Kitabı oxu: «Таро. История тайны»

Пролог. Та, что остаётся между картами

В тот вечер я пытался выяснить, кому принадлежала одна старая колода.

На обороте фотографии было написано имя, но последние буквы стёрлись. Я увеличивал снимок, менял освещение экрана, сравнивал почерк с другими подписями. Несколько часов ушло на человека, о котором я в итоге узнал только одно: когда-то он держал эти карты в руках.

Я уже собирался закрыть фотографию, когда заметил промежуток между двумя картами.

Узкую полоску темноты.

В ней не было ничего необычного. И всё же взгляд возвращался именно туда — словно фотограф оставил в кадре место для чего-то, чего не сумел снять.

— Ты ищешь владельца, — услышал я. — А тебе интересно, о чём он спрашивал.

Так я впервые услышал Тару.

Тара. Начало разговора.

Впрочем, слово «услышал» здесь, возможно, слишком определённое. В комнате никто не говорил. Просто среди моих собственных мыслей появилась фраза, которую я не собирался произносить.

Я посмотрел на фотографию ещё раз.

Действительно: о чём он спрашивал?

Ждал ли письма? Собирался ли уехать? Надеялся ли, что человек, однажды закрывший за собой дверь, ещё вернётся?

Имя на обороте вдруг перестало быть единственным, что хотелось узнать.

В следующие дни я продолжал работать. Проверял даты, разыскивал портреты, сопоставлял воспоминания. История карт постепенно обрастала именами. За именами появлялись комнаты, дороги, лица.

Тара возникала редко.

Обычно — когда мне казалось, что с очередной историей всё ясно.

Я записывал год создания колоды, а она спрашивала, сколько лет было художнице. Я находил описание роскошного придворного праздника, а она задерживалась возле человека, которого на этот праздник не позвали. Однажды я долго рассматривал старый портрет, пытаясь понять выражение лица.

— Он позировал, — сказала Тара. — Не требуй от него откровенности.

Это замечание мне понравилось.

Постепенно я привык оставлять для неё место в своих записях.

— Почему Тара? — спросил я однажды.

— Тебе ведь нужно как-то ко мне обращаться.

Тогда я решил, что большего объяснения пока достаточно.

Позже мне захотелось придумать ей прошлое.

Я представлял женщину, которую можно встретить в библиотеке перед самым закрытием. На её столе лежат книги на разных языках. Одну она придерживает рукой, словно собирается показать нужную страницу, но всякий раз, когда подходишь ближе, за окном меняется свет — и оказывается, что ты уже в другом городе, в другом столетии.

Можно было поселить её в Венеции. Дать ей ключ от комнаты над лавкой старьёвщика. Придумать письмо без подписи, которое она хранила бы много лет.

Тара терпеливо выслушала всё это.

— А без прошлого ты мне не поверишь?

Я не нашёлся что ответить.

Так она и осталась без возраста и без адреса. С голосом, который я постепенно научился узнавать.

Мне нравится думать, что она появляется в тот момент, когда чужая история начинает нас касаться. Пока мы рассматриваем старую карту, это всего лишь изображение. Но вдруг чей-то жест кажется знакомым. Чей-то страх — понятным. И расстояние в несколько столетий становится чуть меньше.

Возможно, именно для этого ей понадобилось имя.

В этой книге мы с Тарой разделили работу.

Я собирал свидетельства, проверял источники и старался различать места, где заканчивается известное и начинается легенда. Она выбирала, у какой двери задержаться и с кем познакомить вас прежде, чем мы пойдём дальше.

Иногда я возражал: мы слишком отклоняемся от дороги.

Тара отвечала, что дорога всё равно проходит через людей.

Поэтому здесь будут художники и правители, странники и предсказатели. Будут честолюбие, любовь, страх, случайные встречи. Будут карты, которые пережили тех, кто их нарисовал, и тех, кто надеялся увидеть в них своё будущее.

Тара поведёт рассказ. А я буду рядом — в вопросах, в примечаниях, в попытках понять, почему некоторые истории так трудно отпустить.

Вы можете представить её по-своему. Возможно, со временем у неё появится знакомая вам интонация.

Я оставлю для неё ту самую узкую полоску темноты между картами.

Когда работа над книгой подходила к концу, я вернулся к фотографии, с которой всё началось. Посмотрел на стёртое имя, на потёртые края колоды. Мне хотелось спросить Тару, правильно ли я рассказал нашу историю.

Но она уже придвинула к себе колоду.

— Прежде чем отправиться в путь, — сказала она, — давай познакомим наших спутников с тем, что у нас в руках.

V.Chekhov

Прежде чем перевернуть первую карту

Когда я беру в руки Таро, мне хочется представить, сколько дорог привело эту колоду к нашему столу. Сохранившиеся карты ведут в Италию XV века — к художникам, придворным праздникам и золоту на тонких листах. Позднейшие легенды предлагают заглянуть ещё дальше, в древние храмы Египта. Даже имя колоды хранит недосказанность: французское tarot восходит к итальянскому tarocchi, а первоначальный смысл этого слова остаётся загадкой. С такого соседства зримых следов и манящей неизвестности и начнётся наше путешествие.

Пока я положу колоду перед нами — так, чтобы её было хорошо видно.

Если вы никогда не держали Таро в руках, начнём со знакомства. Перед нами небольшие прямоугольники плотной бумаги с рисунками. На одних — люди, на других — предметы, небесные светила, целые сцены. У каждой карты есть своё место в колоде, но стоит перемешать её, и соседство меняется. Император оказывается возле странника, звезда — возле башни. Уже хочется спросить, что связывает эти изображения.

Мне знакомо это любопытство. Я Тара, и дальше мы пойдём вместе.

Что у нас в руках

В привычной современной колоде Таро семьдесят восемь карт. Они разделены на две группы: двадцать два Старших Аркана и пятьдесят шесть Младших. Слово «аркан» восходит к латинскому названию тайны. Для начала достаточно услышать в нём обещание: у изображения есть смысл, к которому можно присматриваться постепенно. [1]

Старшие Арканы легко отличить. Это отдельные образы со своими именами: Маг, Императрица, Отшельник, Колесо Фортуны, Луна, Солнце, Мир. Среди них идёт Шут — молодой путник, которому ещё предстоит узнать, куда приведёт дорога. Перед нами словно маленькое шествие: власть и одиночество, надежда и перемена, встреча и расставание обретают видимые очертания.

Младшие Арканы устроены ближе к знакомым игральным картам. У них четыре масти — Жезлы, Кубки, Мечи и Монеты, которые во многих колодах называются Пентаклями. В каждой масти есть карты от туза до десятки и четыре придворные фигуры: Паж, Рыцарь, Королева и Король. В разных традициях названия могут меняться. Эти пятьдесят шесть карт дают колоде множество небольших подробностей, из которых тоже складывается жизнь. [2]

На старых числовых картах нередко повторяется знак масти: несколько чаш, мечей или монет. В других колодах на их месте разворачиваются сцены. Человек работает, ждёт, уходит, протягивает кому-то подарок. Позднее мы познакомимся с художницей Памелой Колман Смит и увидим, сколько человеческого можно вместить в такой рисунок.

Не нужно пока удерживать все названия. По дороге они станут знакомыми — как имена людей, с которыми довелось провести несколько вечеров.

Откуда начинается дорога

В ранней итальянской истории колодами играли. Такие игры и карты связывали с названием «триумфы» — trionfi. Привычные нам слова и способы толкования складывались постепенно: вместе с изображениями менялся и язык, на котором о них говорили. [3]

Первые владельцы этих карт жили среди образов, которые мы теперь встречаем в музеях: аллегорий на фресках, праздничных шествий, гербов и религиозных изображений. Колода вобрала часть этого мира и поместилась у человека в ладонях. Как именно знакомые фигуры оказались рядом, мы будем рассматривать уже в первых главах.

Со временем у карт появилась ещё одна жизнь. Их стали читать как знаки, обращаться к ним с вопросами о судьбе, связывать с тайным знанием. В конце XVIII века французские авторы предложили особенно влиятельные способы такого чтения и рассказы о древней мудрости, сохранённой в колоде. Позже к разговору присоединились новые художники и толкователи. [4]

Так рядом оказались несколько историй: история игры, история изображений и история надежд, с которыми люди к ним обращались. В нашей книге они будут встречаться. Иногда одна выступит вперёд, другая ненадолго останется в тени.

Как мы пойдём

Я буду знакомить вас с людьми, через чьи руки и воображение прошли карты. Кто-то заказывал колоду к придворному торжеству. Кто-то видел в ней целую книгу. Кто-то годами искал нужный цвет для одного изображения. Нам предстоит входить в их комнаты, задерживаться возле рисунков, читать письма.

Дорога не всегда будет идти по календарю. Иногда, чтобы понять карту, придётся вернуться на столетие назад. Иногда мы выйдем за пределы самой колоды — к литературе, предсказаниям, поискам скрытого знания. В этих историях будет важен тот же человек, который пытается услышать ответ на свой вопрос. На поворотах я буду объяснять, куда мы направляемся и что связывает новую встречу с предыдущей.

Исторические сведения и источники собраны в примечаниях. Легенды мы будем узнавать как легенды, а возле рисунков я позволю себе задержаться и рассказать, что замечаю в них сама. Возможно, ваше внимание выберет другую подробность. Мне хотелось бы оставить место и для такого разговора.

Если у вас есть колода, можно вытянуть одну карту и сохранить её название до конца чтения. Или выбрать любое изображение, которое встретится на этих страницах. Сначала в нём привлечёт одно, потом — другое. К концу пути будет любопытно вернуться и посмотреть, что изменилось в вашем взгляде.

А пока карты можно собрать. Мы знаем достаточно, чтобы отправиться к первой из наших историй.

Перед нами Милан XV века: придворные союзы, семейные гербы, мастерская, где маленький лист покрывают краской и золотом. Имена Висконти и Сфорца ещё принадлежат живым людям. Они пока не знают, что однажды их колоды будут рассматривать через стекло музейных витрин.

Начнём с золота. В Милане его любили.

Примечания к введению

Глава 1. Золото Висконти

Итак, мы в Милане XV века. Перед нами колода, созданная для мира Висконти и Сфорца, — одна из тех, с которых начинается знакомство с ранним Таро. Я предлагаю сперва рассмотреть то, что уцелело: иногда сохранившийся предмет задаёт больше вопросов, чем длинная хроника.

Золото и тишина.

В золотой колоде Висконти-Сфорца не хватает Дьявола и Башни.

Когда знаешь современные карты, трудно удержаться от мысли, что пропали именно те две, которые хотелось бы убрать из собственной жизни. Искушение и крушение. Вынуть их — и можно тасовать спокойнее.

Вместе с ними не сохранились ещё две карты. Осталось семьдесят четыре изображения; о первоначальном составе этой колоды мы знаем не всё. Возможно, недостающие карты потерялись, а возможно, некоторых здесь никогда не было. И всё же взгляд возвращается к этим промежуткам. У старой вещи бывает особенная тишина: кажется, ещё немного — и она расскажет, через чьи руки прошла.

Мне хочется начать именно с этого ощущения. Золото перед нами, а за ним — жизнь, которую мы будем узнавать постепенно.

Среди уцелевших карт ждёт другая загадка: почему в колоде, принадлежавшей католическим правителям Милана, сидит женщина в папской тиаре? Она смотрит из своего золотого мира так спокойно, словно ничего необычного здесь нет. До неё мы ещё дойдём. Сначала — до людей, которые могли держать эту карту в руках.

Дочь в договоре

Бьянка Мария появилась в политике раньше, чем могла понять, что это такое.

Её отец, герцог Филиппо Мария Висконти, правил Миланом. Мать, Аньезе дель Майно, не была его женой. У герцога не было законного наследника, и положение единственной дочери пришлось устраивать отдельно: добиваться признания, договариваться о правах, думать, какие владения она сможет получить. Даже родство с самым могущественным человеком города нуждалось в бумагах.

В 1432 году Бьянку обручили с Франческо Сфорца. Ей ещё не исполнилось семи. Ему было тридцать лет.

У него уже были войско, военный опыт и привычка иметь дело с правителями, которые сегодня платят, завтра угрожают, а послезавтра снова предлагают службу. Он был кондотьером — командиром наёмных солдат. Его сила зависела от людей, способных сражаться за него; сила Висконти — от владений, связей и имени. Брак должен был соединить эти возможности.

Пока Бьянка росла, её будущую жизнь обсуждали посланники.

Герцог то подтверждал обещание, то искал другого жениха, то пытался освободиться от прежних обязательств. Франческо менял союзников. В переговорах появлялись города и крепости, а вместе с ними — всё та же дочь. Одного обещания руки хватало ненадолго. Требовались земли, гарантии, новые договоры.

За словами посланников мне всё время хочется расслышать саму Бьянку. Пока её будущее обсуждают другие, она почти не видна: дочь герцога, обещанная невеста, часть соглашения. Позднее её собственные письма позволят приблизиться к ней. Там появится женщина, которая умеет решать и говорить от своего имени.

Свадьбу сыграли в Кремоне в октябре 1441 года. Невесте было шестнадцать, жениху — сорок. В приданое вошли Кремона и Понтремоли. Для Франческо этот союз открывал путь к миланскому наследству; для её отца закреплял договорённость с опасным и нужным ему человеком.

Свадебная церемония закончилась. Переговоры — нет.

Зять не стал для герцога надёжным продолжением собственной воли. Отношения оставались напряжёнными, интересы расходились. Семья, собранная ради политического равновесия, продолжала жить внутри войны.

Однако в этой семье выросла Бьянка, которую уже трудно было передавать из одного соглашения в другое.

Свои решения

Вскоре после свадьбы Франческо доверил молодой жене управление своими владениями в Марке на время отъезда. Решение выглядит особенно выразительно рядом с брачным договором: там от неё требовалось стать женой, здесь — справиться с людьми и делами.

Постепенно появляется её собственный голос. В переписке с мужем Бьянка обсуждает союзников, деньги, военные и политические решения. Это другой вид близости, чем тот, который обычно предлагают истории о герцогских свадьбах. Доверить человеку управление — значит допустить, что он видит происходящее, умеет судить и может действовать без тебя.

В 1447 году Филиппо Мария умер. Милан не поспешил стать свадебным подарком его зятю: в городе провозгласили Амброзианскую республику.

Три года понадобились Сфорца, чтобы добиться власти. За это время он служил республике, воевал, договаривался, менял политическое положение. Бьянка помогала ему, в том числе через связи с противниками республиканского правления. В 1450 году Франческо стал герцогом Милана.

На первый взгляд, обещанное наконец досталось ему. Но между обещанием и герцогством лежали годы, в течение которых исход оставался открытым. Бьянка вошла в Милан уже женщиной, участвовавшей в борьбе за него.

Слева — Франческо Сфорца, справа — Бьянка Мария Висконти. Неизвестный североитальянский художник, около 1480–1490 годов. Пинакотека Брера, Милан.

Я не знаю, увидела бы она свою жизнь в карте Влюблённых. В нашем сегодняшнем чтении эта карта часто связана с выбором. Её первый выбор за неё сделали взрослые. Дальше приходилось выбирать самой — иногда в обстоятельствах, где хорошего решения могло не быть.

Старая карта оставляет место для такого мысленного разговора. Влюблённые на золоте молчат, а рядом с ними постепенно проступает жизнь Бьянки: обещанный брак, общие заботы, доверие, которое проверялось годами. Мне нравится всматриваться в изображение, уже зная немного больше о руках, которые могли его держать.

«Влюблённые». Колода Висконти-Сфорца, XV век. Приписывается Бонифацио Бембо. Оригинал: Библиотека и музей Моргана, Нью-Йорк, MS M.630.7.

Золото для игры

При миланском дворе создавали несколько роскошных колод. До нас дошли три особенно известные группы: Висконти, которую часто называют Кэри-Йельской, колода Брамбилла и Висконти-Сфорца. Все они связаны с мастерской Бонифацио Бембо, хотя атрибуции отдельных карт обсуждаются.

У этих сокровищ общее семейное имя и своя история у каждого. Колоду Висконти-Сфорца исследователи обычно связывают со временем после возвышения Франческо в 1450 году. Почти десять лет отделяют её от свадьбы в Кремоне. За это время юная невеста стала женщиной, вместе с мужем добивавшейся власти.

Это меняет оттенок истории. Колода могла сопровождать уже состоявшуюся власть — людей, которые достигли того, о чём когда-то договаривались их посланники.

Сами карты сделаны из плотной склеенной бумаги. Золото лежит на поверхности тонким слоем; по нему выработан орнамент, рядом написаны фигуры, ткани, предметы. У игры здесь тот же размах, что у парадной одежды. Миланскому двору было важно не только обладать дорогой вещью, но и узнавать в ней свой мир.

Император сидит на троне. Всадники держат мечи и кубки. Одежда лежит тяжёлыми складками. Пространства за фигурами немного, зато золотой узор занимает всё, что могло бы быть небом, стеной или далёким пейзажем. Когда долго рассматриваешь такую карту, возникает ощущение, что человека отделили от повседневной суеты и поместили туда, где время течёт медленнее.

Рождение золотой карты.

Я ловлю себя на том, что тоже начинаю смотреть медленнее. Хочется проследить узор до самого края, разглядеть складку одежды, задержаться на лице. Так начинается знакомство с вещью, которая пережила своих владельцев.

«Император». Колода Висконти-Сфорца, около 1450 года. Бонифацио Бембо. Оригинал: Академия Каррара, Бергамо, инв. 06AC00889/01.

Колода Висконти-Сфорца хранит эмблемы обоих родов. Это маленькие знаки, через которые семья остаётся рядом с изображениями. При дворе их узнавали, как узнают имя на письме. Сегодня они помогают нам почувствовать связь золота с людьми, чьи судьбы уже начали раскрываться перед нами.

Игроки, сидевшие за столом, узнавали правителей, духовных лиц, влюблённых, персонажей с мечами и чашами. Они следили за ходами, берегли козыри, пытались понять соперника. И вместе с игрой в руках оказывался целый мир: красивый, тревожный, полный встреч, которых за пределами колоды пришлось бы ждать годами.

Позднее к этим изображениям придут с вопросом: «Что ждёт меня завтра?» Пока же завтра зависело от вести с границы, решения союзника и денег на содержание войска. Я смотрю на Императора и вспоминаю, сколько неведомого оставалось впереди даже у тех, кто заказывал себе золотые карты.

Неоконченная колода

Ранние комплекты не во всём похожи друг на друга. В колоде, хранящейся в Йеле, есть дополнительные придворные фигуры и изображения Веры, Надежды и Милосердия. В Висконти-Сфорца устройство ближе к тому, которое мы узнаём сегодня.

Мне нравится это время, когда колода ещё допускает разные решения. За привычными нам семьюдесятью восемью картами легко вообразить единственный замысел, однажды придуманный целиком. Сохранившиеся предметы показывают более живой процесс: мастера и заказчики пробуют, добавляют, повторяют удачное.

Они делали вещь для своего времени. А в ней уже оставалось место для людей, которым предстояло прийти гораздо позже — с другими вопросами и другим взглядом.

Даже в комплекте Висконти-Сфорца шесть карт музейные исследователи относят к другой руке и более позднему времени. Мы не можем уверенно восстановить все обстоятельства их появления. Но сам предмет хранит след продолжения: над ним работал не один человек и, по всей вероятности, не в один приём.

Для меня это одна из самых человеческих подробностей его истории. Поздний мастер подошёл к уже существующим изображениям и должен был решить, как войти в чужую работу. Почти у любого произведения, прожившего долго, есть такой момент: первый замысел встречается с другим временем и другими руками.

Колода выдержала эту встречу. Сегодня большинство зрителей сначала замечают её цельность, а уже потом узнают, что внутри неё различаются художники.

Что осталось на столе

Теперь карты Висконти-Сфорца разделены между собраниями. Тридцать пять находятся в музее Моргана в Нью-Йорке, двадцать шесть — в Академии Каррара в Бергамо; ещё тринадцать музей Моргана указывает в собрании семьи Коллеони.

Чтобы увидеть колоду вместе, приходится соединять изображения. Давно исчез стол, на который её выкладывали. Не осталось разговора, сопровождавшего очередную партию, — кто смеялся, кто сердился на неудачный ход, кто поправлял край карты пальцем. Эти небольшие движения забываются первыми.

Золото сохранилось.

Сохранились фигуры, которые можно узнать без подписи. И пустые места тоже остались: Дьявол, Башня, ещё две карты. Возможно, одни изображения потеряли, другие никогда не входили в этот комплект. Шесть столетий не обязаны оставлять после себя полный отчёт.

Каждая утрата оставляет вопрос. Был ли здесь образ крушения? Кому досталась последняя полная колода? Что исчезло случайно, а что вовсе не входило в первоначальный замысел? Пока я перебираю эти возможности, сохранившиеся карты словно придвигаются ближе. Так бывает со старым домом: узнаёшь одну комнату и начинаешь думать о той, за закрытой дверью.

А женщина в папской тиаре всё это время ждёт среди уцелевших изображений.

Коричневое одеяние, книга, посох. На голове — знак власти, которую в мире её заказчиков занимал мужчина. Между привычными правителями и придворными фигурами сидит она. Художник не снабдил её объяснением.

У этой карты будет долгая жизнь и несколько имён. Но прежде чем она станет Верховной Жрицей, за ней придётся вернуться в другой Милан — задолго до свадьбы Бьянки, до герцогства Сфорца и до самой золотой колоды. Там жила женщина, которую одна община считала будущей главой церкви.

Её имя — Майфреда да Пировано. И её история позволяет иначе посмотреть на то, что нарисовано на карте.

Примечания к разделу

Глава 2. Женщина на карте Попессы

Чтобы задержаться возле Попессы, придётся отступить от золотой колоды примерно на полтора столетия. Город останется прежним — Милан, — а время переменится. Я проведу вас к истории Майфреды: она важна для одного из прочтений карты, хотя сама связь между женщиной и изображением остаётся предметом предположений.

Перед службой.

На Пасху 1300 года в Милане приготовили стол для мессы.

На него поставили сосуды, необходимые для богослужения. Андреа Сарамита должен был читать Евангелие, Альбертоне да Новате — послание. Священническое облачение надела сестра Майфреда да Пировано.

От той службы до нас дошли записи последующего следствия. Место остаётся неясным, но среди имён и церковных подробностей проступает необыкновенный образ: мессу ведёт женщина.

Для присутствовавших это было началом того будущего, которого они ждали. Для инквизиторов стало одним из свидетельств ереси. До костров оставалось несколько месяцев.

Женщина на золотой карте Висконти-Сфорца сидит с книгой и папским посохом. Её коричневое одеяние кажется слишком простым для тиары. Если положить рядом изображение и рассказ о той пасхальной службе, трудно не увидеть связь.

«Попесса». Колода Висконти-Сфорца, XV век. Приписывается Бонифацио Бембо. Библиотека и музей Моргана, Нью-Йорк, MS M.630.3.

Эта близость однажды привела исследовательницу к догадке, о которой мы ещё поговорим. А пока мне хочется познакомиться с женщиной за столом. У неё были имя, вера и будущее, которого она ждала.

Гульельма и её семья

Майфреда была сестрой общины умилиатов в Милане. В центре её веры стояла другая женщина — Гульельма.

Около 1260 года Гульельма пришла в город с сыном. Её прошлое окружено преданиями. За ней закрепилось имя Гульельма Богемская; некоторые почитатели говорили о королевском происхождении. В Милане она появилась словно из другой, почти невидимой нам жизни. Здесь её узнавали уже по тому, что происходило рядом с ней.

Люди, которые знали её в Милане, искали у неё утешения и совета. Постепенно вокруг неё сложился круг мирян и религиозных женщин, связанный с цистерцианским аббатством Кьяравалле. Среди почитателей были представители влиятельных городских семей. Они жили в том же городе, враждовали и заключали союзы, занимались своими делами. Встречи вокруг Гульельмы давали им возможность принадлежать ещё к одной семье.

Именно так они могли называть своё сообщество: семья.

Мне нравится задержаться на этом слове. Семья может начинаться с того, что возле одного человека становится легче жить. Приходишь за советом, возвращаешься, встречаешь других людей — и однажды понимаешь, что у тебя есть место, где тебя ждут. У общины Гульельмы такая близость постепенно приобрела священный смысл.

У некоторых объяснение оказалось необычайным: в Гульельме они увидели Святого Духа, воплотившегося в женщине.

В следственных материалах сохранились рассказы о том, что сама Гульельма отвергала подобное поклонение. Напоминала о своих родителях и сыне, говорила о себе как о человеке. Тем удивительнее, какое большое место она заняла в жизни тех, кто к ней приходил.

Я думаю о встречах, после которых имя человека начинает значить больше, чем он сам успевает о себе рассказать. Для почитателей Гульельмы её присутствие было связано с надеждой. Даже её скромность они слышали внутри этого ожидания.

Гульельма умерла в начале 1280-х годов. Её похоронили в Кьяравалле. У могилы собирались почитатели, рассказывали о чудесах, отмечали дни её памяти. Смерть не разрушила связей, которые возникли при её жизни. Взгляд людей всё чаще обращался вперёд — туда, где их утрата должна была получить другой смысл.

Они ждали её возвращения.

Будущая папесса

Майфреда и Андреа Сарамита стали главными людьми этого ожидания. Андреа был мирянином, а не священником. Майфреда проповедовала и объясняла священные тексты. Вокруг умершей Гульельмы постепенно возникало представление о грядущей эпохе Духа.

В этом будущем Майфреде предстояло стать её наместницей на земле и занять папский престол.

Римский престол оставался занят, церковь жила своим порядком. Для части почитателей Гульельмы этот порядок был лишь преддверием новой эпохи. Они смотрели на Майфреду как на человека, чьё подлинное место ещё впереди.

В показаниях двух женщин из общины сохранилось объяснение этой надежды: раз Дух явился в женском теле, его земной наместницей должна стать женщина. Другие участники говорили о будущих духовных служениях. Каждый приближался к ожидаемому времени со своими словами и представлениями.

И всё же ожидание имело вполне осязаемые черты. Обсуждались богослужения и церковные должности. В разговорах появился Рим. Среди тех, кому в новой эпохе отводили сан кардинала, была швея Тария деи Понтари.

Одна эта подробность стоит долгого богословского объяснения. Если принять их надежду всерьёз, женщина, которую в обычной жизни знали по её работе, могла получить власть, недоступную ей в существующей церкви. Будущее меняло не только положение Майфреды. Оно позволяло другим людям иначе представить самих себя.

Мужчины действовали рядом с Майфредой. Во время пасхальной службы им принадлежали два ближайших к ней богослужебных служения. Будущий порядок представлялся общей жизнью: у каждого в нём могло быть своё место.

Сама месса состоялась 10 апреля 1300 года. Год был особенным: папа Бонифаций VIII объявил первый римский юбилей, и паломники отправлялись в Рим за отпущением грехов. В Милане небольшой круг верующих готовился к другому обновлению церкви.

Они были знакомы с опасностью. В предыдущие годы инквизиторы уже допрашивали некоторых из них и назначали покаяние. После этого новый допрос мог означать обвинение в повторной ереси, с куда более тяжёлыми последствиями.

Но на Пасху стол всё-таки приготовили.

Мне хочется задержаться возле приготовленного стола. Сколько лет ожидания могло сойтись в одном поступке? Вера в защиту, боязнь опоздать к чуду, решимость наконец сделать то, о чём давно говорили. Я перебираю эти возможности и чувствую, как близко надежда подошла здесь к повседневной жизни.

Через восемь дней инквизиторы впервые в том году допросили Майфреду.

Голоса в старых тетрадях

Голоса в старых тетрадях.

От этих людей осталось гораздо больше, чем могло бы остаться после уничтожения общины. До нас дошли четыре тетради нотариуса Бельтрамо Сальваньо с материалами процесса. Сейчас они хранятся в миланской Амброзианской библиотеке.

Я думаю о том, как далеко проделали путь эти голоса. Им предстояло пройти через допрос, запись нотариуса, столетия хранения — и всё-таки дойти до нас.

Ответы записаны в сокращённом пересказе, от третьего лица. Среди формулировок следствия проступают воспоминания о встречах, богослужениях, чужих словах. Для инквизиторов это было дело о ереси. Для нас в этих страницах остаются люди, которые пытались объяснить свою веру и сохранить жизнь.

У каждого свой голос. Кто-то вспоминает услышанное, кто-то говорит о собственном убеждении, кто-то меняет показания. Особенно трогают небольшие подробности: они на мгновение возвращают общине лица. За большим ожиданием стояли отдельные судьбы.

В ожидании возвращения Гульельмы особое место занимала Пятидесятница 1300 года. Летом Андреа говорил на допросе, что она уже воскресла и являлась почитателям. Для него связь с умершей продолжалась; следствие тем временем всё теснее окружало общину.

Осенью останки Гульельмы извлекли из могилы и сожгли. Майфреду, Андреа и ещё одну участницу общины передали светской власти как повторно впавших в ересь; их история закончилась казнью.

Майфреда не дождалась своего Рима. После рассказа о пасхальной службе особенно трудно принять этот короткий конец. В памяти остаётся женщина у стола — и будущее, которое присутствовавшие связывали с ней.

В записях суда сохранились их имена. Благодаря этим страницам мы можем приблизиться к давно исчезнувшему кругу людей и услышать хотя бы отзвук их надежды.

Полтора века между женщиной и картой

Теперь можно вернуться к колоде.

Около середины XV века для Висконти-Сфорца создают золотые карты. Среди изображений появляется женщина в папской тиаре и монашеском одеянии. В 1966 году исследовательница Гертруда Моукли предложила видеть в ней Майфреду.

У этой версии есть притяжение, которое я хорошо понимаю. Миланская история, миланская колода. Одеяние, которое сопоставляют с одеждой умилиатов. Возможная связь Майфреды с Висконти. Всё как будто сближается, и между судебными тетрадями и золотой поверхностью карты возникает тонкая дорога.

Мне хочется пройти по этой дороге ещё немного.

Полтора века разделяют Майфреду и золотую колоду. Версия Моукли связывает их через миланскую память, одежду и возможное родство с Висконти. Она остаётся одной из догадок о Попессе — и именно поэтому рядом с изображением открывается пространство для размышления.

Могла ли память о Майфреде сохраняться в семье? Могла ли женщина, не получившая своей власти при жизни, обрести её в маленьком золотом мире? Это вопросы, которые рождает версия Моукли. Я смотрю на тиару и книгу, и расстояние между картой и пасхальным столом уже ощущается иначе.

После знакомства с Майфредой у Попессы появляется для меня человеческая глубина. За неподвижной фигурой можно почувствовать ожидание, решимость, возможность другого будущего. Так действует история: однажды услышанное имя остаётся рядом с изображением.

И рядом могут звучать другие имена. У этой карты достаточно тишины, чтобы вместить несколько историй.

Иоанна в процессии

Другая история о женщине-папе была известна в Европе задолго до золотой колоды. Это легенда о папессе Иоанне.

В одной из наиболее распространённых версий она скрывает свой пол, учится и достигает такой известности благодаря знаниям, что её избирают папой. Рим видит в ней мужчину. Во время торжественной процессии она рожает ребёнка; тайна раскрывается, и её жизнь заканчивается.

Предание относило её жизнь к IX веку. В XIII столетии рассказ уже появляется в хрониках; особенно широко его разнесла хроника Мартина из Опавы. Оттуда Иоанна продолжила путешествие по книгам и изображениям, меняясь вместе с теми, кто о ней рассказывал.

К XV веку легенда уже принадлежала европейскому воображению. Женщина в тиаре могла напомнить о ней с одного взгляда: о знаниях, необычайном возвышении, тайне, которую невозможно было удержать навсегда.

«Папесса Иоанна». Иллюстрация легенды из «Нюрнбергской хроники» Хартмана Шеделя, 1493 год. Ксилография; фрагмент страницы немецкого издания.

Истории Иоанны и Майфреды по-разному отзываются в этой фигуре. В легенде Иоанна достигает власти, скрывая свой пол. Почитатели Майфреды надеются на женщину именно как на женщину. У одной тайна оберегает достигнутое; у другой женское воплощение Духа становится основанием будущего.

Если видеть на карте Иоанну, можно прочитать в ней историю сокрытия. Если думать о Майфреде — историю признания, которого так и не произошло.

У Попессы есть и ещё один возможный облик.

Средневековое и ренессансное искусство охотно изображало отвлечённые понятия в женском облике. Исследователи сопоставляли Попессу с Матерью-Церковью. Книга и знаки духовной власти тогда говорят о том, что она олицетворяет, — подобно весам в руках Правосудия.

В таком прочтении женщина на карте становится образом самой Церкви. Мне нравится, как от этого меняется её молчание. Книга в руках, складки одежды, неподвижная тиара — всё приобретает торжественность, словно маленькая фигура хранит нечто гораздо большее, чем собственную историю.

Новое имя

Много позднее у карты появится имя Верховной Жрицы. В колоде Уэйта и Памелы Колман Смит она сидит между светлой и тёмной колоннами. У её ног лежит лунный серп, за спиной висит завеса, в руках — частично прикрытый свиток.

В книге «Иллюстрированный ключ к Таро» Уэйт объясняет это сокрытие как различие между тем, что произнесено, и тем, что подразумевается. Перед нами уже другой язык изображения. Знаки христианской папской власти уступают место сложному мистическому образу.

«Верховная Жрица». Памела Колман Смит. Колода Райдера — Уэйта — Смит.

Значения будут накапливаться, меняться вместе с рисунком и с людьми, которые его рассматривают. До Жрицы с завесой и лунным серпом колоде предстояло прожить ещё несколько столетий. А нить уже тянется: женщина хранит книгу, и нам хочется узнать, что осталось за её спокойным взглядом.

Но я пока возвращаюсь к старой карте — к коричневым складкам одежды, книге и тиаре, которые не вполне сходятся в привычный порядок.

После истории Майфреды мне хочется всматриваться в неё дольше. Тайна обрела близкое, человеческое измерение: за золотой фигурой можно представить женщину, однажды надевшую священническое облачение и проведшую службу для людей, доверявших ей своё будущее.

Имя Майфреды теперь остаётся рядом, когда я беру эту карту.

И это тоже один из способов, которыми живёт колода. Игра даёт изображению место на столе; история меняет то, что мы в нём замечаем. Один человек видит церковную аллегорию. Другой вспоминает опасную легенду. Третий задерживается на фигуре, которой в обычной жизни не находилось такого места.

Попесса остаётся в руке. Партия продолжается.

Рядом с ней — император и влюблённые, старик, люди перед Колесом Фортуны. Их соседство манит дальше, за пределы миланского двора. Там нас ждёт мир, в котором эти фигуры жили ещё прежде, чем стали картами.

Примечания к разделу

Глава 3. Мир на картах

Из Милана 1300 года вернёмся к золотым картам XV столетия. Теперь я хочу разложить их чуть шире и посмотреть на соседей Попессы. Чтобы понять их лица и жесты, нам понадобится мир за пределами карточного стола — его праздники, вера и представления о человеческой участи.

У человека наверху Колеса Фортуны ослиные уши.

Он сидит с жезлом в руке, и надпись рядом сообщает: regno — «царствую». Можно было бы принять эту фигуру за уверенного хозяина положения, если бы не уши. Они торчат над головой и портят всю торжественность.

Слева другой человек поднимается: regnabo — «буду царствовать». Справа третий уже опускается вниз головой: regnavi — «царствовал». Внизу бородатая фигура стоит на четвереньках. Ей досталось самое безрадостное объяснение своего положения: sum sine regno — «я без царства».

Это одна из карт Висконти-Сфорца. Та самая золотая колода, к которой мы возвращаемся после истории Попессы. В центре колеса — крылатая женщина с повязкой на глазах. Фортуна не смотрит, кого поднимает и кого опускает.

Мне хочется задержаться возле человека наверху. Он уже получил то, чего остальные ждут или что успели потерять. Но его положение держится на устройстве, которое по самому своему назначению должно вращаться. Победителю трудно вообразить следующий поворот. Художник оставил для этого места ослиные уши.

В золотой колоде, созданной для могущественного семейства, такое изображение выглядит почти дерзостью. Однако при дворе, пережившем смену династии, смысл колеса едва ли нуждался в долгом объяснении. Франческо Сфорца стал герцогом Милана; власть Висконти продолжилась через его брак с Бьянкой Марией. То, что для одного человека было подъёмом, для другого могло стать концом привычного мира.

Карты не понадобилось изобретать заново, чтобы рассказать об этом. Колесо Фортуны уже принадлежало европейскому воображению. Подобные образы жили в рукописях и искусстве задолго до Таро.

Старая колода похожа на послание, к которому мы ищем ключ. Многие её фигуры были знакомы первым зрителям: женщина с весами, правитель, старик, влюблённые, смерть. Они встречались и за пределами игрового стола. Мне хочется пройти вслед за ними и увидеть, какие истории они принесли с собой.

Говорящие стены

В начале XIV века Энрико Скровеньи заказал Джотто росписи капеллы в Падуе. До первых известных колод Таро оставалось больше столетия. Внизу расписанных стен появились фигуры пороков и добродетелей, выполненные так, словно перед нами каменные изваяния.

Среди добродетелей — Сила, Умеренность, Правосудие. Позднее мы встретим их на картах.

Я представляю, как меняется встреча с образом, когда он переходит со стены на маленький лист. У отвлечённого качества уже есть тело, одежда, жест. О справедливости можно говорить, показывая женщину с весами. Позднее эту фигуру удастся держать в ладони, но за ней останется пространство храмов и городских залов.

В капелле эти фигуры включены в рассказ о человеческом выборе. Пороки и добродетели ведут взгляд к Страшному суду, занимающему стену над входом. Стоящий внутри человек видит перед собой не только отдельные истории из Писания. Вокруг него складывается пространство, где поступки имеют последствия.

Под огромной сценой суда коленопреклонённый Энрико предлагает Богоматери маленькую модель собственной капеллы. Он вошёл в изображённый мир вместе с даром, который существует и в настоящем: маленькое здание на фреске находится внутри большого здания, где фреска написана.

В этой подробности для меня есть что-то очень человеческое. Заказчик оставил на стене своё присутствие. Среди событий, решающих участь мира, нашлось место человеку, который построил храм и надеялся, что его дар будет принят.

Через несколько десятилетий другой город поручит живописи говорить уже с теми, кто управляет земными делами.

В 1338–1339 годах Амброджо Лоренцетти написал в сиенском Палаццо Пубблико цикл о добром и дурном правлении. В этом зале заседал Совет девяти. Правители видели на стенах последствия собственных решений.

В аллегории доброго правления Правосудие следит за весами. От них вниз идут шнуры; через фигуру Согласия они связывают шествие граждан с величественным олицетворением сиенской общины. Здесь справедливость буквально удерживает город вместе.

Когда я смотрю на этот шнур, отвлечённое слово становится понятнее. Город существует потому, что множество людей согласились принадлежать одному порядку. Связь может ослабнуть, порваться, превратиться в принуждение. Лоренцетти дал ей форму, которую можно увидеть.

Правосудие на игральной карте будет гораздо меньше. Оно поместится между пальцами. Но узнаваемая фигура принесёт с собой часть большого разговора — о мере, власти, человеческих поступках. Её будущая жизнь в гадании начнётся не на пустом месте.

Кто побеждает победителя

И всё же знакомые изображения ещё не составляют игру. Почему их собрали вместе? Что связывает любовь с правителем, старика со смертью, добродетель с повешенным человеком?

Триумф проходит через город.

У ранних карт было имя, которое помогает подойти к этому вопросу: trionfi — «триумфы».

Триумф предполагает победителя. Он проходит перед зрителями, показывает силу, ведёт за собой тех, кого покорил. В итальянской культуре такие образы жили и в праздничных шествиях, и в искусстве, и в поэзии. Побеждать могли также Любовь, Смерть, Слава — тогда победителю требовалось человеческое лицо, колесница, знаки власти.

Франческо Петрарка построил свои «Триумфы» как череду сменяющих друг друга господств. Любовь подчиняет людей. Целомудрие одерживает верх над Любовью. Смерть обрывает человеческую жизнь, но Слава сохраняет имя умершего. Время побеждает и Славу. Последнее торжество принадлежит Вечности.

Здесь никто не может остановить рассказ на своей победе.

Мне особенно понятен переход от Смерти к Славе. Человек ушёл, а о нём ещё говорят. Его присутствие продолжается в чужой памяти, в книге, в рассказе, который передают дальше. Потом приходит Время — и становится ясно, что память тоже нуждается в тех, кто будет её хранить.

Часть такого пути мы проделали с Майфредой. Её имя осталось в судебных тетрадях; спустя столетия версия Моукли вновь приблизила его к золотой карте. С тех пор, всматриваясь в Попессу, мы можем услышать отзвук старой миланской истории.

Поэма Петрарки даёт важную параллель к миру карточных триумфов. Исследователи обращаются к ней, пытаясь понять замысел ранних колод. А я задерживаюсь на самом движении: один победитель уступает другому, за пределами каждой достигнутой высоты остаётся новая сила. Такое движение узнаётся и за игровым столом.

При миланском дворе экспериментировали с аллегорическими играми ещё до известных нам колод. Около 1415 года Марциано да Тортона описал игру для Филиппо Марии Висконти; изображения для неё писал Микелино да Безоццо. В ней были особые фигуры, превосходившие обычные карты. Это ещё не привычное Таро, но уже близкий вопрос: как превратить набор персонажей в систему, где у каждого есть место и сила?

Постепенно у знакомых образов появляется новое отношение друг к другу. В живописи Правосудие можно поставить возле других добродетелей. В игре приходится решить, какую карту оно побьёт и перед какой уступит.

И тут изображение начинает делать то, чего от него не требовала стена: участвовать в исходе партии.

За столом можно было просто хотеть выиграть, беречь сильную карту, следить за рукой соперника. И всё же в самом порядке игры оставалось любопытное ощущение: высокая должность не гарантирует последнего слова. Есть силы, перед которыми человеческий титул оказывается недостаточным.

Человек вниз головой

Среди этих фигур есть одна, возле которой праздничное движение словно спотыкается.

Мужчина висит за ногу на деревянной перекладине. Голова внизу, другая нога согнута. На карте Висконти-Сфорца его тело не выглядит изувеченным. В неподвижности фигуры есть что-то, что удерживает взгляд.

Современные толкователи увидят в нём остановку, новый ракурс, отказ от привычного движения. За старым изображением открывается и другая история — тревожная, связанная с городом и человеческим именем.

В итальянских городах существовала pittura infamante — позорящая живопись. Изображение человека могли выставить на публичной стене, чтобы его имя стало предметом осуждения. Особенно выразительным был перевёрнутый человек, подвешенный за ногу. С подобными изображениями связывали предательство и преступление против общины.

Для такого наказания в образе не обязательно было иметь осуждённого перед собой. Репутацию можно было преследовать и тогда, когда сам человек находился далеко. По городу ходили те, кто его знал, кто слышал его имя, кто впоследствии мог иметь с ним дело. Стена рассказывала им, как теперь следует на него смотреть.

Сегодня тоже бывает, что имя человека отделяется от него и начинает самостоятельную жизнь. Оно появляется рядом с обвинением, повторяется, обрастает чужими объяснениями. Человека в комнате нет, а его уже судят. Старая позорящая живопись пользовалась другой поверхностью, но в этой дистанции между человеком и его изображением есть нечто знакомое.

В ранней карточной традиции фигуру Повешенного связывают с Предателем. Рядом с памятью о позорящей живописи образ получает напряжение, которое трудно почувствовать с первого взгляда. Тихая золотая поверхность хранит отзвук публичного осуждения; позднее её прочтут иначе, и у фигуры появятся новые голоса.

Колода переносила на стол не только власть и добродетели. В ней нашлось место человеку, которого общество выставило вниз головой.

За пределами титула

Следом хочется взглянуть на Смерть.

В миланской колоде сохранилась карта со скелетом. Для двора, который заказывал нарядные одежды своим карточным персонажам, это почти предельная простота. Здесь трудно различить происхождение, должность, семейное богатство. У скелета нет костюма, позволяющего устроить привычную встречу по правилам старшинства.

Я кладу его мысленно рядом с императором. На одной карте знаки власти, на другой — тело, с которого исчезло всё, что делало человека узнаваемым. Между ними возникает разговор даже без гадания.

Позднее в этой карте станут читать перемену, завершение этапа, освобождение места для нового. У зрителя XV века за скелетом стояли христианские образы смерти и воскресения. Долгая жизнь карты соединит эти разные встречи с ней. Я всматриваюсь в простую фигуру и чувствую, сколько вопросов она способна удержать.

И всё-таки смерть не закрывала весь рассказ. В христианском мире за ней оставалась перспектива суда и вечной жизни. Мы уже видели эту перспективу на стене капеллы Скровеньи: земные поступки входят в историю, которая продолжается за пределами земного времени.

Рядом с человеческими фигурами в колоде оказались изображения, перед которыми титулы теряют значение. Наборы и порядок ранних козырей различались: у каждого сохранившегося комплекта свой ритм. Тем интереснее смотреть, как любовь, власть, время и смерть находили соседство на маленьких листах.

Но уже само соседство меняло масштаб. Любовь, правление, общественное осуждение, старость, смерть — на стол помещались вещи, которые в обычной жизни разделяли годы.

Собрать мир в ладони

Теперь я иначе смотрю на золото Висконти-Сфорца.

Перед следующим ходом.

В первой главе оно говорило о богатстве заказчиков и искусстве мастеров. После Попессы за ним проступила тревожная миланская история. Теперь становится виден ещё один слой: большой мир изображений, из которого колода получила своих персонажей.

Колода собирала образы, которыми уже говорили о власти, вере, любви, человеческом достоинстве. Теперь их можно было перемешать и раздать. Мне нравится эта перемена масштаба: большой мир приближается настолько, что его героев удаётся перебрать между пальцами.

На стене Правосудие оставалось на своём месте. В колоде оно могло попасть ко мне или к человеку напротив. Участь партии зависела от того, кому достался император, кто сохранил сильный козырь, когда пришлось его отдать.

В этом есть маленькая странность, которую легко пропустить: человек держит в руках изображение силы, большей, чем он сам. Он распоряжается картой Смерти, хотя собственной смертностью распорядиться не может. Отдаёт императора, не имея права решать судьбу настоящего государя. Несколько мгновений большая жизнь подчиняется правилам маленькой игры.

А потом карта ложится на стол, и власть над ней заканчивается.

Я всё ещё вижу ослиные уши у победителя на Колесе Фортуны. Возможно, они нужны и нам: в тот момент, когда кажется, что удалось удержать весь смысл в руках.

Именно узнаваемость изображений сделала колоду столь вместительной. Новые поколения могли приходить к ней со своими вопросами. Позднее в этих фигурах станут искать ответы о будущем, о скрытых желаниях, о внутренней жизни. До этого мы ещё дойдём. Пока перед нами игра, вобравшая знакомые образы и заставившая их встречаться в меняющемся порядке.

Но у этой встречи были и недовольные свидетели.

Для человека, который видел в картах опасное развлечение, соседство священных образов, денег и азарта могло выглядеть совсем иначе. Колоду держали в ладонях, спорили из-за неё, выигрывали и проигрывали. На столе лежали фигуры, которые говорили о спасении и человеческой участи, — а участники партии думали о следующем ходе.

Скоро мы услышим тех, кто хотел прекратить эту игру. Для них карты должны были отправиться со стола в огонь.

Примечания к разделу

Глава 4. Проповедники против карт

Мы остаёмся в Италии эпохи ранних колод, но выходим из придворных комнат на городскую площадь. Здесь карты увидят люди, для которых игра связана с тревогой за чужую душу. Прислушаемся к ним: спор вокруг колоды тоже стал частью её истории.

У проповедника тоже была картинка.

Бернардино из Сиены держал перед людьми дощечку с именем Христа: несколько букв внутри сияющего солнца. В изображении Сано ди Пьетро, написанном вскоре после его смерти, монах стоит с этой дощечкой в руке. На ней — YHS, одна из форм монограммы имени Иисуса.

Человек, выступавший против игральных карт, сам обращался к зрению своих слушателей. Слова звучали и исчезали. Знак можно было унести с собой, поместить в доме, увидеть на следующий день.

Бернардино Сиенский. Сано ди Пьетро, предположительно 1447 год. Метрополитен-музей.

В прошлой главе мы смотрели, как знакомые образы собирались в колоду. Теперь возле них появился человек, который хотел изменить направление нашего взгляда. От игрового стола — к имени Христа. От ожидания выигрыша — к заботе о спасении.

И где-то между двумя этими направлениями оставался ремесленник. Он умел делать маленькие изображения. От того, что на них было нарисовано, теперь зависело, назовут ли его труд полезным или губительным.

Площадь вместо комнаты

Бернардино был францисканцем. Его слушали в разных итальянских городах; для проповедей сооружали деревянные помосты. Публичная речь выходила из храма на площадь, где человека окружали и соседи, и незнакомые люди.

Мне кажется, это многое меняет в самой возможности отказаться от привычки. Дома можно положить колоду в ящик и решить, что больше её не достанешь. На площади отказ становится видимым. Ты приносишь вещь, отдаёшь её, и окружающие видят поступок. Завтра они могут вспомнить, что ты обещал сегодня.

В рассказах о проповедях Бернардино появляются сожжения предметов, связанных с азартом и суетой. Игровые принадлежности превращались в наглядное свидетельство обращения: то, что ещё недавно было частью повседневной жизни, теперь считалось опасностью, от которой удалось освободиться.

Огонь помогал сделать решение окончательным. Из ящика колоду можно достать. Из пепла — уже нет.

В ранних свидетельствах рядом с огнём упоминаются карты, называемые naibi, игральные кости и другие принадлежности игры. Какие фигуры исчезли в каждом из этих костров, уже трудно рассмотреть. Пепел хранит свою тайну; сохранившиеся колоды делают каждую такую утрату особенно ощутимой.

Остаётся другое: проповедник видел в игре занятие, способное захватить человека. Деньги, время, злость на соперника, попытка отыграться — всё это складывалось в жизнь, которая всё хуже подчинялась собственному хозяину.

Такой страх понятен и без средневековой картины мира. Кто-то садится за стол ненадолго, а потом обнаруживает, что давно перестал выбирать, когда встать. Следующий ход кажется необходимым именно потому, что предыдущий принёс потерю.

Для проповедника к этому добавлялась опасность духовная. Игра могла отнять у человека не только имущество. Она приучала его жить ожиданием удачи, браниться, проклинать, забывать о том, чему он должен был принадлежать.

Ремесло после костра

В житийной традиции о Бернардино сохранился рассказ о мастере игральных карт. После выступления против игры тот жалуется, что лишается заработка: это его ремесло, другого он не знает. Бернардино предлагает ему делать изображения монограммы Христа.

На пороге мастерской.

Рассказ заканчивается благополучно: новый труд приносит мастеру доход.

В этом предании умение мастера оказывается важнее прежнего назначения его изделий. Он продолжает создавать маленькие изображения, только теперь с ними будут обращаться к другой надежде. Мне интересно это соседство рук, ремесла и веры.

Мастеру оставляют его умение. Меняют то, чему оно служит.

В XVII веке Бернардино Капителли создаст по композициям Рутилио Манетти серию гравюр о жизни святого. Один из эпизодов соединяет сожжение вещей в Болонье с передачей знака Христа. Через два столетия история всё ещё нуждается в изображении, чтобы дойти до зрителя.

Я думаю об этом мастере как о человеке, который оказался между двумя чужими желаниями. Игроку нужна колода. Проповеднику нужен знак, возвращающий к вере. Оба рассчитывают на его руки.

В этой истории граница проходит внутри самой картинки. Маленькое изображение может помогать человеку молиться, а может удерживать его за игровым столом. Материал не объясняет разницы. Для неё нужны намерение, привычка, обстоятельства — всё то, чего не увидишь, просто подняв вещь с земли.

И вскоре Бернардино самому пришлось объяснять собственный знак.

Подозрение меняет сторону

Почитание имени Иисуса вызвало возражения. Противники обвиняли Бернардино в ереси: не превращается ли дощечка с буквами в самостоятельный предмет поклонения?

В 1426 году его вызвали в Рим. Бернардино подготовил защиту: монограмма, объяснял он, обращает мысль к Христу. Вопрос о маленькой дощечке оказался вопросом о том, как человек смотрит на священное изображение.

Обвинение не устояло. Ему разрешили продолжать проповедь и пользоваться монограммой.

В этой истории меня задерживает сам вопрос. Где заканчивается напоминание и начинается вера в вещь? Один человек смотрит на изображение и обращается мыслью дальше него. Другой ждёт, что изображение само что-нибудь сделает. Снаружи их жесты могут быть очень похожи.

Бернардино пришлось защищать различие, которое его противники отказывались видеть. Человек, осуждавший чужие изображения, столкнулся с подозрением к своему.

Он умер в 1444 году. В 1450-м его причислили к лику святых. Примерно к той же эпохе относятся золотые карты Висконти-Сфорца. Память о проповеднике становилась священной, а мастера продолжали работать над колодами. Разные изображения жили совсем рядом, порой в одних и тех же городах.

Бернардино приглашал в Милан и сам Филиппо Мария Висконти — тот самый герцог, который интересовался необычными карточными играми. Значит, двор и проповедь могли встречаться в жизни одного человека. Привычная картина двух отдельных лагерей оказывается тесной для людей той эпохи.

Лестница в другую сторону

Один из самых выразительных противников карточных триумфов не оставил нам своего имени.

Сохранилась анонимная проповедь об игре. Её датировку обсуждают; обычно речь идёт о второй половине XV века или времени около 1500 года. В 1900 году Роберт Стил опубликовал текст, который стал важным документом для истории Таро.

Проповедник различает кости, обычные карты и триумфы. В его притче дьяволы устраивают собственное подобие церкви: таверна заменяет храм, хозяин таверны — священника, игровой стол — алтарь. Золотая монета занимает место святыни.

Дальше он переходит к самим триумфам. Его возмущает, что папу, императора, добродетели и небесные образы заставляют участвовать в игре. Двадцать один козырь он представляет ступенями лестницы, ведущей вниз, в ад.

Здесь узнаваемость изображений оборачивается обвинением. В предыдущей главе она помогала нам понять, почему колода была близка своим первым зрителям. Теперь именно близость к священному делает её особенно опасной в глазах автора.

Папа на карте — хороший пример. В колоде Висконти-Сфорца он сидит в тиаре, поднимает руку для благословения и держит крест. Это изображение духовной власти. Но внутри партии у него есть ещё одно свойство: он может уступить более сильному козырю.

Мне легко понять, почему здесь возникал спор. Для игрока карта оставалась частью правил. Для проповедника священная фигура уже была втянута в отношения, которым не должна подчиняться. Одни и те же пальцы могли бережно держать образ и через мгновение бросить его на стол.

Анонимный автор перечисляет триумфы, которые осуждает. В списке есть Попесса, Любовь, Колесо, Повешенный, Смерть, Дьявол, небесные светила. Он хотел предупредить слушателей, а заодно сохранил для нас названия и порядок карт.

Так враг колоды оказался одним из её свидетелей.

Мы не знаем, сколько слушателей после такой проповеди перестали играть. Зато можем прочитать, какие изображения автор рассчитывал встретить в их руках. Его раздражение пережило обстоятельства, в которых прозвучало, и стало частью памяти о Таро.

Флоренция отдаёт вещи огню

К концу XV века во Флоренции появился другой проповедник — доминиканец Джироламо Савонарола. Его призывы к религиозному и нравственному обновлению приобрели политическую силу. После изгнания Медичи в 1494 году он получил большое влияние в городе.

7 февраля 1497 года состоялся знаменитый костёр тщеславия. Вещи, объявленные суетными или нечестивыми, публично уничтожали. Книги, картины, украшения переставали быть частным имуществом и становились материалом для общего очищения.

Я задерживаюсь на этом переходе. У предмета была собственная история: кто-то его покупал, выбирал, получал в подарок. На площади оставалось одно общее определение — то, от чего необходимо избавиться.

Возможно, для одного человека такой отказ был освобождением. Для другого — потерей, на которую трудно возразить перед соседями. Само пламя не позволяет различить эти чувства. Оно принимает вещи одинаково.

Город, отдающий огню свои удовольствия, остался в памяти сильным и тревожным образом. Вокруг костра выросли рассказы об отречении от красоты. Я думаю о том, сколько личных историй исчезло вместе с вещами: о подарке, любимой книге, изображении, которое кто-то прежде рассматривал с удовольствием.

А в одном сохранившемся предмете встречаются лицо самого Савонаролы и продолжение его истории.

В Лондонской Национальной галерее хранится небольшая двусторонняя картина, созданная, вероятно, около 1500–1540 годов. На одной стороне — его профиль. На другой — казнь Савонаролы и двух его товарищей на площади Синьории 23 мая 1498 года.

Их повесили, а тела сожгли. Тот, чьи проповеди помогли превратить площадь в место уничтожения вещей, сам закончил жизнь на этой площади.

Круг словно замыкается, и от этого соседства становится не по себе. Сначала площадь принимает вещи, затем людей. Я смотрю на две стороны картины и думаю о том, как трудно современнику увидеть собственную участь среди событий, которые он помогает приблизить.

Я оставляю рядом обе стороны картины. Лицо человека и то, что с ним произошло. Этого соседства достаточно, чтобы почувствовать тяжесть истории.

Другая колода

Золотая колода могла храниться среди сокровищ двора. У более простых карт складывалась другая жизнь: их покупали, изнашивали, заменяли. И за пределами дворцовых комнат изображения находили всё новые руки.

Дорогу им открывала печать.

С деревянной доски можно было получить сразу целый лист изображений, затем раскрасить его и разрезать. Такое производство делало карты доступнее. Колода переставала быть только дорогой вещью, созданной для определённого владельца.

В Национальной галерее искусства в Вашингтоне хранится итальянский печатный лист из собрания Розенвальда. На нём фигурки ещё стоят рядами, до разрезания на отдельные карты. Небесные светила, правители, добродетели, Дьявол — большой разговор о мире размещён на одном листе бумаги.

Лист игральных карт. Италия, XV век. Ксилография, собрание Розенвальда.

Для меня в этих рядах есть спокойная сила ремесла. Один лист уже отпечатан. Доска ещё может дать следующий. Отказавшийся от игры человек уничтожает свою колоду, но для исчезновения игры этого мало: другие люди продолжают желать её.

И понимали её тоже по-разному.

В 1565 году Франческо Пишина из Карманьолы опубликовал рассуждение о порядке фигур Таро. Он видел в них нравственные наставления и признаки христианского замысла. Те же образы, которые анонимный проповедник представлял ступенями падения, другой автор считал способными направлять к добру.

У Пишины колода получает иной голос. Рядом с тревожной лестницей анонимного проповедника возникает путь нравственного размышления. Одни и те же фигуры позволяли людям остановиться перед разными вопросами — и каждый видел в них что-то важное для себя.

Картинка могла тревожить, напоминать о вере, доставлять удовольствие в игре. Человек приходил к ней со своей жизнью, и встреча каждый раз происходила заново. Наверное, в этой способности откликаться и заключалась часть её долгой притягательности.

После костров история Таро продолжалась. Колоды печатали, меняли, раздавали; вокруг них складывались правила, споры, толкования. Несколько столетий между итальянскими проповедниками и парижскими оккультистами были наполнены этой жизнью.

Впереди у колоды было ещё одно удивительное превращение: знакомые фигуры обретут древние имена.

В 1781 году Антуан Кур де Жебелен опубликует объяснение, которое перенесёт её происхождение из европейских городов в Древний Египет. Знакомые фигуры станут для него следами утраченной мудрости.

Мы начали с маленькой дощечки, направлявшей взгляд к священному имени. Теперь подойдём к игровому столу, возле которого другой человек почувствует присутствие далёкой мудрости. В его рассказе колода станет книгой, пережившей гибель древнего мира.

Примечания к разделу

Глава 5. Египет на игровом столе

От итальянских площадей XV века наша дорога делает большой шаг — во Францию XVIII столетия. Колода уже прожила несколько веков игровой жизни. В Париже я хочу задержаться возле человека, который увидит в знакомых рисунках следы совсем другого, древнего мира.

Первой ему показали карту «Мир».

Так Антуан Кур де Жебелен вспоминал встречу, после которой у Таро появилось новое прошлое. Он пришёл в гости к знакомой даме и застал её за карточной игрой. Для гостя выбрали особенно странное изображение, будто предлагая объяснить то, что остальные привыкли принимать без объяснений.

Карта называлась «Мир». На ней было достаточно фигур, чтобы учёный задержался возле стола.

В своём рассказе он утверждает: стоило взглянуть на изображение, и смысл стал понятен. Гости оставили игру, стали показывать ему другие карты. Через четверть часа колода была рассмотрена, объяснена и объявлена египетской.

Иногда для открытия достаточно короткой встречи. Взгляд задерживается на одной детали, затем другая отвечает ей — и знакомая вещь начинает казаться входом в большой, ещё неведомый мир. В воспоминании Жебелена такой встрече хватило четверти часа.

Он рассказал о ней в восьмом томе «Первобытного мира», вышедшем в 1781 году. Сам визит состоялся несколькими годами раньше. Имя хозяйки осталось за инициалами; в центре воспоминания сохранились карты и внезапная радость узнавания.

Мне нравится, что вход в эту историю так прост: человек приходит в гости и задерживается возле чужой игры.

Человек, который искал начало

До этой встречи Жебелен уже привык видеть за знакомыми вещами гораздо более древний порядок.

Открытие за карточным столом.

Он был сыном протестантского пастора Антуана Кура. Учился в Лозанне, преподавал будущим пасторам, затем поселился в Париже и занялся историей религий и языков. Рядом с учёными занятиями оставалась работа в защиту французских протестантов. В книге «Тулузские письма», вышедшей в 1763 году, он обращался к делам людей, пострадавших от религиозного преследования.

За ним стояли годы работы, книги, общественные связи. К игровому столу он подошёл с вопросами, которые давно занимали его: откуда приходят наши образы, что переживает века, где искать начало знакомых историй?

Жебелен состоял в масонской ложе «Девять сестёр», был знаком с Бенджамином Франклином, участвовал в учёных обществах. Его многотомный труд читали и обсуждали. Современная исследовательница Анн-Мари Мерсье-Февр показывает, насколько заметным было это сочинение для людей его времени, хотя сегодня мы чаще вспоминаем лишь несколько страниц о картах.

Антуан Кур де Жебелен. Гравюра Франсуа Юо по рисунку Андре Пюжоса, 1784 год.

В названии «Первобытный мир» Жебелен слышал мир первоначальный: древнюю основу, следы которой, по его замыслу, сохранились в мифах, словах, обрядах и изображениях. Он искал прошлое, которое продолжает жить в настоящем, даже когда его уже не узнают.

Его занимало сходство вещей, разделённых временем. Если разные народы рассказывали похожие истории, за ними могло стоять общее начало. Если слово распадалось на части, похожие на древние корни, оно словно сохраняло память, утраченную его нынешними носителями.

Такой взгляд обещал очень многое. Повседневность становилась поверхностью, под которой продолжало жить забытое знание. Нужно было найти верный угол зрения — и то, что казалось случайным, складывалось в порядок.

Мне понятно притяжение этой работы. Бывает, что долго рассматриваешь разрозненные вещи и вдруг замечаешь связь. Она приносит почти физическое облегчение. Теперь можно объяснить, почему всё устроено именно так.

С колодой это чувство получило особенную силу. Изображения были близко, их можно было рассмотреть одно за другим. Каждая новая фигура приглашала продолжить поиск.

Так началось путешествие по знакомым картам с незнакомыми прежде именами.

Древние имена знакомых фигур

Его объяснения дают картам новые имена и новых предков.

Колесница становится у него торжествующим Осирисом. В женщине на карте Звезды он видит Исиду, а в её воде — благодетельный разлив Нила. Дьявол получает имя Тифона. Европейские изображения в этом прочтении словно обращаются другой стороной: за ними проступают боги далёкой страны.

Попесса, с которой началось наше путешествие за пределы миланского двора, тоже меняет принадлежность. Жебелен называет её Верховной Жрицей. Папа оказывается Верховным Жрецом, а женщина рядом с ним — его супругой. Христианские названия он объясняет поздним искажением: изготовители карт переименовали то, чего уже не понимали.

В его прочтении необычная женщина получает место в ином священном порядке. Мы уже встречали возле неё Майфреду, Иоанну, образ Церкви. Теперь Жебелен открывает ещё одну дверь — туда, где книга в женских руках хранит мудрость Египта.

Я снова смотрю на Попессу. Как меняется встреча с картой, когда рядом с ней звучит другое имя? Тиара, книга, неподвижная поза остаются на месте, а воображение уже обращается к далёким храмам. Именно так египетская версия вошла в жизнь этого изображения.

Возле Повешенного Жебелен задерживается особенно надолго.

В третьей главе мы подошли к нему через память о публичном позоре. Жебелен ищет в колоде четыре главные добродетели. Правосудие, Сила и Умеренность на месте. Где же Благоразумие?

На месте недостающей добродетели он обнаруживает человека вниз головой.

И тут объяснение начинает вмешиваться в рисунок. По мысли Жебелена, первоначально человек стоял и осторожно поднимал ногу, выбирая, куда поставить её дальше. Такой жест выражал благоразумие. Поздний изготовитель неправильно понял образ и превратил человека с приподнятой ногой в повешенного.

В таблице к его книге человек вновь окажется на ногах.

Я задерживаюсь возле двух фигур. Один человек висит, другой осторожно выбирает следующий шаг. Несколько линий меняют всё ощущение образа: неподвижность становится движением, тревога уступает вниманию к земле под ногами.

Жебелен видел здесь возвращение утраченного смысла. Мне интересно всматриваться в сам жест: нога ещё поднята, решение ещё не завершено. У Благоразумия появляется мгновение, в котором можно узнать собственную нерешительность перед важным шагом.

Так толкование приобретает зримую форму. Рядом со старой картой рождается новое изображение, и у читателя появляется возможность сравнить их, задержаться возле каждого.

У Таро будет немало таких встреч. Человек подойдёт к фигуре со своим вопросом, заметит деталь, прежде остававшуюся в тени, и попробует выразить найденное. Иногда из этого вырастет книга, иногда — другая колода.

Мне нравится наблюдать за этим продолжением: рисунок словно приглашает к разговору, который длится дольше человеческой жизни.

Второй голос в томе

Жебелен не оставил своим читателям только собственное объяснение. Следом в томе опубликовано другое сочинение — «Исследования о Таро и о гадании на картах Таро». Автор подписан сокращённо; его обычно называют графом де Мелле.

У второго текста другой центр тяжести. Древность колоды важна и здесь, но речь прямо обращается к гаданию. Карточные изображения становятся знаками, которые можно соединять и читать.

Особое будущее получит одна мысль этого автора: двадцать две карты сопоставлены с двадцатью двумя буквами еврейского алфавита. Изображения, по его рассуждению, способны образовывать сочетания, подобные фразам.

Позднейшие оккультисты пойдут по этому пути дальше. Здесь же уже приоткрыта дверь: карта может принадлежать и нарисованному миру, и алфавиту, через который этот мир объясняют.

Здесь я мысленно возвращаюсь к игровому столу. В партии соседство карт зависит от раздачи и хода. При чтении расклада соседство тоже начинает что-то менять, но теперь человек спрашивает, о чём оно говорит. Фигура воспринимается как знак, а последовательность — как сообщение.

Авторство этого перехода часто растворяется в громком имени Жебелена. На корешке стоит имя создателя «Первобытного мира»; второй голос приходится искать внутри тома. Но для нашей истории важно услышать обоих. Один утверждает, что перед нами древняя книга. Другой описывает, как книга может отвечать.

Царский путь

У самой колоды Жебелен нашёл и египетское имя. Он разделил слово «Таро» на предполагаемые древние части и получил «царский путь».

Красивое название. В нём есть движение, достоинство, обещание пройти через всю человеческую жизнь. Оно словно заранее подходит книге, которую он хочет увидеть в картах.

Это предложенное Жебеленом толкование имени. Читая его страницы, я чувствую, как название задаёт направление путешествию: от знакомой игры — к священным образам, от отдельной фигуры — к рассказу о мире.

В 1781 году древнеегипетская письменность ещё не была расшифрована в том смысле, в каком её смогут читать позднее. Розеттский камень найдут в 1799-м. В 1822 году Жан-Франсуа Шампольон объявит результаты работы, ставшие решающим шагом в дешифровке. Успеху предшествовали исследования других учёных, в том числе Томаса Юнга: Египет заговорил для европейских исследователей благодаря длительному сравнению текстов и знаков.

У людей конца XVIII века Египет оставался страной знаков, к которым ещё искали ключ. За каменными надписями чувствовался голос, ожидающий, когда его услышат. Это ожидание придавало поискам особенную остроту.

Жебелен обращался к известным ему сведениям об античности и египетских верованиях. Он смотрел на колоду как на уцелевшую часть древней книги. На наших страницах её материальная история уже провела нас через европейские города и дворы; теперь рядом с ней возникает египетская легенда, которой предстоит долгая жизнь.

Мне хочется задержаться на том, что именно он увидел в этих маленьких листах.

Книга, которую можно перемешать. Память, которую держат в руках люди, не знающие её языка. Изображения, сохранившиеся среди повседневной игры. В этом есть удивительное чувство близости к далёкому: древность оказывается на расстоянии вытянутой руки.

Стоит назвать фигуру Исидой, и струящаяся вода уже напоминает о Ниле. Стоит заговорить о храме, и привычный стол кажется местом встречи с другим временем. Я понимаю желание вернуться к колоде после такого рассказа и рассмотреть её заново.

Египет вмещал темы, к которым человек возвращается веками: боги, письменность, небо, власть, смерть, надежда на продолжение жизни. Жебелен искал их отзвуки среди карточных фигур. Каждое найденное созвучие делало его древний мир ближе.

И этот взгляд остался с Таро. Через него к картам будут приходить люди, которых манит именно возможность соприкоснуться с давно исчезнувшей мудростью.

Книга, которая пережила автора

В начале эссе Жебелен предлагает читателю удивиться: древняя книга сохранилась, находится в руках множества людей, а её никто не узнаёт. Она пережила разрушения именно благодаря тому, что казалась несерьёзной.

После главы о кострах этот образ звучит особенно сильно. Вещь, которую можно осудить как пустое развлечение, получает неожиданное достоинство хранителя памяти. Те, кто не искал в ней мудрости, невольно помогают её сохранить.

Жебелену даже не требуется менять весь вид колоды. Достаточно объяснить, что знакомые фигуры скрывают другие имена. Человек смотрит на прежнюю карту и чувствует, что оказался ближе к чему-то древнему.

Я понимаю удовольствие от такого взгляда. У обыденной вещи вдруг обнаруживается глубина. Домашний стол становится местом встречи с далёким миром. Кажется, будто давно держала в руках письмо и только теперь узнала, на каком языке оно написано.

Мне хочется ещё немного побыть в этом ощущении. Узнаваемая карта остаётся той же, но взгляд уже ищет за ней другую глубину. Возвращаешься к маленькому рисунку, замечаешь воду, звезду, край одежды — и всё кажется чуть более значительным, чем прежде.

Жебелен умер в Париже в 1784 году. До дешифровки Шампольона было ещё почти сорок лет. Он не увидел, как изменится знание о стране, которой приписал колоду.

Его толкование продолжило жить. Древний Египет вошёл в разговоры о Таро, в названия, книги, рисунки. Колода получила новые истории, а у тех, кто её рассматривал, появились новые ожидания.

Слова будут менять изображения. Следующий художник придаст очертания тому, что читатель прежде только представлял; новый владелец узнает этот образ и пойдёт за ним дальше. Так между книгами и картами постепенно сложится целый мир.

Уже Благоразумие позволяет почувствовать начало этого движения. На страницах Жебелена возникла фигура с поднятой ногой. Позднее добродетель получит своё место в новой колоде, и к ней обратятся с вопросами о человеческой жизни.

У маленьких листов словно появляется память о встречах с теми, кто их рассматривал.

Но прежде чем эта память обрастёт новыми системами, рядом с учёным появится практик. Его будет занимать не только происхождение рисунков, но и вопрос человека, который пришёл за ответом.

В 1770 году, за одиннадцать лет до восьмого тома Жебелена, в Париже вышла ранняя книга Эттейлы о гадании на обычных игральных картах. Он уже искал способ услышать ответ в расположении знакомых фигур. Позднее этот поиск соединится с египетской историей Таро.

Две дороги приблизятся друг к другу: желание узнать прошлое колоды и желание заглянуть в собственное будущее.

Жебелен придал колоде древнюю родословную. Эттейла примется превращать толкование в ремесло — с методами, учениками и собственными картами. Его имя выглядит странно лишь до тех пор, пока не прочитаешь его в обратную сторону.

С этого имени и начнётся следующая глава.

Примечания к разделу

Глава 6. Эттейла и ремесло предсказания

Мы остаёмся в Париже XVIII века и немного возвращаемся назад: Эттейла начал писать о гадании ещё до появления египетского объяснения Жебелена. Сейчас эти две линии сблизятся. Мне интересно, как рассказ о прошлом колоды превращается в способ отвечать человеку, сидящему напротив.

У этого человека даже имя перевёрнуто.

Жан-Батист Альетт подписывал свои книги словом «Эттейла». Во французском написании всё видно особенно хорошо: Alliette — Etteilla. Фамилия, прочитанная с конца, превращается в имя, которое гораздо легче удержать в памяти.

Похоже на маленький фокус. Привычное остаётся перед глазами, но стоит изменить направление — и получается нечто новое.

С картами он будет поступать примерно так же. Взяв знакомую колоду, заставит её говорить иначе. Затем решит, что для этого разговора нужна собственная колода, и изменит уже сами изображения.

Мне нравится эта игра с отражением. В ней есть то же приглашение, что в перевёрнутой карте: знакомое можно увидеть иначе. На страницах Эттейлы мы встретим человека, который хочет сделать такой взгляд доступным другим.

К его столу можно прийти учиться.

В четырёхстраничном объявлении «Книга Тота», датированном 1789 годом, Эттейла предлагает семьдесят восемь карточных листов за шесть ливров. Если покупатель не поймёт, как ими пользоваться, можно взять шесть уроков — по три ливра каждый. Учить готов сам автор или его ученик, господин д’Одусе. Есть и большой труд о Таро, с многочисленными рисунками, за двенадцать ливров.

Рядом оказываются древний Египет, человеческая судьба и вполне земные подробности встречи с учителем. У большого замысла появляется дверь, в которую можно постучать.

У Жебелена мы сидели за столом, где учёный объяснял неожиданную находку. Теперь перед нами человек, который предлагает научиться с этой находкой работать. Можно купить карты, прочитать книгу, прийти на урок. Между восторгом открытия и повседневным занятием появляется вполне определённый путь.

До египетской книги

К египетской «Книге Тота» Эттейла пришёл через годы работы с другими картами. Его раннее руководство позволяет увидеть начало этого пути.

Она появилась в 1770 году. До восьмого тома «Первобытного мира» оставалось одиннадцать лет.

Ранняя работа посвящена гаданию на обычных игральных картах. В издании 1773 года действуют черви, бубны, трефы и пики, короли, дамы, валеты. Знакомые фигуры постепенно получают другой голос: теперь их спрашивают о жизни человека.

Мне интересно это начало. Ещё нет его собственной «Книги Тота», а желание спрашивать уже нашло себе язык. Позднее египетское прочтение Таро придаст работе новые образы и размах.

Раннее издание позволяет увидеть и деловую сторону занятий Альетта. В предварительном обращении к публике названы цены: двадцать четыре ливра за консультацию, пятьдесят — за гороскоп. Автор уверяет, что может составить ответ и без личной встречи. Ему достаточно получить записку с инициалами имени, датой рождения и любимым цветом; спустя несколько дней можно прислать за ответом.

Даже записка могла стать началом такого разговора. Инициалы, день рождения, любимый цвет — несколько знаков человека, которого толкователь ещё не видел. Между ними оставалось расстояние, а вопрос уже путешествовал к тому, от кого ждали ответа.

Особенно занимает меня любимый цвет. Небольшая подробность, за которой легко представить вкус, воспоминание, привычную вещь. Среди обещаний о прошлом и будущем вдруг появляется что-то тихое и личное. Мне хочется узнать, какой цвет выбрал бы каждый из тех, кто отправлял такую записку.

О биографии Эттейлы известно меньше, чем хотелось бы. Рассказы о нём будут меняться: в одних он предстанет посвящённым, в других — смелым самоучкой. А в сохранившихся книгах слышен его собственный голос: автор объясняет приёмы, обращается к ученику, предлагает продолжить знакомство с картами.

В истории печатного учения о Таро его роль огромна. Вокруг толкования складывается целая система занятий: книги, упражнения, уроки. Человек, которого привлекла тайна, получает возможность возвращаться к ней и постепенно узнавать больше.

Эттейла. Руководство о гадании на игральных картах, 1773 год: титул и страница предварительного обращения.

Перевёрнутая карта

В том же руководстве есть краткое объяснение: буква R обозначает перевёрнутое положение карты.

Для человека, который пришёл поиграть, карта, лежащая вверх ногами, остаётся той же картой. Король не теряет своего достоинства от того, что его пришлось повернуть. В системе Эттейлы положение входит в толкование. Оно становится ещё одним условием, от которого зависит ответ.

Перевёрнутая фамилия невольно вспоминается и здесь. Имя и карта отражают друг друга, хотя это сходство рождается уже в моём взгляде. У Эттейлы же на странице есть точный знак — R: с него начинается знакомство с другим положением фигуры.

При этом чтение не сводится к паре «хорошее — плохое». В книге есть первые и вторые значения, сочетания карт, способы соединять отдельные указания. Некоторые карты в определённом положении вообще не участвуют в объяснении. Важно, что лежит рядом, к чему относится знак, как устроен весь расклад.

Эттейла сравнивает обучение с изучением языка. Одного словаря мало, чтобы знать латынь. Так же недостаточно выучить отдельные значения карт: их ещё предстоит соединить.

Мне нравится сравнение с языком. Словарь может быть очень подробным, но речь появляется, когда между словами возникает связь. Знакомая карта в новом соседстве звучит иначе. Чем дольше смотришь на расклад, тем больше замечаешь таких перекличек.

В одном из объяснений ранней книги расклад разделён на прошлое, будущее и настоящее. Карты читаются попарно; их значения относятся к человеку, для которого ведётся гадание. На бумаге остаётся последовательность операций: смешать, расположить, сопоставить, произнести связный ответ.

Тайна приобретает порядок действий.

По страницам руководства видно, что автор хочет передать этот порядок другому человеку. Ученику нужны практика и внимательность, но от него уже не требуется каждый раз начинать с внезапного озарения. Есть образец, к которому можно вернуться.

Листы «Книги Тота»

С 1783 года Эттейла публикует выпуски «Способа развлечься с колодой карт, называемых Таро». Теперь в центре его работы действительно Таро — и египетское объяснение, с которым мы познакомились у Жебелена.

Название звучит почти беззаботно. Развлечься. Но за ним постепенно вырастает замысел гораздо большего масштаба: восстановить книгу, в которой будто бы заключено древнее знание о мире и человеческой жизни.

Около 1789 года появляется его собственная колода «Книга Тота». В ней семьдесят восемь карт, однако привычная последовательность образов изменена. Астрологические соответствия, новые подписи и новый порядок должны помогать толкователю. Карты создаются специально для гадательной системы автора.

Эттейла представляет свою работу как возвращение к утраченному устройству древней книги. Египетская версия получает у него собственный рисунок, порядок и язык. Теперь с этим замыслом можно встретиться за столом, перебирая листы один за другим.

В её начале помещены образы, связанные с сотворением мира. На седьмой карте — «Покой», завершение этой последовательности. Вместо знакомого движения от Шута к последним козырям возникает другой рассказ: сначала мир должен сложиться, и уже внутри него разворачивается человеческая жизнь.

Рядом с марсельской колодой перемена особенно заметна. Во Франции конца XVIII века появляется новый набор изображений, обращённый к Египту и сотворению мира. Первая встреча с ним похожа на знакомство с книгой, в которой привычные темы рассказаны в иной последовательности.

Есть здесь и Благоразумие — карта под номером двенадцать. На ней женская фигура с кадуцеем, рядом змея. Мы уже задерживались возле этой добродетели на страницах Жебелена. Теперь она входит в самостоятельную колоду и получает свой узнаваемый облик.

Но у этого решения теперь другая сила. Изображение вышло из рассуждения и стало отдельным предметом. Его можно держать в руках, вытянуть из колоды, положить возле других карт.

У владельца она окажется в руках со своим номером, фигурой и названием. Можно долго рассматривать змею, проследить движение кадуцея, почувствовать сдержанность женской позы. Потом карта ляжет рядом с другими, и у внимательного взгляда возникнет следующий вопрос.

В Wellcome Collection сохранилось большое панно с такими картами и портретом Эттейлы. Надпись объявляет их листами книги Тота, размещённой в храме Огня в Мемфисе. Гравюры, акварель, печатный текст собраны в единое целое.

Слово «Мемфис» придаёт композиции особенное звучание. В парижском панно египетская легенда получает зримое пространство: листы можно окинуть взглядом, проследить их порядок, вернуться к началу. Далёкий храм присутствует здесь в названии и воображении автора.

Я бы задержалась перед ним надолго. В одном предмете встретились огромный замысел и терпеливая работа: отдельные рисунки, надписи, тщательно устроенный порядок. Хочется переходить от карты к карте и узнавать, каким Эттейла видел мир, который собирал перед собой.

Панно Эттейлы «Книга Тота». Париж, предположительно 1780–1789 годы. Wellcome Collection.

Как из карт получается рассказ

Короткое объявление 1789 года позволяет увидеть, что предлагалось делать с новой колодой.

Первый урок.

Эттейла велит перемешать семьдесят восемь листов, меняя их ориентацию, дать спрашивающему разделить колоду, затем выложить карты. После этого из написанных на них значений нужно составить последовательную речь.

Он даже приводит образец связной речи: в настоящем приходит письмо; благоразумие и поддержка общества помогут добиться успехов, ведущих к богатству. Несколько карточных значений уже складываются в небольшую историю.

В таком рассказе уже есть событие, условие и ожидаемый результат. Письмо открывает действие. Осторожность определяет поведение. Другие люди дают поддержку. В конце появляется желанная перемена судьбы.

Карты предоставляют опорные слова, а толкователь соединяет их в историю. И от того, как он это сделает, зависит очень многое. Тот же набор обещаний можно произнести быстро и сухо, а можно превратить в обстоятельный разговор, в котором спрашивающий узнает свои надежды и затруднения.

Эттейла настаивает на правилах, защищает своё учение, предлагает уроки. Рядом с ним появляется общество толкователей Тота. В объявлении назван конкретный ученик, живущий по тому же адресу: улица Озей, дом сорок восемь. Занятие получает людей, место и возможность продолжения.

Именно здесь особенно хорошо видно его отличие от Жебелена. Учёному требовалось объяснить, чем была колода в далёком прошлом. Эттейле нужно ещё и показать, как пользоваться ею сейчас. Как держать листы, куда их класть, какие значения учитывать и каким образом складывать ответ.

Цена шести уроков в конце объявления возвращает весь грандиозный замысел к столу. Четыре тысячи лет, о которых пишет автор, должны стать понятны человеку, купившему колоду вчера.

И мне хочется представить начало первого урока: перед человеком лежат пока непривычные изображения, но среди них уже можно узнать собственный вопрос. Учитель объясняет одно сочетание, затем другое. Постепенно отдельные фигуры начинают отвечать друг другу, а ученик ждёт момента, когда сумеет услышать весь рассказ.

Мне здесь интересен момент передачи. Пока толкование держится только на необыкновенном человеке, оно исчезает вместе с ним. Когда есть карты, подписи, книга и ученики, работа может продолжаться в его отсутствие. Ученики будут спорить с учителем, издатели — менять рисунки, новые авторы — предлагать другие соответствия. Но возможность учиться по оставленному образцу уже появилась.

Эттейла умер в 1791 году. Его колоды и методы продолжили жить; позднейшие варианты менялись вместе с издателями и толкователями. Начатый им разговор получил много продолжений.

В этом продолжении сохранилось главное движение: человек приходит с вопросом, на столе появляются знаки, из них складывается рассказ. Его можно записать, передать ученику, услышать по-новому. К маленьким изображениям возвращаются потому, что встреча с ними каждый раз касается чьей-то жизни.

Карта, когда-то предназначенная для хода в игре, теперь помогает произнести что-то о чужой жизни. Именно это превращение мы и прослеживаем с первых глав.

Тот же век знал и другой путь к египетской тайне — через посвящение, путешествия, обещание внутреннего обновления. От стола с картами мы подойдём к человеку, чьё имя само стало приглашением в необычайное.

На следующей странице появится граф Калиостро.

Примечания к разделу

Глава 7. Калиостро: имя, окружённое тайной

Французский XVIII век ещё не отпускает нас, но разговор выходит за пределы карт. Египетская тайна жила и в обрядах, путешествиях, обещаниях посвящения. Калиостро поможет почувствовать эту атмосферу; его история здесь — соседняя дорога, а не ещё одна глава о создании колоды.

На старой гравюре он ещё среди тех, кто готов его слушать.

Страсбург, 1781 год. Гравированный портрет Калиостро сопровождает посвящение банкира Якоба Саразина. В маленьком листе сохранились лицо, имя, чья-то благодарность. Я смотрю на него и пытаюсь приблизиться к человеку, о котором потом будут рассказывать так по-разному.

Для почитателей он — целитель и хранитель необычайного знания. В чужих воспоминаниях — путешественник, посвящённый, опасный соперник. Имя Калиостро переходит из писем в книги, из гостиных в судебные бумаги, и всюду вокруг него возникает ожидание.

Мне хочется начать с этого ожидания. Что чувствовал человек, которому обещали встречу с ним? Надежду на помощь, любопытство к далёким странам, возможность узнать о себе что-то прежде скрытое? Каждая такая встреча могла начинаться по-своему.

В его жизни сойдутся египетские обряды, европейские дворы, бриллиантовое ожерелье и Бастилия. Один суд оправдает его, другой приговорит к смерти. Между этими событиями останется человек, чьё присутствие умело превращать обычную комнату в место, где ждали необычайного.

От Жебелена и Эттейлы к нему ведёт та же тяга к древней мудрости. У одного она раскрывалась в книге, у другого — в колоде. Калиостро предложит искать её ещё и в собственной перемене, через посвящение.

Поэтому рядом с историей карт появляется история имени. Оно тоже может вести за собой, открывать двери, оставаться в памяти после того, как его обладатель уехал.

Мне хочется пройти вслед за ним через несколько городов и посмотреть, какие следы оставили эти встречи.

Начнём с того времени, когда знаменитому графу ещё предстояло появиться.

Имя для новой жизни

В справочниках его биография начинается в Палермо, в 1743 году. Имя при рождении — Джузеппе Бальзамо. В 1768 году в Риме он женится на Лоренце Феличиани. Впереди у них европейские дороги, смена имён, знакомства, опасности и растущая известность.

Палермо и Рим — первые точки на этой дороге. Позднее рядом с ними возникнет рассказ о другом, таинственном начале.

В напечатанном в 1786 году изложении его защиты Калиостро рассказывал о Медине, загадочном происхождении, имени Ахарат и наставнике Альтотасе. В этом рассказе учитель знает науки и восточные языки, говорит о пирамидах и местах, где древние укрыли человеческое знание от разрушения временем. Затем начинаются путешествия.

Я задерживаюсь возле Альтотаса. В рассказе Калиостро он похож на проводника: рядом с ребёнком, которому не открыто его происхождение, появляется человек, знающий дорогу. Пирамиды, языки, сокрытая мудрость — всё обещает, что за видимым миром есть другой, куда однажды допустят ученика.

Такое начало задаёт тон всем последующим странствиям. Где бы граф ни оказался, за его именем уже чувствуется путь, начавшийся далеко от европейских гостиных. Для слушателя встреча с ним могла становиться встречей с этим невидимым прошлым.

У Эттейлы перевёрнутая фамилия оставалась подписью на книге. Калиостро строит вокруг выбранного имени целую жизнь. Теперь мало назвать себя иначе: нужно, чтобы новое имя изменяло ожидания людей ещё до первой встречи.

В этом ему помогает титул. Графа представляют графу, рекомендуют хозяину дома, обсуждают в письмах. Необычный человек получает доступ туда, куда без имени и рекомендаций войти гораздо труднее.

Имя путешествует впереди него. В одном доме уже слышали о встрече в другом, в письме появляется рекомендация, знакомый пересказывает рассказ знакомому. Ещё до приезда графа возникает место, которое ему готовы отвести.

Рядом с ним Лоренца, которую будут знать и под именем Серафина. Они поженились задолго до того, как он оказался в центре французского скандала. К римскому аресту в конце 1789 года их браку будет больше двадцати лет.

О ней легко написать несколько эффектных строк: красавица, спутница, помощница мага. Но за этой удобной ролью исчезает человек. В сохранившихся рассказах её внешность обсуждают охотнее, чем желания; поступки объясняют то влиянием мужа, то корыстью, то страхом. Чужих объяснений много, собственного голоса слышно гораздо меньше.

Лоренца будет сопровождать его в странствиях и участвовать в египетском обряде. Позднее её показания войдут в обвинение против мужа. А пока мне хочется видеть их рядом: два человека, между которыми больше двадцати лет общей дороги.

Калиостро и Серафина. Два отдельных исторических портрета, воспроизведённых в книге У. Р. Х. Троубриджа, 1910 год.