Kitabı oxu: «Сад сходящихся троп, или Спутники Иерофании. Вторая связка философических очерков, эссе и новелл»

© В. А. Ткаченко-Гильдебрандт, 2023

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2023

«Солнце познания некогда снова взойдёт в зенит свой: и, свившись в кольца, будет лежать в его свете змея вечности – тогда настанет ваше время, о полуденные братья»

Фридрих Ницше «Так говорил Заратустра»

В поиске смысла понятия времени

Вступительное слово автора

«Спутники Иерофании» (иерофания = священнодейство) – второй сборник эссе, очерков и остросюжетных новелл, в основном написанных в последний год, но сосредоточенных теперь на метафизической проблематике времени, которую пытались разрешить многие философские школы от платоников, неоплатоников до экзистенциалистов, приходя зачастую к неявным и смутным толкованиям этого основного понятия диалектики. Как и в прощлый раз, жанровый характер «связки» наиболее приемлем в этом отношении: он как бы скрепляет поперечным жгутом, коим выступает теперь последнее эссе, посвященное отцу классической европейской алхимии Зосиме Панополитанскому, гереметическому мастеру поздней античности и одному из протагонистов философии Всеединства.

Герои новой «связки» – безвременно ушедшие уже в наше время замечательные деятели русской культуры Владимир Прусаков и Андрей Никитин, выдающийся французский естествоиспытатель и разведчик Жан-Батист Бори де Сен-Венсан, открывший в начале XIX столетия один доселе неизвестный ветхозаветный апокриф, командарм Филипп Миронов, алхимик и основатель общества Цепь Мириам Джулиано Креммерц, Эммануил Сведенборг, Исаак Ньютон, Владимир Высоцкий, Хорхе Луис Борхес и его вдова Мария Кодама…

В своем великолепном рассказе «Сад расходящихся тропок» из одноименого сборника от 1941 года Хорхе Луис Борхес показал пример нам художественного восприятия экстенсивного времени. Однако время расходится до определенного предела, а потом начинает снова сжиматься (вряд ли с этим поспорил бы автор рассказа «Вавилонская библиотека», продолжающего идею временной экстенсивности), в чем, на наш взгляд, и заключается его цикличность – тогда тропки в саду истории начинают снова сходиться друг с другом и возникает интенсивное время. Не в этом ли смысл идеи Вечного возвращения, столь близкой религии магов Персии и Фридриху Ницше, и столь невыносимой для

Хорхе Луиса Борхеса: вибрационное колебание времени от экстенсивного к интенсивному. А потому символ нашего сборника и есть древний мистический змей Уроборос, проглатывающий свой хвост в период интенсивного времени и отпускающий его в период экстенсивного времени.

Владимир ТКАЧЕНКО-ГИЛЬДЕБРАНДТ (ПРАНДАУ),

GOTJ KCTJ,

подполковник, военный историк, переводчик

Разминулись: или две несостоявшиеся во времени и пространстве встречи

Памяти безвременно ушедшего 23 мая 2022 года Владимира Викторовича Прусакова

«Я хотел показать, что человек может

восстановить свои связи с жизнью

посредством обновления тех оснований,

на которых зиждется его душа…

Жертвоприношение – это то, что

каждое поколение должно совершить по

отношению к своим детям: принести себя

в жертву».

Андрей Тарковский

На пути к предвидению?

Два года назад, в бушующее время всем известной болезни, мне довелось переводить с французского на русский язык Практический учебник ясновидения Эммануэля Орланди ди Казамоцца, который занимает особое место в ряду книг, освещающих эзотерическую традицию Запада и Востока, поскольку представляет собой подлинное введение как к паранормальным способностям, «дремлющим» в каждом человеке, так и к совокупности универсальных Планов бытия, откуда исходят вибрации разной частоты и чистоты на уровень нашей земной жизни.

Интересно, что сам автор учебника по происхождению корсиканец, а потому с детства столкнулся с волшебными традициями, поверьями и обычаями, существующими на этом самом романском острове Франции и помнящими еще древнеримскую старину. Последнее и побудило, как выясняется, автора заняться эзотерическими исследованиями. Неслучайно Орланди ди Казамоцца начинает курс своего учебника с удивительного рассказа о человеческом предчувствии, его знаках и символах, разбросанных во внешней по отношению к автору среде. Дальнейшие примеры из жизни удачно вплетены в текст учебника и замечательно подчеркивают повсюду звучащую рефреном мысль исследователя о том, что от предчувствия до ясновидения один шаг. Однако же, какой величины этот шаг? Впрочем, выстраивается и логический ряд, четко заданный Орланди ди Казамоцца. Его последовательность такова: предчувствие или низшая форма ясновидения; субъективное ясновидение, в том числе визионерство; и, наконец, объективное ясновидение, именуемое нами даром пророчества. И вся канва учебника подчинена восхождению от низшего к высшему, завершаясь изложением о проблеме зла, идущей от цивилизации погибшего континента Атлантиды, и знаменательным видением Джейн (Джин) Диксон (Лидия Эмма Пинкерт, 1904–1997), американского экстрасенса и астролога, которая почти за десятилетие предсказала приход к власти в США Джона Кеннеди в 1960 году и его последующее убийство в Далласе в ноябре 1963 года. Неслучайно напрашивается вывод: ясновидящие, подобные Джейн Диксон и Эдгару Кейси, вышли за грань парадигмы предсказательного ясновидения, по существу войдя в пророческие пределы. В связи с этим, необходимо подчеркнуть, что они оба оставались верны своей христианской традиции, ведь Джейн Диксон была практикующей католичкой, а Эдгар Кейси принадлежал к протестантской церкви «Ученики Христа».

Итак, исходя из концепции сверхчувственной духовной сущности Акаши, протяженной памяти Вселенной, в которой заключена ее Мыслеоснова, откуда излучается Первый Логос или выраженная мысль (Мыслеформа), автор умело раскрывает тайные стороны Электромагнетизма и его множественных проявлений, причины всех космических феноменов, особо связанной с ясновидением при помощи хрустального шара, выполняющего своего рода роль электромагнетического отражателя, преломляющего отблески этой вселенской памяти. Задача же ясновидящего в переложении данных полученных из Акаши, персонализируя их в отношении отдельного человека или человеческого коллектива. Чем меньше субъективности несет само переложение, тем более реальная картина разоблачается впереди, о чем, собственно, и повествуется в учебнике. Но надлежит учитывать, что проблематика, порождаемая такими антиномическими и сосуществующими понятиями, как Свобода выбора и Фатальность или Свобода и Карма, нам позволяют понять лишь то, чем они являлись и чем могут быть в жизни человеческого индивида или человеческого сообщества. Задача пророков, как лиц, обретших высший уровень ясновидения, именно в большем выявлении потенциальностей грядущих событий. Для Эммануэля Орланди де Казамоцца, как для приверженца научного подхода, не существует безусловной предопределенности; однако он выявляет накапливающуюся позитивность или негативность Кармы, приводящие к неизбежным последствиям. Его величество случай способен только ускорить или отсрочить наступление неотвратимого, впрочем, всегда находящегося под контролем Божественного Провидения. Обобщая, можно сказать, что именно так вершится Суд истории над цивилизациями, народами, государствами, человеческими сообществами и людьми, ибо верно сказано: «Так как они сеяли ветер, то и пожнут бурю» (Ветхий Завет, Книга Пророка Осии, Глава 8, стих 7). Собственно, в этом, как показывает Орланди ди Казамоцца, нет ничего антинаучного, а все закономерно и в русле древнегреческой диалектики. Но ведь рационально и современное эзотерическое познание, зиждущееся на сих вековечных основаниях. Интересно, что будущее автор Учебника практического ясновидения видит в синтезе традиций двух религий: римского католицизма и буддизма; поскольку последние обладают наибольшими атрибутами теократических и иерократических исповеданий.

Однако частный случай, произошедший со мной и связанный со скоропостижной смертью товарища и соратника, внезапно высветил для меня некоторые грани явления, постепенно сложившиеся в моем сознании в общую картину. Каких красок в ней больше, фатальных или провиденциальных, сказать пока сложно. Хотя, разумеется, по замечательному французскому эзотерическому философу Антуану Фабру д’Оливе гармония на уровне человеческого бытия заключается в равновесии сил необходимости, человеческой воли и божественного промысла, чего, впрочем, никогда не бывает ввиду поврежденного человеческого естества. Но обо всем по порядку. Заранее оговорюсь: я нисколько не притязаю на провидческие заключения, пусть это останется моим видением или видением; оба феномена сближал между собой знаменитый ирландский поэт, драматург и Нобелевский лауреат Уильям Батлер Йейтс (1865–1939), размышляя о том, как ирреальное (трансцендентное) правит реальным и создает его.

«Возвращение Зорро»

Итак, больше двадцати лет тому назад я с великим удовольствием посмотрел фильм «Возвращение Зорро» с Антонио Бандерасом в главной роли (кстати, весьма актуальный и в наши дни в связи с происходящими событиями), из которого мне врезался в память диалог между Хоакином Мурьетой и представителями местной знати на светском приеме, устроенном губернатором, где высказывались мнения о том, что есть добродетель дворянства: позиции разделились коренным образом, – одни считали, что она состоит в обеспечении богатства и безбедного существования дам сердца, другие полагали ее на острие шпаги, и только Хоакин Мурьета (уже наученный Зорро) определил ее в искусстве предвидения и, собственно, обобщения событий, которые с большой долей вероятности при наложении условий могут происходить в человеческой истории, причем как на личностном, так и общественном уровне. Иными словами, действует некая событийная матрица, неизбежная при стечении обстоятельств и способная повторяться в жизни ли государства, или человеческих индивидов. О нечто подобном я некогда прочитал в одном из рассказов русского советского классика Юрия Нагибина, но там летчик гражданской авиации, опасающийся за полеты своей жены, создал на энергетическом уровне подобную матрицу, в которую угодил летевший с ней и многими другими пассажирами самолет: все, к счастью, завершилось благополучно. Но в нашем случае речь идет о раскрытии данных матричных состояний в рамках общей фатальности или кармы, тогда как предвидение исходит из их периодического переживания и, если угодно, излучения. Не стоит впадать в мистический сомнамбулизм Уильяма Батлера Йейтса, искусно приукрашенный словесной эквилибристикой, ведь рациональный язык более уместен для объяснения самых загадочных вещей.

Геометрия времени

А для этого, что может быть лучше геометрии. Разумеется, Неевклидовой эллиптической геометрии, гласящей по Риману, что две противоположных точки сферы и переходящих в третью могут иметь между собой, а могут и не иметь еще одну условную точку. Собственно, здесь речь идет о вероятности или невозможности того или иного события, отраженного последней точкой, поскольку эллиптическая геометрия, на мой взгляд, языком математических аллегорий отражает тот процесс, который мы именуем временем. Стало быть, оно нелинейно, и эллипс той или иной формой своей кривизны хорошо объясняет идею вечного возвращения по восходящей или нисходящей спирали. Значит, проекция вечного возвращения особо отчетливо выявляется в изгибах или на изломах эллиптического пространства времени, создавая впечатление однажды увиденного и пережитого как на общественном, так и личностном уровне: ничто неново под луной. Однако подобные явления, вписываясь в сферическую геометрию времени, подчинены своей внутренней логике и как бы выстраиваются в звенья одной цепи причинно-следственных связей. Уж во всяком случае, внешне выглядя спонтанными, они внутренне последовательны в своих акциденциях. При тщательном рассмотрении одно отражается в другом, образуя незримую голограмму сплетений фатальности кармы и необходимости. Впрочем, профаническое мировосприятие слабо улавливает аллюзии данной логичности, относя ее к совпадению, положим, двух случайностей. Пространственное время в своем преломлении не учитывается, и все представляется в линейном развитии.

Между тем в своем Практическом учебнике ясновидения Эммануэль Орланди ди Казамоцца пытается привить читателю пространственное чувствование времени, пусть у него это не столь явно выражено, больше имея отношение к области психологических навыков и экспериментов. И в нашем примере вышеизложенное воззрение прекрасно высвечивает вещи, проявленные опытным путем: текстура событий выткана заранее, она по-особенному выказывает свои складки на изломе и кривизне времен, как могли бы подытожить адепты буддийской мистической Калачакра-тантры. Тогда в математической плоскостной системе координат на графике время жизни можно представлять по восходящей и нисходящей кривой, рассекаемой перпендикулярной прямой, разделяющей каждый его отрезок, если мы, подобно буддизму, допускаем цикличность реинкарнаций душ. Это то, что мне хотелось донести о пространственном времени и его гипотетической композиции в сочленении складок той самой временной ткани или тантры.

Андрей Никитин и Владимир Прусаков: неуловимое сродство во времени и уловимое в случайности…

Итак, не притязая на роль Плутарха, оставившего великолепные сравнительные жизнеописания греко-римских военачальников и политических деятелей, лаконично обратимся к биографиям наших героев. Пожалуй, нелишне напомнить здесь, что оба предстают недооцененными личностями для российской культуры.

После публикации книг Андрей Никитина «Мистики, розенкрейцеры и тамплиеры в Советской России» (1998) и «Rosa Mystica. Поэзия и проза российских тамплиеров» (Аграф, 2002) я мечтал познакомиться с их автором и составителем. К тому же, в 2004 году в издательстве «Минувшее» вышел в свет фундаментальный пятитомник документов «Орден российских тамплиеров» (3 тома), а также «Розенкрейцеры в Советской России» (1 том) и «Эзотерическое масонство в Советской России» (1 том), составленный и прокомментированный Андреем Никитиным. И вот в 20-х числах сентября 2005 года я получил приглашение от одного из издателей эзотерической литературы познакомиться с Андреем Никитиным у него в издательстве на следующий день в 17.00. Однако из-за срочных вопросов службы (я тогда служил в Пограничной службе ФСБ России) мне пришлось задержаться. Я опоздал буквально на час и, войдя в кабинет к издателю, узнал, что Андрей Никитин покинул его буквально пять минут назад, то есть: «Разминулись», – выпалил я в сердцах. Издатель меня успокаивал, дескать, не переживай ты так, еще неоднократно будет повод для встречи. Однако не прошло и двух месяцев с той поры, как Андрей Никитин скоропостижно скончался 15 ноября 2005 года в возрасте чуть более семидесяти лет (в общем, молодом по нынешним меркам московского долголетия: говорю без тени иронии).

Андрей Леонидович Никитин

О всеохватности и энциклопедичности исследований Андрея Никитина, с кем не удалось пообщаться на земном плане, свидетельствуют данные в открытых источниках. Мне же следует обратить внимание читателя на два направления его деятельности: история тайных обществ раннего советского периода и археологические открытия, предвосхитившие новое направление в биохимии и ДНК-исследованиях и дающие нам представление о прародине и первоисточниках культур Индии, Ирана, Памира, Афганистана и Пакистана. Будучи профессиональным археологом, Андрей Никитин, проводя раскопки на Верхней Волге, одним из первых обратил внимание на малую изученность Фатьяновской археологической культуры, которая теперь по праву считается колыбелью как праславянских племен, так индоиранских и индоарийских народов, некогда ушедших с Верхней Волги и распространившихся отсюда сначала на Южном Урале (знаменитая Синташтинская культура), а затем в Центральной и Южной Азии, в том числе на Индийском субконтиненте. Вскрытый Никитиным Никульцынский могильник, принадлежащий к Фатьяновской культуре (прибл. 86 км на юго-восток от Ярославля), выявил древние костные останки, относящиеся к архаической Y-гаплогруппе R1a, к которому восходят ветви: славянская z283 и общая индоиранская z93; последняя характерна для высших каст Индии, восточно-иранских народностей Памира, пуштунов, евреев-левитов, арабов-курейшитов, казанских и крымских татар, что говорит о скифском происхождении всех вышеперечисленных этнических групп (http://www. e-notabene.ru/hr/preprint_37844.html). Ныне костные останки Никульцынского захоронения, извлеченные археологическим отрядом Никитина, хранятся в Ярославском университете. Собственно, Никитин придерживался версии о рождении первого Зороастра или Заратуштры (а их было несколько, как свидетельствует история), протагониста монотеистической религии, на Южном Урале, возможно даже в легендарном городище Аркаим: данное событие могло произойти от 25 до 23 вв. до н. э. Дело Никитина продолжил замечательный и ныне здравствующий советский российский и американский биохимик Анатолий Клёсов, с которым Владимир Прусаков сделал серию бесед на ютуб-канале Школы здравого смысла. С другой стороны, являясь сыном русского тамплиера 20-х гг. прошлого столетия рязанского дворянина Леонида Никитина, Андрей Никитин уже в 1990-е открыл и успешно разработал новое направление в изучении общественной жизни России раннего Советского периода, посвященное деятельности неотамплиерских, франкмасонских и тайных сообществ и орденов (по архивам ОГПУ-НКВД-МГБ). К примеру, он первым на основании документов и свидетельств подтвердил принадлежность актера Юрия Завадского и режиссера Бориса Эйзенштейна, впоследствии «любимцев» И. В. Сталина, к рыцарям Ордену Света и розенкрейцерским группам. Особо стоит отметить, что, насколько возможно, Андрею Никитину удалось выяснить некоторые биографические вехи недооцененного, но поистине выдающегося русского мыслителя Владимир Шмакова (1887–1929), автора великолепных по композиции и содержанию книг эзотерической философии: «Священная книга Тота. Великие Арканы Таро» (Киев: София, 1993), «Закон синархии и учение о двойственной иерархии монад и множеств» (Киев: София, 1994), «Основы пневматологии. Теоретическая механика становления Духа» (Киев: София, 1994), «Основные законы архитектоники мира. Единство – бинер, тернер и кватернер» (издавалось до 1916 года в журналах на немецком языке). О нем впервые в постсоветской России Андрей Никитин написал в своей статье «Московский Сен-Жермен» (Клуб Третий Глаз. – М., 1997), рассказав о его руководстве школой московских розенкрейцеров в начале 20-х гг. Владимир Шмаков, с одной стороны, продолжал синархическую традицию французских мистиков Антуана Фабра д’Оливе и Александра Сент-Ив д’Альвейдра; с другой стороны, наряду с Анри Бергсоном (1959–1941), стоял у истоков философии интуитивизма.

Владимир Викторович Прусаков

Владимир Прусаков родился в Москве почти двадцать лет спустя после Андрея Никитина 4 марта 1955 года, закончил Московский авиационный институт, работал на заводе им. Хруничева, ковал ядерный щит страны, где вырос от простого инженера до руководителя ведущей лаборатории, через которую прошли все члены Политбюро ЦК КПСС, в 90-е гг. с развалом отечественной оборонки и конструкторских бюро ушел в бизнес, управлял коммерческим банком. Непрестанно учась, получил (с отличием) богословское, философское и психологическое образование. Неоднократно совершал паломничества на Святую Гору Афон, где высадил своими руками сад (500 фруктовых деревьев). Пожалуй, главным выдающимся достижением и произведением искусства Владимира Прусакова является издание Золотого Корана, который создавался на средства его предприятия Московским Монетным Двором с образца, которым послужил Коран Усмана VII-го столетия, находящийся в собственности Российской Академии Наук и хранящийся в филиале Института востоковедения в Санкт-Петербурге. Золотой Коран представляет собой 162 пластины из золота 999 пробы. На его изготовление Московскому Монетному Двору потребовалось полтора года, то есть работа над ним начиналась в середине 2005 года, если полностью цельно-золотая копия священной исламской книги увидела свет в декабре 2006 года, реализованная по наиболее совершенной и не имеющей аналогов в мире технологии. Тогда же стоимость копии составила 5,9 миллионов долларов. В сентябре 2007 года Золотой Коран (в количестве 14 золотых пластин или «плакетов») был впервые представлен под руководством автора проекта Владимира Прусакова на выставке «Священный Коран» в Исламской Республике Иран. С тех пор замечательный российский артефакт экспонировался в других исламских странах, а также в ведущих центральных и региональных музеях изобразительного искусства нашей страны. Ювелирная техника исполнения священной книги такова, что на золотых пластинах можно различить даже капли крови убитого в 656 году халифа Усмана, четко передаваемые, как и в оригинале древнего арабского манускрипта. Кроме того, под руководством Владимира Прусакова был отчеканен Московским Монетным Двором четыре года спустя в 2010 году Серебряный Коран, а в 2013 году вышла коллекция сорока серебряных марок, знакомящая с достопримечательностями Мекки как священного центра мусульман (количество сорок неслучайно, ибо в сорок лет от роду пророк Магомет услышал глас Аллаха). Будучи по-настоящему православным христианином, Владимир Прусаков глубинно понимал значение духовного наследия всех народов нашей великой России. Шедевры, созданные им, теперь украшают стены главных мечетей в Казахстане и Москве. Последние два года он фактически с нуля создал в информационном пространстве «сеть разумных от народа» – Школу Здравого Смысла, которая, развиваясь, обрела многотысячную аудиторию. Он представлял собой редкое гармоничное сочетание высококлассного инженера и всестороннего гуманитария, считавшего вместе с выдающимся русским филологом и лингвистом Вячеславом Всеволодовичем Ивановым, что в XXI-м веке должны получить приоритет именно гуманитарные и духовные знания; в противном случае – человечеству придет конец.

По сути, Владимир Прусаков своей благородной деятельностью предложил новый формат издания священных книг, увековечивая их подобным образом, поскольку пергамент и бумага со временем ветшают и утрачивают четкость печати, тогда как их ювелирная технология исполнения на драгоценных металлах и сплавах позволят их сохранять на все времена в рамках религиозных общин, организаций и объединений. Разумеется, самое дорогостоящее здесь это матрицы, созданные на Московском Монетном Дворе. А чеканить страницы священных текстов можно и на другом более доступном содержащем ювелирный металл материале, обеспечивающем их вековую сохранность. Здесь не нужно быть большим специалистом, чтобы понимать, насколько это здраво, а вместе с тем и целесообразно.

Одна из страниц Золотого Корана

На первый взгляд вроде нет ничего общего, однако, присмотревшись, стоит отметить: работа над Золотым Кораном под руководством Владимира Прусакова началась как раз в год смерти Андрея Никитина и вовсю уже шла, когда я на несколько минут разминулся с сыном русского тамплиера в одном из издательств. Ведь так легко заблудиться в лепестках Мистической Розы времени, воспетой тамплиерами и суфиями мистического ордена Сухравардия, наблюдавшейся Уильямом Батлером Йейтсом в розетках древних ирландских соборов и церквей. Собственно, это и есть Роза Мира Даниила Андреева, незримыми серебряными нитями служения своей стране и своему народу сроднившая между собой уже в вечности моих соратников, с которыми я разминулся – Андрея Никитина и Владимира Прусакова. Впрочем, эта роза очень напоминает заполнение пространства Лобачевского правильными прямоугольными додекаэдрами, в центре которых образуются три разновеликих пентаграммы. В подобной фигуре и заключается цветущая сложность времени и пространства или пространства времени, воспетая Константином Леонтьевом и Владимиром Соловьевым.

В тот вечер 23 мая 2022 года в 18.00 Владимир Прусаков запланировал беседу со мной в дистанционном режиме, в которой я должен был рассказать об Андрее Никитине, сделав упор на его произведениях по истории тайных обществ в России XX-го столетия и замечательной археологической деятельности, связанной с открытием Фатьяновской культуры, как выясняется, первоисточника Синташтинской культуры и, следовательно, индоиранской и индоарийской цивилизаций. Буквально накануне, к исходу дня 22 мая, мне позвонил Владимир, предупредив о будущей беседе. Тогда же я попросил своего товарища, занимающегося генотипированием древних останков, ассистировать мне и подготовить слайды по Фатьяновской культуре. В 16.00 я вышел из дома на улицу, решив позаниматься на спортивной площадке, так сказать, для бодрости тела и духа. Когда я шел по знакомому маршруту, на моих глазах машина задавила голубя: предчувствие чего-то неладного шелохнулось в моей груди, хотя я всегда гоню подобные мысли прочь, тогда как книга Эммануэля Орланди де Казамоцца, о которой шла речь, советует все же прислушиваться к таким знакам. Вернувшись домой и предупредив товарища, я ждал условленного времени. Полчаса пробежало молниеносно.

18.00 – Владимир не звонит. 18.05: я несколько недоумеваю, поскольку знаю его строгую инженерскую пунктуальность; 18.07 решаюсь ему позвонить: трубку берет помощник Владимира Прусакова, сообщивший мне о его скоропостижной кончине.

Дальше шоковое состояние: оно длилось недолго, приходило осмысление случившегося. И сразу в памяти моего сердца предстало то мгновение несостоявшейся беседы осенью 2005 года с Андреем Никитиным. Казалось, будто роковое стечение обстоятельств сначала лишило меня встречи с ним, а теперь я не смог рассказать о нем из-за внезапной смерти товарища. Как же все взаимосвязано в нашей жизни: эти серебряные нити судьбы, промысла, человеческой воли, расставаний, несовпадающих встреч и, наоборот, неожиданных свиданий, – все это разбросано в виде сети в пространстве времени, логику которого прекрасно выразили еще древнегреческие диалектики, твердя, что случайность есть непознанная закономерность. Что тут скажешь? Получается, что и краткие моменты состояния предвидения у лиц, наделенных главной добродетелью дворянства, подвержены его величеству случаю. Но не будем его абсолютизировать, а то так можно вслед за Аристотелем договориться, что и небеса есть результат случайности или стечения обстоятельств, что, разумеется, не так. Просто подобный пример уже ушедших из жизни двух замечательных людей красноречиво иллюстрирует, что случайностью действительно управляет закономерность, создающая предрасположенность или предопределенность индивида в том или ином контексте жизненных ситуаций, бытия.

Жертвоприношение… Катарсис

Может ли и оно быть обусловленным в пространстве времени или зависит исключительно от осознанной воли индивида? Скорее и то, и другое, а еще и нечто третье, поскольку во время Великой Отечественной и других войн наши воины, совершая подвиги и творя чудеса героизма, не успевали осознавать свою жертвенность. Это коренится в характере народа. Тем же самым отличались уже повенчанные с вечностью Андрей Никитин и Владимир Прусаков. Причем если первый ревностно и беззаветно служил отечественной археологии, писательству и делу изучения тайных обществ в Советской России, то второй поступал тождественно, создавая свои произведения искусства, а последние два года положив свой живот за други своя – неустанно возрождая в тяжелый пандемический период Школу Здравого Смысла, как бы вливая в нее свою жизненную энергию, наполняя ее ютуб-канал новыми лицами, новыми смыслами и новым содержанием.

Святой преподобный Иоанн Колов, ожививший иссохшее дерево

Я помню, как он критиковал меня из-за моего пристрастия к марочному красному вину, моей приверженности художникам русского авангарда, в том числе Марку Шагалу и Казимиру Малевичу, композиторам Нововенской школы и ее корифею Арнольду Шёнбергу, великому русскому режиссеру Андрею Тарковскому: я мог долго с ним спорить по поводу цикла Распятий Марка Шагала или полифонии фон Веберна и Шёнберга; наши вкусы, мягко говоря, кардинально отличались, однако братство между нами только крепло и упрочивалось. И что любопытно: про Андрея Никитина мы давно намеревались снять беседу (уж, наверное, с год), но все откладывалось по тем или иным причинам и в итоге – не вышло… И вот на фоне этих двух замечательных русских людей, с одним из которых мне удалось, а с другим не удалось пообщаться, вырастает фигура Андрея Тарковского с его последним фильмом «Жертвоприношение», снятым в 1986 году на шведском острове Готланд: двойная аллюзия на племя готов и страну Бога. Трагичный сюжет этого фильма, изложенный в киносценарии «Ведьма» братьев Аркадия и Бориса Стругацких, не стоит пересказывать, отмечу лишь, что повествование обращается вокруг притчи о сухом дереве, взятой из жития святого преподобного монаха Иоанна Колова, наставник которого Пам-во, желая испытать терпение послушника, заставил его поливать сухое дерево, взбираясь на гору: спустя три года иссохшее дерево покрылось пышною зеленью и дало обильные плоды, с тех пор называясь «древом послушания». Однако жертвоприношение у Андрея Тарковского скорее еретическое, нежели христианское: оно связано с адюльтером главного героя писателя Александра со служанкой Марией, поджогом им собственного дома и попаданием его, по сути, в клинику для умалишенных, в результате чего к его немому сыну возвращается дар речи и расцветает сухое дерево. Это дуалистический подход, юродство «по-западному», ради искупления предполагающий пройти через горнило блуда, уничтожения и даже самоуничтожения, аутодафе интеллектуала: в этом смысле братом писателя Александра является зараженный сифилисом композитор Адриан Леверкюн, главный герой романа Томаса Манна «Доктор Фаустус». Здесь уже стирается грань между добром и злом, а мир представляет собой смешение демонических духов, использующих человеческие тела. Тарковский совершенно верно передал феномен и ноумен западного жертвоприношения: оставаясь русским и православным, он вскрыл тщету экзальтированной духовности западных христиан, начиная с пантеизма Мейстера Экхарта до квази-сексуальности мистики Терезы Авильской (впрочем, я отнюдь не считаю, как некоторые наши ревнители, всю католическую мистику таковой). И здесь в отношении наших героев, Андрея Никитина и Владимира Прусакова, наиболее уместна мастерски обыгранная притча о сухом дереве: Андрей Никитин долгие годы занимался сухими ветвями, производя археологические раскопки и определяя корни европейской и центрально-азиатской цивилизаций; Владимир Прусаков насадил на Святой Горе Афон сад живых фруктовых деревьев (500 саженцев соответствует практически полутора годам срока поливки засохшего дерева монахом), – и оба они как раз и сливаются в образе египетского пустынника святого Иоанна Колова (умер около 430 года), стараниями которого, можно сказать, расцвело «Древо Жизни». Между тем Владимир Прусаков преставился 23 мая в день памяти блаженной Таисии Египетской, послушницы святого преподобного Иоанна Колова.

И подобно тому, как огненная жертва великого магистра Ордена Храма Якова де Моле в 1314 году способствовала возрождению тамплиеров в грядущем под видом сообществ Компаньонажа и Массении Святого Грааля, вплоть до возрождения ордена при герцоге Филиппе Орлеанском в конце XVII-го столетия; точно так же и мирная тихая жертва Андрея Никитина и Владимира Прусакова в дальнейшем послужит делу развития и сохранения отечественной цивилизации и культуры, учитывая масштаб личностей обоих, невзирая на то, что они, как говорилось выше, и недооцененные в нашей стране. Но их смерть, как не парадоксально, явилась, поистине, восстановлением их связи с жизнью, сущим – по слову Андрея Тарковского.

Вот, пожалуй, все то, о чем я размышлял, вспоминая знаменитую розетку Амьенского собора, несущую аллюзию на заполнение пространства гениального русского математика Николая Лобачевского правильными прямоугольными додекаэдрами, в центре которых образуются три разновеликих пентаграммы. Собственно, это и есть символическое отображение пространства времени, лепестки, складки, лабиринты которого высветили для нас пересечение судеб двух замечательных соотечественников – Андрея Никитина и Владимира Прусакова. Разумеется, мы свидимся все там, однажды преодолев эту розетку, отделяющую мир становления от сущего; встретимся по ту сторону Розы Мира:

«И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет. И я, Иоанн, увидел святой город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего. И услышал я громкий голос с неба, говорящий: се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их. И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло» (Откр. 21: 1–4).

Обретенная и вновь утраченная библейская книга. История пророка Ламуила

Классический словарь естественной истории в 17 томах.

Замысел его и редактирование принадлежит Жану-Батисту Бори де Сен-Венсану

Или как связаны между собой авантюризм, естественные науки, библейская теология и Орден тамплиеров

Молчаливое согласие

В 1816 году, когда Франция еще остывала от разгрома великой империи Наполеона Бонапарта, в 1816 году в Льеже вышла книга, которую смело можно отнести к ветхозаветным апокрифическим апокалипсисам, тем паче, что ее тема – судьба Израиля в контексте последних времен истории человечества. Удивительным образом книга эта оказалась связанной с Орденом бедных рыцарей Христа и Храма Соломона, Францией и… Россией. Несколько раз всплывая и даже попадая в руки исследователей, она в итоге была отослана Святому Престолу, чтобы затеряться в огромных библиотечных хранилищах Ватикана. И нам, в общем-то, понятно, почему появление ее перевода на французский язык в Бельгии обошла молчанием и консервативно-католическая, и либеральная критика. Довольно странно и то, что ее не заметили и бельгийские отцы-болландисты, ученая римско-католическая конгрегация, состоящая из членов Общества Иисуса и несколько веков занимающаяся сбором, редактированием и изданием Житий святых, а также новозаветных и ветхозаветных апокрифов и манускриптов. Понятно, что в начале XIX-го столетия монахи-болландисты подверглись гонениям у себя на родине, но продолжали существовать, полностью возродившись стараниями знаменитого французского историка Франсуа Гизо (1787–1874), впоследствии главы правительства Франции, к 1845 году. Кажется, «Ламуил» должен был крайне заинтересовать книжников-болландистов. Совершенно ясно, что монахи знали о выходе в свет этой книги, но по какой-то причине не нарушили молчания, хотя книгу перевел с оригинала и издал французский офицер, ревностный римский католик, являвшийся слишком яркой личностью, когда ссылаться на неизвестность автора уж точно не приходится. К тому же, издание благословил пэр Франции и выдающийся писатель виконт Франсуа Рене де Шатобриан (1768–1848), автор философско-теологического трактата «Гений христианства». Но и его влиятельность и сановный авторитет не смогли пробить заговор согласованного безмолвия вокруг «Ламуила». Очень падкое до разного рода гностико-еретических и апокрифических сочинений англосаксонское франкмасонство тоже никак не увидело новинку. Стало быть, она выбивалась из общей направленности произведений, и в отношении нее сохранялся негласный консенсус непримиримых между собой и католиков, и франкмасонов, когда даже персоны, подобные Шатобриану, не в силах ничего сделать с такого рода общественным согласием. Впрочем, обо всем по порядку.

О переводчике и публикаторе: д’Артаньян наполеоновской поры и… талантливый ученый

Итак, полное название этой книги посвященной пэру Франции и виконту Франсуа де Шатобриану: «Ламуэль или Книга Господня. Перевод с древнееврейского манускрипта, извлеченного из некогда имперской библиотеки. Подлинная история Императора Аполлиона и царя Бегемота, переданная пресвятым Духом» (“Lamuel ou le livre du Seigneur, dédié à M. de Chateaubriand, traduction d’un manuscrit hébreu exhumé de la bibliothèque ci-devant impériale. Histoire authentique de l’Empereur Appolyon et du roi Béhémot par le très Saint-Esprit”, Liège et Paris, P. J. Collardin, Frères Michau, in-18°, 232 p.).

Земляк д’Артаньяна молодой офицер Жан-Батист Бори де Сен-Венсан

Что касается переводчика, благодаря которому вышло само библейское повествование, то это Жан-Батист Жорж Мари Женевьев Марселлен Бори де Сен-Венсан – столь же отважный драгунский офицер великой наполеоновской армии, сколь и выдающийся французский ботаник, естествоиспытатель, вулканолог и путешественник; а публикация им «Ламуила» лишний раз подчеркивает, что настоящим военным и ученым всегда необходимо глубокое религиозное осознание своей деятельности. Впрочем, это можно уверенно отнести именно к первой половине жизни Бори де Сен-Венсана, тогда как позднее бравый имперский офицер, следуя веяниям времени, сильно подвергся влиянию либеральных позитивистских идей, ставших господствующими в естественно-научной среде.

Жан-Батист Бори де Сен-Венсан родился 6 июля 1778 года в Ажане, департаменте Ло-и-Гаронна на юго-западе Франции в исторической провинции Новая Аквитания, в семье мелкопоместных дворян Жеро Бори де Сен-Венсана и Мадлен, урожденной де Журну. Отец владел фермой, располагавшейся недалеко от родины знаменитого гасконца д’Артаньяна, где выращивал табак. Другие представители семейства в революционный период и позднее занимались юриспруденцией и адвокатурой в Ажане. Будучи убежденными роялистами, они высказывали крайне-враждебное отношение к новой власти. Во время Террора в 1793 году Бори де Сен-Венсаны подверглись репрессиям и были вынуждены скрываться в Ландах. В 1787 году Жан-Батист учился в коллеже Ажена, а затем в доме своего дяди де Журну-Обера, где и проявились его незаурядные способности к естественным наукам. В 1794 году, уже избрав для себя поприще натуралиста, Жан-Батист Бори де Сен-Венсан (ему едва исполнилось 15 лет) сыграл решающую роль в освобождении замечательного энтомолога Пьера-Андре Латрея, арестованного как римско-католического священника, авантюрным образом подкупив чиновников и вымарав его фамилию из списка заключенных, депортируемых в Бань-де-Кайен во французской Гвиане. Не стоит говорить, чем грозил подобный поступок подростку из роялистской дворянской семьи, если бы его отчаянный план не увенчался успехом. Впоследствии Пьер-Андре Латрей (1762–1833) станет одним из наиболее выдающихся энтомологов своего времени, на протяжении оставшейся жизни являясь старшим другом и профессиональным наставником Жана-Батиста Бори де Венсана. Согласимся, что это яркое отрицание антиномии Моцарт-Сальери, когда талант помогает таланту, что развеивает мифологему, будто даровитый человек всегда одинок. Скорее, согласимся, одиноки злобные Сальери. Свои первые естественно-научные опыты и публикации о них Жан-Батист Бори де Сен-Венсан направлял в Академию Бордо уже с 1796 года, что продолжал делать, уже проходя обучение в Горной школе в Париже у геолога и минералога Деода Грате де Доломьё.

После смерти отца, находясь в весьма стесненных материальных обстоятельствах, Жан-Батист Бори де Сен-Венсан поступил в 1799 году на военную службу благодаря рекомендации своего земляка из Ажена аристократа Жана-Жирара Лаке, графа Сессака, будущего министра военного управления при Наполеоне и пэра Франции. Службу он начинал в чине подпоручика в печально знаменитой Западной армии, прославившейся подавлением Вандейского восстания. В 1794 году этой армией несколько месяцев командовал нормандский дворянин Александр Дюма, отец знаменитого романиста Александра Дюма (впрочем, в бытность выдающегося писателя на Кавказе, его так и величали русские офицеры Сан-Санычем). Став офицером, Жан-Батист Бори де Сен-Венсан искренне проникся бонапартистскими идеалами, которые вскоре успешно отстаивал на полях сражений. Впрочем, его бонапартистские взгляды позднее изрядно пропитались правым либерализмом.

Его первая полноценная научная экспедиция состоялась по рекомендации известного французского зоолога и политика графа Бернара-Жермена де Ласепеде (1756–1825), уроженца Ажена, в 1800 году, когда Жан-Батист Бори де Сен-Венсан получил место штатного ботаника на одном из трех корветов, отправлявшихся в Австралию. Ставший офицером натуралист был назначен на судно, капитаном которого являлся замечательный мореплаватель и картограф Николя Боден (1754–1803), проведший свою короткую, но яркую жизнь во французских заморских территориях от Пондишери до Вест-Индии. После захода на Мадейру, Канарские острова и в Кабо-Верде и уже пересекши мыс Доброй Надежды Жан-Батист Бори де Сен-Венсан покидает судно капитана Николя Бодена из-за внезапного конфликта за столом, о котором-то и вспомнить нечего, и, перейдя на другой корабль, проводит в одиночку (с ограниченными средствами) исследование нескольких островов в морях у побережья Африки: все же авантюризма дворянскому отпрыску из Новой Аквитании было не занимать. В марте 1801 года он оказывается на острове Маврикии, откуда держит путь на остров Реюньон, где в октябре того же года совершает восхождение (2623 метра в высоту) на верхний кратер действующего вулкана Питон де ла Фурнез, первое научное описание которого принадлежит его перу. В декабре 1801 года, узнав о смерти профессора Деода Грате де Доломьё и еще трудясь над исследовательским отчетом о вулкане, одному из его кратеров он присваивает имя этого замечательного французского геолога, минералога и своего наставника по Горной школе, но, разумеется, не забывает и себя, назвав верхний кратер Бори. На обратном пути он проводит естественно-научные исследования на острове Святой Елены, совсем не подозревая, что здесь пройдут последние дни его любимого императора. Он возвратился во Францию 11 июля 1802 года, узнав, что его мать умерла, так и не дождавшись сына. В следующем году он издает «Эссе о Счастливых островах древней Атлантиды, или Заметки по общей истории Архипелага Канарских островов», за что избирается корреспондентом Национального музея естественной истории в августе 1803 года. В 1804 году он публикует свое «Путешествие на четыре главных острова Африканских морей», посвященное французскому военачальнику и сановнику Матье Дюма (1753–1837), а весной 1808 года становится корреспондентом первого класса Института Франции (секция физических наук). Кстати, рецензентом вышеупомянутого путешествия был Жан-Мари Дюфур (1780–1865), в будущем известный врач и натуралист, на естественнонаучный талант которого, пожалуй, первым обратил внимание Жан-Батист Бори де Сен-Венсан.

Участие в наполеоновских кампаниях Бори де Сен-Венсана

Служба при маршале Жан-Дьё Сульте

Тайна одиннадцатого матрикула

Вернувшись в отчизну, Жан-Батист де Сен-Венсан, уже будучи в чине капитана, получил назначение в 5-й драгунский полк 3-го армейского корпуса маршала Даву. 3 октября 1804 года уже в качестве капитана-адъютанта штаба он направлен в знаменитый Булонский лагерь, где формировалась великая армия Наполеона Бонапарта: это событие предшествовало коронации последнего в императоры и было приурочено к принятию войсками присяги новоиспеченному французскому монарху, что и совершилось в начале декабря того же года.

Портрет маршала Жан-де-Дьё Сульта, под началом которого с 1809 года служил Жан-Батист Бори де Сен-Венсан

Вполне задалась у земляка капитана мушкетеров и военная карьера, которую в действительности можно назвать наполовину штабной и наполовину полевой. В первые годы он лично принимает участие в сражениях, находясь в боевых порядках наполеоновской армии, в том числе во время Австрийской кампании при Ульме (15–20 октября 1805 года), Аустерлице (2 декабря 1805 года), а в Прусской при Йене (14 октября 1806 года) и Фридланде (14 июня 1807 года).

Длительно пребывая за рубежом, ему удается составлять и корректировать карты местностей и провинций, по которым шли французские войска, в том числе Швабии и Франконии. Посетив Баварию, Вену и Берлин он с удивлением находит свои естественно-научные произведения переведенными на немецкий язык и знакомится с представителями ученого сообщества Австрии и Пруссии – в Вене с ботаником Николаусом Йозефом фон Жакеном (1727–1817), а в Берлине с ботаником и фармацевтом Карлом Людвигом Вильденовым (1765–1812). Германские ученые от души отблагодарили французского офицера ценными подарками. С октября 1808 года он прикомандирован к штабу маршала Нея, а через год направлен к маршалу Сульту, герцогу Далматинскому, где продолжил службу в должности адъютанта этого военачальника. Благодаря своему мастерству как графика Жан-Батист Бори де Сен-Венсан уже в чине майора начинает работать на французскую военную разведку, с которой был тесно связан его новый начальник маршал Сульт. В 1811 году он назначен шефом эскадрона, став в конце года подполковником и Рыцарем Почетного легиона. Находясь в ставке маршала Сульта, с 1809 по 1813 гг. он принимает участие в Испанской кампании, отличившись при осаде Бадахоса весной 1811 года, в сражениях при Квебаре и Альбуэре (16 мая 1811 года). Случилось так, что он даже в течение пятнадцати дней командовал гарнизоном своего родного города Ажена. Затем со штабом маршала Сульта и его армейским корпусом он покинул Испанию: во время Германской кампании 1813 года ему довелось повоевать в сражении при Лютцене (2 мая 1813 года), а затем в битве при Баутцене (20–21 мая 1813 года). Несмотря на эти победы наполеоновская армия откатывается все дальше на запад, и уже в 27 февраля в ходе Французской кампании Жан-Батист Бори де Сен-Венсан участвует в баталии при Ортезе (27 февраля 1814 года), далее он сражается при Тулузе (10 апреля 1814 года), а на следующий день, убыв с поля боя, создает по линии военной разведки в своем родном Ажене отряды бонапартистских партизан и диверсантов. Здесь же его застает известие о первом отречении императора Наполеона I (13 апреля 1814 года) и ссылке его на остров Эльбу, что, разумеется, вынудило подполковника Бори де Сен-Венсана вернуться в Париж к своему маршалу, который в новом правительстве занял пост военного министра. В этом же году ему присвоен чин полковника. 10 октября 1814 года Жан-Батист Бори де Сен-Венсан был назначен на должность начальника так называемого Военного депо, куда входили картотеки и архивы Военного министерства, в том числе секретные. На этом месте он прослужил вплоть до своей проскрипции 25 июля 1815 года, когда начался новый, но не менее авантюрный период его жизни. Разумеется, работа в качестве шефа военных архивов Франции и предоставила ему возможность ознакомиться с подлинным древнееврейским манускриптом «Ламуила», чей перевод на французский язык, исполненный бравым полковником, вышел уже в следующем году во время скитаний по Европе нашего героя. Опять же надо быть именно авантюристом, чтобы броситься от ботаники, вулканологии и картографии в гебраистику и библеистику! Но земляка д’Артаньяна это никак не смутило: он хорошо знал, что авантюра может быть опасной, но она всегда несет в себе больше возможностей для реализации, нежели они есть в повседневной жизни. Мелкопоместный гасконский дворянин прекрасно чувствовал то, что мы сегодня называем открытием окон Овертона. И разве весьма избитая «истина» о том, что талантливый человек талантлив во всем, не превращается тем самым в своеобразный парадокс: талантливый авантюрист талантлив во всем?

По возвращении императора Наполеона I Жан-Батист Бори де Сен-Венсан избирается представителем от Ажена в Палату Ста Дней и заседает в ней во фракции либералов. Он требует конституции, произнося пламенную речь с трибуны, и, заявляя о своем патриотизме, яростно выступает против министра полиции Жозефа Фуше, герцога Отрантского. Полковник Бори де Сен-Венсан не смог принять участия в битве при Ватерлоо, поскольку благодаря своему депутатскому мандату не имел права отлучаться из законодательного собрания. Затем приказом вышеупомянутого Жозефа Фуше от 24 июля 1815 года он был внесен в проскрипционный список из 57 человек, служивших Наполеону в течение Ста Дней после того, как уже принесли присягу Людовику XVIII, в связи с чем перешел на нелегальное положение. Первое время ему удалось скрываться в долине Монморанси: отсюда он опубликовал свое «Обоснование поведения и мнений господина Бори де Сен-Венсана». Закон об амнистии, провозглашенный Людовиком XVIII от 12 января 1816 года, уже не оставлял ему убежища во Франции и он, используя поддельные документы, перебрался в Льеж под чужой фамилией (тогда-то в Льеже и был издан «Ламуил»). Далее: по запросу выдающегося ученого Александра фон Гумбольдта его пригласил поселиться в Берлине монарх Пруссии, однако, по истечении 18 месяцев прусские власти его выдворяют из Аахена, предписав ему местопребывания Кёнигсберг или Прагу. Его друг латиноамериканский ботаник Франсиско Антонио Зеа предложил ему службу в генеральском чине в новообразованной Республике Колумбия при президенте Боливаре, где сам Зеа являлся вице-президентом, но беглый и уже разжалованный полковник отклонил это приглашение. Наконец, Бори де Сен-Венсану удалось въехать в Голландию под видом торговца вином и коньячным спиртом и, разумеется, по поддельному паспорту, откуда он перебрался в Брюссель, где встретился с аббатом, известным писателем, графом империи, консулом республики и бывшим каноником Шартрского собора Эммануэлем-Жозефом Сийесом (1748–1836), о котором известный французский писатель Бенжамен Констан сказал: «никто, кроме него, так глубоко не питал ненависти к дворянству». Наверное, здесь мы уже имеем не парадокс, когда представитель древнего дворянства завзято дружит с самым убежденным гонителем аристократии, и вовсе не плюс и минус, а простую закономерность: подобное притягивает подобное, а авантюрист авантюриста, – в хорошем смысле, разумеется, ведь оба они таланты и в литературе, и в естественных науках. Стало быть, вокруг них в Брюсселе возникает бонапартистский кружок, салон, если угодно, посещаемый, как водится, незаурядными личностями и даже не авантюристами: тогда у хозяев этого неформального собрания возникали блестящие проекты, к которым они, общаясь за доброй пинтой бельгийского пива или за одной, второй бутылкой Бордо, привлекали своих интеллектуальных посетителей. Что может быть более возвышенным на свете, нежели родство душ, – аббата-авантюриста и аристократа-авантюриста; ибо сама по себе наполеоновская империя есть удавшийся во времени и пространстве авантюристский проект во главе с маленьким артиллеристским капралом. Беда в том, что империи, создаваемые авантюристами, не живут долго. Зато в веках существуют книги. В ту пору Бори де Сен-Венсан вместе с натуралистом Огюстом Драпье (1778–1956) и фармацевтом, химиком и агрономом Жаном-Батистом ван Монсом (1765–1842) основывает и становится одним из научных директоров Главных анналов Физических наук, выходивших в Брюсселе у печатника Вейссенбруха с 1819 по 1821 гг. Статьи, написанные в этом периодическом издании всемирно известными учеными, иллюстрируются литографиями в исполнении Дюваля и Меркура, а затем и замечательного Марселлена Жобара (1792–1861).

И все же главным итогом бельгийской эмиграции Жана-Батиста Бори де Сен-Венсана явился 17-томный Классический словарь естественной истории (Dictionnaire classique d’histoire naturelle en 17 volumes in-8), издававшийся с 1822 по 1831 гг., в авторы которого гасконский дворянин и редактор привлек без преувеличения титанов европейской мысли той поры, в том числе астронома Франсуа Араго (1786–1853), палеонтолога Адольфа Броньяра (1801–1876), уже упомянутого Драпье, натуралиста Жоффруа де Сент-Илера (1772–1844), Александра фон Гумбольдта, ботаника Адриана Анри де Жюсьё (1797–1853), Ласепеда, Латрея и др.

1 января 1820 года он получил разрешение вернуться во Францию, куда он пребывает и начинает жизнь сызнова: лишенный полковничьего чина, эмеритальных выплат, Бори де Сен-Венсан как нищий мещанин живет в Париже до 1825 года, где зарабатывает на жизнь тяжелым издательским и книготорговым делом (в том числе продажей своих брюссельских анналов); чтобы сделать свою жизнь более сносной, он сотрудничает с различными либеральными газетами, в частности, с Курьер де Франс, в которой он редактирует хронику заседаний Палаты депутатов. Позднее он отказывается от сотрудничества с ней, поскольку его труды по научному редактированию уже приносят более или менее приличные средства к существованию (взять хотя бы его внушительную естественно-научную библиографию с 1819 по 1830 гг.). Кажется, что неудачи и разочарования его подстерегают на каждом шагу: в 1823 году он стреляется на дуэли и получает ранение в мягкие ткани икры одной из своих ног, а в 1825 году его сажают в долговую яму в тюрьме Сент-Пелажи, где он остается до 1827 года. И если для обывателей справедливо выражение, что жизнь есть полотно с черно-белыми полосами, то насколько это верно и для авантюристов, непрестанно оплачивающих всякую белую полосу очередной черной.

Его покровитель разжалованный маршал Сульт вернулся из изгнания, которое он проводил в Вуппертале, в 1819 году, а в 1820 году Людовик XVIII-й вернул ему маршальское достоинство. И дальше несмотря на все грядущие превратности французской политики у него все складывалось более или менее благополучно, да оно и понятно: маршал Сульт был системным человеком, в отличие от своего бравого полковника – авантюриста и непредсказуемого в своих поступках Бори де Сен-Венсана. Но последний свято хранил тайну участия своего маршала в работах Суверенного военного ордена Иерусалимского Храма, воссозданного с благоволения Наполеона Бонапарта Бернаром-Раймоном Палапра и членами Достопочтенной Ложи «Рыцари Креста», находящейся под эгидой Великого Востока Франции. Есть версия, что именно полковник Бори де Сен-Венсан в бытность свою шефа военных архивов и картотек Франции в 1814 году изъял матрикул члена этой организации, принадлежавший маршалу Сульту. С тех пор этот матрикул значился как бы за братом инкогнито, что практикуется во многих тайных орденах.

Экспедиция в Морею. Научное признание. Возвращение в Генеральный штаб

С 1821 года в Греции с переменным успехом шла война за независимость от Османской империи. Однако перелома в ней грекам было достигнуть сложно, а скорее и невозможно без содействия христианских союзных сил и государств. Во Франции тогда жило немало греков-эмигрантов и панэллинизм являлся модным движением: некоторые из этих эмигрантов (особенно дворянского и купеческого происхождения) образовали даже свою влиятельную партию внутри возрожденного Бернаром-Раймоном Фабре-Палапра при Наполеоне Бонапарте Суверенного Военного Ордена Иерусалимского Храма. Тогда очень набожный и благочестивый король Карл X Бурбон (Шарль Филипп де Франс, граф д’Артуа, 1757–1836), повинуясь настроениям, царившим во французском обществе, решает вступить в войну на стороне греческих повстанцев, заблаговременно заручившись поддержкой Англии и России. В результате военно-морского сражения при Наварине, когда в октябре 1827 года союзнический русско-франко-британский флот разгромил турецко-египетские морские силы, французский экспедиционный корпус численностью 15 000 человек в августе следующего года высадился на юго-западе Пелопоннеса с целью вернуть полуостров молодому независимому Греческому государству, что достигается всего в течение одного месяца.

Проспер Баккюэ. Бори де Сен-Венсан и члены экспедиции в Морее изучают руины стадиона античной Мессены (деталь гравюры)

Вместе с тем, в конце 1828 года виконт де Мартиньяк, министр внутренних дел Карла X и действительный глава правительства в то время (друг детства Бори де Сен-Венсана из Бордо), поручил шести выдающимся академикам Института Франции, среди которых Жорж Кювье, Этьен Жоффруа Сент-Илер, филолог и палеограф Шарль-Бенуа Газе (Hase) (1780–1864), археолог Дезире Рауль Рошетт (1789–1854), архитектор Жан-Николя Юо (Huyot) (1780–1840) и филолог-эллинист Жан-Антуан Летронн (1787–1848), назначить руководителей и членов каждой секции научной комиссии, которая должна быть прикомандирована к Французскому экспедиционному корпусу в Морее, что уже делалось прежде во время Наполеоновской кампании в Египте в 1798 году. Директором этой научной комиссии 9 декабря 1798 года ими утверждается Жан-Батист Бори де Сен-Венсан, вспоминавший, что господа де Мартиньяк и Симеон рекомендовали не ограничивать ему свои наблюдения флорой и фауной, но распространить их одинаково на местности и людей, там обитавших.

Жан-Батист Бори де Сен-Венсан во главе научного отряда, состоявшего из девятнадцати ученых, в том числе историка Эдгара Кине (1803–1875), архитектора Гийома Абеля Блуэ (1795–1853) и военного инженера-картографа Пьера Пейтье (1793–1864), высадился с фрегата «Кибела» в Наварине 3 марта 1829 года, присоединившись к французскому экспедиционному корпусу под командованием Жозефа Мезона. Здесь он встречается с начальником штаба экспедиционного корпуса генералом Антуаном Симоном Дюрье, уроженцем провинции Ланды, которого знал уже с десяток лет. Этот генерал обеспечил разжалованному полковнику дружеское содействие в научных исследованиях. Бори де Сен-Венсан, руководя своим ученым десантом, пребывал в Греции на протяжении восьми месяцев, проводя работы в Пелопоннесе, Аттике и на островах Кикладского архипелага, которые до сих пор не утратили своей научной ценности для страноведения: топографические карты, сделанные его отрядом, как считается, и поныне непревзойденного качества, а зарисовки, планы, чертежи, графические реконструкции разрушенных памятников сыграли свою ведущую роль в описании и систематизации эллинского наследия.

Возвратившись из своей продолжительной научной командировки, Жан-Батист Бори де Сен-Венсан в начале 1830 года получил академическое место в Институте, ставшее вакантным после смерти Жана-Батиста де Ламарка: тогда среди прочих за него проголосовали астроном Франсуа Араго (1786–1853), анатом и палеонтолог Жорж Кювье (1769–1832), а также химик барон Жак Луи де Тенар (1777–1857). В это же время он выступает вместе со своим старым другом Пьером Латреем в качестве одного из соучредителей энтомологического общества Франции, которое было старейшим из подобных научных объединений в мире.

В ходе знаменательных событий Июльской революции 1830 года, вознесших на престол герцога Луи-Филиппа Орлеанского, он храбро сражался на стороне повстанцев на баррикадах в парижском предместье Сен-Жермен. Победа, одержанная повстанцами, возвращает маршала Сульта на пост Военного министра (1830–1834), в результате чего 3 ноября того же года Жан-Батист Бори де Сен-Венсан оказывается восстановленным в своем чине и привилегиях полковника Генерального штаба, которых он лишился пятнадцать лет тому назад: он продолжил службу в армии, совмещая ее со своей исследовательской деятельностью, откуда уволился в 1842 года, то есть за четыре года до своей смерти. 1 мая 1831 года Жан-Батист Бори де Сен-Венсан (спустя двадцать лет без одного дня) был произведен в офицеры Почетного легиона. Однако, оказавшись избранным 5 июля того же года депутатом 3-го коллежа от округа Лот-и-Гаронна (Марманд) на место своего друга виконта де Мартиньяка, он из-за своих резко прогрессивных для своего времени взглядов (в частности, заявлений против наследования титула пэрства Франции, противоречащего равенству всех перед законом) сдал свой мандат уже 19 августа на том основании, что совмещал государственную службу с постом законодателя. Опять же мандат вернулся его товарищу виконту де Мартиньяку.

В 1832 году он опубликовал свой замечательный отчет об исследовании Греции под названием «Доклад о путешествии ученой комиссии из Мореи по Пелопоннесу, островам Кикладского архипелага и Аттике», упрочивший его известность в научной среде, благодаря которому он удостоился избрания свободным членом Академии наук 17 ноября 1834 года.

Последняя научная экспедиция и завершение жизненного пути

24 августа 1839 года была создана Комиссия по научному исследованию Алжира подобно тому, как это уже делалось в отношении Египта (1798 год) и Мореи (1829 год): в этот период вновь завоеванный французами Алжир еще пребывал в состоянии смуты. Возглавив саму комиссию, полковник генерального штаба Жан-Батист Бори де Сен-Венсан подготовил экспедицию в эту страну, куда он прибыл в самом начале 1840 года, начав свои изыскания с древних городов средиземноморского побережья. Он возвратился из Алжира в первом квартале 1842 года, затем неустанно занимаясь отчетами о своей военно-научной экспедиции. В итоге им были опубликованы следующие произведения: «О флоре Алжира» (1843 год), «Об антропологии Французской Африки» (1845) и «Научное исследование Алжира в 1840, 1841 и 1842 гг.». Физические науки (1846–1867).

Литография Э. Лассаля. Портрет полковника и академика Жана-Батиста Бори де Сен-Венсана

Разумеется, тяжелые условия алжирской экспедиции окончательно подорвали его пошатнувшееся ранее здоровье, что его подвигло выйти в отставку в том же 1842 году. Тем не менее, до конца своих дней этот выдающийся исследователь, неутомимый труженик и благородный авантюрист продолжал мечтать о новой научной экспедиции на острова Индийского океана, но этим, несомненно, героическим планам уже не суждено было осуществиться. Он умер в своей парижской квартире на улице де Бюсси, 6, 22 декабря 1846 года в возрасте шестидесяти восьми лет, оставив после себя лишь долги и ценный гербарий, проданный в следующем году. Его останки упокоились на столичном кладбище Пер-Лашез (49 дивизион).

Наряду с Жаном-Батистом де Ламарком, полковник Жан-Батист Бори де Сен-Венсан являлся одним из первых авторов биологической теории трансформизма видов, положившему начало эволюционизму, в противоположность теории их неизменности (фиксизма). В этой связи знаменательно, что его 17-томный «Классический словарь естественной истории» путешествовал вместе с Чарльзом Дарвином на «Бигле», когда великий англичанин собирал и систематизировал материалы для своей теории эволюции и происхождении живой природы. Между тем Бори де Сен-Венсан, следуя Аристотелю, говорил о спонтанности (случайности) возникновения жизни при переходе от состояния неодушевленной материи (абиогенез) к одушевленным существам, тогда как считал человечество появившимся от нескольких расовых пар, будучи сторонником теории полигенеза, в отличие от моногенеза, которого придерживаются авраамические религии. Сторонником полигенеза был и знаменитый французский мистический философ, эзотерик и тамплиер Антуан Фабр д’Оливе, хотя последний, разумеется, не разделял аристотелианского воззрения о случайности возникновения мироздания, придерживаясь на этот счет платонического видения. Кстати, некоторые современные философы и историки науки связывают случайность порождения жизни по Аристотелю с Теорией большого взрыва, ныне преобладающей в науке космологической моделью. И в этом смысле полковник Жан-Батист Бори де Сен-Венсан являлся предшественником замечательного ученого-иезуита, христианского эволюциониста Пьера Тейяра де Шардена (1881–1955).

Впрочем, личная жизнь, в отличие от научной деятельности, у французского офицера не сложилась. Первый раз он женился в Ренне, где находился его гарнизон, на Анне-Шарлоте Делакруа де ла Тебодэ, с которой имел двух дочерей: Клотильду, рожденную 7 февраля 1801 года, и Августину, увидевшую свет 25 мая 1803 года, которую он называет «моя маленькая Антигона», и с кем он останется наиболее близок на протяжении всей своей жизни. Этот брак, по его словам, заключенный слишком рано, чтобы быть счастливым, долго не продлился. Вскоре он развелся с женой. Она умерла в 1823 году. Уже после объявления проскрипции от 24 июля 1815 года и своего бегства в Руан Жан-Батист Бори де Сен-Венсан встречает актрису руанской трупы Театр-Франсе Марию Гро: она за ним следует в годы изгнания между 1815 и 1820 гг. Кассильда, их первая дочь, родилась 17 мая 1818 года, а Атангида, вторая дочь, появилась на свет 22 июля 1823 года, но уже после развода своих родителей. Говорят, что больше Жан-Батист Бори де Сен-Венсан женщинами практически не интересовался, поскольку его поглощала одна неугасаемая страсть – наука и познание неведомого. Вот потому он и умер в одиночестве, уподобившись своему земляку и капитану мушкетеров д’Артаньяну.

Таким являлся французский офицер и выдающийся ученый, в ком бурно клокотали жизненная и творческая энергии, кто, непрестанно пребывая в сложных жизненных обстоятельствах, опубликовал столько книг и научных изданий, среди которых, пожалуй, одно из самых достойных мест занимает переведенный и изданный им апокалиптический ветхозаветный апокриф «Книга Господня» или «Ламуил». Причем трудился над ним разжалованный полковник Жан-Батист Бори де Сен-Венсан в тягостные годы проскрипции и изгнания из отчизны. Можно даже сказать, что он оказался в том состоянии духа, в котором пребывали великие ветхозаветные святые пророки Исайя, Иезекииль, Даниил и Иеремия, всегда гонимые и презираемые в среде своего же народа.

История обретения и нового исчезновения апокрифа

Начнем с того, что, по утверждениям самого полковника Бори де Сен-Венсана, когда армия революционной Франции под командованием Наполеона Бонапарта обрушилась на Италию в 1796 году, то один еврейский негоциант, снабжавший ее припасами и весьма сведущий в древнееврейской литературе, лично оказавшись на театре военных действий, приобрел несколько раритетов, в том числе и манускриптов. Один из них, составленный халдейскими письменами, ему показался поначалу из собрания малых пророков. Это и была Книга Господня, доставшаяся маркитанту в результате разграбления библиотеки Ватикана, которой ее некогда преподнес кардинал де Рец (парижский архиепископ, кардинал-священник Санта-Мария-Сопра-Минерва Жан-Франсуа Поль де Гонди, 1613–1679). Последний, со своей стороны, отметил, что рукопись изначально принадлежала кардиналу Мазарини, из библиотеки которого во время фронды парламент Парижа публично обязал распродать книги по аресту, наложенному в 1651 году.

Итак, перед глазами военного торговца оказался пожелтевший лист с филигранной датировкой от 1378 года: это была первая страница книги, состоящей из старинных свитков, спрессованных на станке переплетчика и образовывавших большую брошюру in quarto. На первой странице пергамента, весьма современной, по сравнению с остальными, читалась латинская фраза, сообщающая о том, что «данный манускрипт, о содержании коего неведомо, собранный для библиотеки премудрого и красноречивого короля Карла, называемого Пятым, происходил из бумаг, хартий и иных документов, изъятых у храмовников в 1307 году во время упразднения рыцарского ордена, великий магистр которого проживал в этом дворце, что делалось по повелению блаженной памяти весьма великодушного и милосердного короля Филиппа Красивого» (цитировано по Предисловию Бори де Сен-Венсана).

По мнению самого Жана-Батиста Бори де Сен-Венсана, рукопись могла быть найдена, конечно, на месте прежнего Иерусалимского Храма, в ограде которого и определялось местопребывание первых тамплиеров, хотя добавим, что орден в ту пору начинал заниматься церковной археологией по всей территории Иерусалимского королевства и Ближнего Востока. Тут становятся понятными и выпады разжалованного полковника против средневекового Ордена Храма и, дескать, справедливо сожженных на костре рыцарей во главе с великим магистром, где явно таился намек на современных тамплиеров. Дело в том, что Суверенный Военный Орден Иерусалимского Храма был возрожден Наполеоном Бонапартом, а Жану-Батисту де Сен-Венсану хотелось поскорее вернуться на родину. К тому же, как нам представляется, ему приходилось скрывать тайну участия в оном ордене своего покровителя маршала Сульта, для чего и стоило публично от него отречься. Стало быть, железная логика.

Далее. После приобретения новый владелец рукописи имел неосторожность показать ее одному из комиссаров, сопровождавших войска и занимавшихся розыском и вывозом произведений искусства в революционный Париж. Он с удовольствием купил у еврейского торговца манускрипт Ламуила, к тому же, связанный с именем последнего магистра Ордена Храма Якова де Моле и гонителем тамплиеров Филиппом Красивым, и отправил его в Париж вместе с Венерой Медичи, Лаокооном, «Преображением» Рафаэля Санти и др. ценностями и раритетами. Далее в своих подробных рассуждениях о варварстве якобинцев, опустошающих музеи и хранилища произведений искусств с тем, чтобы сосредоточить их в столице революционного террора, а также о достоинстве и божественной вдохновенности Ламуила Жан-Батист Бори де Сен-Венсан как бы упускает главный вопрос: каким образом этот артефакт попал, собственно, в его руки. Ответа, разумеется, на него мы не находим то ли из-за сугубой скромности переводчика Ламуила, то ли из-за того, что сие как-то мало беспокоило завзятого исследователя, испробовавшего себя уже и в области библеистики. И здесь мы снова узнаем авантюриста, гасконца и земляка капитана мушкетеров д’Артаньяна. Следовательно, из первого вопроса возникает второй: а вышеназванным комиссаром по скупке ценностей не являлся ли сам будущий наполеоновский полковник и выдающийся натуралист, ничтоже сумняшеся порой встревавший в довольно сомнительные предприятия. Однако зачастую получается, что подобные затеи одни и двигают науку. Разумеется, наше предположение останется только предположением.

С другой стороны, можно было бы предположить, что сам по себе Ламуил есть мистификация Жана-Батиста Бори де Сен-Венсана времен проскрипции, но наш натуралист являлся слишком серьезным для подобного рода литературных затей, коими занимаются не вполне состоявшиеся писатели и филологи, поэтому данная версия сразу же и отметается. К тому же, сам французский текст выглядит как перевод, лишний раз подтверждая существование иноязычного оригинала.

Но восстановим дальнейшую судьбу манускрипта в соответствии с витиеватыми данными, рассеянными в велеречивом предисловии к его переводу разжалованного полковника. Выходит, что перевод на французский язык помог Жану-Батисту Бори де Сен-Венсану выполнить один ученый раввин, обозначенный господином S. L…h, пожелавший не раскрывать своего полного имени. Одновременно с этим вдохновленный переводчик спешит выразить свою искреннюю благодарность следующим иудейским гебраистам из Бордо, Берлина, Майнца и Вены, сумевшим пролить свет на неясные места книги: господам Фуртадо (Furtado), Исааку Родригесу (Rodrigues), Аврааму Майеру, Исааку Кирхерманну и Товии Захарии Горененбергу (Horenenberg). К тому же, некоторые доктора теологии Парижского университета, в том числе господа аббат Фрейсинус (Freycinous), Эликагарай (Elicagaray) и Деренод (Desrenaude), старались привлечь Жана-Батиста Бори де Сен-Венсана сделать еще и перевод на язык Вульгаты, но последний нашел это пока несвоевременным из-за незнания церковным народом латинского языка. Стало быть, затем Бори де Сен-Венсан направил оригинал манускрипта с экземпляром своего перевода Его Святейшеству Папе Римскому Пию VII (1742–1823), понтификат с 14 марта 1800 по 20 августа 1823 гг., уже задумавшему проводить I Ватиканский Вселенский Собор, который пройдет только при Папе Пие IX. Именно Пий VII короновал на императорский престол в 1804 году Наполеона Бонапарта и весьма лояльно отнесся к возрождению последним Суверенного Военного Ордена Иерусалимского Храма. В своем предисловии, приводя аргументы в пользу древности Ламуила или «Книги Господней», Жан-Батист Бори де Сен-Венсан надеялся даже на то, что благодаря содействию Его Святейшества она займет свое достойное место среди канонических книг Ветхого Завета. Но упования его, разумеется, оказались наивными и тщетными. Наполеоновский полковник не получил никакого ответа со стороны Святого Престола, разве что благодарность знаменитого роялиста и пэра Франции виконта Франсуа де Шатобриана, кому он и посвятил свой труд, полагаясь на его помощь в возвращении на родину. Однако выдающийся Шатобриан хоть и являлся автором фундаментального произведения «Гений христианства», все же оставался сугубо светским человеком. То есть не произошло никакого церковного (пусть даже осторожного и относительного) признания ни древней рукописи, ни ее переводчика. С тех пор Ламуил, некогда найденный в бумагах упраздненного Ордена Храма и его великого магистра Якова де Моле, канул в бесконечности манускриптов и книг Ватиканской библиотеки и до сих пор не был обнаружен современной итальянской исследовательницей Барбарой Фрале, занимающейся историей средневековых тамплиеров сотрудницей Секретного архива Святого Престола. Именно ей принадлежит открытие и транскрипция «Шинонского пергамента», оригинала заключения трех кардиналов – «апостолических комиссаров» Климента V в отношении тамплиеров, фактически снявшего тягчайшее обвинение в ереси с великих офицеров Храма, пребывавших заточенными в замке Шинон. «Шинонский пергамент» был опубликован 25 октября 2007 года – аккурат семьсот лет спустя после ареста 13/21 октября сановников и рыцарей легендарного ордена. Возможно, вскоре обнаружится и оригинал Ламуила, и мы, наконец, сможем взглянуть на сброшюрованный свиток этого древнееврейского манускрипта, принадлежавшего Ордену Храма, королям Филиппу Красивому и Карлу Пятому, кардиналам Мазарини и Рецу, еврейскому маркитанту и полковнику Бори де Сен-Венсану, а также Папе Римскому Пию VII, ну и, разумеется, Секретному архиву Ватикана.

Возможные датировка и причина утаивания Святым Престолом Ламуила

Жан-Батист Бори де Сен-Венсан старался доказать, что Ламуил жил и пророчествовал еще до Святого Пророка Исайи, то есть приблизительно в 816 или 817 гг. до н. э., поскольку будто бы эти реалии отражает книга, да и, дескать, в Книге Притчей Соломоновых упоминается царь Ламуил или Лемуил из Месы, который, наряду с царями Давидом и Соломоном, являлся и одним из авторов Псалтири. Но кем был сей царь Лемуил? Архимандрит Никифор говорит о нем следующее: «ЛЕМУИЛ (посвященный Богу; Прит. 31:1,4). Это лицо упоминается в Свящ. Писании только однажды, именно в приведенной нами цитате. Здесь оно обозначено наименованием царя, к которому обращены нравственные наставления его матери. Какой именно это был царь неизвестно. «Что, сын мой? Что, сын чрева моего? Что, сын обетов моих? так начинаются эти наставления. Не отдавай женщинам сил твоих, ни путей твоих губительницам царей. Не царям, Лемуил, не царям пить вино и не князьям – сикеру, чтобы, напившись, они не забыли закона, и не превратили суда всех угнетаемых. Дайте сикеру погибающему и вино огорченному душою и пр. Кто найдет добродетельную жену? цена ее выше жемчугов» и др.». (Библейская Энциклопедия. Труд и издание Архимандрита Никифора Москва. 1891). Современная лютеранская энциклопедия сообщает о нем более конкретно и лаконично: Лемуил [евр. Лемуэл, «принадлежащий Богу, Его собственность»], царь, к которому обращается с наставлениями его мать (Притч. 31:1–9). В Притч. 31 он назван «Лемуилом, царем Массы», измаилитского племени, жившего в сев. Аравии (Быт. 25:14)» (Библейская энциклопедия Брокгауза / Ринекер Ф., Майер Г. – М.: Российское Библейское Общество, 1999. – 1120 с.).

Возникает закономерный вопрос: на каком основании полковник Бори де Сен-Венсан считает того библейского Лемуила и пророка, написавшего «Книгу Господню», одним лицом? Только лишь по сходству имен? К тому же, «Книгой Господней» могли называться и другие, не дошедшие до нас библейские творения из времен древних пророков, а отнюдь не одно повествование о царе Аполлионе. Стало быть, больше доказательств о принадлежности книги царю Ламуилу/Лемуилу, кроме любопытных, но слишком пространных рассуждений о боговдохновенности произведения, полковник не приводит. Вот потому эту версию можно отмести, да и сам Бори де Сен-Венсан не ощущал ее убедительной, отчего и увлекся чрезмерным многословием и даже заклинаниями, что, согласимся, несвойственно человеку естественнонаучного склада ума. С другой стороны, от имени того измаилитского царя Лемуила мог писать гораздо более поздний пророк и, значит, должно сосредоточиться на данном предположении. К тому же, во французском Ламуиле обнаруживается много древнегреческих названий, понятий, терминов и коннотаций, начиная уже с имени царя Аполлиона (Аваддона). Сама стилистика и жанровые особенности произведения говорят о сильном эллинистическом влиянии, что никак не сопрягается с книгами древних ветхозаветных пророков, пусть и дошедшими до нас через древнегреческий или латынь. Повествовательная линия несмотря на трагичность описываемых событий в Ламу-иле логична и прозрачна, будучи сродни греческим сказаниям своего времени, тому же «Жизнеописанию Аполлония Тианского» Флавия Филострата: в нем нет нарастающей напряженности пророческих книг Исайи, Иезекииля, Даниила и Иеремии, хотя произведение как бы целиком и прошивается ветхозаветной традицией, но основа его, если угодно, плотный контекст почерпнут уже из греческого материала. Последнее наводит даже на мысль, что автор Ламуила вполне мог посещать одну из эллинских философских школ, сильно распространившихся по Ближнему Востоку, скажем, стоиков или неоплатоников. В связи с чем отсутствует и присущее древним пророкам религиозно-мистическое восприятие и тайнозрение, замененные рациональным линейным разумением исторического и, как следствие, апокалиптического процесса.

Таким образом, мы вправе сделать вывод, что Ламуил вероятнее всего является книгой, написанной эллинистическим иудеем в период от III столетия до н. э. до II столетия н. э., поскольку несет на себе родимые пятна эллинистической культуры, даже если его и уместно определять в качестве одного из ветхозаветных апокалипсисов. Вместе с тем, наши предположения сумеют в основном подтвердиться или быть опровергнутыми, когда откроется доступ к этому уникальному манускрипту, на наш взгляд, очень близкому по времени к моменту начала зарождения и распространения первенствующей христианской церкви. Осмелимся даже предположить, что исток Ламуила следует искать в эллинистической александрийской иудейской общине, давшей на рубеже новой эры такого выдающегося философа, как Филон Александрийский, по сути, отца всей последующей христианской теологии и Дидаскалии, христианского огласительного училища там же.

С другой стороны, Римская курия не спешила предать гласности «Книгу Господню», поскольку в ней идет речь о победе в апокалиптической битве и установления мира Гога или Маго-га, князя Роша, Мосоха и Фувала, которых Жан-Батист Бори де Сен-Венсан напрямую связывает с Россией, Московией, Южной Сибирью, Уралом, Кавказом и даже Ираном. И что самое поразительное Гог выступает в поход под трехцветным стягом: бело-красно-синим – вариант подобного триколора существовал в России при Петре Великом. Кроме того, пророк Ламуил отвечает, что такой же трехцветной была завеса Святого Святых в Иерусалимском Храме: и эти цвета наиболее приятны для Бога Яхве Адоная Саваофа. И, исследуя последние события, похоже, мы уже приближаемся к апокалиптической поре, когда в последние времена, исходя из великого русского философа Владимира Соловьева и синархии французского мистика-тамплиера Антуана Фабра д’Оливе останутся только три главных соправителя на обновленной земле, царствующие над цветущей сложностью: Русский император, Патриарх Третьего Рима и Пророк Божий в духе Самуила между ними. Да будет так! Ей, гряди, Господи Иисусе Христе!

«Бывший подъесаул», или… О красном мамлюке замолвите слово?

Посвящается 150-летию со Дня рождения командарма Филиппа Миронова

«И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой?

Он сказал: не знаю; разве я сторож брату моему»

Книга Бытия, Глава 4, стих 9

О том, как связаны между собой великий магистр Яков де Моле, командарм Филипп Миронов и певец Игорь Тальков

В октябре 2022 года существуют три даты, которые, как нам представляется, взаимосвязаны друг с другом, и таинственная взаимосвязь их выходит за пределы земного бытия, отражаясь на уровне энерго-инфромационного поля Вселенной. Это – убийство Игоря Талькова 6 октября 1991 года, календарная Черная пятница, миновавшая 21 октября, и 26 октября – 150-летие со дня рождения основоположника и первого командующего 2-й Конной армии РККА Филиппа Кузьмича Миронова.

Почему Черная пятница была 21 октября 2022 года? Дело в том, что эта дата соответствует той скорбной пятнице по Юлианскому стилю, когда 13 октября 1307 года во Франции прокатились аресты рыцарей-тамплиеров со стороны королевской власти и был взят под стражу последний великий магистр средневекового Ордена Храма Яков де Моле. Казалось бы, что общего между ним и деятелем революционного движения на Дону и Юге России командармом Филиппом Мироновым, а также Игорем Тальковым, очень одаренным представителем советского шоу-бизнеса на иломе? О роковой связи последнего с командармом мы расскажем немногим позже. А в отношении первого, великого магистра Ордена Храма, отметим следующее: всю свою воинскую карьеру и полководческую службу Яков де Моле боролся на Святой Земле с мамлюками, тогда как Филипп Миронов являлся тем же самым мамлюком, правда, нового времени и большевистской власти. Вы спросите, на каком основании можно называть одного из первых советских военачальников мамлюком? Тут все довольно просто. Вспомним, кто такие мамлюки…

Говорят, что рабский труд не эффективен, хотя история, если взглянуть на архитектуру и достижения Античной греко-римской цивилизации, свидетельствует об обратном. Положим, это так и обстоит по определенным параметрам и показателям, но вот с так называемым военным рабством в странах Передней Азии и Ближнего Востока все кардинальным образом по-другому. Именно институт военного рабства в виде мамлюков, немногим предшествующий османским янычарам, смог удержать эти территории за исламом, в итоге вытеснив крестоносцев со Святой Земли. Как известно, египетские мамлюки (по-арабски мамлюк означает принадлежащего раба) рекрутировались из мальчиков, купленных на невольничьих рынках, в основном, Причерноморья, отсюда этническое происхождение мамлюков тюркско-куманское, кабардино-черкесское, абхазское, грузинское и реже русско-литовское. В 1250 году мамлюки захватили власть в Египте и играли ведущую роль в судьбах этой страны, да и всего Ближнего Востока вплоть до начала XIX-го столетия, когда 1 марта 1811 года Египетский паша Мухаммед Али устроил резню мамлюков, пригласив на торжественный ужин 600 мамлюкских беев и повелев их перебить, что послужило сигналом для убийства мамлюков по всей стране, когда погибло более 4 000 мамлюков, а уцелевшие бежали в Судан.

Будущий Красный мамлюк подъесаул Филипп Миронов

И хотя, как уже выше указывалось, подавляющее большинство мамлюков составляли мальчики (зачастую еще даже несмышленые), оторванные от своих семей, веры, народной среды и проданные для мамлюкстких закрытых военных школ, где они обрезывались по исламскому обычаю и воспитывались впредь как правоверные мусульмане, были случаи сознательного перехода в мамлюки уже зрелых людей по тем или иным причинам, в том числе христиан и рыцарей-крестоносцев на Святой Земле, порой, даже из командного состава. История знает имена подобных ренегатов или неофитов. Почему бы нам не рассматривать этот пример и в случае со знаменитым красным героем, основателем 2-й Конной армии Филиппом Кузьмичом Мироновым? Он вполне очевиден. Вспомним слова из выдающейся песни Игоря Талькова «Бывший подъесаул», посвященной, как выясняется, нашему командарму, то есть вновь испеченному красному мамлюку: «Он ответил: «Так надо, но вам не понять» | Тихо обнял жену и добавил: «Так надо»…»

Теперь уже понятно, что большевикам удалось победить в Гражданской войне против белых, создав качественно новую военную организацию, которую мы знаем под названием РККА, но мало кто представляет, что она строилась именно на основаниях «мамлючества»: ренегатства и неофитства, осознанного или неосознанного. Разумеется, заслуга в этом принадлежит наркомвоенмору Льву Давидовичу Троцкому, достаточно хорошо овладевшему военной историей Востока и Запада и умевшему из нее делать правильные и перспективные выводы. Изначально РККА формировалась по экстерриториальному и интернациональному принципу, но ведь ровно таким же образом организовывался мамлюкский корпус Египта, а затем и янычарское сословие Османской империи. В связи с чем отметим, что культовым фильмом советских детей и подростков до распада СССР оставалась кинотрилогия «Неуловимые мстители» (1966–1971) режиссера Эдмонда Кеосаяна, безусловный шедевр советской военной пропаганды, за которой нельзя не заметить тень опального наркомвоенмора. А ведь это картина, разумеется, о них – юных красных мамлюках. Собственно, и все эти ЧОНы и интернациональные подразделения РККА, сформированные из латышей, немцев, венгров, китайцев и пр. не что иное, как корпус мамлюков молодой Советской республики. Как бы то ни было, они одновременно ренегаты и неофиты, скрепившие верность новой идее кровью.

Красный мамлюк в литературе. Замечательный роман Юрия Трифонова «Старик»

О командарме Филиппе Миронове уже довольно много написано, в том числе в период так называемого возрождения казачества, начиная с 1988 года. Однако стоит отметить роман Анатолия Знаменского (1923–1997) «Красные дни», за который автор удостоился Государственной премии РСФСР в 1989 году (кстати, отцом писателя был штабной писарь 1-й Конной армии РККА Дмитрий Знаменский); беллетризованную биографию Евгения Лосева (1917–1998) «Миронов» (Молодая гвардия. ЖЗЛ. Москва, 1991 год), документальную повесть Валентина Гольцева «Командарм Миронов» (Воениздат. Москва, 1991 год) и роман классика русской советской прозы Юрия Трифонова (1925–1981) «Старик», в котором прототипом Мигулина являлся Филипп Миронов. Отец писателя, видный советский партийный и государственный деятель Валентин Андреевич Трифонов (1888–1938), председатель Военной коллегии Верховного Суда СССР (1923–1926), происходивший из донских казаков, лично знал командарма Филиппа Миронова и, по воспоминаниям, неоднократно заступался за него перед Троцким в свою бытность комиссаром Особого экспедиционного корпуса в Донской области и членом РВС Кавказского фронта в период с лета 1919 по весну 1921 гг.

Юрий Трифонов. Титульный лист издания

К слову, в 1936 году Валентин Трифонов написал книгу «Контуры грядущей войны», рассмотрев в ней возможность внезапного нападения нацистской Германии на СССР и в начале 1937 года направив ее рукопись нескольким членам Политбюро – Сталину, Молотову, Ворошилову, Орджоникидзе, но никакого ответа не получил (книга вышла в свет только в 1996 году). Собственно, своему репрессированному отцу Юрий Трифонов посвятил повесть «Отблеск костра» (1967 год), в которой достаточно высоко оценивается личность командарма Миронова, пусть даже сам образ проходящий, хотя бесспорно многие шестидесятники, сами являясь детьми репрессированных родителей, с нескрываемым интересом относились к личности убитого на взлете красного военачальника. Но уже роман «Старик» (1978 год) Юрия Трифонова это, по сути, прямая апология Филиппа Миронова, мастерски выписанного в образе красного комкора Мигулина, как бы высветившего своим присутствием судьбы главных героев романа, а в итоге безвинно осужденного и преданного своими ближними. Главный герой романа – Павел Евграфович Летунов, 72-летний старик, в молодости оказавшийся секретарем неправедного суда на Мигулиным, а теперь пытающийся восстановить истину и реабилитировать комкора. Однако, чем глубже Летунов пытается разобраться в личности Мигулина, тем все больше хитросплетений он видит в его судьбе. В конце концов, уже не преследуемой собственной виной, подвигшей его к расследованию, он испытывает состояние, названное им «помрачением ума и надломом души», на смену чему приходит забвение. Примечательно, что здесь прямая параллель с «Мастером и Маргаритой» Михаила Булгакова и «Доктором Фаустусом» Томаса Манна. На фоне этого забвения фигура комкора Мигулина продолжает оставаться загадочной, герметичной и окончательно нераскрытой. В общем, это загадка, доставшаяся нам от Юрия Трифонова, и ее разоблачение способно преподнести неожиданные сюрпризы, которые лучше не знать смертным, отчего главный герой доходит до грани забвения, а образ Мигулина даже перерастает человеческие рамки, что роднит его с существом по ту сторону добра и зла, и от которого, наверное, одно лекарство – забвение. Не им ли, ходя по грани, слишком увлекся Игорь Тальков, что привело его ко вполне очевидному итогу, ведь в упор можно и не рассмотреть изучаемый тобой образ, переходящий в перспективе времени в некий архетип, что уловил Юрий Трифонов.

К вышеперечисленным произведениям об основателе 2-й Конной армии хочется добавить в свое время недооцененную историческую монографию Роя Александровича Медведева в соавторстве с ветераном 2-я Конной армии, мироновцем Сергеем Павловичем Стариковым «Жизнь и гибель Филиппа Кузьмича Миронова» (Москва. «Патриот», 1989 год). Это тот случай, когда история говорит сухим языком фактов без различных писательских фантазий и во многом вкусовых конспирологических интерпретаций, в чем и есть ценность вышеназванной монографии. В этой связи довольно странно, почему до сих пор еще нет экранизаций о жизни и судьбе Красного мамлюка, ведь образ его уже достаточно разработан писателями и публицистами поздней Советской эпохи, хотя, конечно, он требует нового осмысления и в нынешние дни, когда на наших глазах идет, по сути, слом или трансформация всего миропорядка. Настает ли время ренегатов и нефитов и, как следствие, будущих мамлюков? – спросите вы. Во всяком случае, отрицать этого нельзя.

Вообще, биография командарма Филиппа Миронова (партийная кличка «Кузьмич») довольна хорошо разобрана вышеперечисленными авторами, а мы лишь коснемся вех его жизненного пути, так или иначе оказавшихся в рамках социально-политического моделирования событий на Дону и Юге России наркомвоеномором Троцким, поскольку именно они оказались той развилкой, после которой судьба Красного момлюка уже была решена. Как тут не вспомнить шекспировского героя Отелло, подведенного ловкими интриганами и советниками к роковой черте.

Драматургия Красной мистерии: Красный мамлюк и Красный дервиш

Вообще, следует отдать должное Льву Троцкому, главному режиссеру и драматургу кроваво-красной мистерии, столь умело разыгранной на территории огромной бывшей Российской империи. Эту черту таланта последнего хорошо уловил Сергей Есенин, когда посвятил свою «Песнь о великом походе» главвоенмору тов. Л. Троцкому, ну а в последующих изданиях произведения само посвящение, разумеется, оказалось вымаранным. И если Есенин претендовал на дух эпичности, сродни «Слово о полку Игореве», то Троцкий ощущал себя ничуть не меньше, чем в библейской парадигме, пусть и марксистско-атеистического характера. Кстати, мессианство большевиков прекрасно уловили русские философы и писатели Серебряного века, в том числе Андрей Белый, Николай Бердяев и от. Сергий Булгаков. И разве не о красном мессианстве роман «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова? Ответ очевиден.

Наркомвоенмор Лев Троцкий среди соратников и красных мамлюков, 1918 год

Разумеется, для победы в реальной Красной мистерии изощренному интеллектуалу Льву Давидовичу Троцкому понадобился свой Иуда, прекрасно владеющий боем на оперативно-тактическом уровне, царский орденоносец, ведающий о военных хитростях, но простоватый как по характеру, так и по недостатку образования, и порвавший с православием. Этакий Саладин XX-го столетия, одновременно ренегат и неофит. Собственно, эту роль и исполнил «бывший подъесаул», войсковой старшина Филипп

Миронов, представитель самого многочисленного Донского казачьего войска, в большинстве своем отчаянно сражавшегося против РККА во время Гражданской войны. Разумеется, наивным дикарем, подобным Отелло, «Кузьмич» не являлся, а потому в какой-то момент принял игру, предложенную Троцким, наверняка надеясь выйти в итоге сухим из воды и достичь новых высот на военной службе и по партийной карьере. Подобная природная хитрость и ухватистость хороша везде, но не в политике, где разумен тезис: для спасения трагического героя необходимо убрать режиссера или драматурга. Впрочем, отмечается намеренное потакание, а затем и оправдание вольностей Филиппа Миронова со стороны Троцкого, особенно после трагической директивы Оргбюро ЦК ВКП(б) о расказачивании от 24 января 1919 года. Беда в том, что все вышеперечисленные нами авторы, за исключением разве что Юрия Трифонова, описывают «Кузьмича» как чуть ли не единственного борца с самоуправством и волюнтаризмом Троцкого, хотя откроем страшную тайну: уж слишком разные весовые категории были у всесильного наркомвоенмора с Мироновым для такой борьбы. Выскажем вовсе крамольную, но очевидную истину: на тот момент и опытный аппаратчик И. В. Сталин не мог на равных конкурировать с Л. Д. Троцким, учитывая авторитет последнего в РККА и влияние в партии. В этом контексте стоит рассматривать и два завершающих года жизни Филиппа Миронова, вплоть до его убийства в Бурырской тюрьме в Москве 2 апреля 1921 года. Итак, что мы имеем.

В сентябре 1919 года за самовольное выступление из Саранска с недоформированным Донским красным казачьим корпусом на Южный фронт против армии А. И. Деникина был арестован по приказу Троцкого С. М. Будённым и приговорён к расстрелу, но сам Троцкий остановил расстрел, затем Миронов был помилован ВЦИК. По версии белых (А. Деникина), в августе 1919 года Миронов поднял восстание, к которому примкнули несколько донских советских полков. Восстание было подавлено в несколько дней войсками Будённого (4-й кав. дивизией О. Городовикова, впоследствии замкомандарма Миронова). На заседании Политбюро ЦК РКП(б) 23 октября 1919 года Миронову выражено политическое доверие и, позднее, поручено командование 2-й Конной армией. В 1920 году вступил в РКП(б). 12–14 октября 1920 года за разгром войск барона П. Н. Врангеля в завязавшемся Никопольско-Александровском сражении, за срыв намерений Пилсудского и Врангеля соединиться на правобережье Днепра и разгром конных корпусов генерала Н. Г. Бабиева и генерала И. Г. Барбовича Миронов награждён почётным революционным оружием и орденом Красного Знамени (уже вторым, первый орден он получил еще в 1918 году под № 3). Затем 2-я Конармия Миронова успешно билась вместе с махновцами у Сиваша, принеся красным победу. Участвуя в изгнании белых из Крыма, мироновцы довольно жестоко обходились со своими бывшими «односумами» – донскими и кубанскими казаками, сражавшимися на стороне Белой России. Ну а разве могли поступать как-то иначе красные мамлюки, ренегаты и неофиты?

Уже этого небольшого экскурса в биографию командрма достаточно, чтобы сделать вывод о том, что его вела в 1919–1921 гг. сильная рука: он дважды помилован, обласкан, уже снискал, подобно Саладину, лавры военных побед для новой власти. Но драма шла к своей логической развязке: страница перевернута, и в новой жизни он уже не нужен. Он выжил бы только в том случае, если бы захватил власть, хотя бы у себя на Дону, а злые и осведомленные языки уже твердили, что именно это он и задумал. Но мамлюков Красного Египта власти держали под жесткой уздой и надзором. Пришло время наркомвоенмору поставить жирную точку в судьбе сбереженного до сих пор им трагического героя. В феврале 1921 года командарм Миронов арестован по ложному обвинению Дончека, когда неосторожно заехал в родную станицу, что было истолковано как якобы подготовка к вооруженному выступлению против советской власти. Увы, прежний драматург принял решение от него отказаться: роль сыграна и неотвратимо должен упасть на сцену занавес; тогда как партия противников Троцкого в лице Будённого и Ворошилова тоже не жаловали опального командрма за открытую критику политики расказачивания. Возможно, Троцкий еще колебался и даже пытался подобрать некую новую роль Миронову в РККА и Советской России. Именно это и объясняет, что Красного мамлюка расстреляли не сразу, а спустя почти полтора месяца после заключения под стражу. Вероятно, Троцкий опасался определенной непредсказуемости «Кузьмича» и его желания играть не по правилам. Стало быть, занавес: 2 апреля 1921 года командарм Филипп Миронов убит часовым во дворе Бутырской тюрьмы во время прогулки при невыясненных обстоятельствах. Говорилось даже о том, что молодой боец случайно произвел выстрел, сразивший наповал командарма. Исследователи Р. А. Медведев и С. П. Стариков утверждали, что Миронов был убит по личному распоряжению Л. Д. Троцкого, умершего также насильственной смертью более девятнадцати лет спустя в Мексике 21 августа 1940 года от удара ледорубом Рамона Меркадера. Однако никаких документов, проливающих свет на эту версию убийства Филиппа Миронова, нет, и она остается смелым предположением, пусть и наиболее логичным. В 1960 году командарм Филипп Миронов реабилитирован Военной коллегией Верховного суда СССР «за отсутствием состава преступления». Что касается самого Л. Д. Троцкого, разыгравшего, на наш взгляд, драму с Филиппом Мироновым, то он был дважды реабилитирован уже в постосоветское время Прокуратурой РФ: 21 мая 1992 года (постановление ОС КОГПУ от 31.12.1927 о высылке на 3 года в Сибирь), а также 16 июня 2001 года (решение Политбюро ЦК ВКП(б) от 10.01.1929 и постановление Президиума ЦИК СССР от 20.02.1932 о высылке из СССР, лишении гражданства с запрещением въезда в СССР).

Командарм Миронов в Бутырской тюрьме под следствием. Начало 1921 года

От себя добавим, что, поскольку Лев Троцкий занимался сломом и демонтажем исторической России, то такие личности как Филипп Миронов, ему были не просто нужны, но необходимы, поэтому довольно уже витийствовать о том, дескать, Миронов не любил Троцкого и имел собственное мнение. Как выясняется, он действовал автономно и самостийно только тогда, когда это санкционировалось всесильным наркомвоенмором – и прощение получал из того же источника. Изучавший за рубежом военную историю Троцкий строил РККА, как уже выше отмечалось, по образу и подобию корпуса мамлюков, а позднее янычар с главной опорой на ренегатов и неофитов, представителем высшего командного звена которых и являлся неудавшийся красный Саладин Филипп Миронов. Так, к чему эти сентименты по поводу невинно убиенного сионистом Троцким казака: во-первых, Троцкий не сионист, но убежденный большевик, а, во-вторых, Миронов уже не казак и, бесспорно, никакой не невинно убиенный. Он именно – «бывший подъесаул». Но он стал мамлюком, умер как мамлюк «от подлого удара», в нашем случае шальной пули, и впредь для истории останется мамлюком, «принадлежащим» наркомвоенмору и Мировой революции, предавшим Тихий Дон и казачество. В драматургии Красной мистерии нет ни казаков, ни дворян, ни офицерства, зато есть красные мамлюки и красные дервиши над ними, а ведь красным дервишем называл себя в последние годы изгнания в Мексике опальный советский наркомвоенмор.

Роковая песня. Телепортация поцелуя Иуды из вечности

До сих пор роман «Старик» выдающегося русского писателя Юрия Трифонова, сына донского казака и уроженца хутора Павловско-Кундрючевского станицы Новочеркасской Области Войска Донского Валентина Андреевича Трифонова и детской писательницы Евгении Абрамовны Лурье (1904–1975), так и не был раскрыт в смысловом плане, хотя при его вдумчивом прочтении все оказывается на поверхности. Его главный герой Павел Евграфович Летунов получает «помрачение ума и надлом души», поскольку ни много, ни мало оказывается Иудой… при Иуде, коим изначально и являлся комкор Мигулин. Этого и не может выдержать психика 72-летнего ветерана, вот потому он получает забвение, равно как и Мастер из булгаковского романа «Мастер и Маргарита». Для обоих забвение есть апофеоз личностного апокакалипсиса за то, что первый непроизвольно, въедливо ведя расследование, а второй откровенно и из гностических устремлений, прикоснулись к некоей субстанции, закрытой для обычных людей. Отсюда для одного забвение, а для другого – состояния, что сродни заключительному идиотизму князя Мышкина у Федора Достоевского в «Идиоте» и безумию беспамятства композитора Адриана Леверкюна в «Докторе Фаустусе» у Томаса Манна.

Мастер русской советской прозы Юрий Трифонов скоропостижно скончался в расцвете сил от тромбоэмболии (закупорки) легочной артерии 28 марта 1981 года, шестьдесят лет спустя после гибели в Бутырской тюрьме Красного мамлюка командарма Филиппа Миронова. А через десять лет «подлым ударом», повторив судьбу последнего, будет убит 6 октября 1991 года певец, композитор и поэт Игорь Тальков, крепко связавший себя с большевистским военачальником через замечательную песню «Бывший подъесаул».

Мироновцы в походе

Разумеется, мы могли бы предположить, что между Троцким и Мироновым складывались отношения как между Мефистофелем и Фаустом. Но Фауст продает первому только свою душу, свою монаду, тогда как Иуда, понимая пагубность своего деяния, увлекает за собой многих во времени и пространстве: «Он ответил: «Так надо, но вам не понять <…>». Стало быть, за легендарным комкором Сергеем Кирилловичем Мигулиным из романа «Старик» Юрия Трифонова скрывалась вечная сущность Иуды, чего испугался сам автор, отсюда эпилог романа смазан и создается даже впечатление незавершенного произведения. Часто уже дух самого произведения ведет его к логической развязке, но в нашем случае, очевидно, сам Юрий Трифонов не выдержал дуновения того, к чему прикоснулся. Тем не менее, весь роман пропитан «привкусом вечности», как сказали бы русские писатели Серебряного века. Вот и получается, что между Демоном революции Львом Троцким и командармом Филиппом Мироновым сложилась связь как между Князем мира сего (прекрасно запечатленным Мелом Гибсоном в фильме «Страсти Христовы»)

и Иудой; то есть все та же пара: Красный дервиш – Красный мамлюк. Следовательно, роман русского советского писателя Юрия Трифонова «Старик» пребывает в магистральной парадигме русской литературы, заданной Федором Достоевским и великим философом Владимиром Соловьевым: это Христос и Антихрист.

С другой стороны, на наш взгляд, талантливейший певец, композитор и поэт Игорь Тальков не являлся православным человеком, а все его христианство носило показной характер; в его облике даже кажется проступали хлыстовские черты. Да, действительно, он хотел быть похожим именно внешне на Иисуса Христа, Сына Божия, что подчеркивали и многие его поклонники, и многие его недоброжелатели. Но, похоже, искал он не Христа, а совершенно иную личность. И он встретился не с ней, но с ее помощником, после того, как написал и исполнил в 1990 году свою самую великую песню, рок-балладу «Бывший подъесаул», получив оттуда через время и пространство телепортированный поцелуй, оказавшийся поцелуем Красного мамлюка Филиппа Миронова или Сергея Мигулина и, стало быть, Иуды. Воистину, в который раз поражаешься проницательности слов Фридриха Ницше: «И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя». Можно сказать, подойдя уже к порогу, туда не осмелился заглянуть Юрий Трифонов, зато рискнул это сделать великолепный, но эксцентричный деятель позднего советского шоу-бизнеса Игорь Тальков. Всегда поражаешься нет не внешнему, но какому-то внутреннему родству, подобию Талькова с Эрнесто Че Геварой, у которого партийная кличка была «товарищ Люцифер», пусть даже в идеологическом плане они оставались антагонистами! Безусловно, Гевара был близок по духу и Красному драматургу Троцкому.

Что произошло дальше? Возможно, зеркальное отражнеие судьбы Филиппа Миронова на судьбу Игоря Талькова, вызванное песней. Как знать? Зеркала, в том числе метафизические, весьма коварная субстанция. 6 октября 1991 года Игорь Тальков во Дворце спорта «Юбилейный» в Санкт-Петербурге получил «подлый удар», пулю оборвавшую его жизнь, которую якобы по неосторожности выпустил из пистолета его коммерческий директор Валерий Шляфман. Тем самым Игорь Тальков в возрасте 34 лет полностью повторил участь своего «бывшего подъесаула», Красного мамлюка Филиппа Миронова, убитого в Москве более чем семьдесят лет до него.

Многоликий Иуда: от Каина до Миронова

Образ Иуды в буквальном смысле растабуировал для русской литературы Леонид Андреев (1871–1919), издав повесть «Иуда Искариот и другие» в альманахе «Сборника товарищества “Знание” за 1907 год», книга 16. Замысел у Леонида Андреева сложился годом ранее, когда он сообщил Александру Серафимовичу, что хочет написать «нечто по психологии предательства». На Леонида Андреева, безусловно, повлияли, с одной стороны, философский трактат Эрнеста Ренана «Жизнь Иисуса», выдержанный в позитивистских тонах; с другой стороны, тетралогия Карла Вейзера «Иуда и Христос» и сочинение Георга Тора «Иуда. История одного страдания». При жизни Леонида Андреева повесть стала популярной и была переведена на немецкий, английский, французский и итальянский языки. Главный смысл повести заключается в том, что именно хитрый, коварный, «рыжий и безобразный», но проницательный Иуда и есть со-работник Иисуса Христа в созидании новой религии, тогда как апостолы тщеславные и недалекие люди, почти не понимающие Учителя. Эту идею произведения прекрасно уловил режиссёр Андрей Богатырев, сделавший полнометражную экранизацию вышеназванной повести Леонида Андреева под названием «Иуда», вышедшую в 2013 году и участвовавшую в конкурсной программе 35-го Московского международного кинофестиваля. Собственно, постепенно подводя Учителя к Голгофе, можно было бы прямо вложить в уста рыжего Иуды слова из песни Игоря Талькова: «Он ответил: «Так надо, но вам не понять <…>».

На самом деле, Леонид Андреев далеко отошел от христианства, ведь по Евангелиям Иуда Искариот есть заблудшая душа и орудие темных сил в деле Вселенского Спасения и Прославления Сына Божия, а у Андреева – представитель некоей иной мировой сущности, заинтересованной в создании новой универсальной религии. А не прочитал ли Филипп Миронов повесть «Иуда Искариот и другие», прежде чем ответить: «Так надо». Очень правдоподобно, поскольку альманахи общества «Знание» распространялись по всей России. К тому же, вслед за Эрнестом Ренаном и Давидом Штраусом Леонид Андреев секуляризировал образ Иисуса Христа, что в сознании многих верующих привело к революции и, как следствие, к апостасии.

Вторым крупным шагом в реабилитации Иуды Искариота стала публикация в 2006 году гностического «Евангелия Иуды» из так называемого коптского папирусного «Кодекса Чакоса», найденного в Египте в 1978 году и датированного 220–340 гг. нашей эры. Согласно этому Евангелию, единственным избранным и посвященным учеником Христа являлся Иуда, которому Учитель открыл все таинства Царства небесного и обучил гностической космологии. Однако смысл и пафос все тот же: Иуда Искариот не являлся предателем, а выдал Иисуса Христа римской администрации по просьбе последнего. Собственно, в этом нет ничего нового, поскольку тот же самый документ, как относящийся к гностической секте каинитов, называет один из первых кафолических ересиологов Святой Ириней Лионский, говоря о нем следующим образом: «… так как один Иуда знал истину, то и совершил тайну предательства, и чрез него, говорят они, разрешено всё земное и небесное. Они также выдают вымышленную историю такого рода, называя её “Евангелием Иуды”» (Против ересей I, 31.1). Но никакой сенсации из публикации в начале нашего столетия вышеназванного ностического апокрифа не случилось: никак не на подобную, весьма сдержанную реакцию библеистов и христианских деноминаций рассчитывали каиниты наших дней, защищающие «Евангелие Иуды». А ведь предательство это и есть Каинов грех. А Иуда Искариот есть высшее проявление оного греха уже в отношении Богочеловека.

Между тем становится ясным, почему мироновские красные мамлюки с особой жестокостью уничтожали своих вчерашних братьев по крови, духу и казачеству: Каин может существовать лишь на крови своего брата Авеля. О ярости и исступленности мироновских набегов на Дону и по Югу России ходили черные легенды, да и до сих пор они еще живы по станицам и хуторам, как поется в знаменитой песни Игоря Талькова: «На года, на века, и на все времена, | Не порушенный памятью Тихого Дона…».

Как Каин поступил со своим другом и названным братом великим магистром Ордена Храма Яковом де Моле другой Филипп – французский король, прозванный Красивым, когда 13/21 октября 1307 года вероломно арестовал самого магистра, до переезда в Париж мужественно боровшегося с мамлюками на Святой Земле, и сановников Храма во Франции, положив начало упразднению этого славного ордена и мученичеству его главных руководителей. Тем самым, вольно или невольно, благодаря Филиппу Красивому была выполнена программа мамлюков Египта по уничтожению Ордена тамплиеров. Так через Каинов грех в мир и вошла Черная пятница, пережитая нами 21 октября 2022 года, а все преемники Филиппа Капета до седьмого колена превратились в проклятых королей, о которых повествует цикл из шести романов замечательного французского беллетриста и члена Французской академии Мориса Дрюона (1918–2009). И что знаменательно: Черная пятница пролегла между днем гибели певца Игоря Талькова и днем рождения самого «бывшего подъесаула» и Красного мамлюка командарма Филиппа Миронова, сыгравшего роль Иуды в Красной мистерии у Льва Троцкого и распространившего Каинов грех в Области Войска Донского и на Юге России. Так оба Филиппа, король Капет и командарм Миронов, становятся братьями не во Христе, но в Каине через пролитие невинной христианской крови.

26 октября 2022 года, день торжественной встречи и перенесения в 1648 году в Москву списка Иверской иконы Божией Матери, посланного царю Алексею Михайловичу с Афона; а также 150-летие со дня рождения основателя 2-й Конной армии и ее командующего Филиппа Кузьмича Миронова

Дверь в Аркадию

Автор посвящает сию философическую новеллу своему другу и тамплиеру в традиции барона фон Хунда, потомку аристократов Королевства Обеих Сицилий Лео ЗАГАМИ

Джулиано Креммерц и истоки неаполитанской герметической философии XVIII–XX вв

Итальянский франкмасон и исследователь герметических знаний маркиз Джустиниано Лебано

 
Эсхин возвращался к пенатам своим,
К брегам благовонным Алфея.
Он долго по свету за счастьем бродил —
Но счастье, как тень, убегало.
 

Василий Жуковский. «Теон и Эсхин»

«Частое скрывание реки под землей дало содержание и мифу о преследовании Алфеем нимфы Аретусы (Verg. A. 3, 694). Как бог, Алфей сын Океана и Тефии (Hesiod. theog. 338). Охотник Алфей преследовал своей любовью водную нимфу и охотницу Аретусу; та бежит от него на остров Ортигию (в гавани Сиракуз) и превращается там в источник; Алфей, превратившись в реку, ныряет в море и, вынырнув у Ортигии, соединяется с Аретусой (Paus. 5, 7, 2; ср. Ov. met. 5, 572–641). Одно из видоизменений этого сказания ставит на место Аретусы аркадскую Артемиду, которую Алфей преследует или до Летрин в Элиде, где Артемида делает себя неузнаваемой, обмазавшись илом, или до Ортигии. В обоих этих местах были храмы Артемиды Алфейской (Ἀλφειαία)».

Ф. Любкер. Реальный словарь классических древностей. М.: Олма-Пресс, 2001

Многие небольшие европейские государства, как клерикальные, так и светские, возникшие еще в далекое Средневековье, просуществовали в том или ином виде до XIX-го столетия, пока не были упразднены благодаря объединительным тенденциям, вызванным к жизни капиталистической индустриализацией, ростом национального самосознания и, собственно, самим формированием национальных государств с возглавившей этот процесс буржуазией. Львиная доля пережитков государственной архаики феодального периода растворилась в новых образованиях, сплачивающих нации. Однако некоторые из феодальных реликтов могли уйти в подполье, трансформировавшись в определенное философско-мировоззренческое течение, существующее до сих пор и, на первый взгляд, занимающее даже вторичные позиции в интеллектуальном мейнстриме двух прошлых столетий и наших дней. Но это только на первый взгляд.

Речь у нас пойдет о Королевстве Обеих Сицилий (1816–1861) и его предшественнике Неаполитанском королевстве (1282–1799). Формально оно существует и поныне в лице своего королевского дома – Его Королевского Высочества принца Карло ди Бурбона Обеих Сицилий, герцога ди Кастро, его жены Ее Королевского Высочества Камиллы ди Бурбон Обеих Сицилий, герцогини ди Кастро, и двух их дочерей: Их Королевских Высочеств Марии Каролины ди Бурбон Обеих Сицилий, герцогини ди Калабрия и ди Палермо, и Марии Кьяры ди Бурбон Обеих Сицилий, герцогини ди Ноте и ди Капри. Кроме того, сам Карло ди Бурбон, проживающий ныне со своей семьей в Риме, является великим магистром династического Священного ордена Константина Святого Георгия, известного со времен византийской императорской династии Комнинов и восходящего по преданию к самому Римскому императору Константину Великому, и Королевского Ордена Франциска I, учрежденного этим королем 28 сентября 1828 года в ознаменование заслуг персон, отличившихся в литературе, науке и искусстве, а также чиновников, добросовестно выполнявших свои обязанности в отношении Королевского дома Обеих Сицилий. Если Священный орден Константина Святого Георгия предназначен лишь для верующих римско-католического исповедания, то Орден Франциска I доступен христианам других конфессий, которые награждаются им за особые заслуги перед Королевским домом, а также в деле защиты прав и свобод человека.

Вилла Паломбара, где находились Алхимические врата

Но это то, что осталось от Королевства Обеих Сицилий на поверхности. Но ведь последним проблема отнюдь не исчерпывается. И возникает вопрос, а где нашла свое место после аннексии со стороны короля Виктора Эммануила II Савойского Королевства Обеих Сицилий аристократия этого упраздненного государства? И вот тут мы приходим к интересным и необычным умозаключениям, впрочем, нисколько не противоречащим жизни и умиранию государств и их культуры. Ведь в буквальном смысле культурный и интеллектуальный андеграунд появился отнюдь не в наше время, а имел место и в иных веках, вдохновив, например, в Неаполе деятельность тайных обществ элитарно-аристократического характера и древнеегипетской направленности, что в итоге очень сильно повлияло на физиономию всего итальянского франкмасонства, особо склонного к мистическим ритуалам и практикам. Ибо речная вода, удаляясь с поверхности русла, никуда не исчезает, но создает другое свое течение под землей. Но ведь и катакомбы Неаполя таят в себе многие символы и знаки – следы древних сообществ и культов, порой немые свидетельства, оставленные для разгадки представителям иных и отдаленных поколений.

Креммерц приходит в Россию…

Прямо скажем, что Джулиано Креммерц весьма противоречивая фигура в истории уже нового европейского оккультизма, хотя волею судеб она и оказывается на вершине определенного парамасонского исследовательского культурного движения, восходящего к Раймондо де Сангро, седьмому князю Сан-Северо, и легендарному графу Алессандро Калиостро или Великому Копту в эзотерической традиции. После смерти Джулиано Креммерца это движение по сути постепенно сходит на нет по причине, скорее всего, недостатка в своих рядах ярких и харизматических личностей, способных его развивать в исторической перспективе. Однако в XIX-м столетии оно, опираясь на римские языческие предания и ближневосточные культы, пустившие корни в Италии в начале новой эры, могло, вероятно, развиться в нечто большее, если бы не реконструировала и не применяла среди своих участников весьма опасные практики. Но обо всем по порядку.

Так сложилось, что имя Джулиано Креммерца очень мало известно русскому читателю, даже интересующемуся эзотерическими знаниями, хотя уже и вышли в российских издательствах два переведенных на русский язык произведения автора: «Герметическая дверь» (Магреб, 2022), «Герметика – наука о трансформации» (Велигор, 2022). До этого времени его имя разве что упоминалось в статьях и произведениях Александра Дугина, как правило, в связи с созданным Креммерцом герметическим сообществом Цепь Мириам и входившим в него выдающимся австрийским немецким писателем Густавом Майринком.

С другой стороны, Джулиано Креммерц, по сути, является предшественником видного деятеля интегрального традиционализма и философа-эзотерика барона Юлиуса Эволы (1898–1974) и, собственно последний, смог усовершенствовать и четко формализовать идеи, однажды высказанные первым, что вылилось в итоге в такое течение в европейской литературе, как магический реализм. В связи с чем, разумеется, необходимо подчеркнуть аристократический характер итальянской герметической философии XVIII–XX вв., что само по себе уникально и требует наиболее пристального рассмотрения.

Гений места? Почва или кровь, либо все же и кровь, и почва

Тайна происхождения уроженца Портичи

Совсем неясно, какой стала бы его судьба, родись он в совершенно ином месте на карте Италии. Складывается впечатление, что само место определило его последующую биографию, связанную с эзотерикой и герметическими знаниями. Дело в том, что Неаполитанский король Карл III Бурбон построил свою летнюю резиденцию в Портичи

Карл III Бурбонский, Король Неаполя, построил свою летнюю резиденцию в Портичи благодаря великолепной природы этого места: он же в течение длительного времени предавался беседам с князем Раймондо ди Сангро ди Сан-Северо, знаменитого неаполитанского эзотерика, стоявшего, как считают некоторые исследователи, у истоков франкмасонского обряда Мицраим или той его части, которая называется Scala Napolitana – Неаполитанская Лестница. В то же самое время аркады королевского дворца в Портичи помнят великие имена европейской науки и культуры, среди которых «отец искусствознания» Иоганн Иоахим Винкельман (1717–1768), археолог, описавший раскопки Геркуланума и Помпеи, и Волфганг Амадей Моцарт, который останавливался здесь в 1770 году. Хотя опера «Волшебная флейта» и была создана гениальным австрийцем более двадцати лет спустя в 1791, в год своей смерти, тем не менее, истоки его замысла восходят к подростковому посещению Портичи, когда он проникся таинственной эзотерической атмосферой этого дворца и его завсегдатаев, членов мистических сообществ. В правление неаполитанского короля Фердинанда IV Бурбона (1751–1825), он же Фердинанд I, король обеих Сицилий, в его резиденции в Портичи мы находим таких замечательных людей, как Марио Пагано, Пьетро Колетта и Филанджери. В 1812 году здесь жили:

Гверчино. Et in Arcadia ego

великий английский поэт Джордж Гордон Байрон, его болезненный коллега крупнейший романтический поэт пессимистического духа Джакомо Леопарди, плодовитый композитор и автор оперы-буфф «Севильский цирюльник» Джоаккино Антонио Россини (1792–1868), и знаменитый в свое время итальянский поэт-бонапартист Винченцо Монти (1754–1828). Городок Портичи под Неаполем процветал и дальше, когда всю Европу накрыли революционные события «Весны народов» от 1848 года: при последнем короле обеих Сицилий Портичи познакомился с масляным освещением и при реставрации династии Бурбонов сюда из Неаполя была протянута в 1839 году первая итальянская железная дорога, дошедшая в 1842 году до кампанского города Торре Аннунциата, связанного с семейством маркизов Лебано. Однако со времени объединения Италии под скипетром сардинского короля из Савойской династии Виктора Эммануила II (1820–1778) в 1861 году, Неаполь и, разумеется, Портичи утратили свою роль столичных центров, поскольку Королевство Обеих Сицилий являлось упраздненным (а по сути аннексированным со стороны первого короля Италии), сделавшись провинциальными муниципалитетами региона Кампании в Южной Италии. Но неаполитанская королевская традиция не исчезла, а вылилась, как мы увидим дальше, в нечто другое, можно сказать даже, уйдя под землю, стала подобной античной реке Алфею.

Иногда некоторые тайны лежат на поверхности: к ним достаточно легко прикоснуться, чтобы они раскрылись, перестав быть таковыми. Но именно их абсолютная очевидность зачастую смущает исследователей. Недаром же говорят, чтобы спрятать вещь, поместите ее на самом видном месте. Нечто подобное произошло и в нашей истории.

Случилось так, что поначалу в одной и той же части Портичи, где находилась квартира родителей Джулиано Креммерца, проживал и Паскуале де Сервис, известный под орденским именем Изара Бне Эскура, мастер герметических знаний из Неаполя. На самом деле, он являлся сыном короля Обеих Сицилий Франциска I, родившимся 5 октября 1818 года от служанки его дворца в Казерте Анджелы Фиорини и впоследствии усыновленным лекарем Ромулом де Сервисом. Сам Паскуале представлялся преемником неаполитанской алхимической традиции, идущей от Раймонда де Сангро, князя ди Сан-Северо (1710–1771), его сына Винченцо де Сангро, князя ди Сан-Северо, и детей своего кузена Аквино ди Караманико: Луиджи (умер в 1783 году) и Франческо (умер в 1795 году). Благодаря заботам своего могущественного отца он был определен своей матерью в военную школу для утер-офицеров, где, проучившись, вышел из нее в чине старшего сержанта железнодорожной службы и участвовал в строительстве железных дорог в Королевстве Обеих Сицилий. Вскоре получил звание прапорщика.

Джулиано Креммерц, фото 1929 года

За строительство железнодорожных станций Кастелламмаре-ди-Стабия и Казерты, а также за прекрасное сооружение металлического подвесного, идущего моста через Гарильяно, с дополнением железнодорожной ветки из Ночеры удостоен в 1844 году рыцарского креста Франциска I с повышением в звании до поручика.

С наступлением «Весны народов» в 1848 году поддерживал карбонариев и отправился добровольцем воевать против австрийцев в Ломбардию, но после поражения в Австро-итальянской войне 1848–1849 гг. предпочел не возвращаться на родину в Королевство Обеих Сицилий, а эмигрировать в Париж. Здесь он в течение долгих десяти лет живет и встречается с деятелями итальянской политической эмиграции, среди которых патриот и князь Микеле Капечелатро ди Сан-Паоло прессо Нола, неаполитанский изгнанник, барон Средальери из Катании и адвокат Джустиниано Лебано, маркиз ди Люстра-Чилентана, известный как «знахарь из Торре-Аннунциаты». Собственно, встреча с последним и предопределила, на наш взгляд, появление на свет Джулиано Креммерца. В 1860 году они вместе с маркизом Джустиниано Лебано возвращаются на родину, где живут в Портичи, снимая квартиру у родителей будущего выдающегося итальянского эзотерика.

В Портичи в доме Формизано Паскуале де Сервис с Джустиниано Лебано прожили до 1870 года, пока последний не построил свою виллу на пути, ведущем из Торре Аннунциата в Боскотреказе, ставшую исследовательским центром неаполитанской герметической и франкмасонской традиции: здесь друзья и соратники, наслаждаясь красотами природы и радостью человеческого общения старались восстановить нить Ариадны, прерванную двумя тысячелетиями профанической культуры, и благодаря верным истолкованиям древних Вати (Оракулов) обрести познание античного Аркана Премудрости, чему, разумеется, способствовала неаполитанская почва, сосредоточившая в себе, наряду с классической духовностью античности, остатки иных учений, культов, народов и цивилизаций. Одинокий отставной поручик и сын короля обеих Сицилий Франциска I Паскуале де Сервис умер 28 февраля 1893 года.

Официальным отцом Джулиано Креммерца являлся Микеле Формизано, скромный сотрудник дорожного предприятия в Портичи, тогда как его мать Гаэтана Аргано происходила из богатого предпринимательского семейства. Пара состояла в браке с 1845 года и, считаясь бездетной, свыклась уже со своим положением, но по прошествии шестнадцати лет у них родился 8 апреля 1861 года сын Чиро, впоследствии ставший знаменитым герметическим философом. Напомним, что именно в это же время и еще ранее дом по улице Виа делла Торре (Виа Парохия), № 2, принадлежавший матери Джулиано Креммерца, снимали Паскуале де Сервис со своим другом адвокатом и маркизом Джустиниано Лебано, впоследствии видным итальянским эзотериком и известным писателем в области религиоведения и культурологии. И уж очень похожи друг на друга по сохранившимся фотографиям Джустиниано Лебано с Джулиано Креммерцем. И понятно, что оба неаполитанских франкмасона, незаконнорожденный сын короля Франциска I и маркиз, занимались воспитанием малыша Чиро Формизано, затмившего в эзотерической философии их обоих. Впрочем, познания двух друзей, как выясняется, оказались в достойных руках.

Стало быть, как нам представляется, не только неаполитанская почва и духовное преемство предопределили в Чиро Формизано будущего герметического философа, франкмасона, мартиниста и мага, но и сама аристократическая кровь, полученная тем же путем, что и в случае его учителя Паскуале де Сервиса. Королевство Обеих Сицилий прекратило свое существование в год рождения Джулиано Креммерца, опустившись в воды реки Алфей, откуда иногда проявляется на поверхности в виде посвятительных организаций и личностей их поддерживающих – Египетского Ордена Осириса из Неаполя вместе с Джустиниано Лебано, Джулиано Креммерцем и Юлиусом Эволой.

Биография обычного неаполитанца в контексте его необыкновенных занятий и Братства Мириам

Подрастая и получив хорошую финансовую помощь от семьи родного дяди по материнской линии, Чиро Формизано настолько успешно учился, что к 17 годам ему удалось уже получить квалификацию для преподавания итальянского языка, истории и географии. Став бакалавром филологии в Неаполитанском университете, он в 1883–1885 гг. начинал работать учителем в гимназии в Альвито, а затем корректором в типографии Портичи. Благодаря знакомству с ее основателем он становится редактором ежедневной газеты “Il Mattino” («Утро») и женится в 1887 году на Анне Беато (Петриччоне). После присоединения Королевства Обеих Сицилий к Итальянскому королевству, юг Италии превращается в отсталую и в основном сельскохозяйственную провинцию нового государства. В связи с чем люди различных сословий стали испытывать финансовые трудности, что не миновало и молодую семью Чиро Формизано. Вот почему в период 1888–1893 гг., он то ли из-за финансовых проблем, но, скорее, благодаря страсти к неведомому отправился в дальнее плавание в Латинскую Америку, сев на корабль, отправлявшийся в Монтевидео, и вернулся в 1893 году в Италию на корабле оттуда же. Кто-то полагает, что именно там он и познакомился с традицией индейского шаманизма. Другие биографы утверждают, что ни в какой Америке он не был, а путешествовал по Европе, где во Франции, вероятно, используя связи своего родного отца маркиза Джустиниано Лебано, получил посвящение в Мартинистском ордене Жерара Анкосса (Па-пюса). Уже в Риме в ложе “Nova Lux” удостоился степени Высшего Неизвестного Ордена мартинистов, тогда как в альманахе “o’ Thanatos”, в то время периодическом издании итальянских мартинистов, возглавляемых Банти, он значился среди членов редакционной коллегии. Из документов Фонда Papus в Лионе выходит, что Креммерц являлся тогда «особым делегатом» Ордена мартинистов в Кампании, то есть в Неаполитанской провинции. Как бы то ни было, вернувшись на родину, где его ждали жена и две дочери, Гаэтана и Адель, родившиеся уже после его отъезда, он переехал с семьей в Неаполь, положив начало своей деятельности как писателя и испытателя герметических учений. От себя добавим, что это время в Италии характеризовалось духовным брожением, последовавшим за периодом Рисорджименто и приведшим к расцвету франкмасонства по всей Италии, в том числе лож египетского обряда. Тут интересно следующее: уже в 1864 году было опубликовано в Милане в девяти томах издание де Кастро «Таинственный Мир» (“Il Mondo Secreto”, ad opera di G. De Castro), что в действительности являлось собранием ритуалов многих тайных обществ, начиная с итальянских алхимиков, liberi muratori и до иллюминатов с карбонариями. Считается, что с этим изданием, присутствовавшим в библиотеке Паскуале де Сервиса, Изара Бне Эскура, Чиро Формизано познакомился еще в отрочестве, поскольку посвященный проживал в их доме.

С самого начала Чиро Формизано опирался на мистическую традицию, восходящую к египетскому богу Тоту или Гермесу Трисмегисту, распространившуюся на Великую Грецию с партенопейскими землями настолько, что даже и сегодня в Неаполе в квартале Ниленсе, где поселились колонисты, прибывшие из Александрии Египетской в III-м столетии до нашей эры, отмечается, например, статуя, посвященная богу Нилу, некогда установленная александрийцами в районе площади Пьяццетты Нило. В той же таинственной части Неаполя расположена часовня Сан-Северо XVIII-го столетия, в которой выдающийся неаполитанский эзотерик князь Раймондо Сангро ди Сан-Северо, поместил скульптуры с аллегорическим смыслом.

Средневековый Арабский алхимик Мухаммад ибн Умайль, открывающий Герметическую дверь. Миниатюра из Aurora Consurgens manuscript, Zurich exemplar

Итак, после смерти своего учителя Паскуале де Сервиса (Изара Бне Эскура) Чиро Формизано, вернувшись на родину в 1893 году берет инициатическое имя Джулиано Креммерца и, непрестанно общаясь и консультируясь со своим родным отцом маркизом Джустиниано Лебано, замыслил возродить Исидическую средиземноморскую премудрость, публикуя с 1897 года в своем периодическом издании «Таинственный Мир» доступным языком основы «естественной и божественной магии». Одновременно анализируя в своем альманахе труды известных эзотериков, в том числе Папюса, Элифаса Леви, Станислава Гуайты и др., он пришел к идее создания герметического сообщества терапевтов, продолжающего традиции братств ессеев и розенкрейцеров, вскоре завершив выпуск своего альманаха. Осуществление идеи герметической медицины он рассматривал как раскрытие терапевтического синтеза мистической розы (Rosa Mystica).

Так на основе полученных данных герметической медицины он создал Терапевтическое братство Мириам, широко известное среди символистской интеллигенции первой четверти XX-го столетия. По замыслу мастера оно должно было стать практической Школой или преддверием к франкмасонскому Великому Ордену Осириса или Египта, непрерывно существовавшему в Неаполе со времен знаменитого аристократа князя Раймондо Сангро ди Сан-Северо. Учрежденная в 1909 году (по документам; разумеется, его герметическая Scola delle Lunazioni существовала намного раньше; в 1909 Креммерц уже жил в Монако) эта организация насчитывала 60 пунктов так называемой Фундаментальной Прагматики S. P. H. C. I. Fr. + Tm + di Miriam, образуя свои филиалы под названием Академия Мириам в Неаполе, Бари, Риме и Таранто, и назначая своих представителей на собраниях друзей, проводимых вне школы. Исходя из герметических сочинений самого протагониста братства и «Сборников (фасцикул) Лунаций» Паскуале де Сервиса, Изара Бне Эскура, сегодня Джулиано Креммерц рассматривается как предшественник современной целостной интерпретации жизненных явлений, являясь последователем основоположника гомеопатии франко-германского профессора Христиана Фридриха Самуэля Ганемана (1755–1843), автора «Органона врачебного искусства». Однако сразу же стоит отметить, что его проект Братства Мириам сразу же столкнулся с трудностями, чинимыми, как со стороны членов неаполитанского Великого Ордена Осириса или Египта, так и других адептов герметизма: в первом случае ему противостоял брат “N. R. Ottoviano”, отождествляемый с Леоне Каэтани, герцогом Сермонеты, замечательным итальянским историком, исламоведом и политиком; во втором – лицо, подписывавшееся псевдонимом инженер Кох и публиковавшее статьи языческой направленности в альманахе “Commentarium” и обвинявшее Креммерца в профанации так называемых «герметических секретов», предназначенных, дескать, только для посвященных.

Однако еще раньше, в 1907 году, нападки на мастера и недоумения братьев вольных каменщиков по поводу его деятельности подвигли его переселиться с семьей, женой и младшим сыном Микеле, на Лазурный берег в Босолей, находящийся в пределах княжества Монако: тем самым он удалился от руководства некогда основанной им же по заветам Изара Бне Искура “Scola delle Lunazioni”, желая сохранить гармонию в рядах ее сторонников. Тем не мене, он часто навещал Италию и поддерживал непрерывную связь с руководителями своей герметической школы в Северной и Южной Италии – Лучано Галлеани и Джакомо Бораччи. К тому же, в Бари проживала его старшая дочь Гаэтана. В 1920–1921 гг. он останавливался в Риме и Бари для чтения лекций в соответствующих герметических академиях Вергилиана и Пифагор для возобновления практик герметической медицины с новыми зачисленными в школу, но приход к власти фашистов под руководством Муссолини и произведенный ими погром академий Вергилиана и Пифагор вынудили его все реже посещать Италию и родные места, хотя он и продолжал принимать учеников в своем радушном доме в Монако и поддерживать связь с генеральным секретарем школы Доменико Ломбарди вплоть до своей смерти, произошедшей 7 мая 1930 года.

Скажем пару слов и о внушительной издательской деятельности мастера Джулиано Креммерца. С 1897 по 1900 гг. он публиковал для Издательского дома “Dekten e Rocholl” альманах “Il Mondo Secreto, Angeli e Demoni Dell’Amore, La Medicina Ermetica” (бюллетень инструкций практикующим Fr+Tm+Мириам). Кроме того, редактировал для издателя Рокко ди Наполи публикацию ожерелья «Итальянской эзотерической библиотеки», составляя предисловия, комментарии и аннотации к следующим произведениям: «Истории алхимии» П. Борнии, «Мистической медицине» С. Каталано, «Христу, магии и Дьяволу» из «Догмы и ритуалов высшей магии» Элифаса Леви, «Стражу порога» П. Борнии. Отметим также, что совместно с Рокко ди Наполи он переиздал сокращенный вариант в двух томах “Il Mondo Secreto” («Таинственный Мир»). В первое десятилетие XX-го столетия он писал статьи для периодических изданий: “Mondo Occulto” («Оккультный Мир»), “O’ Thanatos” («О’ Танатос») и “Luce e Ombra” («Свет и тень»). Именно в последнем появилась в 1909 году его работа «Таро с философской точки зрения: Пролог Сумасшедшего и Влюбленных»; Аркан «Смерть» был добавлен уже в посмертном издании этого сочинения мастера. С 1910 по 1911 гг. вышли произведения Джулиано Креммерца «Свет и тень» и «Герметическая дверь», недавно увидевшее свет на русском языке, написанное в 1904–1905 гг. и посвященное Марии. К тому же, мастером редактировался альманах “Commentarium”, издававшийся в Бари для Герметической Академии (S. P. H. C. I.), в котором принимали участие его соратники под псевдонимами и без, в том числе: Л. Джесбоама (L. Jesboama), Катинелла (G. Catinella), П. Борния (P. Bornia), М. Паолуччи (M. G. Paolucci), П. Клементе (P. Clemente), Оттовиано (N. R. Ottaviano), Альфредо Каррерас (Alfredo Carreras) и Бораччи (G. Borracci).

Никола Пуссен. Et in Arcadia ego

К последнему периоду жизни Джулиано Креммерца в Монако принадлежит и его доктринальное сочинение «Полный Корпус Магической Философии», впервые публикуемое нами по-русски, написанное на итальянском и французском языках. Для краткости и лаконичности мастер излагает древнее магическое мировоззрение по пунктам. Знакомясь с ним, читатель как будто оказывается внутри древнего пифагорейско-халдейского ритуала, сопряженного с примордиальной монотеистической традицией. Кроме того, автор в нем представляет совершенно оригинальную концепцию истолкования знакомых нам символов, знаков и изобразительных аллегорий, среди которых особая роль отведена геометрическим фигурам и сочленениям. Несомненно, в этом сочинении многое взято из ритуала высших степеней “Arcana Arcanorum” из “Scala Napolitana” Великого Ордена Осириса Неаполя, восстановленного Раймондо ди Сангро, князем ди Сан-Северо, однако своеобразно переосмыслено и интерпретировано автором в русле изначального тринитарного монотеизма и, стало быть, безусловных традиционных ценностей. Что касается сексуальной магии, в которой обвинялся Джулиано Креммерц вместе с созданием европейской франкмасонской тантрической системы, то есть свидетельства его друзей и современников, что он ее использовал в сугубо символической практике, в отличие от его младшего современника, а затем и последователя барона Юлиуса Эволы. Особо отметим здесь, что и его герметическая терапия с гомеопатическим использованием растений, подвергшихся сидерическим и лунным влияниям, была исключительно безвозмездной, отправляясь только во имя облегчения болей страждущих на основании «Сборников Лунаций» его учителя Изара Бне Искура. Конечно, современные медицина и фармакопея могут опровергнуть терапевтические практики Братства Мириам, рассматривая их в качестве неэффективных или даже вредных, но их искренность, благожелательность и устремленность к добру не подлежат никакому сомнению.

Магическая и алхимическая дверь в Риме

«Диалоги о герметизме», опубликованные стараниями его нескольких учеников в 1929 году, сопровождаемые графикой Панетто и Петрелли из Сполето, явились последним произведением автора на земном плане. Уже после смерти мастера их дополнили восьмой и девятый диалоги. С 1974 по 1989 гг. в итальянском издательстве “Edizioni Mediterranee” вышло в свет по существу первое прокомментированное и аннотированное собрание сочинений Джулиано Креммерца «Наука Волхвов» (“Scienza dei Magi”), состоящее из четырех внушительных томов, причем последний том – это словарь герметических терминов мастера. Разумеется, оно еще ждет своего перевода на русский язык.

Как часто случается, после ухода большого организатора и руководителя его сообщество может в одночасье расколоться и распасться на многие части, что не миновало и Братство Мириам, но это уже совсем другая история. Тем не менее, судебное постановление от 2002 года гласит, что наименование S.P.H.C.I. FRATELLANZA TERAPEUTICO MAGICA DI MYRIAM FR+ TM+ DI MYRIAM, а также штампы или печати, или сокращения, относящиеся к этому наименованию, принадлежат исключительно ассоциации S. P. H. C. I. Fr+ Tm+ di Myriam, базирующейся в Неаполе и представляемой Анной Марией Писчителли. Так что, война войной, а хозяйствующий субъект, признанный преемником Братства Мириам Джулиано Креммерца, в нашей жизни присутствует.

Из интересных фактов добавим, что в 2011 году итальянская музыкальная группа Отвиль (Hauteville), работающая в жанре неофольк или прогрессивный фольк, выпустила свой альбом “Numen Lumen”, посвященный памяти Джулиано Креммерца.

Неаполитанский Египетский Орден Осириса. Писатель Эдвард Бульвер-Литтон и Неаполь

В соответствии с посвятительным преданием Египетский Орден Осириса уходит своими корнями в греческую колонию александрийцев, основанную в Неаполе в III-м веке до Рождества Христова вблизи с улицей Виа Нило и площадью Пьяццета Нило. С тех пор на протяжении столетий египетские культы тесно сплелись с магико-теургической и пифагорейской традицией, породив тем самым своеобразный итальянский герметизм, а вместе с ним и непрерывную цепь преемственности, идущую до нашего времени. Считается, что именно этим герметическим сообществом в Неаполе был посвящен в таинства Королевского Искусства доминиканский монах Раймонд Луллий, ученик Арнольда де Виллановы. Те же самые Джордано Бруно и Томазо Кампанелла, выдающиеся представители итальянского герметизма Эпохи Возрождения, проходили свой монашеский новициат в монастыре Сан Доменико Маджоре, находящемся в самом конце улицы Виа Нило. Другие знаменитые герметические философы, среди которых Джованни Понтано, Антонио Аллегретти и Джованни Баттиста Делла Порта, были сплочены вокруг этого неаполитанского ордена. Уже с конца XVII-го столетия египетское братство станет использовать нарождающееся франкмасонство в качестве сосуда для передачи своих теургических знаний. В середине XVIII-го столетия Александр Калиостро, вдохновившись в своей франкмасонской деятельности египетским преданием, отправился в Неаполь под псевдонимом маркиза Пеллегрини вместе со своей женой, взявшей имя Лоренцы Пеллегрини, на встречу с рыцарем д’Аквино. В Неаполе Калиостро познакомился с князем Раймондо ди Сангро ди Сан-Северо и с Анри Теодором де Чуди, давно уже занимавшимися египетскими доктринами. В этом строгом франкмасонском окружении он начал распространять египетские и секретные степени, известные как “Arcana Arcanorum” или “Scala di Napoli”. Неаполитанская франкмасонская египетская традиция продолжалась и в среде итальянского Рисорджименто, среди деятелей которого такие заметные фигуры, как Марио Пагано и Пьетро Коллетта, затем Орацио де Аттеллис 1774–1850, Доменико Боккини 1775–1840 и знаменитый исследователь и комментатор творчества Данте Алигьери Габриэле Россетти (1783–1854), отец основоположника направления прерафаэлитов в английском изобразительном искусстве Данте Габриэля Россетти. Дальше идут Микеланджело Каэтани, князь Теано и герцог Сермонеты, и знаменитый английский писатель лорд Эдвард Бульвер-Литтон (1803–1873), в исследованиях которых, как считается, сопровождал совсем еще юный сын короля Франциска I Паскуале де Сервис. Известно, что Бульвер-Литтон питал большую страсть к герметическим разысканиям, а в 1833 году он отправился в Италию на отдых, где обрел вдохновение для своего потрясающего романа «Последние дни Помпеи», вышедшего в 1834 году (кстати, для пишущего эти строки в детстве он оказался первым целиком прочитанным романом). Лорд Бульвер-Литтон сначала посетил Рим, а затем отправился в Неаполь, где оставался довольно продолжительное время, поскольку встретил здесь близкую подругу ирландскую писательницу леди Маргариту Блессингтон (1789–1849), представившую его замечательному археологу-классику сэру Уильяму Геллу (1777–1836), еще в 1804 году опубликовавшему топографические иллюстрации Трои, а ныне исследовавшему топографию Помпеи. Кстати, Эдвард Бульвер-Литтон являлся большим поклонником творчества Вальтера Скотта (1771–1832), в свое время посетившего столицу Королевства Обеих Сицилий, Кумы и развалины Помпеи именно в сопровождении Уильяма Гелла, который несмотря на прогрессирующую форму подагры, доставлявшую ему боль при движении в экипаже, с радостью согласился устроить экскурсию гостю Маргариты Блессингтон по развалинам древней Помпеи. Именно он, как выясняется, и познакомил Эдварда Бульвер-Литтона с представителями древней партенопейской магико-теургической традиции Неаполя, в том числе с Доменико Боккини, посвятившего англичанина в тайны ордена в катакомбах Святого Иеронима (Сан-Дженнаро) в Каподимонте. В 1842 году Литтон опубликовал свой розенкрейцерский роман Занони (Zanoni), неоднократной цитируемый Джулиано Креммерцем в своем доктринальном трактате “Corpus Philosophicum Totius Magiae” в качестве значимого свидетельства партенопской магической культуры XIX-го столетия. Безусловно, и знаменитый роман Эдварда Бульвер-Литтона «Грядущая раса», анонимно опубликованный в 1871 году и посвященный Врилю как общему источнику живой энергии, отражающему и помнящему все состояния при переходе материи в нематериальное, и очень близкому в классическом оккультизме с Акашей, навеян «катакомбными» опытами выдающегося английского писателя с братьями Египетского Ордена Осириса из Неаполя. Кстати, последнему Эдвард Бульвер-Литтон обязан и своими до скрупулезности точными описаниями подробностей культа Исиды в своем романе «Последние дни Помпеи».

В 60-е гг. XIX-го столетия Бульвер-Литтон познакомился в Лондоне с адвокатом маркизом Джустиниано Лебано (орденское имя Сайритис-Хус), вв свое время бывшим политическим изгнанником во Франции, с кем у писателя установились поистине братские взаимоотношения, к тому же, скрепленные участием в одной посвятительной организации. Связь писателя с Королевством Обеих Сицилий оказалась настолько тесной, что по итогу раскопок, произведенных в 1859 году, Бульвер-Литтону решением неаполитанских властей были подарены два древних черепа, будто бы принадлежащие жрецам Арбаку и Калину, главным героям «Последних дней Помпеи». В 1871 году Эдвард Бульвер-Литтон удостоился почетного звания Великого патрона “Societas Rosicruciana in Anglia”. В это время в Англии оказался американец Чарльз Годфри Лиланд (1824–1903), безостановочно путешествовавший по всей Европе в поисках древней тайной премудрости и герметических знаний. Он познакомился уже с престарелым лордом Бульвер-Литтоном, что подвигло его заняться алхимической традицией. По рекомендации писателя он прибыл в Неаполь и, повстречавшись с Сайритис-Хусом, начал изучать магико-теургическую практику Египетского Ордена Осириса. Однако членом этой франкмасонской организации он не стал, а потому в его многочисленных произведениях на эзотерическую тематику очень сложно отделить выдумки, фантазии от имевшего место на самом деле.

После смерти Великого иерофанта и Великого магистра Паскуале де Сервиса руководство Египетского Ордена Осириса в Неаполе перешло к Джустиниано Лебано (1832–1910), маркизу ди Люстра Чилентано, деятельность которого заслуживает особой подробной статьи. Последний видел своим преемником на посту Великого иерофанта своего родного сына Джулиано Креммерца, однако обстоятельства сложились по-иному: Креммерц покинул Италию и несколько отдалился от деятельности ордена, хотя продолжал всячески способствовать оперативной практике Академий Мириам, созданных в качестве преддверия или предварительной ступени Египетского Ордена Осириса. Здесь стоит особо подчеркнуть, что посвятительная цепь Великих иерофантов и Великих магистров ордена, начиная с XVIII-го столетия, непрерывна до сих пор, и она включает в себя нижеследующих лиц.

1. Дон Раймондо ди Сангро, князь ди Сан-Северо, гранд Испании, герцог ди Торремаджоре (1740–1770);

2. Дон Винченцо де Сангро, князь ди Сан-Северо, гранд Испании, герцог ди Торремаджоре (1770–1790);

3. Дон Паоло д’Аквино, князь ди Палена (1790– …);

4. Дон Пьетро д’Аквино, граф ди Караманико (… –1831);

5. Дон Антонио Марино, августинский Аббат ди Сан-Джованни (Святого Иоанна) а Карбонара (1831–1868);

6. Дон Паскуале де Сервис (Изар), сын короля Франциска I Бурбона (1868–1893);

7. Дон Джустиниано Лебано (Сайритис-Хус), маркиз ди Люстра Чилентано (1893–1910);

8. Дон Гаэтано Петриччоне (Мориен), сын короля Фердинанда II Бурбона (1910–1919);

9. Дон Антонио де Сантис (Филалет Ятрикус), потомок короля Карла III Бурбона (1919–1925);

10. Дон Филиппо Коста (Ишабель), ученик Дона Антонио де Сантиса (Филалета Ятрикуса) (1925–1930);

11. Дон Эдуардо Петриччоне (Гебер), потомок герцогов Джордано д’Оратино, родной сын Дона Гаэтано Петриччоне (Мориена) (1930–1940);

12. Дон Винченцо Джиганте (Гарпократ), ученик Дона Джустиниано Лебано (Сайритис-Хуса) (1940–1967);

13. Дон Луиджи Джардиелло ди Бурбон (Аргонавт), потомок короля Фердинанда II ди Бурбона (1967–1983);

14. Дон Луиджи Петриччоне (Калиэль), потомок герцогов Джордано д’Оратино, сын Дона Эдуардо Петриччоне (Гебера) (1983–1990);

15. Дон Пеппино Коста (Ситаэль), сын Дона Филиппо Касты (Ишабеля) (1990–2007);

16. Дон Логос, из князей Джадеры, непосредственный ученик Пеппино Косты (Ситаэля), в настоящее время управляющий обрядом с 2007 года.

Сюда добавим, что благодаря Дон Дженнаро Мария Карафа дела Спина Кантельмо Стюарта, князя ди Рочеллы (1715–1767), Традиционный Египетский обряд Неаполя имеет и свою тамплиерскую якобитскую преемственность от партенопейской ветви Королевского дома Стюартов. Представляется, что всегда присутствующая в Неаполе тамплиерская традиция оказала сильное влияние на Раймондо ди Сангро, князя ди Сан-Северо, во время создания им своей знаменитой часовни с аллегорическими фигурами, а особенно изящно выточенной Плащаницы, в которой пребывает мертвый Иисус Христос. Этот культ скорее характерен для Арагона и Португалии и мог быть привнесенным в Неаполь через всегда существовавших португальских тамплиеров – рыцарей Христа. Кстати, посвящение и инсталляция Великого магистра неаполитанского Ордена Осириса (Великого Святилища Гелиополя) происходила 24 октября 1750 года на вилле ди Поссилипо, принадлежавшей Дон Дженнаро Мария Карафа Кантельмо Стюарту, князю Рочеллы. И по преданию, сохранившемуся среди франкмасонов Традиционного Египетского Обряда Неаполя, только Дон Дженнаро Стюарт и Раймондо ди Сангро знали подлинный ритуал Arcana Arcanorum, восходящий к итальянским интеллектуалам и алхимикам XVII-го столетия.

Arcana Arcanorum. Гробница Гермеса Трисмегиста

Судьба двух великих: Афанасия Кирхера и Джованни Лоренцо Бернини

Достичь Аркадии способен тот, кто был крещен в воде Алфея…

Что мы знаем теперь об этом древнем ритуале Arcana Arcanorum, кроме того, что это высшие посвятительные степени франкмасонского устава Мицраим (соответственно 87º, 88º, 89º и 90º). Конечно, само словосочетание отсылает нас к произведению лекаря и алхимика Михаэля Майера, выпустившего свою первую книгу по эзотерической египетской тематике в 1619 году под названием “Arcana Arcanissima”. С другой стороны, Александр Калиостро обещанием раскрытия тайны ритуала Arcana Arcanorum сумел войти во многие влиятельные франкмасонские ложи Старого Света от Франции до России. Знал ли он сам этот ритуал? Вероятно, поскольку общался с Раймондо ди Сангро, князем ди Сан-Северо. Использовал ли он ритуал во время своей авантюрно-приключенческой жизни, сказать сложно. Хотя, по-видимому, что-то ему и приходилось предпринимать в обрядовом плане, иначе как объяснить его популярность в высших слоях общества и франкмасонства того периода. Вообще, вокруг вышеназванного ритуала сложилась целая мифология за более чем два века: одни отрицали его существование, другие считали его уловкой и каламбуром Калиостро, а третьи подавали его в довольно заурядном обрядовом выражении четырех высших градусов франкмасонского устава Мицраим. Разумеется, он ни первое, ни второе и ни третье. Все же наиболее адекватно его суть отражается в статье Дени Лабуре «Калиостро и Arcana Arcanorum», где отмечается, что данный ритуал есть:

«1. Теургическая система призывания Святого Ангела-Хранителя или сонмов ангелов. До нас дошли от тех времен описания призываний путеводного Эона и четверых, семерых и девятерых ангелов.

2. Практическая лабораторная алхимия металлов. Переданные мне в свое время тексты сконцентрированы вокруг работы с антиномиями.

3. Практическая внутренняя алхимия с использованием процессов и материальных свойств физического тела, рассматриваемого как атанор – алхимический тигль с постоянно поддерживаемой температурой. Каждый элемент, каждая стадия алхимии металлов находили соответствия в теле адептов, тем самым обеспечивая наличие для него Путь взаимодействия между работой внутренней и внешней.

В «Arcana Arcanorum» все основано на теургии, которая считается вратами, открывающими посвященному путь к практике внутренней алхимии и алхимии металлов, к которым она является лишь введением. В них подразумевается, что посвященный устанавливает контакт с путеводными Эонами, которые должны открыть ему до сих пор не раскрытые тайны внутренней алхимии» (цитировано по русскоязычному порталу teurgia.org).

Как видно, доктринальный трактат Джулиано Креммерца “Corpus Totius Philosophorum Magiae” совершенно соответствует 1 и 3 пунктам, поскольку в нем идет речь не об оперативной, а о внутренней алхимии. Но многое он, разумеется, оставил за границей печатного текста, и кое-что из этого мы попытаемся восполнить.

На наш взгляд, Arcana Arcanorum, кроме прочего и уже сказанного, суть последовательность определенных магико-теургических формул, при помощи которых адепт Царственного Искусства становится способен открыть герметическую дверь, являющуюся порталом в иное измерение. О, интересное совпадение или все же нет. Когда Массимилиано Паломбара, маркиз Пьетрафорте, возводил на своей вилле Алхимическую дверь (1655–1680), немногим ранее в исторической перспективе (1638–1639 гг.) великий французский художник Никола Пуссен (1594–1665) создал свое загадочное полотно «Аркадские пастухи», вызвавшее столь горячие дискуссии в последующие времена, не утихающие и по сей день. Так вот, эта картина и представляется нам открытием герметической двери Массимилиано Паломбары и несет свои аллюзии, как на Царственное Искусство, так и на его этап, когда адепты в виде пастухов, оказавшись в Золотом веке, пройдя все стадии духовного Атанора по Креммерцу, переплыв подземную реку посвящения Алфей, останавливаются перед надгробием с философической надписью: Et in Arcadia Ego. По нашему разумению, это анаграмма фразы Genitor Arcani Dei, то есть создатель, прародитель Божественного Аркана, коим, несомненно, является Гермес Трисмегист. То есть перед нами явно представлена гробница самого Тота, оставившего после себя символическую систему арканов и само Царственное Искусство (Ars Regia). Интересно, что на одноименной картине Гверчино (1591–1666), его настоящее имя Джованни Франческо Барбьери, написанной с 1618 по 1622 гг. и послужившей источником для всемирно известного полотна Никола Пуссена, на надгробии изображен лежащий и непропорционально крупный по отношению к двум пастухам череп, несущий аллюзию, как представляется, на Гермеса-Тота, Атланта, происходившего из рода нефилимов. На картине Пуссена пастухов трое: справа, рядом с одним из них, в золотой тунике и золотых сандалиях стоит аристократка, облокотившись на него. Пастухи обозначают три могущества Гермеса, тогда как аристократка есть Коре Косму (Дева Мира), которой посвящен один из трактатов Герметического свода. Она же – София, Премудрость Божия, Афина Паллада, Метида и Мириам (Исида).

Дело в том, что время, когда писались обе картины, Гверчино и Пуссена, было расцветом герметических знаний и оперативной алхимии, где находило себе прибежище символическое искусство, покидая пределы религиозной сферы, весьма уже профанированной в период позднего Кватроченто и Ренессанса. Отсюда интерес сих художников к античной и эллинистической проблематике, за которой часто скрывались истины философии Великого Делания. Тогда же Элиасом Эшмолом по рекомендациям иезуитского монаха и полимата Афанасия Кирхера создавался в качестве алхимического ритуал символического (первых трех степеней) франкмасонства.

Что касается Герметической двери, то нам известна одна легенда ее открытия и прохождения в нее человека, оставленная нам итальянским историком и археологом Римской курии Франческо Джироламо Канчеллиери, за плодовитость и разнообразие своих трудов прозванного Новым Варроном. Речь идет об алхимике по имени Stibeum (от латинского stibium, что означает сурьму), в котором опознали герметического философа Джузеппе Франческо Борри (1627–1695), он же Джустиниано Боно, провел на вилле Паломбара ночь, разыскивая в ее садах траву «прикосновения Мидаса», способную превращать металлы в золото. На следующее утро он, исполнив ритуал, исчез за растворившейся дверью, оставив после себя несколько золотых чешуй, плодов успешной алхимической трансмутации, и таинственный лист бумаги, заполненный герметическими символами и уравнениями, описывающими последовательность действий и ингредиентов Великого Делания. Маркиз Массимилиано Паломбаро приказал выгравировать эти сиволы и формулы на пяти воротах виллы Паломбара и на стенах своей резиденции, рассчитывая их использовать в подходящее время.

Второе предание гласит, что в период с 1678 по 1680 гг. Джузеппе Франческо Борри вместе с иезуитом Афанасием Кирхером и выдающимся итальянским архитектором и скульптором Джованни Лоренцо Бернини (1598–1680), основоположником стиля барокко в скульптуре, спроектировали и построили Герметическую дверь для маркиза Массимилиано Паломбары. Маркиз Паломбара стал увлекаться алхимией с 1656 года, когда посетил алхимическую лабораторию во дворце Риарио, ныне известном как Палаццо Корсини, находящуяся под покровительством королевы Швеции в изгнании Кристины. Лабораторией руководил Пьетро Антонио Бандьера, у которого завсегдатаями были Джузеппе Франческо Борри и Афанасий Кирхер. Мастера возвели Герметическую дверь в память об успешной алхимической трансмутации, имевшей место во дворце Риарно. Есть версия, что Массимилиано Паломбара, Джованни Лоренцо Бернини и Афанасий Кирхер были отравлены 27/28 ноября 1680 года Джузеппе Франческо Борри за то, что осмелились раскрыть и, следовательно, профанировать секретные формулы Великого Делания в надписях на воротах. Маркиз Паломбара выжил и умер 13 августа 1685 года, а два последних действительно умерли с 27 на 28 ноября 1680 года. В 1895 году рассказ Франческо Джироламо Канчеллиери об этих событиях публиковался на французском языке Пьетро Борнией в мартинистском периодическом издании «Посвящение» (“L’Initiation”).

Собственно, эти магико-теургические формулы, о которых знали вышеприведенные персоны, и являлись истинным ритуалом Arcana Arcanorum. Однако виллы Паломбара больше не существует (частично она сохранялась до 1840 года, как свидетельствует фреска во дворце князей Массимо в Риме), ныне от нее осталась только Герметическая дверь, куда в 1888 году перенесли две статуи египетско-финикийского бога Беса, почитавшегося в Риме покровителя дома и младенцев. Теперь они как бы охраняют Герметическую дверь, тогда как надписи на ней недостаточно для восстановления ритуала. Возможно, дверь запечатана уже вплоть до Конца света. Надписи по ее сторонам весьма неплохо разобраны, и мы не будем здесь на них останавливаться.

По данным Рукописных заметок Эдоардо Наппы, эонический ритуал Arcana Arcanorum, используемый послушанием Мисраим и Мемфис графа и тамплиера Гастоне де Вентуры (1907–1981), представляет собой обряд заклинания Олимпийских духов (эонов иудео-христианской традиции) и является точно таким, как его сообщил Элифас Леви в своем ритуале “Sanctum Regnum” (однако это венецианско-адриатическая ветвь Египетского ордена, которую Рене Генон столь часто критиковал за контр-инициатические практики). Он вряд ли имеет отношение к древнему ритуалу Arcana Arcanorum, хотя его магико-теургический характер очевиден, в отличие от того же ритуала от 1816 года, и возможно, мы к нему еще вернемся в других публикациях. Некоторые исследователи продолжают полагать, что смысл Arcana Arcanorum обнаруживается в анонимном англоязычном трактате «Кибалион», изданном в Чикаго в 1908 году и приписываемом, по общепринятому мнению, адвокату и мистическому писателю Уильяму Уокеру Аткинсону (1862–1932), автору множественных книг по теософии и йоге. Подобные вещи, главным образом, возникают из-за отсутствия конкретики и скорее даже отдаляют загадочность ритуала, нежели сопутствуют ее разрешению. Со своей стороны, хочется надеяться, что следы аутентичного Arcana Arcanorum или Scala Napolitana (а не его множественных симулякров) когда-нибудь обнаружатся в архивах Великого Египетского Ордена Осириса в Неаполе, имеющего прямую преемственность от Раймондо ди Сангро, князя ди Сан-Северо, и Королевского дома Обеих Сицилий, поскольку другие ордена обряда Мемфис-Мицраим суть только претенциозные подделки, давно отошедшие от магистральной и респектабельной линии, до сих пор пребывающей в Неаполе.

А пока загадка для нас остается. Возможно, ритуал Arcana Arcanorum рассеян в произведениях Джузеппе Франческо Борри или его соратников, среди которых маркиз Массимилиано Паломбара и иезуит-полимат Афанасий Кирхер (его мог пластически отразить и Джованни Лоренцо Бернини). В этой связи вполне правдоподобной выглядит месть Джузеппе Франческо Борри своим товарищам за разоблачение ритуала и, как следствие, его профанацию. Теперь он погребен под спудом и прахом римских развалин, и время надежно укрыло его части, высеченные на элементах декора виллы Паломбара. В любом случае, путешествие к гробнице Гермеса Трисмегиста, от которой вытекает река Алфей, не представляется столь уж безопасным.

И все же, даже такой печальный конец жизней великого энциклопедиста и основоположника научной синологии отца Афанасия Кирхера и его друга не менее великого итальянского скульптора и архитектора Джованни Лоренцо Бернини внушает надежду на преодоление порога Герметической двери в будущем и разыскания последовательности истинных формул Arcana Arcanorum: об этом мне подумалось, когда я представил себя стоящим у порога этого памятника «веселой науки» или Царственного Искусства. И как тут не вспомнить слова из того же прекрасного стихотворения Василия Жуковского:

 
«Да благостно взглянет хранитель Зевес
На мирный возврат твой к пенатам!» —
С блистающим радостью взором Теон
Сказал, обнимая Эсхина. <…>
 
 
Все небо нам дало, мой друг, с бытием:
Все в жизни к великому средство;
И горесть, и радость – все к цели одной:
Хвала жизнедавцу Зевесу!»
 

«Император мертв… да здравствует император!», или Темная сторона истории рыцарства

Credo quia absurdum («Верую, ибо абсурдно»)

Тертуллиан

«Осевое время» и закоулки истории

У выдающегося немецкого философа-экзистенциалиста Карла Ясперса есть понятие периода человеческой истории, когда на смену мифологическому мировоззрению приходит философское, рациональное, сформировавшее современный тип человека. Этот период, существовавший в 800–200 гг. до н. э., когда, с одной стороны, формировался и выкристаллизовывался иудейский монотеизм, а с другой стороны, классическая греческая философия достигла своих непревзойденным высот, Карл Ясперс называет «осевым временем». Несколько искусственно, на наш взгляд, Ясперс переносит эту парадигму на китайско-буддистскую ойкумену, которую весьма сложно помещать в прокрустово ложе европейских историософских доктрин, главная черта которых – линейность исторического процесса или неподвижное время (иезуиты, Бродель), так или иначе заключающее в себе потенцию линейности, векторности. Собственно, в этом и состоит дуализм европейской исторической школы, рассматривающей начало истории в точке, а ее развитие только в плоскостном движении. Но последнее никак не представляет полной картины, хотя и объективно отражает типологию рациональных учений разных цивилизаций и народов в определенное историческое время. Тогда как сам отрезок, на котором Ясперс обнаружил типологию рациональных и этических систем Востока и Запада не что иное, как их участок пересечения и каузального совпадения, однако сами сферы, заключающие в себе культурно-исторические матрицы, расходящиеся. В линейной концепции истории Ясперса «осевое время» становится как бы законом и не предполагает своей парадоксальности, хотя историческая канва всецело соткана из последней. Но парадоксальности, даже абсурдности, ярко характеризующие сопряженность человеческой истории с трансцендентностью, существуют за рамками линейного имманентного исторического времени – иными словами, на поверхности расходящихся от точек пересечения, сочленения в «осевое время» историко-цивилизационных процессов. Если угодно, это можно назвать закоулками истории, тем не менее определяющими ее последующую сущность в трансцендентном и имманентном выражении. Скользить по поверхности расходящихся сфер времени нам помогут два Иоанна – Иоанн Предтеча (память 24 июня/7 июля) и Иоанн Богослов (память 27 декабря/9 января), прекрасно отображающие сферический годовой (в т. ч. малый исторический) цикл времени и изображаемые перед окружностью или сферой с точкой по центру на франкмасонских иллюстрациях XVIII-го столетия.

Сферичность или троичность исторического пространства

Собственно, сфера или окружность подле двух Иоаннов, летнего и зимнего, это и есть символическое отражение исторического пространства и, по сути, разрешение дуализма «осевого времени» Карла Ясперса. И здесь, как ни странно, нам приходит на помощь сам основоположник экзистенциализма великий датский христианский философ Сёрен Кьеркегор, описавший три стадии человеческого существования (экзистенции): эстетическую, этическую и религиозную. Соответственно, последняя является высшей в эволюции человеческой истории; ведь если эстетическую и этическую фазу можно представить, как внешнюю и внутреннюю стороны окружности или сферы двух Иоаннов, то третья понимается в виде точки и средоточия самой окружности. Разумеется, Сёрен Кьеркегор говорит только об исторической и догматической религии, коей представляется одно христианство (к слову, тот же ислам не догматическая религия). Венцом интегрального экзистенциализма Сёрена Кьеркегора стала «Церковная догматика» кальвинистского пастора Карла Барта, можно сказать, отца Церкви XX-го столетия, ниспровергшего и неотомизм, замещающий религию философией, и все аристотелическое толкование догматики Фомы Аквинского. Но для нашей темы главное заключается в том, что два периода исторического перехода, эволюционирующего в «осевое время» Ясперса, соответствуют двум стадиям существования Кьеркегора. Стало быть, мифологический период эстетической фазе, тогда как рациональный – этической. Исходя из этого, можно сделать вывод, что «осевое время» Карла Ясперса есть преддверие религиозного периода или религиозной стадии. Впрочем, последняя обладает своим синтезом в своем историческом движении от стороны окружности к центру, о чем мы и расскажем ниже.

Три источника, три составные части… Христианства

Историческое и догматическое христианство вобрало в себя три разных течения, которых преобразило, и которые Провидением Господним в нем слились воедино. Это – эллинистический иудаизм Филона Александрийского, неоплатонизм в своих различных по форме выражениях и митраизм, посвятительное верование римских легионеров. Но тут возникает вопрос, когда для христианства произошел переход из «осевого времени» Карла Ясперса в религиозную стадию существование по Кьеркегору или, как мы выяснили, в религиозный период времени. Разумеется, случилось это не одномоментно, но продолжалось столетия, а мы лишь опишем последний эпизод, послуживший отправной точкой, если угодно, контрапунктом, с которого христианство обрело историчность, вступив в свой религиозный период. И это отнюдь не Первый Вселенский Собор, состоявшийся в 325 году н. э. Подобной развилкой стоит определить убийство императора Юлиана Отступника в 363 году, пытавшегося вывести неоплатонизм из-под глыб уже сформировавшейся кафолической ортодоксии, придав ему независимое развитие, чему, конечно, не суждено было совершиться. Но в этом акте пролития крови языческого императора (как бы в назидание и отмщение крови мучеников первенствующей церкви) христианство скрепило свой союз со своей паствой из неофитов – крещеных римских легионеров, еще вчера исповедовавших митраизм и прошедших в нем соответствующие степени посвящения. Любопытно, что впоследствии, начиная с Великой Схизмы 1054 г. и заканчивая Реформацией, христианство разделилось именно на три эти ветви: эллинистическо-иудейскую, неоплатоническую и митраистскую. Но обо всем по порядку.

Видение Константина Великого и битва у Мульвийского моста. Миниатюра из средневековой рукописи

Если роль эллинистического философа Филона Александрийского на формирование христианской теологии, в особенности учения о Божественном Логосе, хорошо известна, то влияние митраизма на религию Откровения еще не до конца исследовано, хотя и сделано уже в этом плане немало. С другой стороны, некоторые западные ученые даже ничтоже сумняшеся ставят знак равенства между христианством и митраизмом, что далеко не так или, если угодно, не совсем так, поскольку оттенки и акценты могут изменять целиком смысл исторической картины.

Невеликие сведения, сохранившиеся от митраизма, показывают, что культ имел сложную иерархию посвящений, число которых равнялось семи. В основном, разумеется, правом на посвящения обладали люди свободные, находящиеся на воинской службе. Как это напоминает консервативное регулярное франкмасонство наших дней, куда попасть может только свободный мужчина и добрых нравов! К тому же, ритуал мастера (третья степень) или адепта по франкмасонскому ритуалисту и другу Максимилиана Волошина Освальду Вирту есть не что иное, как смерть и воскресение света, солнца. Разве это не Sol Invictus митраистов? И еще. Долгие прения происхождения средневекового рыцарства не привели ученых к единому мнению относительно него. К примеру, итальянский исследователь-медиевист Франко Кардини в своей книги «Истоки средневекового рыцарства» (М., 1987) полагает, что рыцарство пришло от конницы германских варваров, опустошавших Римскую империю в конце античности и в раннем средневековье. Иными словами, он видит зарождение рыцарства в слиянии двух воинских традиций: римской и германско-аланской варварской. Другие эрудиты относят его больше к кельтской традиции, связанной с королем Артуром и его воинством. Не отрицая германо-аланский и кельтский факторы возникновения этого феномена мировой истории, все же отметим, что они не являлись решающими. Но тогда, что же послужило образованию рыцарства? Что за сила дала ему толчок, став отправной точкой его формирования? Некоторые медиевисты усматривали ее в ересях, в том числе в манихействе и идущих от него к катарам и трубадурам сектах. Но всеми ими так или иначе не учитывается или мало учитывается посвятительный характер рыцарства, который мог ему передаться разве что из квази-религии или мистериального культа, причем дохристианского или появившегося почти одновременно с христианством. И где бы мы не разыскивали рыцарские истоки, но другого воинского посвятительного культа в Римской империи, кроме митраизма, не существовало. А с учетом солдатских императоров и роли римских легионов в удержании и сохранении власти в среднем и позднем Риме, все становится на свои места. Тут сразу приходит на ум выражение Рене Генона о солнечном характере рыцарских сообществ, т. е. дискретно сохранявших в своих подразделениях солнцепоклонничество. К тому же, как выясняется, римские христианские катакомбы соседствовали с подземными святилищами митраистов – митреумами, а нынешние римско-католические храмы стоят либо на митреумах, либо рядом с ними. И как тут не предположить, что соседство могло быть и взаимодополняющим, ведь во II-м столетии в римской катакомбной церкви сформировалась Disciplina Arcana, свидетельствующая, что религия Откровения прошла и посвятительную стадию в своем созидании. Ох уж, насколько вы еще темны в движении от окружности к центру, закоулки истории!

Sol Invictus и Лабарум Константина Великого

Для нас несомненно, что накануне битвы у Мульвийского моста Иисус Христос явился императору Константину 27 октября 312 г. в виде Митры – солнечного Логоса римских легионеров – и как знамение Креста и Хризмы. С этого мгновения греко-персидское божество Митры-Михры, провиденциально предварявшее религию Откровения, уступило место Сыну Божию и как бы сплавилось с кафолической ортодоксией, определявшей дальнейшую судьбу христианской церкви. Тогда Константин Великий победил Максенция, став единовластным правителем и Западной части Римской империи. В результате чего в христианские баптистерии устремились десятки тысяч римских легионеров, еще вчера исповедовавших мистический культ света – Митры-Мехра (ср. пехлевийское Арья-Мехр – Свет Ариев). Собственно, этот момент мы и вправе считать днем рождения будущего средневекового рыцарства. Для христиан «осевое время» еще продолжалось, пускай оно уже и сошло на нет во многих языческих восточных декадентных культах империи, еще просуществовавшей благодаря привитию на ее уже изношенное тело христианства более тысячелетия. Это к тому, что иногда и старые меха возрождаются посредством нового вина, поскольку у Господа нашего все парадоксально. Так что, безусловно, в Sol Invictus император Константин узрел Христа Пантократора и Сотера (Спасителя).

Скульптурное изображение Юлиана Отступника из парижского Музея Средневековья

В фундаментальном католическом издании первой половины XVIII-го столетия, когда речь идет о Константиновском военном ордене Святого Георгия говорится, что в 330 г. уже после проведения Первого Вселенского собора, осудившего арианскую ересь, Константин основал в Константинополе воинское братство в честь Святого Великомученика Георгия Стратилата (высшего офицера), претерпевшего смерть во время гонений на христиан со стороны императора Диоклетиана в 303/304 гг. Собственно, красный, тамплиерский, а иногда и белый (как на русском ордене) георгиевский крест идет с той поры. Воины и офицеры Константиновского братства Святого Георгия нашивали на свои плащи красные кресты и Хризмы (монограммы Христа), становясь уже тогда крестоносцами, воинами Святого Креста. Но кем являлись первые воители Константинова братства? Разумеется, бывшими митраистами, многие из которых могли пройти все степени посвящения в подземных святилищах Митры. Мы не исключаем, что кто-то из них принадлежал к христианским семействам, но основная масса – неофиты, вчера вышедшие на свет из сумрачных митреумов. Так мы видим, что и Sol Invictus – Непобедимое Солнце – создает свои тени, в сумраке которых некогда совершались мистерии светлого Митры, и посвящаемые проходили символические путешествия или испытания стихиями. В связи с чем у нас даже возникло предположение, что флаг Великого магистра средневекового Ордена тамплиеров, знаменитый Босеан или Босан, как раз и несет в себе аллегорическое отображение божественных света и тени, и чудесным образом пришел из той Константиновской поры, в своих двух красках просто передавая двойственную философию митреума. Однако оба цвета объединяет красный георгиевский крест, тем самым достигая цельности миросозерцания, ведь крест – и Спас Вседержитель, и Sol Invictus. Но мало-помалу мы выбираемся из закоулков истории, и вскоре перед нами открывается ясная картина существования во времени по Кьеркегору. Непобедимое Солнце вышло из своего чертога. Опять же парадокс в том, что жрецом Sol Invictus почитал себя ставший нечестивым для христианских неофитов из митраистов император Юлиан Отступник. Он не сумел ни обратиться, хотя помиловал за благодеяния Святого Мартина Турского (кстати, тоже римского офицера!) и никак не мог выйти победителем из предстоящей битвы теней, устроенной для него боевыми сподвижниками, но уже получившими освящение христианским крещением и елеопомазанием. Заговор элиты – так, наверное, выразятся современные политологи, оказавшись совсем рядом с истиной. Но следующий парадокс заключается в том, что император Юлиан был просто необходим христианам для утверждения церкви, и создается впечатление, что некая невидимая рука вела императора к своему венцу – смерти нечестивца. И вполне вероятно, что роль этой руки исполняло воинское братство Святого Георгия, по-видимому, на какое-то время в правление Юлиана Отступника ушедшее в подполье. В общем, в подобной борьбе теней у императора отсутствовали и малые шансы. Но если, по выражению Тертуллиана, «кровь мучеников есть семя христианства», то кровь нечестивого монарха, разве не семя самого Антихриста. Впрочем, Юлиана христиане того времени им и считали. Знамением Креста и Хризмы (In hoc signo vinces: сим победиши) Константин Великий одержал победу у Мульвийского моста над Максенцием, но эта победа лишь предваряла другое торжество, намного превосходящее первую по значимости – устранение в ходе битвы теней неоплатоника Юлиана Отступника. И это событие произошло спустя почти 51 год после обретения императором Константином Великим знаменитой Хризмы. Еще один парадокс христианства.

Финал битвы теней и последнее сражение императора-солнцепоклонника с огнепоклонниками

Флавий Клавдий Юлиан (Юлиан II), таково полное имя нашего героя, родился в Константинополе 17 ноября 331 года и был сыном Юлия Констанция, единокровного брата императора Константина Великого, и его жены Василины. Из-за катастрофы, постигшей Римскую империю в 337 г. после смерти Константина Великого и учиненной легионерами резни, возможно, по приказу Констанция II (сын Константина Великого), погибли все ближайшие родственники императорской фамилии, а Юлиану удалось спастись благодаря своему детскому возрасту: его старший брат Галл избежал смерти по причине тяжкой болезни, которая и без того должна была свести его в могилу. Стало быть, в своем очень юном возрасте Юлиан вместе со старшим братом остались круглыми сиротами под опекой императора Констанция.

После смерти отца Юлиан воспитывался арианским епископом Евсевием Никомедийским (умер в 341 г.), между прочим, крестившим незадолго до смерти вместе с другими епископами его дядю – императора Константина Великого. Значит, будущий император Юлиан Отступник получил арианское крещение, состоявшее в одном погружении (только в смерть Христову): ныне так крестят своих верных по достижении зрелого возраста члены церквей евангельских христиан-баптистов, многие из которых, кстати, антитринитарии-унитаристы и пребывают как бы в стороне от мейнстрима христианства – тринитарных протестантов, православных и католиков. А потому для представителей кафолической ортодоксии последующее устранение Юлиана являлось дважды благочестивым актом, убирающим сразу и еретика, и вероотступника.

Коптская икона. Святой Меркурий убивает Юлиана Отступника

С 339 г. Юлиан изучал греческую философию и литературу под руководством евнуха Мардония, пробудившего в нем любовь к эллинистическому миру. В 344–345 гг. будущий император жил в Никомедии, где познакомился с Либанием (будучи христианином, Юлиан не мог слушать лекций этого языческого оратора, но ему тайно передавали записи речей), а в 351–352 гг. он пребывал в Пергаме и Эфесе, где познакомился с несколькими философами-неоплатониками, в том числе с Максимом Эфесским, являвшимся приверженцем теургического неоплатонизма Ямвлиха. Считается, что именно он оказал на Юлиана наибольшее влияние, став, вероятно, впоследствии причиной его разрыва с христианством. В 352–354 гг. Юлиан, вернувшись в Никомедию, изучал сочинения неоплатоников. В 355 г. он уехал учиться в Афины, где судьба его свела с выдающимися представителями кафолической ортодоксии – Григорием Богословом и Василием Великим. Очевидно, что после этих встреч с непримиримыми борцами с арианством у молодого Юлиана еще больше окрепло желание порвать с христианством. Не исключено, что оно было и внушено кем-то, поскольку уже в то время невозможно представить жизнь принцепса императорской крови без религиозного, разумеется, христианского надзора. Впрочем, именно по поводу подобного надзора негодовал Юлиан, когда в 344 г. жил со своим братом Галлом в замке Мацеллум неподалеку от Кесарии Каппадокийской, оставаясь там в течение 6 лет, пока в 350 г. бездетный император Констанций не пожелал призвать Галла к власти, назначив его наместником в Антиохию. Однако Галл не справлялся со своими обязанностями, да еще и возбудил против себя подозрения в неверности императору. Галл был вызван в столицу для оправдания и по дроге убит в 354 г. Тогда по настояниям императрицы Евсевии, действовавшей вопреки придворной знати, Констанций обратил внимание на Юлиана.

Так, в 355 г. Констанций II назначил Юлиана цезарем, женил на своей сестре Елене (дочери императора Константина Великого от второй супруги Флавии Максимы Фаусты) и отправил начальником войск в Галлию, где в то время шла тяжелая борьба с теснившими римлян германцами, разорявшими и разрушавшими страну, истреблявшими и изгонявшими ее население. Под Аргенторатом (ныне Страсбургом) Юлиан нанес германцам сильное поражение. Главной резиденцией Юлиана в Галлии стала Лютеция (Lutetia Parisiorum; позднее Париж). Дела Юлиана шли удачно, и германцы были отброшены за Рейн. Однако Констанций с подозрением и завистью относился к успехам Юлиана. По словам Аммиана Марцеллина, когда поступили известия о деяниях Юлиана: «все самые влиятельные придворные, признанные знатоки в искусстве лести, высмеяли хорошо продуманные планы цезаря и тот успех, что им сопутствовал. Повсюду распространялись глупые шутки, например, что он «больше походил на козла, чем на человека» (намек на его бороду); «его победы начинают приедаться», заявляли они. «Краснобайствующий прыщ», «обезьяна в пурпуре», «грек-любитель» – этими и другими именами называли его. Поочередно донося их до ушей императора, жаждавшего слышать именно такие слова, враги Юлиана пытались очернить его умения. Они укоряли его в слабости, трусости и в сидячем образе жизни, и обвиняли в том, что он умеет сказать о своих победах «блестящим языком». Тут стоит обратить внимание на эпитет «козла», данного Юлиану, и, на наш взгляд, его следует понимать в библейском смысле слова, т. е как «козла отпущения». А если это так, то разве не могли заранее горделивого и во многих вопросах государственной жизни недалекого Юлиана вести на заклание. Иными словами, в это время вокруг будущего императора уже вовсю шла битва теней.

В 360 г. император Констанций готовился к походу в Персию, где не прекращались военные действия и где персы перенесли войну уже в римские области – Месопотамию и Армению. Азиатские войска предполагалось подкрепить европейскими, для чего Констанций потребовал от Юлиана посылки на Восток части его лучших и испытанных легионов (вероятно, христианских), что Юлиан воспринял как знак недоверия к себе, поскольку без войска не мог держаться в Галлии; кроме того, галльские войска с большим неудовольствием приняли известие о походе на Восток. К слову, Галлия к тому времени уже являлась очень христианизированной провинцией и, как минимум, половина войска состояло из христиан, детей и внуков тех легионеров, кто вышел из митреумов при Константине Великом. В Галлии, а именно в Лютеции, столице цезаря Юлиана, происходит военный мятеж, провозгласивший последнего императором. Известие об этом застало врасплох императора в Кесарии Каппадокийской, где Констанций продолжал подготовку похода на Персию: из-за подобного стечения обстоятельств и не состоялась междоусобная война между ним и Юлианом. Однако Юлиан еще пытался уладить дела со своим дядей, но тот требовал от него полного и безоговорочного отстранения от дел, чего Юлиану не позволила армия, заставив идти до конца в противостоянии с Констанцием. Юлиан уже овладел альпийскими проходами, основав главную ставку в Нише, принял под свою власть Иллирик, Паннонию и Италию, передвигаясь очень быстро и собрав громадные средства для войны, но в разгар воинских приготовлений неожиданная смерть Констанция 3 ноября 361 г. оборвала всякую возможность начала войны за престол в Константинополе. 11 декабря 361 г. Юлиан вступил в столицу как прямой и законный наследник римских императоров. Складывается впечатление, что некая могущественная рука управляла действиями со стороны Юлиана и в окружении Констанция и не дала случиться худшему. Поскольку библейского «козла отпущения» следовало тщательно подготовить для апофеоза в римском понимании или исполнения своей миссии – в христианском значении. Не проявляется ли и здесь умелая деятельность уже известного нам Константиновского братства Святого Георгия, намеревавшегося в итоге одним ударом уничтожить уже впавшее в кризис греко-римское язычество, причем фактически ненасильственным образом. Как знать, но вероятность последнего достаточно велика. Для чего и стал необходимым небольшой откат назад в религиозных вопросах, ради чего нисколько не изощренный в лукавстве и в интригах Юлиан издал Эдикт от 362 г. о веротерпимости: тогда в Константинополе уже не было ни одного языческого храма. После чего Юлиан совершил торжественное жертвоприношение, по всей видимости, в главной базилике, предназначенной для прогулок и деловых бесед и украшенной императором Константином статуей Фортуны. С этого момента он уже не ведомый к отступничеству, но полноправный Апостат-Отступник, а, как известно, вероотступничество приравнивалось древней церковью к смертным грехам, наряду с убийством, и каралось, как правило, смертью, что впоследствии и произойдет По свидетельству церковного историка Созомена, во время отправления языческого жертвоприношения вновь испеченным Юлианом Отступником произошла следующая сцена: слепой старец, которого вел ребенок, приблизившись к императору, назвал его безбожником, отступником, человеком без веры. На это Юлиан ему отвечал: «Ты слеп, и не твой галилейский Бог возвратит тебе зрение». – «Я благодарю Бога, – ответил старик, – за то, что он меня его лишил, чтобы я не мог видеть твоего безбожия». Если это не поздняя вставка, а подлинное событие, запечатленное Созоменом, то чувствуется его откровенный и даже постановочный характер. Стало быть, христиане заранее знали о предприятиях императора и умело воздействовали на воплощавшуюся в жизнь режиссуру. Первый акт трагедии сыгран.

Вторым актом явилось восстановление в правах греко-римской языческой религии, оказавшееся в некотором смысле пародийным и не сумевшим перерасти рамки своей искусственности. С этой целью император решился на смелый, но вряд ли бы принесший ему в будущем удачу шаг, для чего решил заимствовать многие стороны христианской организации, с которой он был хорошо знаком. Языческое духовенство он старался организовать по образцу иерархии христианской церкви; внутренность языческих храмов была устроена по образцу храмов христианских; было предписано вести в храмах беседы и читать о тайнах эллинской мудрости; в языческие службы вводилось пение; от жрецов требовалась безупречная жизнь, поощрялась благотворительность; за несоблюдение религиозных требований грозили отлучением и покаянием и т. д. Но вряд ли все это могло в перспективе привести к желаемым результатам: тут все равно, что бороться с буддизмом, используя его религиозные и иератические формы. Ничего, кроме создания симулякров, подобный подход не сулил. К тому же, исполняя Эдикт о веротерпимости, Юлиан Отступник выпустил из узилищ и вернул из изгнаний многих еретических христианских епископов и клириков в надежде, что кафолическую ортодоксию наполнят раздоры и появится возможность при помощи христиан-диссидентов одолеть господствующее христианское вероисповедание, чему не суждено было случиться, поскольку ересиархи ненавидели прежде всего самого Юлиана Отступника, а уже потом представителей ортодоксии. Последнее еще более упрочило христианскую церковь, так что император только добился обратного, но никак не разобщения христиан. Тут возникает вопрос: чувствовал ли император себя последующей жертвой? Скорее да, чем нет. А потому всячески и даже с маниакальной страстью поощрял тех верных, кто пожелал бы отречься от христианства. Их было немало, однако далеко не то количество, на которое рассчитывал сам Юлиан Отступник. Подобный образ действия императора Блаженный Иероним хоть и называл «преследованием ласковым, которое скорее манило, чем принуждало к жертвоприношению», но он же помог изнутри очиститься христианской церкви.