ни получалось. Он экспериментировал, сочетал элементы различных ритуалов и обрядов, придуманных в различное время и разными народами. И наконец ему повезло…

Сатанист взглянул на часы. Черт! Уже три минуты первого! Столько ждать и задуматься в самый ответственный момент. Хорошо хоть, что начинать ритуал вызова не обязательно с точностью до секунды.

Джо подошел к пентаграмме и начал читать заклинание на языке, который давно уже не звучал на земле. Читая заклинание, он чертил перьями в воздухе иероглифы – такие же, какие были и на пентаграмме. Он действительно писал их, а не просто водил перьями в воздухе. Иероглифы проявлялись, словно написанные дымом, и уплывали, занимая свое место по кончикам звезды.

Кровь, которой была очерчена пентаграмма, вдруг стала светиться, и чем дольше читал Джо заклинание, тем ярче она светилась, пока не стала гореть ярче пламени костерка. Когда последний иероглиф был дописан, они все разом резко поднялись к самому потолку. На потолке огненными линиями запылала вторая пентаграмма, зеркальная копия написанной на полу. Поднявшиеся иероглифы заняли свои места, также запылав огнем. После этого пентаграмма, начертанная на полу, соединилась со своим отражением на потолке частоколом огненных столбцов. Столбы, исходящие из иероглифов, были значительно толще остальных и повторяли контуры иероглифов.

Пещера содрогнулась, с потолка посыпался какой-то мусор. Воздух пришел в движение, наполнившись жаром и вонью, которую Конюх определил для себя как смесь серы с конским потом, а может и мочой. Он начал сожалеть о своем решении присутствовать при Вызове, но бежать уже было поздно. В центре пентаграммы вновь появилось Нечто.

Появившаяся огненная фигура была ростом чуть больше метра, но стремительно росла в размерах. Волна тошнотворного УЖАСА и безмерной ТОСКИ охватила Конюха, сбив дыхание.

Джо уже заканчивал читать заклинание и надрывал глотку, буквально выкрикивал последние слова, когда произошло то, чего он явно не ожидал.

Дьявол, а это был именно он, почти уперся в свод пещеры, когда клетка, в которую превратились соединенные пентаграммы, ударила его своими огненными столбами. Дьявол взревел, почти в два раза уменьшившись, после чего метнул в Джо огненный шар. Тот превратился в живой факел, и страшно крича стал крутиться по полу, безуспешно пытаясь сбить пламя.

– ИДИОТ!!! Не ПОКОРИТЬ, а ПОКОРИТЬСЯ!!!! – проревел Дьявол, перекрывая вопли Джо.

Дьявол еще долго исторгал проклятия, громыхая на языке, рожденном задолго до появления людей.

Тем временем Джо перестал кричать и кататься, застыв обугленной дымящей статуей со скрюченными руками. Рот так и остался открытым в последнем крике. Источаемый трупом смрад выдавил, казалось, из пещеры остатки кислорода. Конюх с трудом остановил рвотные спазмы.

В наступившей тишине переведя взгляд с останков хозяина на пентаграмму, Конюх содрогнулся, почувствовав вдруг как волосы на голове заходили ходуном. Дьявол стоял и молча не мигая смотрел прямо на него.

– А ты, пожалуй, подойдешь мне. Может быть даже больше, чем твой хозяин, – задумчиво проговорил он. – Ты пришел сюда, что бы стать правой рукой моего наместника. Надеюсь, ты не откажешься сам стать наместником? – спросил Дьявол и не дожидаясь ответа продолжил как о давно решенном: – Можешь не отвечать, и так знаю, что хочешь, иначе тебя бы здесь не было. Тебе придется преодолеть некоторые трудности при выполнении моего задания, но награда по своей щедрости превзойдет все твои ожидания, – пообещал приободрившийся Дьявол.

Перехватив взгляд, брошенный поежившимся Конюхом на обугленного Джо, он терпеливо пояснил:

– Твой бывший хозяин сделал непростительную ошибку. Вместо «покориться» он произнес «покорить». Как сам понимаешь, покорить меня нельзя, мне можно только служить. О том, умышленно он ошибся или нет, у меня еще будет время с ним пообщаться. Что же касается тебя… Так вот, если ты согласишься служить мне, то будешь моим Наместником на Земле с неограниченной властью. Думай быстрей, у меня не так много времени. Итак, ты согласен служить мне?

У Конюха вдруг пересохло во рту так, что он не мог и языком пошевелить, не то что говорить. Он только молча, кивнул головой.

– Как я понимаю, ты согласен. Только ты должен непременно это произнести вслух. Должно прозвучать твое СЛОВО, – по-прежнему терпеливо пояснил Дьявол. – Итак, ты согласен служить мне? – повторил он свой вопрос.

Конюх ничего не мог сделать, рот явно не слушался его, а крестик, висевший на шее, стал ощутимо нагреваться.

– Постарайся, а то я сейчас сорвусь отсюда и все придется отложить на целый год.

– Да. Я согласен, – смог, наконец, хрипло выдавить из себя Конюх.

– Прекрасно! Теперь ты должен будешь заново прочитать заклинание. Мне приходится тратить слишком много сил, чтобы находиться здесь.

Кивнув головой, Конюх на ватных ногах пошел за заклинанием. Дьявол остановил его:

– Не нужно. Я помогу тебе, чтобы ты случайно не повторил досадной ошибки своего скоропостижно покинувшего нас хозяина.

Конюх почувствовал, что его рот, как у марионетки, зажил собственной жизнью и начал читать заклинание. Текста он, собственно, даже и не слышал из-за стучащей в ушах крови. Его било в легкой лихорадке, пот струился по лбу, заливая глаза, но он не мог пошевелить даже пальцем, чтобы смахнуть его. По мере того как он читал заклинание, висевший на груди крестик начал нагреваться все сильней и сильней, пока не стал обжигать кожу. Но пошевелиться чтобы снять его Конюх по-прежнему не мог.

На этот раз чем дальше звучало заклинание, тем слабей светились прутья клетки. Когда смолкло последнее слово, столбцы горели розоватым, чуть различимым даже в сумраке пещеры светом.

За спиной дьявола возник черный трон с высокой, почти до потолка спинкой. У трона были широкие, в полметра подлокотники, выступавшие далеко вперед.

Дьявол немедленно и вольготно расположился в нем. Конюх, наконец, овладел своим телом и, сорвав, выкинул прочь пылавший огнем крестик. Явственно запахло горелым мясом, но боли Конюх не почувствовал. Упав на пол пещеры, крестик рассыпался в прах.

Крестик. Серебряный крестик, подарок его бабушки. Тайком от зятя-коммуниста она крестила семилетнего внука и подарила ему на крещение этот серебряный крестик.

«Ты носи его, не снимай, я его намолила, он убережет твою душу!» – горячо прошептала она ему на ухо.

Сергей, конечно, не носил крестик. Пионеру, комсомольцу и курсанту было не к лицу носить церковную атрибутику. А офицеру уж тем более, так что в Афганистан крестика он тоже не взял, несмотря на слезные просьбы бабушки. Она привезла крестик ему в госпиталь и, одев, заставила поклясться, что тот больше не будет снят.

– Кабы крестик был с тобой, так пули, глядишь, и обошли бы тебя, – сетовала бабушка.

Конюх погладил рукой обожженную грудь, на которой отпечатался бабушкин крестик в безнадежной попытке спасти его душу. Вглядываясь в отблески пламени, играющего на спинке трона, он пытался, но никак не мог определить, из какого материала тот был сделан. Это мог быть как металл, так и хорошо отполированное, покрытое черным матовым лаком дерево. Впрочем, с тем же успехом это могла быть и кость, и мрамор. Никаких украшений, поверхность трона была абсолютно ровной.

– Итак, первый шаг на пути к безраздельной власти ты уже сделал, – не спеша проговорил явно довольный Дьявол. – Кстати, хочу сразу пояснить. Весь мир я тебе, конечно, не отдам. Преисподняя жаждет крови. Один материк, допустим Австралию, я оставлю неразрушенным. Но уж на нем-то твоя власть будет безраздельна. Почти… В остальной части ты тоже сможешь появляться, если захочешь, но там будет малоинтересно. Разруха, нищета… Дикость, мало людей… Австралия останется нетронутой. Это будет твое цивилизованное царство. Или королевство, как тебе больше нравится.

Тебе потребуется соблюдать некоторые… условия. Люди должны будут поклоняться мне и приносить мне жертвы. Поклоняться люди будут более охотно под лозунгом «Свобода личности превыше всего». Этот же лозунг поможет тебе обеспечить окончательное падение морали и нравственности.

– Подробнее можно? – спросил, сам удивленный своей смелостью, Конюх.

– Очень просто. Начнешь с уничтожения всех видов религии, разрушишь все храмы и перебьешь всех служителей, которые не захотят служить тебе. Точнее, все можно не разрушать, немного оставь, поставив своих людей. И пусть они, слегка изменив обряды и саму мораль религий, сделают все, чтобы они внушали отвращение. Пусть все будет строго, очень строго, утрированно строго по отношению к пастве и службе. А сами пусть живут ни в чем себе не отказывая – ни в плотских утехах, ни в разврате. Точнее, чем больше этого – тем лучше.

Само собой, уничтожишь всю религиозную литературу: Библии, Кораны и прочее. Далее – высмеивание института семьи. Свобода личности не должна иметь никаких ограничений, ни физических, ни моральных. Ни перед… (Дьявол ткнул пальцем в свод пещеры), ни перед людьми, ни перед родителями, ни перед детьми. Для нежелательных детей – аборты и приюты, для стариков богадельни. Абсолютная свобода, в том числе и сексуальная. Люди, ничем не сдерживаемые в своих самых низменных инстинктах и желаниях – вот что мне нужно! Да, никакого Закона. Закон ограничивает свободу личности. «Кто сильнее, тот и прав!» – вот единственный закон.

Все и так моими усилиями движется в этом направлении. НО, я устал ЖДАТЬ!!! А тут так вовремя проявился твой хозяин. Осталось только подкинуть ему подсказку… Он справился, и вот я здесь.

Кстати, чуть не забыл: будучи моим наместником, ты получишь бессмертие, – сказал Дьявол, многозначительно подняв палец, и добавил с усмешкой: – По крайней мере до тех пор, пока будешь справляться со своими обязанностями. Теперь же внимательно слушай, что ты должен будешь для меня сделать…

В течение нескольких минут Дьявол давал Конюху подробные инструкции, тот старательно запоминал. Застывший на полу черный труп наглядно показывала цену ошибки.

– Как сам видишь, ничего сложного. Присутствует определенный риск, не более. От тебя многое зависит, и я не хочу рисковать твоей жизнью понапрасну. Дай мне руку! – потребовал Дьявол, протянув лапу.

Вновь ставший марионеткой Конюх подошел вплотную к пентаграмме и просунул руку вовнутрь. Дьявол положил на его предплечье большого черного скорпиона с красными как рубины глазами. Как только скорпион очутился на руке, его глаза загорелись и он очень быстро стал закапываться в руку, словно это был песок. Конюх успел только вскрикнуть от вспышки боли, а на поверхности кожи остались уже только горящие пламенем глаза, через мгновение исчезли и они. Но скорпион не пропал бесследно. Он проявился в виде цветной, черно-красной татуировки.

– Он будет охранять тебя. Ночью можешь ничего не бояться, его защита практически безгранична. Но днем ты сможешь рассчитывать на его помощь не более чем в течение получаса, и то в весьма ограниченных рамках.

– А что, собственно, означает эта «практически абсолютная защита»? – уточнил Конюх, рассматривая пульсирующую болью руку.

– Это означает, что ты можешь не бояться ни ножа, ни пули, ни машины, ни паровоза. Это означает, что скорпион сможет спасти тебя при крушении самолета, вывести из пожара, поднять живым со дна океана и даже спасти при ядерном взрыве. Но учти, против серебра скорпион бессилен. Также тебе придется избегать храмов, в которых служат… Ему. Как и всей этой религиозной требухи. Особенно опасайся этих… так называемых священных книг. Не забывай об этом и не лезь понапрасну на рожон.

– Имеются в виду христианские храмы?

– Любые храмы, без разницы – христианские, мусульманские, иудейские. Сект, правда, можешь не бояться – эти ребята работают или на меня, или на себя, что в общем одно и то же, – усмехнулся Дьявол и предостерег: – Используй скорпиона только в крайнем случае. Не стоит привлекать к себе излишнее внимание, используя Силу. Но если деваться будет некуда, он будет все делать так, чтобы ты по возможности оставался вне подозрений.

– А как им командовать? – поинтересовался Конюх, вызвав очередную усмешку Дьявола.

– Командовать любишь, «товарищ офицер»?

Конюх невольно смутился.

– Это хорошо. Но привыкайте повелевать, – последовал покровительственный совет. – Повелевать, Господин Наместник. А чтобы повелевать скорпионом, достаточно позвать его, можно даже мысленно. Попробуй.

«Скорпион», – мысленно позвал Конюх и тут же услышал тонкий голосок, прозвучавший, казалось, под самым ухом: «Слушаю вас, господин».

– Да, я слышу его.

– Я знаю. Мое время заканчивается. Надеюсь, вы справитесь и ты действительно станешь Господином Наместником.

Дьявол еще не закончил полностью фразу, когда вместе с троном превратился в дым и еще через мгновение пропал. Последние слова прозвучали в пещере, где кроме Конюха уже не было никого. Хотя это как посмотреть. На полу лежал смердящий труп, еще недавно бывший его хозяином (ХА!!), а в самом Конюхе сидел демон – то ли охранник, то ли надзиратель. А скорее, и то и другое.

Тряхнув головой, разгоняя сомнения, будущий Господин Наместник направился к выходу из пещеры. В нем росло чувство восторга. Все сложилось как нельзя лучше, скоро Австралия будет принадлежать только ему, а что станет с остальным миром, его не интересовало.

Груз, постоянно давивший на него в пещере, пропал когда он сорвал крестик. Теперь же схлынули последние сомнения и страхи. Он знал, что теперь все будет так, как надо, и жизнь снова улыбнулась ему. Много пришлось вынести, но оно того стоило!

Он быстрым шагом, почти бегом направился к выходу из пещеры, не бросив в сторону останков Джо даже прощального взгляда.

Из пещеры Конюх вышел совершено другим человеком. Точнее, это был уже не совсем человек: метаморфоза началась.

Глава 2. Возвращение

1

12 мая 2005 года, Казань

Когда-то он назывался ДК Химиков, что означало – Дворец Культуры Химиков. Потом Культура кому-то помешала, и он стал называться коротко и несколько помпезно: Дворец Химиков, и никакой Культуры. И зачем она, действительно, нужна, эта культура? Ну какой с нее доход?

За Дворцом была площадка с аттракционами: горками, качелями, каруселями, тиром и т.д. Справа и сзади Дворец и площадку окаймлял небольшой парк. Часть парка располагалась на месте бывшего кладбища, но об этом мало кто задумывался. Зимой на площадке устанавливали елку, и жители близлежащих домов со своими гостями, посидев после боя курантов, в час-два ночи считали своим долгом посетить эту елку. Пройтись по свежему воздуху, попускать фейерверки, а также выпить и, естественно, закусить. В результате чего утром первого января и площадка, и парк напоминали одну большую свалку. Действительно, какая уж тут, к лешему, культура?

Впрочем, на дворе стояла середина мая и о новогодних праздниках ничего не напоминало. Парк благоухал и пьянил свежей зеленью. Днем его наполняли мамы с колясками и без, дети постарше и пенсионеры. Вечером парк переходил во власть подростков и влюбленных парочек. В дальнем углу парка, недалеко от бассейна «Оргсинтез», рядом со стоянкой автомобилей была небольшая полянка. Даже не полянка – так, пятачок, свободный от кустов и деревьев. На эту-то полянку планетарный катер, незамысловато называемый людьми «Летающая тарелка», и приземлился, с трудом втиснувшись между деревьями. Точнее, не приземлился, а завис примерно в полуметре от поверхности планеты.

«Тарелка» была, конечно же, в режиме «невидимости», и случайные наблюдатели, которых в половине двенадцатого ночи могло быть немало, ничего бы ни заметили. Опустившись, экипаж провел наблюдения – людей поблизости не было.

Ближайшая влюбленная парочка целовалась метрах в восьмидесяти на качелях и опасности, конечно, не представляла.

В воздухе вдруг возникло слабое фиолетовое свечение в виде буквы «П». Свечение стало расти вовнутрь, пока не превратилось в прямоугольник. Это беззвучно отошел трап. В свете возникли ноги спускающегося человека. Спускаться ему пришлось нагнувшись – край тарелки находился на высоте полутора метров и был низок даже для экипажа, не говоря уже об Иване Тихом, ибо это был он. Правда, за прошедшие два месяца он сбросил килограммов двадцать веса, что существенно изменило его облик. Да и вообще внешне он выглядел значительно моложе.

Спустившись на землю, Иван обернулся и негромко попрощался:

– Прощайте, чамране! Скатертью вам дорога!

Ответом была тишина.

– Хотя бы послали, что ли. Все по-людски, – огорченно проворчал Иван. – А то ни прощай, ни иди ты в баню. Зря я все-таки на Комара наорал, даже с ним не попрощались, – добавил он с сожалением, смотря на медленно закрывающийся трап.

Когда трап встал на место, присутствие «тарелки» вновь ничего не выдавало. Иван напряг Силу и без особой надежды попытался пробить защитное поле катера. И, о чудо, ему это удалось! Иван увидел «тарелку». Конечно, был включен третий, самый слабый уровень защиты, но тем не менее ему это удалось! Да, он действительно заметно прибавил за последние несколько дней. До девятого круга еще, конечно, очень далеко, и чем дальше, тем медленнее будет идти прогресс, но на первый круг он вернулся уже, можно сказать, твердо.

Закрыв глаза, Иван попробовал восстановить запасы Силы, но не тут-то было. Это можно было сравнить с попыткой напиться через слой ваты. Чувствуешь, что вода есть, где-то совсем рядом, вбираешь в себя влажный воздух, а вот напиться-таки не можешь.

«Похоже, об этом Комар и говорил – местные условия. Придется поработать над этой проблемой. Интересно, а каких-либо проблем с применением Силы я не почувствовал, или я так сильно прибавил, что не заметил препоны?» – отметил Иван.

Прощайте, чамране, – повторил он еще раз, с неожиданной грустью провожая взглядом быстро удаляющуюся «тарелку», и помахал рукой вслед.

Когда катер пропал из виду, он глубоко вздохнул воздухом промышленного города с фабриками, заводами и машинами, количество которых за последние годы резко увеличилось. Воздухом, от которого он, оказывается, уже успел отвыкнуть. В носу защекотало, и он чихнул.

– Да, это вам не сиреневый сад на Холме Влюбленных… Здравствуй, Казань!

Поздоровавшись, он огляделся. Высадили его точно на том же самом месте, откуда и забрали с Комаром два месяца назад.

«Но неужели на земле прошло только два месяца?» – в очередной раз спросил он, только теперь уже сам себя. И сам же ответил: – Придем домой, там разберемся.

Господи, а ведь через несколько минут он увидит наконец своих девчонок – Настену и Машку с Оксанкой! Это предчувствие близкой встречи после долгой разлуки впервые за две недели после пробуждения наполнило его сердце теплом.

«Что бы там ни говорили, а у меня полнейшее ощущение, что я не видел их десять долгих лет!»

Иван тряхнул головой, разгоняя сомнения, и пошел по аллее, выводящей его прямиком к Дому Обуви. Хотя одноименного магазина уже давно не было – и дом, где он когда-то находился, и рядом лежащую остановку люди упорно именовали Домом Обуви.

«В конце концов, все не так уж плохо, – стал подытоживать результаты Турнира Иван. – Я жив, это главное! С нервами, правда, пока еще не все в порядке, но дома в норму придут быстро. При этом я овладел Силой и надеюсь в ближайшее время развить эти способности до прежних размеров. Уже очень неплохо, наверное…».

– И что ты куксишься? – бодро, вслух спросил Иван сам себя, стараясь всеми силами прогнать из сердца безвыходную тоску, не отпускавшую его после пробуждения. На душе явно стало легче, может, это воздух родного города так подействовал?

«Сделаю Звездочке глубокую очистку – не сейчас, конечно, потом, когда все закончится. Состряпаем с ней мальчонку и заживет вчетвером припеваючи… Стоп!» – одернул себя Иван и даже остановился.

– Жрец я или нет? Жрец! Следовательно, не одного мальчонку, а двух. Или нет, нет – мальчишку и девчонку. Сына пусть Настена называет, а вот девочку назову я. И я уже знаю как – Златояра, очень хорошее имя для девочки. Для амазоночки. Да и Ощера для сына тоже вполне подходяще. Хотя возможно Настя будет возражать против таких имен. А может и не будет.

Иван улыбнулся и посмотрел на небо. Пусть и тысячу лет назад, но ведь чамране говорят, что они – Златояра и Ощера – действительно существовали.

Иван смотрел на небо и улыбался. И хотя звезды из-за отблесков фонарей были видны плохо, он знал: где-то там есть планета, на которой жила Златояра – королева амазонок.

– Златояра, – с грустной нежностью прошептал он.

– Нет, ну вы посмотрите на него! Скоморох он и есть Скоморох! – раздался вдруг рядом голос Комара. – Ему сообщают, что его планета в опасности, дорога каждая минута. А он стоит, смотрит на звезды и улыбается как полуумный! Правильно я все-таки сделал, что решил остаться. Без меня ты просто пропадешь, – закончил он категорично.

– Комарик, чертушка! Ты меня уж извини за то, что я наорал на тебя, – Иван порывисто и коротко обнял Комара. – Только правильно будет не полуумный, а полоумный. Стоп! Как остаешься? Твои же улетают?

– А я остаюсь, что бы помочь тебе.

– Но ведь ты тогда не сможешь вернуться домой!

– Да, не смогу, – грустно подтвердил Комар. – Ты ведь тоже, когда отказался покидать Ас'околок, думал, что остаешься там навсегда. А чем я хуже? – ответил смущенный чамранин и добавил: – Я уговорил Совет отложить отлет на сутки. За это время на орбиту выведут три спутника, способных фиксировать любые проявления Силы. А я слетаю к месту вероятного Вызова, возможно, там удастся что-нибудь выяснить. А ты не теряй время, разглядывая звезды, а начинай решить вопрос с оружием. У нас на корабле нет ничего подходящего, и времени на решение этой проблемы тоже нет. Все, мне пора, контакт будем поддерживать через сотовую связь, чтобы зря не тратить Силу. Номер твоего телефона я знаю. До встречи!

– До встречи!

Комар развернулся и направился в сторону поляны, с которой только что пришел Иван. Когда он скрылся за кустами, Иван развернулся и быстрым шагом отправился домой.

2

– Кто там? – раздался из-за двери настороженно-сонный голос жены.

– Это я, открывай, Звездочка, – едва успел ответить Иван. Дверь тут же открылась, и Настя в распахнувшемся халате бросилась ему на шею.

– Наконец-то! – прошептала она, крепко прижавшись к нему, а он обнимал ее, такую родную, теплую, желанную и впервые готов был поверить, что прошло действительно только два месяца.

«Хватит! – одернул себя Иван. – Сколько прошло, столько прошло. И хватит об этом, а то так и свихнуться недолго».

– Где?! Где ты был так долго? – сердито спросила Настя голосом обиженной девочки.

Как ответить на этот вполне простой и ожидаемый вопрос, Иван так и не придумал. Но отвечать, по крайней мере сейчас, не потребовалось: в прихожую с визгом, в одних пижамах влетели дочери и присоединились к матери, висящей на шее отца. Девчонки, его девчонки, такие заспанные, теплые, родные!

– Здравствуйте, мои хорошие, здравствуйте!

Когда взбудораженные и слегка разочарованные отсутствием подарков девочки угомонились, родители тоже легли в постель.

– Ну и где же ты все-таки шлялся? – повторила свой вопрос Настя.

– Давай завтра поговорим, ладно? Я устал как черт, – ответил, слегка симулируя, Иван.

– Признайся сразу, с бабой был? – спросила жена со всей строгостью, на которую была способна. Получилось неубедительно.

– Почему сразу с бабой-то? – почти искренне возмутился муж.

– Да посвежел ты больно, похудел… Как после хорошего санатория.

– Ну… чуточку помолодел, побочный эффект.

Анастасия резко привстала и включив ночник уставилась на Ивана.

– А ведь действительно, Тихий, тебе сейчас никак не дашь больше двадцати восьми. Это только внешний эффект или ты действительно стал моложе?

– Действительно, Звездочка, мне биологически сейчас примерно двадцать пять лет. Когда все закончится, постараюсь устроить тебе то же самое.

Настя, продолжая внимательно рассматривать мужа, провела рукой по его лицу.

– Ты стал волшебником?

– Чуть-чуть. Помнишь, как в сказке? «Я не волшебник, я только учусь, но любовь помогает мне делать настоящие чудеса».

– Вообще-то там была не любовь, а дружба… Это, конечно, хорошо, если так. Но если честно, то я ничего не понимаю. Может, объяснишь популярнее?

– Я обязательно все объясню тебе, Звездочка, но давай с утра, ладно? А что касается баб, солнце мое, я не такой сильный мачо, чтобы мне за два месяца столько платили.

– Ну, какой ты мачо, мы сейчас, конечно, проверим, – проворковала соскучившаяся и явно не в силах больше вести допрос Настя, и ее рука скользнула вниз по животу мужа.

– И попробуй не пройти проверку, уволю! – успела пригрозить она, прежде чем он закрыл ей рот поцелуем.

Уже потом, восстановив дыхание, Иван сказал жене:

– В этом мире нет женщины прекраснее и желаннее тебя. С кем бы я мог тебе изменить? – чуть-чуть слукавил он.

Хотя, если все произошедшее на Ас'околоке было сном – значит и измены не было, да и мир там был другой.

Утром Иван с сожалением узнал, что у жены выходной и отложить до вечера объяснение не удастся. Отправив дочерей, она разбудила его завтракать.

– Итак, утро наступило. Рассказывай, где был и кем ты там стал? – вновь взялась Настя за свое, присев за стол напротив мужа.

– Понимаешь, Звездочка, я участвовал в строительстве секретного военного объекта. Короткие сроки, много денег. Даже вперед дали, лишь бы поехал, – нахально и в общем-то глупо, особенно после ночного разговора, соврал суженый.

– Ага, это тебя из Казани вытащили, чтобы ты им секретные двери на три «лимона» навставлял и помолодел от радиации? Мозги пудришь, дорогой?! – возмутилась Настя.

– Настенька, я все тебе объясню, только потом, когда будет можно. Пока нельзя, еще не все закончилось, – миролюбиво, но твердо ответил Иван.

– Что еще не закончилось? – встревожилась Настя. – Это очень опасно?

– Да нет. Просто нельзя рассказывать. Пока.

– А рассказать тебе, похоже есть о чем… – задумчиво проговорила Настя, смотря в глаза мужа. – У тебя взгляд… Очень сильно изменился. Похоже, ты многое увидел за это время.

Сказав, Настя почему-то быстро отвернулась и стала мыть посуду. Повисла неловкая пауза. Тут Ивану подойти бы да обнять жену, успокоить, а он словно прилип к стулу. Но через пару минут, взяв себя в руки, Настя обернулась и с улыбкой вынесла приговор, подводя черту под бесполезным допросом:

– Конечно, ты сейчас очень изменился, помолодел и запросто можешь найти себе новую, молодую жену. Но смотри, Тихий, узнаю, что изменяешь – убью!

– Не волнуйся, не узнаешь. Не нужна мне другая жена, Солнышко, я тебя молодой сделаю, – с улыбкой успокоил ее Иван. – Ты денег много потратила? – поинтересовался он, поцеловав жену.

– Ни копейки, только Аркадию дала, как ты велел. Больше не брала, решила, пока ты не вернешься – не трону. А то это твое «всякое может случиться» мне очень уж не понравилось.

По тону и взгляду жены Иван понял, что Насте не нравится неопределенность ситуации, но рассказывать правду не хотел. «Будет еще хуже», – решил он.

– И за квартиру не заплатила?

– Только текущие выплаты.

– А деньги где?

– Там, где ты и оставил, в шкафу.

– Я возьму, нужны будут. Не волнуйся, проблем с деньгами у нас больше не будет.

– А за деньги я вообще не волнуюсь. А ты что, наколдуешь, если понадобятся? – с улыбкой спросила Настя.

– Я обязательно потом тебе все объясню, – повторил Иван, вставая из-за стола.

Мимоходом чмокнул жену и пошел за телефоном. В спальне он набрал номер Аркадия. Из всех друзей и знакомых только он мог быть реальной помощью в предстоящей схватке. Трубка долго не отвечала. Иван хотел было перезвонить еще раз, когда, наконец, услышал ответ.

– Привет. Вернулся, значит? – холодно спросила трубка.

Тон Аркадия несколько озадачил Ивана. Конечно, он не ждал от друга щенячьего восторга по поводу своего возращения после двух месяцев отсутствия, но и такой холодный, почти враждебный тон явно ничем не заслужил.

– Да, еще вчера. А ты что такой? Проблемы? Могу помочь.

– Без помощников обойдусь, и вообще, Иван, ищи подельников в другом месте, – резко отрезал Аркадий.

– Какие подельники? – спросил озадаченно Иван, но ответом были только гудки.

Он некоторое время задумчиво смотрел на трубку.

«У Викторыча, похоже, серьезные проблемы», – заключил он и вернулся на кухню.

– Звездочка, ты не в курсе, что там за проблемы у Аркадия?

– Понятия не имею, – удивленно ответила жена. – Он как деньги взял, так больше и не появлялся. А в чем дело?

– Я позвонил ему, так он чуть ли не накричал на меня. Чушь какую-то нес про каких-то подельников, – все еще растерянно проинформировал Иван Настю и, приняв решение, закончил: – Я к нему. Надо разобраться, в чем дело.

Надев поношенный, но еще крепкий фирменный джинсовый костюм, Иван вышел из дома.

3

Аркадий был, мягко говоря, на взводе. Мало ему неприятностей, так еще и Иван появился именно сегодня, когда он решил поставить в деле с Крановщиком точку, чем бы это ни кончилось.

…Первые «быки» от Крановщика встретили Аркадия через три недели после подъездной драки. Молодые «бычки» были явно без большого опыта в делах. Они решили: раз их четверо против одного, то можно хамить. Хотя может им так и приказали, неважно. Важно то, что когда Аркадий продолжил путь домой, они остались лежать в подъезде. Дело на этом, конечно, не закончилось. Еще через неделю его опять встретили, теперь уже только двое. Увидев их около подъезда, Аркадий сразу понял: по его душу приехали. И еще он понял: начнись драка, ему придется тяжко. Ребята были серьезные, по тридцать с небольшим лет, крепкие, с жесткими взглядами. Аркадий не испытывал особенного желания «беседовать» с ними и тет-а-тет, и, уж тем более, с двумя сразу, – а в BMW за рулем сидел еще один такой же. Эти хамить не стали, а спокойно и обстоятельно обрисовали ему всю картину.

А она была такой. Крановщик полежал в больнице со сломанной челюстью, также от рук Аркадия пострадали и «братки». Дабы загладить свою вину, Аркадий должен был выплатить десять тысяч баксов Крановщику и пять братве.

– Посуди сам, братан, за твои дела это по-божески, сумма вполне реальная. Мы в курсе, что раньше ты был в серьезной бригаде и был там не из последних. Но это было давно, ты отошел от дел и соответственно отношение к тебе как к лоху. Значит ты должен заплатить. Сроку тебе неделя. Не отдашь – включим счетчик, – предупредил тот, которого, как позже узнал Аркадий, звали Мясником.

Отдавать Аркадий, конечно, не собирался, для этого пришлось бы продавать квартиру. Попытка задействовать старые связи провалилась. Даже Крот и Малыш – те, кому он в свое время оказал серьезные услуги, отошли в сторону, едва узнав суть дела. Прошло много времени, у каждого была своя жизнь. Единственным результатом было то, что Аркадий смог узнать, где находится офис Крановщика. Также Аркадий узнал, что кроме криминального бизнеса тот имел парочку ресторанов и большую строительную фирму.

Через неделю, когда Аркадий не отдал «пятнашку», его опять посетил Мясник с товарищами и объявил о включении счетчика. Вчера они же проинформировали Аркадия о том, что счетчик уже натикал до полтинника, и если он не собирается отдавать деньги, то пусть покупает три гроба: для себя, матери и Нурии.

Мысль обратиться в правоохранительные органы он прогнал сразу. «Не пристало волчаре помощи у гончих просить!» – рассудил он и решил действовать сам. Все должно было решиться сегодня.

Проснулся Аркадий рано. Помывшись и позавтракав, он прошел в туалет. Бирюзовую плитку в туалете он клеил сам, лет пять назад, когда только-только учился у Рахима этому ремеслу. В результате плитка через одну простукивалась пустотой. Впрочем, Аркадия это вполне устраивало: глубоко под ванной под одной из плиток у него был тайник. В тайнике, еще с «братковского» периода, лежал пистолет – старый и надежный ТТ. Однажды, естественно по пьяни, он из него устроил стрельбу по лампочкам в ресторане ЦУМа. Просто так, захотелось перед девчонкой порисоваться. «А то в Афгане не настрелялся, идиот!» – досадливо поморщился Аркадий, вспомнив давний эпизод.

Ему пришлось надеть старую куртку – тайник он делал, когда ванны не было, и немного не рассчитал. Он находился у стены, и открывать его надо было лежа на полу, очень неудобно. Хотя, подальше положишь – поближе возьмешь! В нише рядом с пистолетом лежали также пара запасных магазинов и две гранаты Ф-1. Боеприпасы уместились свободно, благо стяжка в этом месте была толстая. Аркадий достал все. Сегодня он решил посетить офис Крановщика: «счетчик» надо было выключить и обнулить; если понадобится – то вместе с «электриками», чего бы это ни стоило.

Аркадий как раз чистил разобранный пистолет от лишней смазки, когда позвонил Иван. Этот звонок еще больше ухудшил и без того мрачное настроение Аркадия. Может и не стоило так разговаривать с Иваном, но чем грубее дашь от ворот поворот, тем больше вероятность, что тебя оставят в покое, – это Аркадий усвоил уже давно. А то ведь действительно – Иван поможет, а потом сбудется предсказание Графини. Этого, естественно, очень не хотелось. Аркадий поймал себя на том, что заторопился и пистолет стал чистить немного суетливо. Он взял себя в руки и собирал пистолет нарочито медленно.

Закончив, он сунул пистолет за брючный ремень, а одну гранату положил в поясную сумку. Вторая граната в сумку не полезла. Сверху он надел свободную спортивную куртку. Попытка пристроить вторую гранату в кармане куртки также оказалась неудачной: она сильно оттягивала карман. Поразмыслив, Аркадий решил обойтись одной. «Не на войну ведь собрался, в конце концов», – заключил он, задумчиво подбрасывая гранату на ладони. Ненужную гранату вновь пришлось спрятать в ванной, только далеко лазить он не стал, а просто положил за банку с краской.

– Лоха нашли? Я вам, суки, сделаю лоха! Я вам, суки, сделаю! – ворчал он, выходя из квартиры.

Лифт по-прежнему не работал, но спускаться – это не подниматься.

Едва Аркадий дотронулся до перил, как над самым ухом раздался усмехающийся голос Графини:

– Пастух, не пытайся обмануть судьбу…

Аркадий вздрогнул от неожиданности, отчетливо поняв, что сейчас на лестнице он встретит Ивана и все, о чем его предупреждала старуха, сбудется. Он прислушался: в подъезде было тихо.

– А… будь что будет, – он решительно вздохнул и стал спускаться по лестнице как в прорубь.

В районе пятого этажа он услышал, как хлопнула входная дверь. Послышались шаги человека, быстро поднимающегося по лестнице. «Нет, это не Иван. У Ваньки шаг потяжелее будет», – решил Аркадий и был сильно удивлен, встретившись именно с ним на площадке между третьим и вторым этажами.

– Здорово! Я к тебе, поговорить хотел. Ты уходишь? Разговор у меня к тебе, серьезный и долгий, – сказал Иван.

– Потом, вечером поговорим, – попытался отделаться от него Аркадий.

«Мне бы только с Крановщиком без тебя разобраться, а там и все предсказание Графини полетит к черту».

– Так ты для Крановщика «пушку» взял? – неожиданно спросил Иван, повергнув Аркадия в легкий ступор.

Он автоматически проверил пистолет, не торчит ли? Пистолет сидел за ремнем как положено и не выпирал. И тут Аркадий понял всю глупость своей проверки.

«А Крановщик тоже где-то выпирает? – раздраженно одернул он сам себя и провел рукой по лбу, смахивая паутинку. – Черте что! Сначала Графиня, теперь этот… Или уже вслух разговариваю, не замечая?»

– Пойдем, я помогу тебе решить проблему с Крановщиком, а потом поговорим. Мне тоже понадобится твоя помощь. Да, а что ты там про подельников говорил?

– Не надо мне помогать, я сам разберусь, понял?! – опять резко ответил Аркадий, но Иван и в этот раз не смутился и не обиделся.

– Ага, гранату взял и думаешь, все будет «пучком»?

– Я сам разберусь со своими проблемами, а ты уж постарайся со своими тоже сам разобраться, ладно? – продолжил свою попытку отбиться Аркадий, впрочем, уже не так уверенно.

– Это не только моя проблема, но и твоя в том числе.

– ??? – Аркадий посмотрел на Ивана и понял: все его предположения о связи друга с криминалом – несусветная чушь, ни больше ни меньше.

И еще было что-то в глазах сильно изменившегося Ивана… Что-то такое… Что-то знакомое до боли… Аркадий никак не мог понять, что именно.

– Потом объясню, что за проблема у нас, пошли сначала с твоей разберемся, – невесело улыбнулся Иван и пошел вниз. Аркадию ничего не оставалось, как последовать за ним.

Офис Крановщика размещался на втором этаже ресторана «Шикарный стол», что расположился на Баумана. Оставив «десятку» почти в квартале от ресторана, друзья решительно двинулись вперед. Аркадий незаметно рассматривал Ивана: тот изменился не только внешне. Скупее и более плавными стали движения, немного грузная раньше походка стала упругой и энергичной.

«В каком же спортивном лагере тебя гоняли эти два месяца, интересно?» – мысленно спросил он друга и снова почувствовал легкое касание паутины.

Проведя рукой по голове, он, как и в первый раз, ничего не обнаружил.

– Это был не лагерь, а монастырь, – ответил Иван на его немой вопрос. – И не два месяца, а семь лет. Семь долгих лет меня гоняли самым нещадным образом, тренируя дух и плоть. А покинул стены монастыря я, между прочим, жрецом Девятого круга Солнца! – сказал он многозначительно. И с явным огорчением закончил: – А чамране говорят, что это все был сон.

– Кто?!

– Чамране. Ладно, потом объясню. А этот «бык», кажется, тебя знает.

Только после этих слов Аркадий заметил стоящего в тени около входа Мясника. Тот тоже обратил внимание на приближающегося Аркадия с Иваном и настороженно рассматривал друзей, стараясь понять, с чем пришли.

– Принес? – скупо спросил он, едва они приблизились.

– Конечно, вот! – бодро ответил Иван, опередив Аркадия, и тряхнул невесть откуда взявшимся дипломатом.

– Открой, – потребовал Мясник.

– Не на улице же, – продолжая улыбаться как лучшему другу возразил Иван.

– Хорошо, зайдите, – вынужден был согласиться Мясник.

– Открывай! – снова потребовал он, едва они переступили порог.

– Да пожалуйста, – все так же легко ответил Иван и выполнил требование.

В дипломате лежало несколько пачек рублей различного достоинства.

– Здесь все?

– Конечно. Деревянными по курсу, – ответил Иван, вновь не дав открыть Аркадию рта.

Впрочем, тот, не понимая, что, собственно, происходит, уже и не пытался отвечать.

– А что вдвоем?

– А я его одного с большими деньгами на улицу не отпускаю, а то знаете сколько хулиганов развелось, страсть!

– Пошли, – Мясник уголками рта обозначил улыбку и, сделав приглашающий жест, пошел вглубь ресторана.

Друзья последовали за ним. И снова Аркадий почувствовал, как легкая паутина словно проскользнула по волосам. Но очередная попытка убрать ее опять закончилась ничем. Он покачал головой и перехватил удивленный взгляд Ивана.

Они прошли через зал, в котором то ли обедали, то ли завтракали трое братков. Очевидно, Мясник подал какой-то знак: прекратив трапезу, братки встали из-за стола и конвоем стали сопровождать друзей.

Аркадию это не понравилось, но посмотрев на беспечно посвистывающего Ивана, он успокоился. Решительно не понимая, что происходит, он смирился с ролью статиста и с интересом стал ждать, что будет дальше.

Когда они подошли к кабинету Крановщика, Мясник осторожно постучался и сначала вошел один. Через минуту он открыл дверь и сделал приглашающий жест друзьям. Аркадий и Иван вошли в кабинет, обставленный с кричащей роскошью. Вслед за ними вошли Мясник с братками и расположились за спиной друзей.

– Ну что? Принес? – спросил хозяин кабинета.

Челюсть, очевидно, еще доставляла своему хозяину беспокойство, и потому он говорил медленно и как-то очень аккуратно.

– Конечно! – уверенно ответил Аркадий.

– Давай. И скажи спасибо, люди добрые за тебя слово сказали, а то бы так легко не отделался. Мясник!

Взяв у Ивана дипломат, Мясник, а с ним и остальные «быки», отправился к своему шефу. Тот факт, что их оставили без контроля, показался Аркадию немного странным. Но сбор всех «электриков – любителей счетчиков» в одном месте существенно облегчал задачу, и он полез уже было за гранатой, когда Иван шепотом остановил его:

– Подожди, не нужно этого.

Мясник тем временем дернул кресло с Крановщиком от стола и приставил ему пистолет к затылку. Остальные братки тут же присоединились к нему. Самоуверенность и вальяжность вмиг покинули лоснящуюся физиономию Крановщика, когда еще два пистолета уперлись ему в виски, а один в лоб.

Забытый всеми и упавший на пол дипломат с деньгами тем временем благополучно растаял в воздухе.

– Значится так, Крановщик. Вот сейчас, при свидетелях, ответь на простой вопрос: есть ли у тебя к моему другу какие-либо финансовые претензии? – спросил Иван. – Только не торопись, от твоего ответа многое зависит.

– Не-е-е… Нет! – ответил мгновенно вспотевший, не смотря на работающий кондиционер, хозяин кабинета.

– Вот и прекрасно. А если ты передумаешь, то твои же быки тебя и прикончат. Пошли, – позвал Иван Аркадия и направился было к выходу. – Хотя… – задумчиво проговорил он и развернулся обратно.

– Быков ведь можно поменять, верно? – спросил он весело бледного Крановщика.

Тот согласно кивнул головой и с широко раскрытыми от страха и удивления глазами полез в стол. Из стола он достал блестящий позолотой пистолет и приставил его снизу к своему горлу.

– Вот, другое дело, – удовлетворенно заключил Иван. – От себя тебе никуда не деться, правильно?

Бледный, трясущийся и обливающийся потом Крановщик вновь согласно кивнул.

– Правильно. Так вот, как только ты предпримешь какие-либо шаги против моего друга, то сам себе пустишь пулю в лоб, как бы тебе этого ни не хотелось. Вот из этого самого красивого пистолета. Прям как из кино. Мафиози, елки-палки. На заказ делали?

– Не… не знаю, подарили.

– Понятно. А чтобы ты проникся поглубже к моей просьбе, вы уж будьте добры, друзья мои, побудьте в этом положении… скажем, минут десять. Я думаю, этого будет достаточно. Пока! – закончил Иван и покинул кабинет.

Аркадию ничего не оставалось, как отправиться следом. Выходя, он дружески подмигнул мокрому как мышь Крановщику.

– Ну что, поговорить к тебе пойдем? – спросил как ни в чем не бывало Иван Аркадия, едва они вышли на улицу.

– Пошли, только у меня от твоих фокусов голова идет кругом, надо взять чего покрепче.

– Обязательно, – охотно согласился Иван.

4

– Вроде как и не было этих двух месяцев, – сказал Аркадий, разливая по рюмкам грамм по семьдесят пшеничной. Достал с полбуханки хлеба, кусок вареной колбасы, сыр, помидор, все тут же и порезал, разместив на двух тарелочках. Достал и опять же порезал горячего копчения леща.

– Ну давай, за встречу.

Выпив, друзья закусили. Убрав остатки водки в холодильник, Аркадий достал оттуда уже бутылки с пивом и вслед за другом стал чистить рыбу.

– Давай рассказывай, где пропадал, откуда деньги и что ты сейчас там изобразил с этими уродам? – выдал не спеша Аркадий серию вопросов, при этом пытливо рассматривая Ивана.

– Так, ничего особенного, немного гипноза. Я же сказал тебе, еще совсем недавно я был жрецом Девятого круга Солнца, а для нас, то есть для них это пустяки. Конечно, сейчас я соответствую в лучшем случае второму кругу, ну да надеюсь восстановиться до девятого. Комар сказал, что из двадцати участников Турнира я единственный, у кого эти способности вообще остались.

– Что за Комар и о каком турнире речь?

– Не спеши, сейчас все по порядку расскажу.

Все началось в тот вечер, когда мы с тобой пили здесь последний раз. Домой я пошел как обычно через парк, там и встретил Комара. Что касается твоего вопроса «кто такой Комар?» – отвечаю: Комар инопланетянин, с Чамры. Чамра находится где-то очень далеко, на другом краю нашей галактики. Он рассказал, что их научно-разведывательный корабль путешествует по Вселенной. Ищут свободные планеты, годные для проживания. Когда они встречают разумную цивилизацию, они изучают ее. Если нравственные принципы существования цивилизации, по мнению экипажа, на планете были достаточно высоки, то они передавали им технологии, какие аборигены могли освоить. До Земли у них не было проблем с вопросом «достойны – недостойны». Наблюдая за Землей 10 лет вместо 4-5, как обычно, они так и не смогли прийти к единому мнению.

– Что так? – поинтересовался явно иронично настроенный Аркадий, обсасывая хвост леща.

– Нравственные устои у нас как у подростка нестабильны. И разрыв между высоконравственными поступками и безнравственными, по их мнению, – чудовищен. Притом и то, и другое не единичные случаи, а массовые. Это касается как отдельных личностей, так и государств в целом.

Кстати, по их мнению, самое большое зло на Земле творится как раз «во имя государственных интересов». Во имя этих самых интересов начинаются войны, уничтожаются народы, не говоря уж об отдельных людях, которых государственные машины перемалывают не задумываясь. Людям забивают голову лозунгами типа «Во имя государства», «Во благо людей». А на самом деле «государственными интересами» подчас прикрывают чью-то алчность или амбиции.

В общем, чамране никак не могли решить: передавать или не передавать? И через пять лет наблюдений они прикрепили к большинству стран по наблюдателю. Он изучал обычаи, историю, культуры этой страны и так далее. России достался Комар. Недавно, с полгода назад, подводили итоги. Никто из наблюдателей не смог доказать, что его страна достойна получить… скажем так, «Главный Приз». Более того, так и не был решен вопрос, передавать его вообще кому бы то ни было или нет. Тогда чамране и решили провести турнир и уже по его итогам принимать решение. К участию в турнире решили допустить 20 стран, набравших наибольшее количество голосов, в том числе и Россию. Кандидатов, мужчин от 30 до 40 лет, выбирали методом случайного отбора. За Россию выпало участвовать мне.

Смочив горло пивом, Иван не спешил продолжать рассказ. Он машинально чистил рыбу, уставившись в стол. Аркадий не торопил – спешить было некуда.

Через пару минут Иван продолжил:

– Мне сказали, что надо победить любой ценой и что «победитель получает все». Добудь как хочешь «Ключ мира» – и ты победитель. Это было не совсем так, как выяснилось позже. Много чего хлебнуть пришлось за десять лет-то, – посетовал Иван, отпив пива. – Побывал в рабстве, пиратом немного был, в монастыре Солнечного Братства семь лет провел, с нечистью повоевал. А под конец меч – Утреннюю Зарю – Дьяволу в сердце умудрился вогнать.

– Ты убил Дьявола? – подняв брови спросил, усмехнувшись, Аркадий с нескрываемым скептицизмом.

– Дьявола нельзя убить. Пробив ему сердце, я только лишил его Силы, и он вернулся в Преисподнюю. Выбраться оттуда он не сможет, пока снова не наберется Силы, – не обращая внимания на сарказм, пояснил Иван.

– И как долго он ее набирает?

– Это целиком и полностью зависит от людей.

– ??

– Видишь ли, Викторыч, людям свойственно грешить, но что гораздо страшнее, они еще и творят зло. А в то же время даже просто грехи дают Ему силу. Я уже не говорю об откровенном зле, – это для него просто-таки живительный эликсир.

– Но люди ведь еще молятся и каются.

– Молитвы… Что молитвы. Молитва – дело, конечно, хорошее. Искренняя молитва возвышает душу и очищает помыслы. Можно вымолить прощение за небольшие грехи. Но чтобы отнять у Дьявола Силу, полученную от совершенного греха, нужно сделать благое дело. То есть реальное добро. Клин клином вышибают, дела делами исправляют. А многие люди предпочитают лучше лбы при молитвах разбивать да колени стирать в кровь, чем накормить голодного или помочь немощному. И это кто вообще верует. А скольким наплевать?

Вот такой компот. Все добро и зло в этом мире от людей. Между ними идет борьба. Если говорить точнее, то не добро и зло, а Мрак и Свет ведут борьбу. И Свет, судя по всему, опять проигрывает, раз Он смог явиться на землю.

Тяжело вздохнув, Иван осушил одним большим глотком почти весь бокал и, собравшись с мыслями, продолжил:

– Жрецы на Ас'околоке верят, что когда-то на всех звездах, то есть хотя бы на одной планете около каждой звезды, была жизнь. Там, где Дьявол победил – жизни больше нет.

– Дьявол побеждает? Получается, что он сильней Бога?

– Ты не понял. Создатель не борется с Дьяволом. Он Созидатель! Он создает жизнь и дает людям защиту – пока Дьявол не наберет Силы, он не может выйти в Белый Свет. Дают Силу Дьяволу, вызывают его, служат и гибнут от него люди уже сами.

– И когда это происходит, люди погибают? Но люди не могут не грешить, да и злыдней предостаточно. Получается, что люди обречены?

– Нет, зачем же. У людей есть Вера. Добро людям тоже никто не мешает творить. Когда уж совсем плохо становится, Бог иногда посылает на помощь людям пророка, чтобы напомнил им как жить нужно.

А что касается турнира, – продолжил свой рассказ Иван, – то чамране солгали… Они просто усыпили нас и ввели в виртуальный мир, а основным критерием победы в турнире было не достижение цели, а то, как ты этого добьешься. Нас вели как в компьютерной игре, созданной по мотивам легенды, существующей на Ас'околоке. Если ты сам не мог выбраться из какой-либо передряги, то тебя выводили тем или иным способом, чтобы ты мог двигаться дальше. Все наши поступки расценивались с точки зрения морали и нравственности, за это и давали баллы, из которых и складывалась победа. Приз, напомню, состоял в технологиях, которые чамране обещали передать победителю. Не буду объяснять, что значит такой технологический прорыв для страны в целом, а также почет, слава и богатство для самого победителя в частности. Так вот, главным испытанием, как оказалось, был отказ от победы.

– В смысле? – спросил заинтригованный Аркадий.

– По объявленным условиям побеждал тот, кто первым добирался до Ключа Мира. Это такой камень, очень сильный артефакт, между прочим. Первым… Как понимаешь, каждый из участников в своем виртуальном мире так или иначе добрался до камня. Камень нужно было отдать консультантам, тем самым наблюдателям. То есть, передав Ключ Мира Комару, я вроде как становился победителем. Деньги, слава, фантастический подъем экономики в России – вот оно все, только руку протяни. Но когда я уже готов был передать камень Комару, как бы случайно выяснилось, что этот камень действительно ключ. Точнее, замок от Врат между Белым Светом и Преисподней. Когда я его взял, Врата открылись. Тогда я не знал об этом, они находились с другой стороны горы…

Так вот, главным тестом на вшивость было: сможешь ли ты после всех испытаний отказаться от приза или ради своего благополучия обречешь на гибель целую планету. Консультанты выступали в роли искусителей, вроде как им очень нужен был этот камень, обладающий огромной энергией, и они уговаривали не возвращать камень на место. «Подумаешь, – говорил Комар, – варварская планета, а тут на другой чаше весов благополучие твоей страны, твоей семьи»… И так далее. Сказал, что если я не отдам камень, то они улетят и оставят меня там навсегда…

– Ты, как я понимаю, отказался? – по-прежнему с сарказмом усмехнулся Аркадий.

– Да.

– Так тебя можно поздравить с победой?!

– Относительно. Турнир не решил вопрос о нашей нравственной зрелости. Многие чамране по-прежнему были против передачи нам технологий, потому что даже я, победитель, еле-еле выбрался из минуса.

– Что так? – удивился Аркадий.

– Да много чего. Вот тебе, например, два момента, связанных с необоснованными убийствами, – охранника на галере и трех стражников в Белом городе.

Того стражника я не должен был, видите ли, убивать, потому что это был совсем молодой парень, не сделавший никому зла, и в тот момент он не представлял для меня опасности! – горячо объяснил Иван. – Посуди сам, Викторыч. Ночная схватка на корабле; наши, рабы то есть, еще не все освободились от цепей, стражники навалились. У меня только обрывки цепей, а тут этот выскакивает, с мечем наготове. Ну, я и шарахнул его цепью по виску. Благо голова была незащищена, не успел, видно, в суматохе ничего надеть или забыл. Потом уж чамране показали мне запись, а на ней видно, что этот стражник даже меч не поднял. Я не помню этого, хоть убей. Чамране, конечно, в чем-то правы, только в той ситуации – когда или ты или тебя – нет время на раздумье да на анализ. Согласен?

– Я думаю, давненько они не воевали, эти твои чамране, – ответил Аркадий.

– Комар говорит, больше тысячи лет. Да и вообще они привыкли жить по закону, а меня учили жить по совести. А жрецы учили, что совесть – это божественное начало в человеке, и когда он начинает деградировать, первое, что он теряет, это совесть.

А что касается тех стражников… Я их вообще не убивал. Они погибли когда я помог Ощере и его людям избежать виселицы. Они были пиратами. Это мои товарищи по галере. После того, как нам удалось захватить галеру, мы подняли «Веселого Роджера». Это я предложил, и сам намалевал череп и кости, ребятам понравилось, – Иван улыбнулся воспоминаниям. – Я покинул корабль при первой же возможности, как ты понимаешь, у меня были другие планы. Ощера стал капитанам, и они всерьез занялись пиратством. И вот Ощера и еще пятеро попались после драки в портовом кабаке. Их должны были вздернуть, я не смог их бросить. Вышла небольшая заварушка, погибло несколько стражников. Не я их убил. Так вот, чамране говорят, что они выполняли свой долг, у них остались семьи, дети. По их мнению, я не должен заваривать эту кашу, спасая пиратов. Должен был предвидеть последствия.

Может они и правы, конечно, но потом, когда на Стене вместе с гарнизоном погибали три сотни жрецов, почти половина от всего братства, в Преисподнюю к ним со мной пошли только амазонки да пираты… Короли Запада и Восточные шейхи не нашли ничего лучшего, как схватиться между собой, – Иван замолчал, окунаясь в явно неприятные вспоминая.

Объединенные силы Востока и Запада должны были занять оборону на Стене, – пояснил Иван. – Если бы они это сделали, то смогли бы удерживать нечисть в пределах Зачарованных Гор очень долго, даже при открытых Вратах. На Стене не потребовалось бы столько жрецов, и большая часть братьев должна была отправиться со мной. Нам предстояло спуститься в Преисподнюю за Утреней Зарей, а потом закрыть Врата, вернув Ключ Мира на место. Если бы это все удалось, то люди на Ас'околоке по большому счету отделались бы легким испугом. Да, если бы…

– А какая разница, открыты ворота или закрыты?

– Не ворота, а Врата, – а разница огромная. Пока Врата открыты – армия нечисти практически бесконечна. Этой ночью ты их изгоняешь, они сгорают. Потом за день возрождаются в пекле Преисподней и следующей ночью снова выходят через Врата. Вот так вот. В пекле рождаются, умирая огнем становятся, в пекле же и возрождаются.

На чем я закончил? Ах, да… Две огромные армии схватились в грандиозной битве в трех днях пути от Стены. Очевидно, там не обошлось без дьявольских козней, сыгравшего на спеси этих тупоголовых шейхов и королей, которые так и не смогли переступить через старые обиды. Но какими же идиотами нужно было быть, чтобы купиться на это!

Они и так согласились выступить вместе на защиту Стены только под нажимом Солнечного Братства. По окончанию битвы остатки армий расползлись по домам, и речи об этом уже не было.

С тыла защитников стены атаковали продавшиеся Зверю племена. За злато продались. На что надеялись? Все равно потом всех их ждала гибель. Последние братья погибли на моих глазах, я не в силах был им помочь, только стоял и смотрел с горы… Они действительно были мне как братья, хотя некоторых из них я знал только в лицо. Там погибла половина братства. Лучшая половина – там не было никого слабее пятого круга.

Я тогда решил, что все… Финиш! Поторопился… Пираты и амазонки пришли ко мне на помощь. Из пять сотен пиратов осталось полтора десятка, из двухсот воительниц выжила только их предводительница – Златояра. Конечно, со мной пошли не все амазонки. Большой обоз с детьми и ранеными, под охраной, эвакуировали в Последний Оплот. Так назывался монастырь братства. Только тогда я понял, почему он носит это название. За это время один за другим пали все королевства и княжества, не оставив в память о себе ни одного города. Да вообще ничего по сути…

– А зачем они прятали этот меч? Не проще было сломать?

– Нет. По закону равновесия меч и ключ связаны меж собой. Уничтожив меч, они уничтожили бы и ключ. Если есть способ впустить Зверя в этот мир, должен быть способ изгнать его.

Потом была осада Последнего Оплота. Там собралось множество беженцев со всех сторон света. В общем, на последнюю битву вышли все, кто хоть как-то мог держать оружие. После закрытия Врат нечисть сильно потеряла в численности. Но на осаду Последнего Оплота собрались все, кого еще не успели отправить обратно в Преисподнюю. И людей продавшихся к тому времени было уже больше, чем нечисти. Самое главное – там был Он лично, а с ним демоны ближнего круга, все тринадцать. Очень неприятные ребята! Было сделано все, чтобы я смог добраться до Дьявола и согласно предсказанию пробить его сердце. Мне это удалось…

Достань-ка еще водки, Викторыч, – неожиданно попросил Иван и, получив бутылку, налил себе полный бокал.

Кивком головы предложил Аркадию, но тот так же молча отказался. Выпив водку, Иван, против обыкновения, не стал закусывать, а лишь занюхав кулаком, вновь погрузился в страшные воспоминания.

– Чамране две недели пытались внушить мне, что это был всего лишь виртуальный мир, сон. И я им почти поверил. Знаешь, мне очень хотелось поверить. Потому что трудно жить и помнить о том моменте, когда Дьявол рвет тебя пополам… – Иван запнулся и снова надолго замолчал.

– Это случилось между тем мгновением, когда я вогнал ему в сердце Утреннюю Зарю, и тем, когда он провалился в Преисподнюю. Я, конечно, этого уже не помню. Но я абсолютно точно могу показать тебе все десять точек, где в меня вошли его когти. Они до сих пор болят у меня по ночам, несмотря на все усилия чамран. Это сейчас, после двух недель активной психотерапии и коррекции, я почти нормальный человек. А когда я очнулся… Я не мог неделю заснуть без мощного снотворного. А засыпая, раз за разом чувствовал, как он рвет меня на части, как ломаются кости, трепещет и рвется плоть. Я понимал, что это сон, пытался проснуться и не мог из-за проклятого снотворного!

Я говорить-то спокойно не мог несколько дней, а они мне про турнир: виртуальное испытание… победил… но неоправданные убийства… и прочую ерунду. А я готов был весь их корабль необоснованно убитыми трупами завалить.

Ладно, не стоит об этом, – оборвал сам себя Иван и продолжил. – Турнир я выиграл, но чамране решили не вручить мне Приз. Не заслуживаем мы этого с их точки зрения. А главная проблема состоит в том, что первого мая, в Вальпургиеву ночь, на Земле был осуществлен удачный Вызов Дьявола. Чамране случайно зафиксировали мощный всплеск Силы в Америке. Время всплеска, характеристики ауры, мощность, а также еще некоторые побочные факты не оставили у них сомнений, что это был именно Он. А раз Он смог явиться на Землю, значит Он в Силе. Значит, в ближайшее время можно ждать открытие Врат. Скорее всего, его осуществит сатанист, совершивший Вызов. Если это случится – люди погибнут, как, согласно верованию жрецов, гибли другие цивилизации. Так что, Аркадий, ты должен мне помочь остановить сатаниста и спасти человечество. Всего делов-то! – мрачно улыбнулся Иван.

– Значит, мы все же не одни во вселенной? – спросил вдруг Аркадий невпопад, думая явно о чем то другом.

– Всевышнего иногда называют Создателем. Согласись, Вечность слишком большой срок, чтобы Создатель остановился только на одной планете. Но лично меня сейчас больше всего волнует судьба этой планеты. Ты поможешь мне спасти мир?

– Ага, сейчас все брошу… – раздраженно ответил Аркадий, разглядывая скатерть.

– Спасти мир! – с пафосом передразнил он друга. – Миру наплевать на меня, я ему отвечаю взаимностью. У меня есть Нурик, матушка, есть ты со своими девчонками да пара пацанов, что из Афгана живыми вернулись, вот и весь мой мир.

– Ты серьезно? – спросил опешивший Иван.

– Нет, Вань, шучу! Мне не двадцать лет, чтобы задрав хвост бежать за подвигами, славой и деньгами. А свою порцию дерьма за эту страну я с лопаты нажрался еще в Афгане! – резко встав, Аркадий подошел к окну и уставился на улицу. – Поищи пацанов жадных до подвигов. Романтиков сейчас, конечно, поменьше, чем было в Союзе, но все-таки есть. Они еще не знают, что воюем мы за Родину, а жить нам потом приходится в государстве, мать его!

– Дело не только в России. Если Врата откроют, погибнут все! Отсидеться не получится. А славы я тебе и не обещаю. Если у нас все сложится, то вряд ли кто что поймет. А если нет, то хвастаться подвигами будет некому и не перед кем. Или ты мне не веришь?

Раздражение схлынуло так же быстро, как и накатило. Аркадий наконец вспомнил, что ему напоминают глаза Ивана. Точно такие же глаза, такой же взгляд, – взгляд солдата, измученного болью потерь, солдата, каждую секунду готового убивать чтобы выжить, солдата, лишенного иллюзий про эту жизнь, – он видел в зеркале когда только-только вернулся из Афганистана.

Похоже, Ивану тоже пришлось хлебнуть по полной чаше. Вряд ли он врет, но вот так вот взять и поверить во все это?!

– Да как тебе сказать… – ответил Аркадий наконец. – Инопланетяне, жрецы, Дьявол… Ты уверен, что у тебя не белая горячка началась?

– Даже и не надейся так легко отделаться. Подойди-ка, кстати, потрогай лоб, – неожиданно предложил Иван.

Пожав плечами, Аркадий выполнил странную просьбу. Лоб был очень горячим.

– Слушай, да у тебя жар, и сильный! Тут и не такое привидится. Скорую вызвать? – всерьез обеспокоился Аркадий.

– Спасибо, не надо, – спокойно возразил «больной». – А у «быков» Крановщика тоже жар был? Потрогай лоб еще раз, не бойся, не обожжешься.

Аркадий вновь повторил процедуру, лоб был практически комнатной температуры.

– Что, может катафалк сразу вызовешь? Поверь, это не гипноз, жрецы действительно научили меня при желании менять температуру тела, в известном диапазоне, конечно. Достаточно тебе этого или нужны еще какие-то доказательства? – спросил Иван Аркадия, провожавшего взглядом бутылку, которая медленно вылезла из сумки и теперь плыла в воздухе мимо него к Ивану.

– То, что у тебя за время отсутствия появились необычные способности, я уже понял, – ответил он наконец, сделав резкий выдох. – Но! Одно дело гипноз, телепатия, телекинез и прочая хренотень, другое – инопланетяне, а Дьявол – это уже вообще… из третьей сказки! – не сразу подыскал нужное определение Аркадий. – Не вяжется у меня все это в одну кучу, хоть тресни. Вот если бы я предварительно пару бутылок водки скушал, то может быть… А так…

– Еще как вяжется! Маги-медиумы… Можешь все эти способности называть магией, так будет проще. Так вот, у чамран изучением всей этой «хренотени» занимаются физики. Не поверишь! У них это такой же раздел физики, как, например, механика. Вот только не помню, как называется, уж больно слово мудреное. Они конечно еще не все понимают, так как у них на планете магии тоже практически, как и у нас, нет, и впервые с ней они столкнулись при изучении вселенной не так уж давно. Есть планеты, где маги правят миром, есть – где технический прогресс и магия идут рука об руку. А у нас с магией трудно, большие проблемы с применением, а также пополнением Силы. Но кто знает, как пошел бы прогресс у нас, если бы не средневековая «охота на ведьм»? Чамране считают, что тогда на кострах инквизиции сгорели все сколь-нибудь заметные медиумы. Сложись все по-другому, может они и смогли бы развить свои способности владения Силой до серьезных размеров. Хотя, конечно, даже мне, пусть сейчас и не сильному магу, но все-таки опытному, и то очень трудно. Что говорить о тех, кого некому было учить, и кто даже не знает, как это делать?

– Может у нас законы магии другие? – усмехнулся Аркадий.

– Да нет, законы магии везде одинаковы, как и законы физики. Просто, как говорит Комар, «местные условия неподходящие».

– То есть?

– Вот например, ты сколько в высоту прыгнешь?

– С известной долей оптимизма допускаю, что сантиметров семьдесят прыгну.

– А на Луне?

– Больше, там сила тяготения в шесть раз меньше, если не ошибаюсь.

– Правильно, а законы гравитации едины. Просто масса Луны меньше массы Земли. Это и есть местные условия. По какой причине на Земле такие трудности с пополнением и применением Силы, чамране так и не смогли понять. Некоторые чамране смогли овладеть Силой не хуже жрецов на Ас'околоке, как Комар, например. Они также научились фиксировать и измерять ее. Потому они и смогли зафиксировать Вызов, что Сила Дьявола той же природы. Только он очень, очень силен.

Иван грустно усмехнулся:

– Я бы даже сказал – дьявольски силен!

Вот, вроде, в общих чертах и все. Чамране улетают. Знаешь, я их конечно плохо знаю, но мне показалось, что они испугались. Резко засобирались. Вроде как закрываются там какие-то коридоры, и если они сейчас не улетят, то в следующий раз смогут только через 70 лет. Комар решил остаться и помочь нам. Он сказал, что уговорил своих задержать отлет и оставить на орбите три спутника, которые будут фиксировать любые проявления Силы. И я все-таки надеюсь, что ты не откажешься помочь нам.

Аркадий давно уже понял, что помогать Ивану придется, но влезать куда бы то ни было очень не хотелось. Вдруг впервые за много лет заболели разом все шрамы, и Аркадий почувствовал себя очень больным и старым. Старым-старым евреем, которого никак не хотят оставить в покое.

– Согласись, трудно поверить в реальность твоего рассказа, – ответил он, чтобы просто потянуть время.

– Мне тоже не верилось, – сказал Иван, уставившись на бокал с пивом.

Продолжил он лишь после долгого молчания.

– Мы вошли в Белый Город через две недели после того, как он рухнул под напором Роя.

– Какого роя?

– Так на Ас'околоке называли армию нечисти. Мы вошли пешком, потому что кони не хотели идти из-за царившего там смрада, впрочем, возможно не только поэтому. Город продолжал испускать пусть и слабые, но весьма ощутимые волны ужаса, сопровождающего Рой. Белый Город был столицей одного из крупнейших западных королевств. Прекрасный и хорошо укрепленный город с тремя крепостными стенами и замком в центре. Сколько в нем было жителей – 40, 50 тысяч? Не знаю. Но к моменту прихода Роя там было минимум раза в три-четыре больше. Беженцы стекались, очевидно, со всей округи. К тому времени, когда мы там были, город уже покинули обожравшиеся падальщики. Разорванные и обглоданные тела людей висели везде, где только можно. Мертвые тела лежали на земле, торчали из окон, висели на деревьях и флюгерах. В большинстве, конечно, не тела, а отдельные куски да кости, хотя попадались и почти нетронутые. Сам понимаешь, что они представляли собой после двух недель лежания на солнце. И все черно кругом. Черные от дыма развалины, черные от крови мостовые… Белый Город… А еще там были мухи – их там, наверное, были миллионы. Огромные зеленые жирные твари и мошкара, лезущая в нос, в глаза, в рот. Они летали и копошились на обглоданных и разлагающихся трупах. А еще там были белые черви на лицах…

Иван опять замолчал. Через некоторое время он сделал пару глотков пива и продолжил:

– Выворачивать при виде таких картин меня к тому времени уже перестало. Идя вслед за Роем, мы много чего уже повидали, но в таком количестве – впервые! Осознание того, что я во всем этом виноват, просто сводило с ума. До этого мы проехали сотни верст по разоренной земле, и мне тоже не верилось. Не верилось в то, что где-то на Земле есть нормальная жизнь. Не верилось, что она вообще есть, эта жизнь. Мне стало уже казаться: вот он – мой Персональный Ад! И я буду вечно ехать и ехать по разоренной земле среди обглоданных, разлагающихся трупов людей, погибших по моей вине, и не смогу уже ничего изменить.

Иван в очередной раз замолчал, рассматривая край стола, потом осушил стакан и продолжил.

– Я готов опять полезть в преисподнюю и гореть там вечно, только чтобы мои дети, так же как и ты, никогда не поверили в реальность разоренного Белого Города, в реальность Роя, катящегося по Земле. А идти, Викторыч, придется – тебе и мне, потому что деваться некуда. Ну кого я возьму? Кто мне поверит и поможет, если даже ты – мой друг, мне не веришь? В конце концов, я ведь не бесплатно тебе предлагаю рисковать жизнью. Если у нас все получится, заботиться о хлебе насущном тебе больше не придется. Скажем так, три миллиона баксов тебе хватит? Хочешь, могу десять дать.

– А на том свете твои баксы мне по какому курсу поменяют? Не хочу я, Ваня, никуда влезать, ни в какие истории! Спасать мир! Не слишком ли много для больного и старого еврея? – последние слова Аркадий проговорил как-то устало, даже чуточку печально.

«Отказаться не сможешь, дело того стоит, поверь», – всплыли в голове в очередной раз слова старой ведьмы. И уже сдаваясь, он добавил:

– По-любому мне нужно время подумать. Кстати, почему мир должен спасть ты, а как же остальные участники турнира?

– Не знаю, – честно признался Иван, глядя на могучую фигуру «больного и старого». – Я как-то не задумывался. Скорее всего потому, что из всех участников турнира я единственный, кто после пробуждения сохранил способность владеть Силой. К тому же, какой-никакой, а победитель турнира – я. Короче, жребий пал на меня, а значит и на тебя, как самого моего близкого друга. Так что думай не думай, а идти все равно придется. Потому что даже за свой маленький мир, каким ты его видишь, – с матерью, Нурией и друзьями – все равно придется драться.

– И еще потому, что «Никто, кроме нас!», сержант, – сказал Иван, использовав девиз ВДВ как последний козырь.

Впрочем, в нем уже не было нужды. Аркадий понял, что «отбрыкаться» не удастся и снова придется лезть в пекло. Ради Нурии и будущих детей – дай Бог, чтобы они действительно появились на свет. Хотелось надеяться, что и в этом Графиня не ошиблась. Но насколько легче было бы ему согласиться на это без ее предсказания.

– Никто, кроме нас, рядовой, – ответил Аркадий, – Что ты там про деньги-то говорил?

– Даю три «лимона» баксов и живи не в чем себе не отказывая, – доложил Иван.

– Кому они нужны, эти баксы, – усмехнулся Аркадий, по-прежнему смотря в окно.

«Вот ведь ведьма старая, все точно предсказала», – мысленно, неизвестно за что, в очередной раз обругал он Графиню.

– Как патриоту могу дать в рублях, – с готовностью согласился враз повеселевший Иван.

– Ага, щас! Четыре миллиона евро, и я подумаю, зачем мне все это нужно, – ответил Аркадий. – Но учти, деньги мне нужны минимум за неделю до того, как придется рисковать головой.

– Оторваться хочешь? – улыбнулся Иван.

Вопрос был решен, и хмель вновь брал свое.

– Графиня предсказала, что у меня будет трое детей. Учитывая, что все остальное сбылось, надеюсь, сбудется и это. Три ребенка и Нурик – четыре человека, по «лимону» на каждого. У Нурии, как ты знаешь, проблемы – на операцию она ляжет только осенью и неделя мне нужна чтобы подготовить все необходимое для искусственного оплодотворения, на случай моей смерти.

– Зачем операция? У тебя, между прочим, друг! – Иван стукнул себя кулаком в грудь и поднял вверх указательный палец. – Жрец! Правда, не девятого круга пока, но надеюсь, на небольшое лечение Силы хватит. Насколько я помню, у нее какие-то проблемы с трубами. Она когда у тебя возвращается?

– Да должна уже подойти, – ответил Аркадий, взглянув на часы. – Но… может, в следующий раз?

– Ты мне не веришь?! – уже совсем пьяно обиделся Иван.

– Верю, верю, не переживай, – успокоил его Аркадий, обнял за плечи и с доверительной улыбкой сказал: – Но ты же пьян как сапожник, сволочь!

– Не бойся! – махнул успокаивающе Иван. – Если надо, протрезвею за полминуты, елы-палы, я же в конце концов жрец-чародей! Впрочем, ты уже знаешь…

– Слушай, Иван, все хочу спросить: ты случаем мои мысли не читал сегодня?

– Читал с утра. А ты молодец, почувствовал. Когда я появился в монастыре, я не чувствовал. Так что, друг мой Аркадий, ты потенциально более сильный жрец, чем я.

– Да не хрена я не почувствовал! Догадался просто, – раздраженно ответил Аркадий. – И я очень прошу тебя, жрец ты хренов, не копайся больше в моей голове!

– Нет, ты почувствовал! Каждый раз, когда я «читал» тебя, ты проводил рукой по волосам, словно смахивал паутину. Я больше не буду этого делать, обещаю. Да я вообще только чуть-чуть, чтобы в обстановке разобраться, ты же ничего не говорил. К тому же я читал только те мысли, которые крутились у тебя в голове непосредственно в тот момент. В твою память я не лез, и не собираюсь этого делать, пока ты меня не попросишь.

– Не дождешься!

– Как знать, как знать… Вдруг ты захочешь вспомнить что-нибудь или забыть? – многозначительно, как показалось Аркадию, улыбнулся Иван.

Но уточнить, что конкретно тот имеет в виду, он не успел, так как в этот момент раздался звонок в дверь.

– А вот и Солнышко, легка на помине. Сейчас начнется… – проворчал Аркадий и пошел открывать дверь. Трезвеющий на глазах Иван пошел следом.

– О-о, Ваня! Привет! – искренне обрадовалась Нурия и чмокнула мужа в щеку. – Где ты пропал? Тебя все обыскались. Есть буде… те, – запнулась она, учуяв запах алкоголя. И вмиг хорошее настроение как ветром сдуло.

– Та-ак! – только и успела сказать Нурия, но Иван не дал ей продолжить.

Поняв, что близится буря, он быстро провел у нее перед лицом ладонью и коротко приказал: – Спи!

Аркадий увидел, как жену словно выключили. Потухли и закрылись глаза, взметнувшаяся в жестикуляции рука опала, да и сама Нурия стала медленно оседать. Аркадий растерялся, но все-таки успел подхватить падающую женщину.

– А раньше не мог усыпить? Пока она меня не засекла, – проворчал Аркадий, скрывая растерянность.

– Отнеси ее в спальню, – скомандовал Иван, пропустив мимо ушей упрек.

– Сними с нее джинсы, – распорядился Иван, когда Нурия была на кровати.

Когда указание было выполнено, доморощенный (с точки зрения Аркадия) чародей стал делать какие-то подозрительные пассы в районе паха. Рядом стоял и пыхтел смущенный Аркадий. Конечно, он понимал, что время от времени Нурия раздевается перед врачами, но это происходило без него. А вот так, на глазах… Помочь раздеть жену и смотреть, как чужой мужик (ну ладно, друг) возится руками там… Хм…

«Хотя друг ли вообще? Это как посмотреть».

Когда Иван, взявшись за резинку трусов, чуть ее приспустил, открыв край интимной прически, Аркадий не выдержал:

– А что, раздевать обязательно? Сквозь одежду никак нельзя? – резко от непривычного смущения спросил он.

Иван впервые видел друга таким, и это основательно развеселило его.

– Можно и через одежду, конечно, но может мне поглядеть хочется, – усмехнулся жрец и уже серьезно добавил: – Я уже говорил, у меня пока есть некоторые проблемы с пополнением Силы, приходится беречь. Так что, дорогой муженек, не мешайся и не пыхти над ухом, а иди-ка лучше на кухню и свари кофе. Я закончу минут через десять. И еще: я тебе друг, без всяких там «посмотреть».

– Я же просил не копаться в моей голове! – вспыхнул Аркадий.

– А я и не копался, просто ты слишком громко думал. Все, не мешай, иди отсюда, – строго потребовал Иван.

Аркадию ничего не оставалось, как покинуть спальню. Он едва успел сварить кофе и разлить его по чашкам, когда на кухню вошел Иван.

– Все в порядке, – ответил он на немой вопрос и, взяв чашку кофе, добавил: – Давайте, размножайтесь!

После чего коротко и на взгляд Аркадия совершенно по-дурацки хохотнул.

– Кстати, сегодня и завтра наиболее благоприятные дни. Кофе дело хорошее, но там водка, кажется, оставалась, доставай! – приказал он весело и поставил на стол чашку, так и не сделав ни глотка кофе.

Только тут Аркадий заметил, что Иван опять пьян.

– Как ты это делаешь? – спросил он, достав бутылку и налив Ивану последние сто грамм.

– Что?

– То трезвеешь за пару секунд, то опять ни с чего опьянел?

– А… Пустяки, временная нейтрализация вредного влияния алкоголя, – ответил, выпив водки, Иван и шатаясь поднялся из-за стола.

Его порядком развезло, это немного раздражало Аркадия. Будучи трезвым, он всегда плохо «переваривал» пьяных. А сейчас, несмотря на выпитое спиртное, он себя пьяным совершенно не чувствовал, ну просто «ни в одном глазу».

– Я домой, а вы давайте тут, плодитесь. Правда, ты немного пьян, это нехорошо! – сказал Иван и хлопнул по плечу друга, открывавшего входную дверь.

– Обязательно, – ответил тот сухо, пропуская Ивана.

Но выйдя было на площадку, тот развернулся и облокотился на дверной косяк.

– Слушай, давно хотел тебя спросить. Почему говорят «мужчина овладел женщиной» или «она ему отдалась»? По-моему, это неправильно. Это все остаточные явления мужского шовинизма! Вот подумай сам. Даже во время процесса, так сказать, мужчина часть себя отдает женщине, пусть и временно. Не говоря уже об окончании, когда опять же мужское семя остается в женщине. И вообще, мужчина после близости – как выжатый лимон, а женщина полна энергии. То есть получается, мужчина отдает женщине еще и свою энергию. Как ни крути, мужчина отдается женщине! – сделал Иван категоричный вывод. – Ты согласен со мной, друг?

Аркадий с трудом подавил желание развернуть «философа» спиной и дать ему хорошего пинка под зад, чтобы он быстро-быстро по лестнице домой побежал.

– Все сказал? – спросил он вместо этого.

– Ага, – довольно доложил Иван.

– Теперь проваливай. Когда проспишься, приходи, поговорим о деле.

– К жене торопишься? Ну и хрен с тобой! – пьяно обиделся, было, Иван, но тут же засмеялся: – Давай, старайся! Пока!

Он в очередной раз хлопнул Аркадия по плечу и наконец-то отправился домой.

– Пока! – попрощался Аркадий и, закрыв дверь, прошел в спальню.

Нурия спала, укрытая покрывалом. Аркадий откинул его и тут же пожалел, что забыл спросить у Ивана, каким сильным и долгим будет у нее сон. Он нежно провел ладонью по ее щеке; обычно чутко спящая Нурия никак не отреагировала.

«Хм… В конце концов, можно и со Спящей Красавицей, даже интересно», – решил Аркадий и пошел в душ.

Через пять минут он вернулся. Его надеждам не суждено было сбыться – Нурия проснулась, и довольно быстро. Впрочем, Аркадий об этом не пожалел: когда в процессе активно участвуют двое, это все таки намного приятнее…

Глава 3. Лас-Вегас, Конюх

Пятница, 13 мая 2005 года, США, Лас-Вегас

Конюх приехал в Лас-Вегас в пятницу, после обеда. У него была новая одежда, купленная в лучшем магазине, какой он нашел в Лонг-Бич, где провел последние десять дней. Конечно, можно было одеться и подешевле. Но! Зачем экономить, если скоро этот мир (пусть только выжившая его часть, плевать!) станет его. К тому же ему чертовски нравилось тратить деньги. Нравилось, как все эти продавцы в бутиках лебезили перед ним. Скоро все перед ним будут ползать на коленях! Все!

После смерти Джо оставаться и ждать в Лаббоке «День Х» было чревато. Да и что ему там было делать? Оплакивать останки главы секты? Ага, сейчас! На следующее же утро Конюх сел в самолет и через несколько часов загорал на тихоокеанском побережье Калифорнии. Проблем с деньгами не было: перед отъездом с ранчо он почистил сейф бедолаги Джо, резонно решив, что деньги тому уже ни к чему. Где хранились ключи, он знал, да это и не было секретом. А код он подсмотрел уже давно, тогда же решил опустошить этот сейф перед расставанием с сектой. В сейфе оказалось почти пятьсот тысяч «американских денег». Учитывая открывшие перспективы, Конюх вообще не видел смысла экономить. Не то чтобы он был на сто процентов уверен в успехе. Просто игра пошла серьезная, и та пара процентов, которые он все-таки отводил на неудачу, могли означать только смерть. Эта самая пара немного портила ему настроение, и чтобы забыться, он пустился во все тяжкие. Он почти не просыхал эти дни и закрутил роман сразу с парой молодых мексиканок – Марией и Розой. Его шрам, отпугивающий порой чопорных американок, совершенно не смущал этих девчонок. О! Это были очень темпераментные девушки. Если честно, то двоих для него было даже многовато.

Десять дней отдыха промчались как один миг. Оставив девушкам на память о себе по десять тысяч долларов, – сверх тех, что они сами успели из него вытянуть, он направился в Лас-Вегас. Немного поразмыслив, Конюх решил не лететь туда прямиком на самолете. Долетев до Санта-Фе, он купил там себе Ягуар и уже на нем отправился в Лас-Вегас.

Было довольно жарко. Предстоящая ночь обещала быть очень хлопотной, нужно было хорошо выспаться. Он остановился в первом же большом отеле, попавшемся на его пути. При отеле, конечно же, было казино. Вернее, наоборот: это отель, как и все в этом городе, находился при КАЗИНО.

Отобедав в ресторане и оставив щедрые чаевые, Конюх отправился в номер, наказав портье разбудить себя в 11 ночи. Он также заказал на 23-10 ужин из телячьей отбивной, картошки с луком, салата и пары бутылок пива. Подумав, благоразумно заменил пиво на колу. Работа этой ночью предстояла напряженная, с возможными осложнениями. Так что голову надо было иметь ясную. Конюх лег в постель и быстро уснул без сновидений. Разбудили его, как он и просил, ровно в 11 ночи. Приняв в душ и перекусив, Конюх вышел из номера.

– Эй, малый, подойди-ка сюда, – обратился он к коридорному, щуплому прыщавому парню лет 15. – Расскажи-ка мне, какие самые крупные и богатые казино в вашем городе.

И достал блокнот, чтобы записать названия.

– Сэр, очевидно, решил не мелочиться и разорить только самые большие казино? Это правильно, вдруг в мелких казино не хватит денег, чтобы оплатить ваш выигрыш, – не пряча усмешку, сострил прыщавый.

– Может быть и так. А тебе, прыщавый, если ты хочешь получить на чай, надо не острословить, а быстро вспоминать и говорить.

– Извините, сэр. Насколько я знаю, самые крупные казино – это конечно наше и… – враз ставший серьезным подросток продиктовал с полтора десятка названий.

Конюх бросил ему пятьдесят баксов и отправился к выходу. Он решил не играть в казино, при котором был отель. После бурной ночи, вполне возможно, ему понадобится отдохнуть, так что незачем наживать здесь недругов.

– Удачи, сэр! – крикнул благодарно вслед прыщавый.

Выйдя из отеля, Конюх жестом подозвал одно из такси, стоящих рядом со входом.

Он протянул таксисту блокнот с названиями казано и спросил:

– Это действительно самые большие казино в этом городе?

Таксист, пожилой китаец, немного подумав, кивнул.

– Тогда давай к ближайшему. Если будешь со мной всю ночь, получишь тысячу баксов. Вот аванс. – Конюх протянул таксисту 300 долларов.

– Как прикажите, господин! – с готовностью свернуть горы ответил таксист.

Эта услужливость очень льстила Конюху. Если все пойдет как ему обещали, то его будут звать господином – все, и даже эта свинья Эдда, его бывшая жена. И он представил, как он ей отомстит, когда станет Господином для всех. Он не убьет ее, нет, для этой суки это будет слишком легко. Сначала он прикажет ей мыть ему ноги, нет, она их будет лизать, потом отдаст ее на пару недель роте солдат, потом…

– Казино, сэр, – прервал его мечтания таксист. Конюх слегка разозлился на него, но быстро успокоился.

Ему стало стыдно своих мыслей и даже на мгновение страшно. Во что он превращается? Но встряхнувшись, Конюх собрался и вошел в казино. На часах было 23-45. Чуть рановато, но не страшно. Он купил фишки на 66 долларов. Походив немного по казино и поглазев по сторонам, ровно в 24-00 он сел за рулетку. Поставил все фишки, как и было велено, на цифру 6 и замер в ожидании. Он все-таки боялся, а не приснилась ли ему та невероятная встреча в пещере. Он даже ни разу не общался со скорпионом, тот же сам никак не проявлял себя, и рисунок был, пожалуй, единственным доказательством реальности ТОЙ ночи. Тем временем, покружившись и попрыгав, шарик остановился на шестерке. Сердце сначала замерло, когда крупье объявил цифру, а когда он пододвинул Конюху стопку фишек, – готово было выпрыгнуть из груди.

– Оставляю все на шестерку! – объявил он, еще не веря до конца в происходящее.

– Ставки сделаны, ставок больше нет, – оповестил крупье и катнул шарик.

Тот, пробежав несколько кругов, вновь попал на шестерку. Выигрыш уже составлял больше восьмидесяти пяти тысяч долларов.

– Повтор, – вновь сказал Конюх. По залу прокатился шепот, и к столу стали подходить зрители. А Конюх все до конца не верил, все боялся и ждал свою «Пиковую Даму».

Крупье вновь запустил рулетку. Показалось, что попав в ячейку с номером шесть, шарик хотел было выскочить – но все же упал обратно. На лице крупье мелькнуло удивление. Впрочем, такое короткое, что никто ничего кроме приветливой улыбки не заметил. Зрители взревели и стали поздравлять победителя. Конюх даже слегка разочаровался: кучка дорогих фишек на подносе оказалась не такой уж большой.

«Впрочем, это даже хорошо, меньше времени на подсчет уйдет, – решил он. – А то вот уж действительно: Время – деньги!»

И только в этот момент Конюх окончательно поверил: будущее этого мира принадлежит ему.

– Продолжите, сэр? – предупредительно спросил крупье.

– Нет, пожалуй, не буду вас разорять! – самодовольно ответил победитель и, бросив крупье фишку с сотенным номиналов, взял поднос и отправился к кассе.

– Три миллиона семьдесят девять тысяч сто девяносто шесть долларов, сэр. Возьмете чек или наличные?

– Нет, я возьму чек, – твердо ответил Конюх. Получив желаемое, он немедленно покинул казино.

– Они пытались использовать какую-то аппаратуру, чтобы помешать тебе выиграть. Мне пришлось вмешаться, – неожиданно раздался голос у самого уха. Скорпион!

– А сломать эту аппаратуру ты можешь?

– Могу хоть все казино разнести, сейчас ночь, я в силе! – поступил быстрый ответ.

– В следующий раз – ломай! Аппаратуру я имею в виду, конечно, – приказал Конюх и сел в ожидавшее его такси.

Вытащил записную книжку и напротив названия только что покинутого казино поставил галочку. И показав список таксисту, приказал: – Дальше!

Дальше оказалось буквально в нескольких сотнях метров.

В этом казино повторилось все один в один. Только мешать ему в этот раз не пытались. А вот в третьем казино при последней, третьей, ставке шарику опять пытались помешать остановиться под цифрой шесть. Когда Конюх отходил от стола, чувствовался несильный, но отчетливый запах дыма – что-то явно перегорело. Он знал что, и довольно улыбнулся. Пожалуй, с таким прикрытием никаких проблем у него не будет.

При входе в следующее казино дорогу Конюху перегородили две гориллы. Он мог бы, пожалуй, разделаться с ними и без скорпиона в случае надобности – зря что ли он проводил столько времени в спортзале тюрьмы? Он был совершенно спокоен и ждал, что будет дальше.

– Сэр, с вами хочет переговорить управляющий казино. Будьте добры, пройдите с нами, – вежливые речи «горилле» давались с трудом. Это был явно не его язык общения.

– О'кей! Хотя у меня и мало времени, пошли.

Они поднялись на второй этаж. Горилла открыла дверь в огромный кабинет, сделав приглашающий жест. Конюх не спеша вошел, гориллы остались снаружи. Из-за огромного стола навстречу ему поднялся мужчина лет сорока европейской внешности, с волевым и властным лицом, крепкой фигурой, облаченной в очень добротный и дорогой костюм светло-серого цвета. Костюм очень шел хозяину кабинета – и цветом, и покроем.

– Патрик О'Нейл, управляющий этого казино, – представился мужчина. – С кем имею честь?

– Можете называть меня Господин Наместник, – Конюх не нашел должным называть свое имя, да и к новому званию пора привыкать.

Вообще за последний час, он очень сильно изменился. Он шел к владычеству и точно знал, что придет. Все остальное было далеко и мелко. Все эти людишки…

О'Нейл сделал приглашающий жест в сторону кресла, стоявшего рядом с небольшим столиком из красного дерева. После того как гость несколько вальяжно устроился, он присел на соседнее.

– Выпьете что-нибудь – виски, пиво, вино?

– Банку колы, пожалуй.

– А я вина с вашего разрешения, – Патрик отдал распоряжение и через минуту появилась секретарша с тележкой. На тележке стояла бутылка французского вина, три банки колы и два фужера. Секретарша налила колу Конюху, своему боссу вино и удалилась.

– Вы умеете заставить людей говорить о себе, Господин Наместник, – внимательно глядя на пьющего колу собеседника начал управляющий.

Конюх почувствовал легкое жжение под языком. «Яд, мгновенный», – вновь услышал он голос у самого уха.

«Я его обезвредил», – доложил Скорпион.

«Ну-ну… Вся эта галантность и вежливость ради банального отравления. Посмотрим что будет дальше», – подумал Конюх, допивая фужер.

– Вы приехали в наш город с запада, после полудня, распорядились разбудить себя в одиннадцать ночи. Поужинали картошкой с отбивной и запили кока-колой, хотя сначала хотели заказать пиво. Теперь понятно, почему передумали. Вам предстояла трудная, но весьма доходная ночь.

Если Патрик хотел произвести на своего гостя впечатление оперативностью добычи информации, то он зря старался и быстро понял это. Тем не менее, продолжил:

– В 24-05 вы сели за стол.

Посмотрев на часы управляющий уточнил:

– То есть час с небольшим назад. И вот уже о вас гудит весь Лас-Вегас. Три казино по одной схеме. Первая ставка 66 долларов, выигрыш. Еще два повтора, и с чеком на три с лишним миллиона долларов вы покидаете казино. В двух из трех случаев при третьем, самом разорительном для казино повторе, вам пытались помешать. В первом случае аппаратура не сработала по неизвестной причине. Специалисты еще, очевидно, поломают голову при поиске неисправности, но мне почему-то кажется, что они ничего не найдут. В другом казино, после которого мы имеем честь вас принять, аппаратура вышла из строя. Извините за нескромный вопрос: вы решили разорить все казино этого города?

– Нет, не все, только десять наиболее крупных. Да не прибедняйтесь вы, три миллиона для казино ваших размеров – неприятность, но не разорение. Мне нужны тридцать миллионов, и я их добуду, хочет того кто-то или нет.

– Вы не моги бы сказать, чьи интересы представляете? Возможно, это уладило бы проблему сразу.

– Не все имена можно называть просто так, – ответил, многозначительно усмехнувшись, Конюх.

– Мы рады нашим клиентам, независимо, выигрывают они или проигрывают, – продолжил управляющий, старательно подыскивая слова. – Но так не везде. В каком-нибудь другом казино вас могут попытаться, например, не пустить, ведь это частное заведение и закон будет на их стороне. К тому же и своя служба безопасности имеется, как правило, хорошо вооруженная.

– Если у кого-то хватит глупости натравить на меня горилл, то им придется нанимать новую службу безопасности. И, что более печально, им придется искать хорошую строительную компанию для ремонта, а то и для строительства нового казино. Я думаю, на этом фоне потеря трех миллионов не покажется столь уж ужасной. Не стоит мне мешать, и травить ядом, кстати, тоже было глупо, – мягко упрекнул Конюх, с интересом наблюдая за реакцией управляющего.

Надо отдать должное Патрику: на его лице не отразилось ни страха, ни растерянности, разве легкое удивление промелькнуло и тут же пропало.

«Хорошо держится, возьму потом к себе, – решил Конюх. – Может быть».

– Я управляющий этого казино. Я обязан обеспечить постоянный доход. Три миллиона, конечно, не разорят казино. Но! Если бы я пустил человека, явно нечестно играющего, зная, что он вытащит из моего казино такую серьезную сумму, и не попытался бы помешать, то мне указали бы на дверь. Я обязан был как минимум помешать вам, и я это сделал. Теперь я понимаю, что дешевле дать вам забрать эти деньги. Что ж, – встав, Патрик сделал приглашающий жест. – Рулетка ждет вас, Господин Наместник.

– Я готов забыть инцидент с ядом при одном условии, – сказал надменно Конюх, встав с кресла и достав список. – Вы должны убедить других управляющих не мешать мне. Не хочется терять зря время, к тому же в следующий раз я не буду столь снисходителен. Вот список казино, которые я хочу посетить.

– Я сделаю все, что в моих силах. Но у них свои боссы, и я не знаю, как они себя поведут, – ответил управляющий, пробежав список глазами.

– А вы постарайтесь, я знаю, вы можете быть очень убедительным, – ответил Конюх и, развернувшись, отправился к выходу.

– Одну минутку, Господин Наместник! – Онейл подошел близко и спросил почти шепотом: – Сегодняшняя ночь – пятница тринадцатого. Начальная ставка 66 долларов, три ставки – 6, 6, 6. Имеет ли это отношение к вашему э-э-э… шефу?

Конюх ничего не ответил, только молча посмотрел в глаза управляющему. Потом, развернувшись, пошел в зал. Глаза сказали Патрику все, что он хотел услышать.

Посмотрев вслед уходящему Наместнику, Патрик зажмурил глаза и замотал головой. Ему вдруг показалось, что он видит не человека, а спину какого-то чудовища с толстым коротким хвостом, едва достающим до пола. Заканчивался омерзительный хвост стрелкой.

На рулетке все повторилось по знакомой уже схеме. Стартовая сумма 66 долларов. Выигрыш. Два повтора. Чек. При выходе Конюху не препятствовали. Выйдя из казино, он сел в ожидавшее такси, и поехал дальше – по списку.

Патрик О'Нейл стоял и смотрел в окно на сверкающий огнями город-казино. Он ждал докладов своих людей, ждал решения своей судьбы. Наконец рация ожила.

1-35 – Клиент вошел в казино «Чикаго».

1-38 – Клиент купил фишки.

1-45-Клиент делает ставку,66 долларов на 6......выигрыш!

1-47 – Весь выигрыш снова на шестерку… Выигрыш!

1-49 – Снова все на шестерку… Выигрыш!

1-57 – Клиент получает чек, покидает казино, садится в такси и уезжает. Продолжаем наблюдение.

«Чикаго» – пятое по списку казино. Если «Клиент» посетит десять крупнейших, то он вряд ли пропустит «Золотую корону», она была в списке. Там ему непременно попытаются помешать. От того, как дальше поведет себя «Клиент», напрямую зависела дальнейшая жизнь О'Нейла.

2-00 – Клиент вошел в «Эльдорадо».

2-03 – Клиент сделал ставку, 66 долларов на шестерку… Выигрыш.

2-06 – Снова все на шестерку… выигрыш!

2-08 – Повтор… выигрыш!

2-15 – Клиент получил чек, сел в такси и поехал дальше.

«Золотая корона» принадлежала тому же синдикату, что и «Золотая Подкова». Все казино, принадлежащие синдикату, были «золотыми»: «Золотая Корона», «Золотая Подкова», «Золотая Долина», «Золотой Каньон» и так далее.

При одинаковых размерах «Подкова» приносила больший доход, чем «Корона», поэтому управление «Золотой Подковой» было более престижно. Нынешний управляющий «Золотой Короной» – Джованни, 27 лет от роду, был племянником Леонардо, главы филиала синдиката в Лас-Вегасе. А это – более десятка казино с отелями, ресторанами и бассейнами, к тому же таксопарк, бензоколонки, аэродром с десятком самолетов, а также проститутки и наркотики.

2-22 – Клиент вошел в «Долину удачи».

2-26 – Первая ставка, 66 долларов на шестерку… выигрыш!

2-28 – Все на шестерку… Выигрыш!

2-31 – Третья ставка… выигрыш!

2-39 – Клиент получил чек, садится в такси, уезжает. Да кто это, черт возьми, шеф?!

– Продолжайте наблюдение! – рявкнул О'Нейл.

Леонардо за год протащил своего племянника по нарастающей через несколько казино, принадлежащих синдикату. На это смотрели сквозь пальцы. Ровно до тех пор, пока это не сказывалось на деле. Поэтому Джованни, возможно, по совету дяди, оставлял прежних управляющих своими заместителями, и они продолжали делать свою работу, а он у них учился. После его ухода они возвращались на свои места. Очень хороший ход, чтобы не наживать себе лишних врагов. Да и сопротивлялись управляющие меньше, зная, что понижение временное. Так что тупицей его назвать было трудно, но горяч и неосмотрителен. Слишком молод для серьезных дел. На эту его горячность Патрик и сделал ставку.

2-43 – Клиент вошел в «Техасского ковбоя».

2-48 – Первая ставка 66 долларов на шестерку… выигрыш.

2-51 – Все на шестерку… выигрыш!

2-55 – Третья ставка… выигрыш!

3-05 – Клиент получил чек и поехал дальше.

«Золотая Подкова» – потолок возможной протекции, которую Леонардо мог оказать своему племяннику. О'Нейла бесила мысль, что скоро в лучшем случае он попадет под руководство сопливого выскочки, причем неизвестно на какой срок. Ведь дальше дядя Джованни своему племяннику не помощник, и рассчитывать на быстрое возвращение на свое место О'Нейлу не приходилось. Ему было 42, и всего в этой жизни он добился сам – кулаками, кастетом, ножом, пистолетом и, самое главное, умом. Ему, ирландцу, это было непросто в итальянском синдикате. Не все его любили, но уважать он себя заставил. С его приходом доходы от «Золотой Подковы» выросли почти на четверть. Он сам обставил этот кабинет, очень его любил и представлять, как здесь хозяйничает Джованни, было омерзительно. Мысль о неизбежности этого просто бесила управляющего «Золотой Подковы». И вот неожиданно появился этот Господин Наместник, дав Патрику надежду изменить ситуацию в свою пользу. Поэтому когда «Наместник» покинул его казино, он приставил к нему людей, а несколько человек послал непосредственно в «Золотую Корону». Он должен был узнать новости о событиях в «Короне» первым.

3-01 – Клиент вошел в «Счастливую Рулетку».

3-05 – Первая ставка 66 долларов на шестерку… выигрыш.

3-08 – Вторая ставка как обычно… выигрыш.

3-11 – Последняя ставка… выигрыш.

3-17 – Клиент получил чек и уезжает на такси.

Следующим казино должна была стать «Золотая Корона». О'Нейл передал в довольно убедительной форме всем управляющим, и в первую очередь Джованни, что мешать «счастливчику» себе дороже может выйти. Его слово имело вес, ему поверили и нигде больше не мешали загадочному «Господину Наместнику». Нигде, но Джованни обязательно попытается. И не только потому, что молод, горяч и привык все проблемы решать кардинально, в основном с помощью кулаков и пули. Но и потому, что если у него все получится, место в «Золотой Подкове» станет его практически тут же. Да и чеки почти на двадцать восемь миллионов, которые лежат в кармане «Наместника» – неплохой куш. К тому же Джованни понадеется заработать очки на будущее тем, что обойдет его, Патрика О'Нейла, а он потеряет в лучшем случае только кабинет, про худший думать не хотелось. Но если он не ошибся в «Наместнике», то кресло его останется вне посягательств, как минимум.

– Что-то долго они молчат, неужели проехал мимо? Сколько там времени? 3-19. Долго! Ну же, быстрей, быстрей, – торопил время Патрик, нервно сжимая в карманах кулаки и смотря в окно на сверкающий огнями Лас-Вегас.

О'Нейл видел все как будто своими глазами. Встретили «Наместника», безусловно, Бык и Шрам – два бывших боксера-тяжеловеса, один, соответственно, со шрамом на и без того противной физиономии.

Повели в комнату для переговоров. В этой комнате иногда ломали руки и пальцы особенно надоедливым шулерам. Кувалда, очевидно, как всегда стоит за дверью. Кувалдой его прозвали за любовь сначала бить кувалдой человека по голове, а потом разговаривать.

Подобных людей в команде Джованни было несколько. Несомненно, такие головорезы бывают нужны. У Патрика тоже такие есть, но не в близком окружении. А у Джованни в близком, и не один, а точнее – только такие и были. Это не только довольно красноречиво характеризовало самого Джованни, но и давало надежду, что его никто даже не попытается остановить. Разве только Луи. Но кто его послушает?

Итак, клиента вводят в кабинет для переговоров, Кувалда сзади замахивается своим любимым инструментом… Скорее всего так и будет. «Господин Наместник» произвел впечатление в городе, и Джованни вряд ли будет терять время на разговоры.

Что же дальше? Что?!

Время тянулось целую вечность…

3-23 – Клиент вышел из кабинета.

3-25 – Клиент вышел из казино, сел в такси и уезжает.

«Дьявол!!! Я ошибся, Джованни выиграл! Ему удалось убедить Наместника не играть в его казино! – запаниковал Патрик. – Что делать, бежать пока не поздно? Хотя тогда все решат, что я был его соучастником. И тогда точно не скроешься! Да и так не спрячешься. Что делать?!»

Патрику с трудом удалось подавить панику.

– Сначала посмотрим. Посмотрим, что там будет дальше. Спокойно!

– Продолжайте наблюдения за «Золотой Короной». Проверить, все ли там живы, – отдал он указание.

Его надеждам суждено было сбыться через пару минут.

3-27 – В «Золотой Короне» пожар! Вспыхнуло сразу в нескольких местах, несколько очагов возгораний в казино.

3-28 – Пожар в отеле и его ресторане!

3-29 – Загорелся ресторан при казино, – посыпались один за другим как из рога изобилия доклады, наполняя сердце Патрика уверенностью и силой.

3-30 – Какой-то взрыв в подвале отеля, погас свет.

– Немедленно узнайте, что случилось в переговорной комнате! – отдал приказ оживший Патрик. «Наместник» не подвел его ожиданий, а Джованни, похоже, ошибся, – жестоко ошибся.

О'Нейл взял телефон и набрал номер начальника пожарной охраны города.

– Доброе утро, это Патрик! – поздоровался он.

Ему ответили в меру дружелюбно, лишь на полтона сбавив обычную теплоту в голосе, дабы напомнить, что на дворе вообще-то ночь.

– Извиняюсь за столь ранний звонок, но у нас «Корона» полыхает, очень сильный пожар. Поэтому и звоню тебе, немедленно присылай всех своих и вызывай подмогу от соседей. Вертолеты или что там еще…

– Да, я очень прошу, тебя лично! Ты знаешь, еще никто еще не жалел, что помогал мне, какими бы неприятностями это не заканчивалось. Я оплачиваю свои долги… Тем более, тут все по правилам.

– Да-да, обязательно поддержу. Хорошо, из Санта-Фе и откуда хочешь! Только давай, Смит, быстрей! – закончил Патрик и отключился.

Смит сделает все, что сможет. Но скорей всего «Корону» не удастся спасти. В этом Патрик был уверен. Просто выполнил свой долг перед синдикатом. Теперь Патрик перед ним был чист, а вот Леонардо нет. Джованни проиграл не один, он крепко подставил своего дядюшку. Последствия пожара будут возмещены страховкой. Но никакая страховка не покроет потери от простоя казино, огромные потери. И кто знает, что решат боссы, кто знает…

Рация вновь ожила в 3-36:

– Когда клиент вошел в комнату для переговоров, Кувалда попытался его ударить сзади. Молот отскочил от клиента как от резины, и треснул самого Кувалду в лоб – так, что мозги наружу. Клиент сказал: «Это была ошибка. Большая ошибка», – и ушел. Задержать его не пытались. Да, Луи был против нападения на клиента. Он говорил, что вы, босс, не ошибаетесь, и раз вы отпустили клиента, то и им надо. А «Короне», похоже, кранты – горит вся сверху донизу, пожарная система не справляется!

Патрик улыбнулся: все прошло как он и ожидал. Против нападения выступил только Луи – это бывший управляющий «Золотой Короны», хороший управляющий теперь уже бывшей «Золотой Короны». Ничего, О'Нейл обязательно скажет слово в его пользу. «Корону» отремонтируют или построят заново на деньги от страховки, и Луи вновь станет ее управляющим. Что ж, надо сказать спасибо «Господину Наместнику». О'Нейл еще не знал, насколько он выиграет от этой ситуации, но твердо знал, что выиграет. А вот насколько большим будет выигрыш, зависело от его умения вести игру и везения. Патрик довольно усмехнулся: что-что, а вести игру он умел. Тем временем рация вновь ожила:

3-39 – Клиент вошел в «Большой куш».

3-42 – Первая ставка 66 долларов на шестерку… выигрыш!

И хотя дальнейшее уже не касалось Патрика близко, ему было интересно, чем все кончится. И он снова слушал рацию.

3-45 – Вторая ставка… выигрыш.

3-48 – Третья ставка… выигрыш.

3– 59 – Клиент получил чек и сел в такси.

4-17 – Клиент вернулся в отель. Расплатился с такси и зашел внутрь. Велел себя с утра не беспокоить. Да, за ночь он заплатил таксисту 1300 долларов.

4-40 – У клиента в номере погас свет.

Итак, в этом «Господин Наместник» тоже сдержал слово. Десять казино за четыре часа. Почти тридцать один миллион долларов. Совсем неплохо поработал, дьявол. Хм… Точнее, «Господин Наместник»!

Утренний доклад был так же краток:

12-19 – Клиент на своей машине покидает Лас-Вегас. Он уезжает на восток. Продолжать наблюдение?

– Нет. Возвращайтесь, – коротко приказал Патрик О'Нейл.

Стоит ли говорить, что с обналичиванием чеков у Конюха не возникло никаких проблем? А что же Патрик О'Нейл? Уже через неделю он стал главой филиала в Лас-Вегасе. Он правильно провел свою игру, и Госпожа Удача была с ним, как обычно. Что до Джованни и его когда-то влиятельного родственника, они как-то оба пропали, быстро и навсегда.

Глава 4. Лас-Вегас, наши

1

14 мая 2005 года, Казань

Комар разбудил Ивана уже около полудня: «Скоморох, проснись! Да проснись же ты наконец!» – загремел он набатом у Ивана в голове, а голова между прочим была «после вчерашнего».

Вчера Ивана, что называется, «понесло». После Аркадия он зашел в рюмочную, потом еще взял бутылку домой и выпил ее всю, несмотря на слабые попытки Насти помешать этому. Она видела, как непросто далась Ивану эта «командировка», и понимала, что ему просто необходимо как-то разрядиться. У Ивана еще на корабле у чамран, после возращения, было сильное желание напиться, и несмотря на все тренинги и процедуры, это желание не пропало. И вчера он, наконец, смог отвести душу.

«Я тебя умоляю, не кричи. Проснулся уже!» – недовольно буркнул Иван, – «Что случилось? Что за спешка?»

«Ты дома?» – поинтересовался зачем то Комар, прекрасно зная ответ.

«Да».

«Я сейчас подойду, есть новости. Нам нужно срочно лететь в Америку».

«Хорошо, жду».

– В Америку, значит? Ну что ж, в Америку так в Америку, орать-то так зачем? – проворчал под нос Иван, отправляясь в ванную.

Помывшись, он достал из самодельной, аккуратно закрытой ниши под окном трехлитровую банку с квашеной капустой. Налил и с наслаждением выпил стакан рассола. Иван впервые в жизни испытал на себе последствия похмельного синдрома. По крайней мере, столь пакостного утра в его жизни еще не было, даже в армии.

– Очень не хотелось бы, Иван Андреевич, чтобы ваши несколько пошатнувшиеся нервы стали причиной вашего алкоголизма! – строго пожурил себя Иван и сам же себе клятвенно пообещал:

– Больше не буду! Чесслово!

После чего, несколько успокоенный искренней клятвой, он сел прямо на кухне на пол в позу лотоса и потратил немного Силы, чтобы окончательно преодолеть последствия похмелья.

Самочувствие после тренинга значительно улучшилось, вот только голова слегка побаливала. Несмотря на это, он вновь сосредоточился и попробовал пополнить запасы энергии. Вчера он сильно израсходовал ее резервы. Ивану стало стыдно перед Настей. Очистку для жены он отложил из-за экономии Силы, а вот вчера на решение проблем, связанных с Аркадием и Нурией, довольно сильно порастратился. Хорошо хоть Настя была не в курсе событий.

«Прости, родная, это не просто так, это для дела», – попросил он мысленно прощения для успокоения совести, и вновь погрузился в себя, стараясь преодолеть «вату», мешавшую пополнить энергию.

И у него получилось!

Конечно, «вдоволь напился» это не назовешь; образно говоря, он смог сделать только «пару глотков». Да и эта пара потребовала от него огромных усилий, но прогресс был на лицо.

– Если так пойдет дальше, то через две-три недели я научусь преодолевать эти «местные условия», – подытожил довольный собой Иван и отправился заправлять постель.

Едва он успел затолкать в шкаф последнюю подушку, как в его мысли вновь бесцеремонно ворвался Комар.

«Я здесь. Открывай».

Когда Иван открыл дверь, Комар только подходил к двери.

– Вообще-то у людей для этого существует дверной звонок. Так что совсем необязательно было стучаться в мою больную голову, – проворчал Иван, впустив его.

Комар сбросил иллюзию еще в подъезде и выглядел как всякий нормальный чамранин – в самом обычном темно-серебристом космокомбинезоне, так нелепо выглядевшим в обычной казанской квартире. В руках он держал небольшой рельефный, опять же серебристый, только более светлый чемоданчик, отдаленно напоминающий средних размеров «дипломат», как в Союзе называли деловые кейсы.

– И ждать около двери, когда вы соизволите открыть? Нет уж, увольте! А голова болеть не будет, если вы, сударь, не будете пить как сапожник, – парировал Комар и тут же без перехода попросил: – И… Скоморох, накорми меня, пожалуйста, а то наши так спешно улетели, что я даже не успел перекусить.

– Конечно, пошли на кухню. Яичница с колбасой тебя устроит?

– Буду весьма признателен.

– Значит твои уже улетели? – переспросил Иван, доставая сковородку.

– Да, улетели, – ответил трагическим голосом Комар, присев в скорбной позе на стул.

– И это все, что ты взял себе на память? – кивнул Иван на «дипломат».

– Да. Это пульт связи со спутниками. И так, кое-какие личные мелочи. Понимаешь, пространство и масса груза на корабле сильно ограничены, поэтому у нас практически нет, то есть не было, личных вещей, – ответил немного смутившись Комар и тут же сменил тему.

– А новости у меня вот такие. Место Вызова мы нашли с точностью до ста метров. Точнее не успели, потому что во время поисков мы случайно зафиксировали возмущение ауры Силой явно темной природы. Мы хотели отследить источник и бросили поиски места Вызова, – рассказал Комар, внимательно следя за Иваном, который бросил на сковородку два куска вареной колбасы.

– Чай, кофе или сок? – поинтересовался Иван.

– Сейчас стакан сока, если можно томатного, а потом кофе, – ответил Комар и продолжил.

– Так вот, источник нам определить не удалось. Он быстро отключился, но находился он определенно в Лас-Вегасе. Ты понимаешь, что это значит?

– Очевидно, сатанисту нужны деньги, чтобы добраться до Врат. Выиграть с помощью Силы деньги – что может быть проще? Но это значит, что он обладает Силой… Или у него есть помощник, демоненок какой-нибудь. Если этот помощник спрятан у него внутри, то черта с два мы его засечем, и никакие спутники не помогут, – предположил Иван, протягивая стакан с томатным соком Комару. – Помнишь графа Кряжа? Да, кстати, разве спутники не могли точно определить место?

– Спутники только выводили на заданные орбиты, когда это произошло. А ищет он там действительно скорее всего деньги. Возможно, Врата находятся в удаленном районе и ему придется организовать экспедицию, – ответил Комар, выпив сок, и добавил: – Нам тоже нужно будет посетить сей городок после того как найдем место вызова. Возможно, нам удастся выйти на след сатаниста.

– Заодно и деньжатами там разживемся, – практично добавил хозяин квартиры, раскладывая яичницу по тарелкам.

– Шесть! Шесть ложечек сахара, – попросил гость.

– А ты, оказывается, сластена.

– Мы все сластены, так уж мы устроены.

Иван нарезал булку, достал масло с сыром, и они приступили к завтраку.

– Как вы это едите? – проворчал Комар, уминая при этом угощение за обе щеки.

– Поедем сегодня? – не обратив внимания на ворчание, поинтересовался Иван.

– Не сегодня, а немедленно! В Америку!

– В Америку, в Америку! В страну, где умирает день… На планетарном катере полетим?

– На каком катере, Скоморох? Я же сказал: наши улетели. Так что как обычные люди – самолетом, поездом, потом три дня на оленях…

Иван удивленно поднял бровь. Комар шутит? Это что-то новенькое.

– Хорошо, на оленях так на оленях. Надо только позвонить Аркадию. Сказать, что уезжаем, озадачить насчет оружия и отдать деньги, – Иван набрал на мобильнике номер друга.

– Внимательно! – раздался голос чем-то недовольного Аркадия.

– Доброе утро! Давай ко мне, мы срочно улетаем, объясню, что тебе нужно будет сделать.

– Вообще-то я на работе! – ответил тот и тут же добавил: – Ладно, еду, буду минут через сорок.

И отключился.

Через 39 минут раздался звонок в дверь. Иван открыл дверь и впустил друга. Молча пожав руки, они прошли на кухню.

В кресле, с очередным стаканом сока в руке, сидел сухонький старичок небольшого роста, неопределенного возраста – где-то от пятидесяти до семидесяти лет – с живыми серыми глазами и лукавой, даже скорее ехидной улыбкой. На нем был светло-серый костюм-тройка с выглядывающей красной футболкой. На седой голове нелепо, но бойко сидела красная бейсболка, надетая козырьком назад. Рядом стояла бамбуковая трость, по мнению Аркадия сделанная из старой удочки. Дополняли костюм ярко-красные кроссовки и красный же уголок платочка, торчащий из кармана костюма. Увидев этот маскарад, Иван только покачал головой.

– Знакомьтесь, это Комар – тот самый чамранин, о котором я тебе говорил, а это Аркадий, – представил их друг другу Иван.

– Инопланетянин? Мне казалось, что инопланетяне должны выглядеть как-то по другому, – недоверчиво сказал Аркадий.

– И совершенно напрасно, молодой человек. В галактике очень много планет заселено людьми. Все остальные, кого мы встречали, существуют только на одной планете, в крайнем случае в пределах одной звездной системы. Даже мы, чамране, научившиеся летать между звезд много сот лет назад, так и не смогли обосноваться нигде кроме своей родной планеты, а вот людей во вселенной… хоть пруд пруди. И это при том, что подходят нам планеты примерно с одинаковыми параметрами. Но… Волей-неволей поверишь в услышанное на Ас'околоке: Люди – ЛЮбимые ДЕти Бога.

– Скорее всего так и есть. Бог создал человека по образу и подобию своему. А дети, похожие на родителей, наиболее любимы. Хотя нормальные родители это, конечно, скрывают. И возникновение нелюдских цивилизаций меня тоже не удивляет. Бог – творец, а не работник на конвейере, экспериментирует.

Иван выслушал Аркадия со смесью легкого удивления и иронии, а вот Комару эта речь явно не понравилась.

– Я, стало быть, результат эксперимента? Спасибо. Интересно узнать правду о себе. Что касается моего внешнего вида, то я выгляжу конечно несколько иначе, – сказал Комар, сбрасывая иллюзию.

Смена образа выглядела как смена канала на старых телевизорах. Был старичок – рябь – и вот уже перед Аркадием сидит темно-зеленый гуманоид в темно-серебристом комбинезоне. Роста он был полутора метров, руки пропорционально чуть длиннее, чем у людей. Плечи сильно покатые, в людском понимании они практически отсутствовали. Лицо чамранина напоминало мордочку грызуна. Челюсти немного выступали вперед. Большие круглые светло-карие глаза, по мнению Аркадия, несомненно украшали лик чамранина. Также имелись большие, торчащие как у овчарки уши, на кончиках которых красовались кисточки. Растительности на лице не было, только внутренняя часть ушей была покрыта легким пушком, а на голове красовался хохолок. В общем и целом Аркадий нашел внешний вид чамранина забавным и немного трогательным.

– Чмоа, – представился зеленый человечек и, встав с кресла, протянул Аркадию руку.

Пальцы также были длиннее, чем у людей, за счет небольшой дополнительной фаланги. Впрочем, их также было пять.

– Кто?! – не удержав улыбки, переспросил Аркадий.

– Да-да, именно Чмоа. Ваш друг, как уже вы слышали, зовет меня «Комар». Вы можете звать меня так же.

– Договорились! А меня, как вы уже слышали, зовут Аркадий, – представился вновь пришедший, пожав протянутую руку инопланетянина.

– А смена внешнего вида – это гипноз? – поинтересовался Аркадий, присаживаясь.

– Нет, – ответил Иван. – Это не внушение, утомишься внушать всем встречным-поперечным и все равно кого-нибудь да пропустишь.

– Это была иллюзия, – объяснил Комар. – Создается что-то вроде тонкой пленки энергии, облегающей объект, в данном случае тело. На эту пленку и накладывается нужный образ. Поддерживать иллюзию гораздо более экономично, чем гипнотизировать всех подряд, как правильно заметил Скоморох. А пропуск, как сам понимаешь, грозит разными осложнениями. «Зеленый человечек! Инопланетянин! Ох! Ах!» – обмороки и ненужная суета. Ни к чему все это.

– А просто невидимкой стать не проще?

– Вообще-то сложней, по крайней мере в движении. Постоянно нужно менять иллюзию, чтобы отражалось то, что вокруг тебя, да еще на противоположной стороне… Короче, очень хлопотно.

– Понятно. И еще вопрос, если можно. Летающие тарелки – почему вы их делаете круглыми? Всегда было интересно.

– Все очень просто. В центре планетарного катера стоит генератор, создаваемые им поля круглые по горизонту и немного приплюснутые по вертикали. Корпус тарелки совпадает с границами поля. Это наиболее рационально.

– Ясно, – улыбнулся утоливший любопытство Аркадий.

– Есть будешь? – спросил Иван вновь прибывшего.

– Неохота пока, если только кофе чашечку. Скоморох, значит? – с интересом посмотрев на друга, спросил вновь прибывший.

Иван набрал воды в опустевший было электрический чайник и поставил его кипятиться.

– Понимаешь, когда я отправлялся на Турнир, Комар сказал, что там на Ас'околоке правит магия. Я, вспомнив все, что читал о магии, решил не называть свое настоящее имя. Мало ли… А Скоморохом меня прозвали еще в пионерском лагере – мы там как-то сценку разыгрывали, я был скоморохом.

– А это действительно имеет значение, настоящее имя?

– Не такое сильное, как я думал.

– Но все-таки имеет, – задумчиво сделал вывод Аркадий. – В таком случае зовите меня Пастухом. А теперь давайте рассказывайте, что вы собираетесь делать вообще и какая задача стоит передо мной в частности?

– Добро, Пастух так Пастух. Значится так. Комар со товарищами сегодня ночью на планетарном катере, на летающей тарелке, значит, – пояснил зачем-то Иван Аркадию, – Искали место Вызова, чтобы обследовать его на предмет следов сатаниста. И случайно перехватили возмущение ауры. Кто-то использовал темный спектр Силы, судя по всему – в Лас-Вегасе.

– Кстати, была ночь с пятницы тринадцатого, – вставил Комар.

Иван кивнул в знак согласия и продолжил:

– Мы с Комаром предположили, что сатанисту нужны деньги. Возможно, Врата находятся в труднодоступном районе и ему придется организовать экспедицию. Впрочем, возможно это и не так… Перехватить сатаниста до открытия Врат мы вряд ли сможем. Хотя чамране и оставили на орбите три спутника, которые засекут малейшее проявление Силы. Сомневаюсь, что сатанист обладает ею, следовательно, не выделяется среди остальных людей. Скорее всего, в Лас-Вегасе ему помогли. Может быть удастся засечь помощника, может быть он даже будет с ним, кто знает? Но готовиться надо к худшему. К тому, что мы не сможем перехватить его до открытия Врат. Следовательно, чтобы пробиться к Вратам и закрыть их, нам нужно будет оружие. Автоматы, патроны с серебряными пулями – много, тысяч пять, я думаю не меньше. Также нужны будут серебряные мечи…

Так вот, оружием займешься ты… Пастух. У тебя, насколько я помню, есть определенные связи в криминальных кругах, тебе и карты в руки. А мы с Комаром полетим в Штаты, поищем следы. Кто знает, может нам повезет и мы все-таки перехватим сатаниста.

– Какие, к черту, связи? Я от дел уже больше десяти лет назад отошел! Ну ладно, автоматы, мечи – куда ни шло, но пять тысяч патронов с серебряными пулями я где возьму?! – возмутился Аркадий той легкостью, с которой Иван говорил о покупке оружия. – Это довольно специфический заказ, готового не купишь, много народу вовлекать придется, запросто спалиться можно. Да и денег немало надо.

– Лимона баксов на все про все хватит? – спросил спокойно Иван.

– Ну… лимона, конечно… наверное… – Аркадий задумался. – Ладно, попробую. Когда будут деньги?

– Деньгами мы разживемся в Лас-Вегасе, вернемся примерно через неделю. Сейчас я тебе дам на первичные расходы. Там было три лимона деревянных, мы возьмем немного на дорогу, тебе оставим примерно два семьсот.

Иван вышел с кухни. Вернувшись, он принес сумку с деньгами и поставил ее на пол рядом с Аркадием.

– Вот.

– Для начала хватит. Как быстро нужно будет оружие? – уточнил Пастух, беря сумку.

– Как можно быстрее. Думаю, недели две, максимум три – все, что у нас есть.

– Маловат срок, конечно… Ладно, разберемся. И вот что, давайте все-таки на полтора миллиона рассчитывайте.

– Хорошо, полтора так полтора, – равнодушно согласился Иван.

– Ну что, пора? – подал голос Комар, вставая с кресла.

– Пора. Ты на колесах? – спросил Иван Аркадия, тот молча кивнул головой.

– Подбросишь нас до вокзала?

– Без вопросов.

– Присядем на дорожку по русскому обычаю, – неожиданно предложил Комар, и они опять присели.

Посидев, они спустились и сели в машину. Через десять минут Аркадий высадил Ивана с Комаром на привокзальной площади.

– Ни пуха… – сказал он на прощание, пожав руки Комару и Скомороху.

– К черту, – услышал в ответ.

Транзитный поезд на Москву проходил через полчаса. Купив места в купе, друзья устроились в зале ожидания. Иван позвонил Насте.

– Настен, это я.

– Да, дорогой.

– Я уезжаю, приеду через неделю, может две.

– Опять? – голос жены был явно расстроен.

– Я же тебе все объяснил. Нужно, Звездочка.

– Да ничего ты мне толком не объяснил. Туману только напустил, – слегка раздраженно ответила жена, и уже с тревогой в голосе добавила: – Ты осторожней там. Мы ждем тебя.

– До встречи. Если будет возможность, обязательно позвоню. Целую.

– Я тебя тоже целую. Обязательно звони.

– Ты все рассказал жене? – смешно поморщившись, спросил Комар, когда Иван убрал телефон.

– Да ничего я не рассказал. Как тут расскажешь? Решит, что обманываю, а сам занимался Бог знает чем. Она и так все про баб спрашивает. Я ей ничего конкретного не рассказал, так, отбрехался. Надеюсь, что она не сильно обиделась.

Поезд не опоздал, и через 35 минут, едва они успели расположиться в купе, повез их в сторону столицы.

2

Оставив друзей на вокзале, Аркадий вернулся домой и, положив деньги на кресло, задумался. Связи в криминальном и околокриминальном мире у него кое-какие, конечно, остались. Но если с автоматами было более-менее ясно, то с патронами дело обстояло, мягко говоря, сложней.

– Ладно, под лежачий камень вода не течет, – напомнил он себе и вышел из дома.

Аркадий решил побеспокоить Петровича. Когда-то он был «оружейником» в бригаде Мамонта и вряд ли растерял связи – не из таких он был. Хитрый и расчетливый, он имел пару магазинов, и судя по всему, не отошел от дел. Если захочет, то оказать помощь в этом деле он определенно сможет. Аркадий очень надеялся, что один миллион долларов ожидаемой прибыли пробудит в нем это желание. Он специально назвал эту довольно завышенную сумму, чтобы без проблем договориться с посредником. Он отправился в «Жемчуг» – магазин дешевой и не очень парфюмерии, принадлежащий Петровичу.

– Где хозяин? – спросил он у продавщицы, рыжей симпатичной девчонки лет двадцати.

– Его сегодня не будет, может что-то передать? – спросила она вежливо тоненьким голоском.

– Мне бы номер его сотового, девушка.

– Ой! – девушка явно растерялась. – Извините, но я не могу без разрешения давать номер директора.

– А вы, девушка, сами позвоните и скажите: у Рембо дело есть.

– Одну минутку, – ответила рыжая и взяла трубку.

– Степан Петрович, это Света из «Жемчуга». Тут подошел мужчина и спрашивает номер вашего сотового. Говорит, что он Рембо и у него есть дело.

– …Хорошо, – с явным облегчением ответила рыжая.

– Возьмите трубочку, – сказала она, обращаясь к Аркадию, и протянула телефон.

– Привет, Петрович, встретиться надо бы.

– Привет! Сколько лет, сколько зим! И сразу дела-дела! Что за дела?! На миллион баксов или поменьше? – раздался густой бас Петровича, у которого было явно хорошее настроение.

– Может и на лимон, если справишься, конечно. Я, кстати, не шучу.

– Даже так… Давай приезжай, я в шашлычной у «Маяка», – голос Петровича стал серьезным.

Припарковавшись около ресторана «Маяк», Аркадий прошел к стоявшей в сквере шашлычной. Вошел внутрь и сразу увидел Петровича – тот ел шашлык, запивая его пивом.

Он сильно раздобрел за прошедшее время и отрастил солидный живот, хотя Аркадий видел и побольше.

– О, Рембо! Заходи, дорогой, заходи, – громко, как самого близкого друга приветствовал Аркадия Петрович, едва тот вошел в павильон. – Давно не виделись, как жизнь?

– Да так себе. Сексу мало и куража нету, – усмехнувшись, ответил Аркадий.

Петрович громко захохотал. Его большой живот затрясся так, что казалось, вот-вот опрокинет стол.

– Ты все такой же, как я гляжу, даже присказка та же, – сквозь хохот сказал довольный Петрович, помахав толстым пальцем. – И форму неплохую поддерживаешь, не то что я!

И он похлопал по своей объемной «трудовой мозоли».

– Зин, неси двойную порцию! – крикнул он в сторону стойки, за которой стояла грудастая деваха лет двадцати семи, и обращаясь к Аркадию, спросил: – тебе вино, пиво?

– Сок, я за рулем, – пояснил Аркадий, присев к столу.

– Миллионное дело предлагаешь, а сам гайцов боишься? – Петрович опять коротко хохотнул, при этом пристально рассматривая собеседника.

– Его еще заработать надо, этот «лимон». Да и моя долька там гораздо меньше, – спокойно ответил Аркадий, выдержав пристальный взгляд Петровича не мигая.

Зина тем временем разогрела в микроволновке и принесла двойную порцию шашлыков, посыпанных луком, зеленью, и обильно политых кетчупом.

– Ладно, ладно, шучу. Давай перекусим, потом расскажешь, что там у тебя за дело. Оно конечно шашлычки вчерашние, да где свежие в это время взять? Они только-только открылись, – как радушный хозяин извинился Петрович, разведя руками.

Когда шашлыки были благополучно съедены и остались только напитки в пластиковых стаканчиках, Аркадий стал излагать суть дела.

– Есть клиент. Странный клиент, но с большими бабками, это я знаю точно. Он иностранец. Ему нужны три «калаша» с глушителями. Точнее, АКСУ, в край просто АКСМ. Сам понимаешь, или то или другое, чтобы патроны под один калибр. К ним тридцать-сорок рожков и пять тысяч патронов. Но это еще не все. Самое главное – пули в патронах нужно поменять на серебряные.

Брови Петровича взлетели вверх. Усмехнувшись краями губ, Аркадий продолжил:

– И еще на каждой должен быть нарисован крест, и не просто крестик, а нормальный крест. На вертикальной линии две горизонтальных – поменьше сверху, потом побольше – и косая снизу.

– Также нужны три шашки и охотничьи ножи. Ножи с широким лезвием, сантиметров пять, длина сантиметров тридцать пять.

– Ножи? Это ж меч в натуре, – не выдержал Петрович.

– Если удобнее, можешь называть мечом. Клинки у мечей и шашек также серебряные и, соответственно, с ножнами. Три пары кожаных полуперчаток с шипами вот здесь и здесь, – Аркадий провел по костяшкам кулака и чуть ниже. – Шипы три, три с половиной сантиметра высотой, так же с крестами на внешней стороне. На шашках и ножах также кресты и надписи: «Господи, спаси и сохрани». Да, шипы и кресты на перчатках тоже, соответственно, из серебра. Перчатки две пары как на меня, одна на пацана, подростка лет пятнадцати-шестнадцати. Уточняю: все серебро, и для пуль и для оружия, должно быть высокой пробы.

Пока Аркадий излагал подробности заказа, Петрович смотрел на него если не как на сумасшедшего, то очень близкого к этому. Аркадий тем временем продолжал:

– Я прикинул, все накладные расходы должны уложиться в двести пятьдесят – триста тысяч баксов максимум. С учетом высокопробного серебра. Клиент дает «лям триста», все, что остается – тебе, если ты конечно возьмешься и сможешь все устроить. Моя доля отдельно, в эту сумму не входит. Как тебе такое предложение? Только учти, все будет жестко проверяться. Я сам буду принимать заказ.

Петрович молчал минуты три, крутя и щелкая беспрестанно зажигалкой, не сводя взгляд от Аркадия.

– Ты это все серьезно? – наконец выдал он.

– Абсолютно.

– Он что, с привидениями собрался воевать, этот твой клиент?

– Не знаю, мне на это абсолютно плевать! Я хочу заработать свою сотню тонн зелени, по-моему – это достаточная сумма, чтобы не задавать лишних вопросов. Как считаешь?

Петрович помолчал еще пару минут, по прежнему пристально рассматривая Рембо. Тот также хранил молчание.

– И хочется, и колется… и мама не велит… Любого другого с такой чушью выкинул бы сразу на улицу… – медленно проговорил Петрович и тут же, словно приняв решение, резко выдал: – Какие сроки исполнения?

– Две недели. За каждую неделю просрочки сверх этого – минус сто штук баксов. Если досрочно – каждый день плюс двадцать штук баксов. Берешься?

– Две недели? Смеешься? У меня в гараже патронный цех по-твоему? Полтора месяца или не о чем разговаривать, и аванс нужен будет, на материалы и организационные расходы. Если соглашусь, конечно, – поспешно добавил как всегда осторожный Петрович.

– Хорошо, месяц. Сто штук баксов, правда в рублях, могу дать хоть сегодня. Для начала хватит. Через неделю, самое позднее две – еще сто пятьдесят тысяч баксов. Остальное когда сделаешь все.

– Две недели много, полсрока без материала… С чем работать? Свои деньги в такую хрень я вкладывать не буду. Или деньги ищи, или срок прибавляй.

– Ладно, если денег не будет через неделю, то каждый день задержки прибавляется к сроку изготовления.

– Когда нужен ответ? – спросил явно заинтригованный Петрович.

– Время не ждет, сегодня до вечера.

– Хорошо, я подумаю до вечера. Давай номер сотового.

Они обменялись номерами. Выйдя из шашлычной, Аркадий поехал домой спать. С тех пор, как в его жизни появилась Нурия, он редкую ночь высыпался.

Тем временем Петрович несколько минут сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Предстояло много дел. Нужно «пробить», чем теперь живет Рембо? Вроде не при делах был, и вдруг Крановщику за здорово живешь челюсть ломает. Оно, конечно, возможно просто по пьяни дров наломал, а возможно и поддержку почувствовал. А может и специально громко засветился – мол, вернулся, снова при делах. Для чего? Чем, кстати, эта история закончилась? Тоже надо узнать. И вообще, откуда мог прийти такой странный заказ? Не подстава ли это? Если нет, то где заказать шашки с ножами, где взять по дешевке столько серебра? Сколько его, кстати, нужно? Надо посчитать. И самое главное, где отливать серебряные пули и где взять спеца, который квалифицированно сможет поменять их в патронах?

Придется поднимать связи на пороховом заводе.

«Двести пятьдесят – триста тысяч, говоришь? Скромничаешь, Рембо», – Петрович надеялся провернуть этот заказ, потратив на него не более сотни, в крайнем случае – полторы сотни тысяч долларов.

«Что за дурацкий заказ!» – выругался мысленно Петрович, который все не мог решить, как к нему относиться. Лимон триста, стало быть, мне – и сотня тебе… А вот тут ты темнишь, Рембо, не круглое число получается. В таких делах не в бухгалтерии. Дают тебе, скорее всего, полтора ляма, и твои там две сотни…

– А что, его и правда зовут Рембо? – вывел Петровича из раздумья звонкий голос Зины, убиравшей со стола.

– Ага. Сначала его прозвали Седой, из-за… – Петрович провел по волосам, Зина понятливо кивнула головой. – Но потом он как-то по пьяни похвастался, что у него бицепсы на два сантиметра больше, чем у Сталлоне. Вот его и прозвали Рембо. Но дело даже не в бицухе. У него так же после войны «крыша поехала». Пил беспробудно и дрался постоянно. Чурок ненавидел как врагов советской власти, увидит – и чуть не трясется весь. Там ведь в Афгане среди душманов и таджики, и узбеки были. Сколько он их поломал… немерено! Как никого не убил? А может, и убил… Ладно! – оборвал Петрович свои воспоминая.

Он достал бумажник, кинул на стол пару пятисотенных купюр и, не дожидаясь сдачи, вышел из павильона. Впереди предстоял напряженный день.

Вечером Петрович позвонил и дал согласие на заказ. Аркадий выдохнул с облегчением: других вариантов у него по большому счету не было.