Kitabı oxu: «Когнитивная гармония как механизм текстовой деятельности»

«Гармония … возникает из противоположностей. Ибо гармония есть соединение разнообразной смеси и согласие разнообразного»

Филолай

Введение

Монография представляет собой итог нескольких лет научного поиска и исследования когнитивной гармонии как механизма текстовой деятельности. Автором решается вопрос, каким образом язык преодолевает ситуацию неизбежного смыслового варьирования текста при его интерпретации. Проблема когнитивной гармонии решается на материале фрагментов событийных цепочек, представленных посредством глагольных циклов, имеющих трехчленную парадигматическую структуру. Работа выполнена на материале интерпретирующих высказываний, полученных в результате психолингвистического эксперимента посредством тестирования студентов филологического факультета. Выбор в качестве материала фрагментов событийных цепочек обусловлен исследовательской гипотезой, согласно которой в языке (и соответственно – в языковом сознании интерпретатора-информанта) имеются базовые пропозициональные структуры, интерпретация которых практически невариативна. Так, к примеру, субъектно-объектная структура предложения типа мать любит дочь с высокой степенью вероятности актуализирует в сознании рядового интерпретатора субъектность (мать) и объектность (дочь) «действующих лиц» данного предложения. Это относится и к исследуемым нами событийным пропозициям, фиксирующим временную последовательность действий как означаемых текста и как механизма интерпретации текста.

Термин «когнитивная гармония» обусловлен фактором гармонии, присущей всей системе языка a priori. См., например, системный подход к исследованию языка, связанный с работами И. А. Бодуэна де Куртенэ, А. А. Потебни, Ф. Ф. Фортунатова и получивший развитие в работах В. Г. Адмони, Ю. Д. Апресяна, Н. Д. Арутюновой, О. В. Александровой, М. М. Бахтина, Ф. М. Березина, В. В. Виноградова, Л. С. Выготского, В. А. Звегинцева, Е. С. Кубряковой, А. А. Леонтьева, Ю. М. Лотмана, Н. С. Поспелова, Б. А. Серебренникова, Е. В. Сидорова, Ю. С. Степанова, Л. В. Щербы и др., привел к зарождению лингвосинергетики, ставшей самостоятельным течением в языкознании, в русле которого исследуются процессы самоорганизации/гармонизации в языке (Г. Г. Москальчук, В. И. Аршинов, Я. И. Свирский, И. А. Герман, В. А. Пищальникова, В. Н. Базылев, Н. Л. Мышкина, В. Г. Борботько, Г. С. Сонин). Работы синергетической школы Г. Г. Москальчук направлены на выявление структурной гармонии модели текста (повествования в том числе) посредством «численно измеримых параметров» (К. И. Белоусов, А. Ю. Корбут, И. Ю. Моисеева).

Вместе с тем феномен гармонии на когнитивном уровне, возникающий при интерпретации текста, не подвергался специальному лингвистическому изучению в фундаментальном плане. Можно назвать лишь работы отдельных исследователей, в частности в области перевода, в которых рассматривались проблемы отсутствия когнитивной гармонии (Г. Д. Воскобойник, Е. Ю. Куницына и др.).

Удачное наименование весьма известного упомянутого выше явления расхождения сторон антиномии, которое неоднократно рассматривалось в истории науки, начиная с Э. Канта, принесло американскому психологу Леону Фестингеру признание основателя теории когнитивного диссонанса.

Когнитивный диссонанс возникает при смысловой недостаточности слова или словосочетания. Так, смысловая гармония нарушается, когда предметные существительные занимают место пропозиции, употребляясь не в своей основной и первичной, проявляя свойства имени, а во вторичной синтаксической функции, становясь предикатом, приобретая неоднозначность формы, выступая именем конкретного значения и именем событийной семантики, как проявление асимметричного дуализма языкового знака (В. Г. Гак, С. О. Карцевский). Причем предыдущая фраза, как правило, не может «утолить» возникший «информативный голод», поскольку принадлежит своему (другому) контексту. В результате отдельное высказывание с данной структурой допускает неоднозначную интерпретацию.

Однако в конкретном тексте смысловое определение слова происходит в оперативном порядке и, как правило, автоматически: слово «самоопределяется» (самоорганизуется), разворачивая смысл своего контекста, тем самым способствуя правильной интерпретации и поддержанию смыслового согласования (Н. Д. Голев). Иными словами, при интерпретации текста постоянно имеют место моменты, когда контекст воздействует на семантику той или иной формы. В результате происходит семантическое самоопределение формы относительно других единиц данного контекста (Н. Д. Арутюнова, В. Г. Борботько). Так, асимметричный знак обретает «речевое значение, которое, актуализируясь в виде смысла», согласует высказывание с асимметричной языковой единицей с предшествующим контекстом¹. Это явление недостаточно изучено, и, тем не менее, оно широко известно и интуитивно используется в практике чтения и осмысления слов в контексте.

Согласно нашей концепции, феномен когнитивной гармонии (далее – КГ) как механизм интерпретации повествовательного текста необходимо включить в русло собственно лингвистических исследований для решения задач определения языковой сущности данного явления, обусловленного системно-структурной и функциональной природой языка, в свете идей, выдвигаемых современной коммуникативно-деятельностной лингвистикой, используя при этом соответствующий научно-понятийный аппарат и применяя адекватные сформулированным задачам научные методики.

Используемый в работе подход к исследованию когнитивной гармонии как механизма интерпретации текста вписывается, прежде всего, в русло активно разрабатываемого ныне такого научного направления, как лингвистический интерпретационизм (В. З. Демьянков, N. Сhomsky, R. S. Jackendoff, W. Harris и др.) с его идеей «об интерпретируемости как свойстве языковой единицы и положением о том, что значение и смысл языковых выражений представляют собой результат интерпретирующей деятельности человека, а интерпретация как целенаправленная когнитивная деятельность состоит в установлении и/или поддержании гармонии в мире интерпретатора, что может выражаться в осознании свойств контекста речи и в помещении результатов такого осознания в пространство внутреннего мира интерпретатора, а в частности, в получении целостного объекта (результата интерпретации) и устранении того, что иногда называют "когнитивным диссонансом" (Л. Фестингер, 1984)»². В основу нашего подхода положено понимание интерпретации, разработанное В. З. Демьянковым, в соответствии с которым при интерпретации художественного текста в языковом сознании интерпретатора происходит взаимодействие метаязыковых репрезентаций, возникающих при реконструкции интерпретируемого текста, с одной стороны, и имеющихся метаязыковых репрезентаций прошлого опыта интерпретатора – с другой. В процессе интерпретации «возникает интерпретация-объект» – метаязыковая репрезентация повествовательного текста; «происходит интерпретация как процесс» – становление когнитивной гармонии асимметричного знака и когнитивной гармонии событий повествовательного текста; «имеет место интерпретация как результат»³, иными словами, «гармонизация как построение глобального значения для целого текста»⁴ – когнитивная гармония целого повествовательного текста.

Кроме того, предлагаемый нами подход актуализирует основные положения такого научного направления, как философия сознания, активно разрабатываемого в современной зарубежной лингвистике (Т. Виноград, Т. А. ван Дейк, В. Кинч, Ф. Джонсон-Лэрд, Дж. Лакофф, У. Л. Чейф и др.). И наконец, исследование проблемы когнитивной гармонии текста актуализирует ряд ключевых положений теории интерпретации, в том числе герменевтики, рецептивной эстетики (Р. Барт, П. Рикер, E. Hirsch и др.) и интерпретационной вариативности текста (Л. Г. Ким).

Исследование факторов, детерминирующих становление когнитивной гармонии как механизма интерпретации текста, осуществляется посредством использования метода самонаблюдания, или интроспекции, описательного метода (метода наблюдения), методов когнитивного моделирования и когнитивно-дискурсивного анализа, а также экспериментального метода, предполагающего обращение к коллективному языковому сознанию интерпретаторов посредством тестирования в различных формах.

Эсперимент, проводившийся в несколько этапов, был призван подтвердить гипотезу и обосновать когнитивную гармонию в качестве механизма и результата интерпретации, поскольку установление равновесия метаязыковых репрезентаций, с одной стороны, возникающих в процессе интерпретации, с другой – имеющихся в качестве прошлого опыта, приводит к единству вариантов интерпретации и единодушию интерпретаторов (читателей) по поводу установления связи и отношений между единицами и элементами текста, как проявление когнитивной гармонии (В. З. Демьян-ков, 1983).

Автором разработана модель когнитивной гармонии как механизма интерпретации текста, в соответствии с которой при интерпретации повествовательного текста успешное продвижение коммуникативного процесса и психологическое состояние коммуникативного удовлетворения возникают при равновесии взаимосвязанных метаязыковых репрезентаций, с одной стороны, актуализируемых в сознании интерпретатора языковыми знаками реконструируемого метатекста, и, с другой – репрезентаций прошлого опыта интерпретатора.

Исследование значимо для развития когнитивной лингвистики, для дальнейшей разработки герменевтических основ техники понимания вербальных текстов. Плодотворным видится использование теоретико-методологического инструментария концепции когнитивной гармонии при раскрытии неизученных возможностей процесса интерпретации различных единиц языка.

Изложенные в книге теоретические положения ориентированы на дальнейшее развитие теории текста. Анализ когнитивной гармонии в повествовательном тексте позволяет создать когнитивную модель организации порождения и восприятия текста. Представляется допустимым выведение данной модели когнитивной гармонии за пределы повествовательного текста и изучение природы когнитивной гармонии в различных других видах текста.

Автор благодарит всех коллег, принимавших участие в обсуждении монографии на разных этапах работы над нею, за критику и помощь. Особую благодарность автор выражает многоуважаемым рецензентам – Николаю Даниловичу Голеву и Вячеславу Борисовичу Кашкину за прочтение рукописи и критические замечания, которые были учтены при ее доработке.

Глава 1
Философские основания исследования

Идея гармонии привлекала и продолжает привлекать к себе внимание представителей различных областей знания [Шестаков, 1973; Шубников, 1927; Волошинов, 2000; Сороко, 1984; Гримм, 1955; Воробьев, 1978; Боднар, 1994; Гика, 1936; Татаренко, 1999; Гратиа, 1988; Бутусов, 1978; Владимиров, 2002, 2003; Баранцев, 2005; Харитонов, 2004; Забродоцкий, 2005; Spinadel, 1997, 2004; Bergman, 1957 и др.].

В. фон Гумбольдт отмечал: «Как бы ни был богат и плодотворен язык, никогда невозможно представить подлинный смысл, совокупность всех объединенных признаков подобного слова (обозначения внефизических объектов гармонии) как определенную и завершенную величину» [Гумбольдт, 1984б, c. 364]. В. Одоевский подчеркивал: «Когда мы употребляем это слово, мы каждым словом вздымаем прах тысячи смыслов, присвоенных этому слову (гармонии. – В.Т.) и веками, и различными странами, и даже отдельными людьми» [Одоевский, 1977].

Представляется целесообразным проследить историю развития понятия гармонии в теории и практике познания.

1.1. Всеобщность гармонии

«Все сущее в мироздании подчиняется всеобщему закону гармонии, проявление которого имеет свою специфику на различных уровнях бытия» [Шевелев, 2000, c. 7]. Хотя устремленность к гармонии является не просто одной из «необходимых потребностей, но составляет сущность культуры и определяет смысл общечеловеческого движения в Беспредельности» [Шубников, 1927, c. 34], пути достижения гармонии понимались по-разному.

Восточная культура видела путь к гармонии через совершенствование внутреннего мира личности. Главным и неисчерпаемым источником гармонии представлялось человеческое сознание [Аум. Синтез мистических учений Запада и Востока, 1990].

В одной из буддийских книг утверждалось: «Неужели владеть Вселенной непременно означает держать в руках власть, обладать могуществом, сжимать карающий скипетр и отдавать приказы и повеления? Я называю владением Вселенной совсем не то. Обрести себя и все. Обретаю себя, и тогда Вселенная обретает меня… Обрести себя – значит сохранять свою целостность и гармонию» [Восток – Запад: Исследования. Переводы. Публикации, 1988, с. 5].

С точки зрения восточного менталитета «человеку следовало только сопрягать свою жизнь с законами космического совершенства, расширяя сознание, открывая в себе вселенский свет» (гармонию. – В.Т.) [Жермен, 1994, с. 71].

В восточной культуре глубоко осознавался феномен бесконечности мироздания, которое представлялось «не имеющим центра». Как следствие, любая точка мироздания могла считаться центром всего мира, что делало каждую вещь уникальной: «Одно во всем, и все в одном» [Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама, Японии, 1977, c. 379]. Для восточного менталитета важно было, опираясь на силу интеллекта, обнаружить «все в одном» (гармонию во всем. – В.Т.) [Глобальные проблемы и общечеловеческие ценности, 1990]. Акцент делался на внутреннее совершенствование, развитие гармоничного сознания [Восток –Запад: Исследования. Переводы. Публикации, 1988].

В западной традиции, наоборот, значительные интеллектуальные и физические усилия направлялись на преобразование внешнего пространства, совершенствование общественных отношений [Андреев, 1991]. Так, в III в. до н.э. в Греции Платон редложил проект, целью которого было достижение всеобщей гармонии посредством коренного реформирования социальной жизни. В соответствии с проектом следовало «ликвидировать частную собственность, упразднить семью, селекционировать породу человека, установить жесткий контроль за духовной сферой» [Платон, 1990, с. 23]. В эпоху Ренессанса идеи Платона вдохновили Т. Мора, Т. Кампанеллу, а позднее и Ф. Бэкона на поиск общественной гармонии [Андреев, 1991].

Несомненно, в восточном и западном мировосприятии устремленность и потребность в гармонии была и является глобальным жизненно важным ориентиром, призванным уравновесить сознание человека и окружающий мир.

Однако понятие гармонии воспринимается не всегда однозначно. С одной стороны, в обыденном общении оно проявляется как универсально-коммуникативное средство, сравните ситуации, в которых человек выражает спонтанную мысль о том, что он в гармонии с собой или что природа вокруг него гармонична. С другой же, если сама идея о гармонии оказывается в центре дискуссий, она внезапно пробуждает сомнения перед вопросом: «Что же такое гармония?». Это напоминает знаменитую мысль Авгу-стина Блаженного: «Что же такое время? Если никто меня об этом не спрашивает, я знаю, что такое время; если бы я захотел объяснить спрашивающему – нет, не знаю» [Августин Блаженный, www.psylib®)].

Целесообразным представляется проследить путь гармоничного мировосприятия «от эстетики мифа к гармонии логоса» [Лосев, 1991, с. 7]. В соответствии с мифологическим мироощущением вся природа воспринималась живым, одушевленным организмом как некое целостное. Мифология способствовала формированию чувства гармонии, в основе которого лежало осознание единства многообразного. Так, например, в мифологии индонезийцев голова верховного божества символизировала небесный купол, правый глаз – солнце, левый – луну. «Человек страстно стремился к целостному, всеохватывающему восприятию мира, пытаясь уловить логику живого космоса, утверждая прорыв к гармонии» [Немировский, 1994, с. 72].

Для мифологического мироощущения характерна глубокая вера в существование абсолютной гармонии – «золотого века». О «золотом веке» как о гармоничном времени писал Гесиод в поэме «Труды и дни». «Жили те люди, как боги, со спокойной и ясной душою, не ведая горя, не зная трудов. И печальная старость к ним приближаться не смела» [Гесиод, 1927]. В египетской мифологии период незыблемой гармонии – время, когда на земле царствовали Осирис и Исида [Лосев, 1991].

Один из наиболее ярких образов, связанных с понятием гармонии, отражен в мифе об Атлантиде. Согласно этому мифу в глубокой древности существовала высокоразвитая гармоничная цивилизация, которая называлась Атлантидой. Жители Атлантиды пользовались лазерными установками и летательными аппаратами, работающими на фантастических скоростях. Они могли общаться путем передачи мыслей на расстоянии и могли, покинув свою физическую оболочку, перейти в качественно иное состояние [Аум. Синтез мистических учений Запада и Востока, 1990, с. 181].

Накапливая и оберегая сакральный духовный опыт, мифы открывали «мир абсолютного совершенства, безграничной перспективы для каждого человека, обнадеживали и предостерегали, охватывая весь круг глобальных вопросов Космоса, втягивая индивида в мировое пространство, санкционируя пути достижения совершенного состояния гармонии» [Виндельбанд, 1995, с. 99].

«Грандиозный прорыв, связанный с жаждой вселенской интеграции и, одновременно, недостаточность реальных средств для утверждения действительной, устойчивой гармонии воплотился синтетически в состояние равновесия мистического и обыденного, фантастического и реального, конкретно-чувственного и символического, что нашло яркое отражение в мифах» [Мифы народов мира, 1991, с. 13].

Мифы способствовали «возвышению» человека над обыденностью существования. Человек был не в состоянии подчинить себе явления и предметы природы (солнце, звезды, дождь, реки, ветер и т. д.), в мифах же они «включались в духовный опыт и человек управлял ими с помощью воображения, переводя в плоскость одухотворенной гармоничной реальности» [Лосев, 1965, с. 58]. Мифологическое мироощущение способствовало преодолению человеческой ограниченности и установлению гармоничных отношений с мирозданием. Преломляя отраженное бытие, первобытный человек пытался уравновесить «оковы суровой, а нередко враждебной действительности, ощущениями мгновения божественной легкости и созданием нового, очеловеченного мира, согретого теплом гармоничной духовности» [Лосев, 1965, с. 58].

Древнегреческая цивилизация выстраивает единство гармоничного мировосприятия: счастье – в душе. Если у животных главное – их телесная природа, то у человека – душевный склад. Диоген, как и стоики, полагал, что подлинную свободу и гармонию обретает лишь тот, кто свободен от страстей (потребностей), возмущающих гармонию души. Один из важнейших путей к гармонии стоики видели в стремлении к единству. Согласно им «едины люди, едины все живые существа, едина природа, душа и Бог. Высшая цель людей – преодолеть все то, что их разъединяет: этнические, рассовые, социальные, государственные барьеры и слиться в космическое братство» [Лосев, 1963].

Вместе с тем «культивируется идея соразмерности сил человека и природы, гармонии микро- и макрокосма. Так, гармоничное человеческое тело становится "мерой" красоты, универсальным эстетическим принципом» [Лосев, 1963, с. 21]. Усиливается потребность в «переделке» человеческой природы, поиске новых путей самосовершенствования личности [Чанышев, 1981].

В Средние века высшей ценностью становится Бог. «На путях обретения Бога как абсолютной гармонии средневековая культура упустила важнейшую основу для развития чувства гармонии – уникальность личности, способной осознавать и уравновешивать в воображении неповторимость каждого земного мгновения. Общее подавило единичное, единое стало диктатом для многообразного» [Лосев, 1965, с. 7].

В эпоху Ренессанса культивируется идея о том, что опыт поможет человеку найти гармонию. Человек «воспитывался на том убеждении, что созерцающий природу глядит в божественную сущность» [Лосев, 1965, с. 12]. Задача разума заключалась в том, чтобы увидеть всеобщее в частном, божественное в природном, вечное в преходящем. Гармония рассматривалась как «очищенное совершенство самой природы, которое необходимо выявить, раскрыть, адаптировать» [Лосев, 1965, с. 12]. «Идеальное просвечивает сквозь реальное» [Бахтин, 1994, с. 23].

Последующие годы, в частности эпоха классицизма, «свидетельствовали» о развитии абстрактного мышления. Именно в этот период реализовалась идея Лейбница о «предустановленной гармонии», вера в мудрое устройство бытия [Выготский, 1987]. Все это способствовало оптимистическому мировосприятию и культивированию идеи о возможности управлять природными и общественными процессами посредством проницательности рассудка [Реале, 1994].

Реалистическое мировосприятие представляло одну из самых заметных тенденций индустриальной культуры. «Усиливая познавательную функцию искусства, реализм в постижении мира стремился опираться на гармоничное равновесие субъективного и объективного, эмоционального и рационального, конкретного и абстрактного, уникального и типичного» [Реале, 1994, с. 51].

Импрессионистский взгляд на природную и человеческую сущности скорее мифологичен, чем реалистичен. Но это именно тот «мифологизм, который обожествляет мгновение и позволяет глубже осознать тайну вселенской гармонии» [Лосев, 1965, с. 16].

Иные формы гармонии утверждал романтизм. В основе романтического мировосприятия лежит «смутное томление по абсолютной гармонии, устремленность к всеобщему единству, духовному самосовершенствованию, самоорганизации» [Губанов, 1986, с. 7].

Символисты в еще большей степени, чем романтики, были обращены к выявлению той невидимой субстанции, которая организует, упорядочивает мир, гармонизирует его. «Красота символа направлена на то, чтобы приблизить страждущего к гармонии первоначала, выстроить целостный образ вселенной» [Лосев, 1965, с. 21].

ХХ век и начало нынешнего столетия характеризуются отсутствием единого смыслового центра, какой-либо стержневой идеи. Все же господствующий абсолютный плюрализм не помешал со всей очевидностью осознать тот непреложный факт, что мощный прорыв в науке и технике не влечет за собой спонтанной трансформации в духовном облике общества. Человек не становится гармоничнее, счастливее. Более того, развертывание безграничных возможностей науки скорее таит в себе непредвиденную реальную опасность глобальной катастрофы. Вот почему «человечество вплотную подошло к осознанию необходимости эзотерической революции, т. е. глубокого, радикального преобразования не внешнего мира, но внутреннего – человеческого сознания» [Зеленков, 1987, с. 5].

Только благодаря прорыву в мир гармонии человек начинает жить в согласии с Целым, понимая, что «только ему на земле дана эта поразительная способность не просто действовать, познавать мир как нечто механическое, но глубоко переживать тепло гармонического сияния, сакральное единство» [Крюковский, 1983, с. 7].

Приобщение к гармонии неизбежно и необходимо. Во-первых, «когда индивид не в состоянии ощутить грандиозное созвучие космоса, мир распадается. Вот почему чувство гармонии должно стать своеобразным ядром, вокруг которого группируются все остальные личностные свойства и качества» [Корниенко, 1970, с. 8].

Во-вторых, приобщение человека к гармонии как к объекту открывает беспредельность смыслового пространства, «дает возможность для четкого (как ситуативного, так и глобального) самоопределения, самоорганизации, получения ответов на самые сокровенные вопросы, выпадающие из поля зрения рационального, утилитарного способов познания» [Лосев, 1993, с. 12].

В-третьих, только с помощью гармонии «оттачивается» эмпатическая способность, в том числе эмоциональная чуткость, душевная восприимчивость, и, как результат, формируется подлинно гуманистическая личность. Гуманистическая направленность личности определяется не расширением объема информации, но степенью развития чувственно-эмоциональной сферы, способностью отзываться на добро и зло, различать уродливое и прекрасное и т. п. «Быть гуманным – значит глубоко чувствовать пульсирование жизни прошлого, настоящего и будущего, прочную взаимосвязь поколений. Быть гуманным – значит ощущать нерасторжимую связь с гармоническим строем Мироздания» [Лосев, 1991, с. 21].

Религиозные горизонты гармонии. Поиск абсолютной гармонии привел к рождению в середине I тысячелетия первой мировой религии, основателем которой был Будда [Буддийский взгляд на мир, 1994]. Стремление преодолеть зло, окружающее человека в этом мире, стало частью христианского мироощущения [Лосев, 1993]. В поиске абсолютной гармонии возникли все другие мировые религии, в том числе и ислам [Зелинский, 1995].

Все мировые религии предусматривали «возможность несоизмеримо лучшего положения вещей, чем то, которое заложено для человека в спонтанном течении бытия» [История эстетики, 1962, с. 7]. И в этом смысле нельзя не согласиться с Гёльдерлином, который утверждал, что «религия – это любовь к гармонии» [История эстетики, 1962, с. 13]. Религия культивировала синтез между человеком и Богом как источником гармонии. Посредством этого синтеза человек предпринимал попытки уравновесить «глубинную сущность мироздания и человеческого бытия» [История эстетики, 1962, с. 7].

Человек издавна пытался «адаптироваться» не только с помощью мифологии, религии, но и искусства. «Сущность искусства – в культе устойчивой гармонии». Подлинное искусство всегда стремится отражать «не просто эмпирические факты, мимолетное», но реальность «в ее субстанциональном значении, открывая в мгновении беспредельную глубину, пытаясь уловить и запечатлеть идеальное состояние предметов и явлений». Искусство стремится к перевоссозданию реальности, «расщеплению и переструктурированию элементов видимого мира с целью обнажения, выявления и переживания глубинных типов гармонии» [Еремеев, 1987, с. 8].

Философия уже в своем изначальном понимании мыслилась «бескорыстным стремлением к истине и приобщением к совершенству мироздания, несоизмеримо превышающего возможности человеческого познания». В то же время именно познание давало «власть над силами хаоса» [Каган, 1997, с. 12]. Именно философствование создало особый настрой ума и сердца, способствующий ценить не столько гармоничные субстанции, сколько «гармонию саму по себе». «Философ – тот, кто созерцает гармонию, кто способен видеть природу гармонии и радоваться ей» [Платон, 1994, c. 253].

С появлением философии усилилась способность человека критически мыслить, «закрепилось рефлексивное, а не эмпирическое отношение к миру». Философия оказалась в состоянии «аргументировать и возвестить ту непреложную истину, что человеческая мысль, как и само бытие общества, только тогда становятся плодотворными, одухотворенными, когда начинают течь в одном русле с космической гармонией, Софией, Логосом, и человек способен преодолеть приоритет фрагментарных ценностей» [Лосев, 1993, с. 87].

Если искусство испокон веков стремилось к тотальному воплощению реальности через открытие вселенской гармонии, то философия ставила своей задачей объяснение тотальности вещей, постижение гармонии мира в его всеобщности [Зеньковский, 1991].

Одна из первых попыток привести многообразие действительности к рациональному единству воплотилась в философии пифагорейцев. Ими было разработано понятие «числа», которое рассматривалось как результат гармонического самоопределения. По мнению пифагорейцев, число было душой гармонии, ее творческой потенцией, ибо числа «скрываются» не только в самих вещах как их структура, ритм, симметрия, но они также являются принципом их фигурного строения. Например, архитектурные сооружения, которые мы считаем красивыми и гармоничными, являют собой скрытую гармонию, так как подобные формообразования характеризуются числами «золотого сечения» [Воробьев, 1978; Гримм, 1955; Боннар, 1992].

По Платону, гармоничное существует в комплексе идей [Платон, 1990], в когниции. «Каждому классу одноименных вещей чувственного мира соответствует в мире вещей, постигаемых умом, некая вечная, не возникающая и не исчезающая, безотносительная причина того, что делает вещь именно вещью этого и никакого другого класса. И, таким образом, сверхчувственная гармония является константой вселенского совершенства». Отдельный чувственный предмет только потому воспринимается как гармоничный, что в нем актуализируется идея. С отдалением вещи от мира идей как ядра вселенной гармония убывает, исчезает. И тогда «нарастает хаотическая распыленность. Ибо прочность феноменальной реальности зависит от синтеза идеи и материи, укорененности трансцендентного мира в чувственном бытии» [Платон, 1990, с. 87].

Не менее показательно упомянутое ранее философское учение Лейбница о «предустановленной гармонии». Оно наиболее полно и ясно объясняет положение вещей: «Я вижу во всех вещах порядок и гармонию, превосходящие все то, что представляли себе до сих пор: материя везде органическая, нет никакой пустоты, ничего бесплодного, заброшенного, ничего слишком однообразного, все изменчиво в порядке, но – и это превосходит наше воображение – вся вселенная в миниатюре, но с различной перспективой представлена в каждой из ее частей и даже в каждой из ее субстанциальных единиц» [Лейбниц, 1983, c. 73].

Развитие частных наук также можно рассматривать как попытку гармонизации человеческой жизни посредством расширения познавательных горизонтов [Карлейль, 1994].

Таким образом, философия, наука, как и мифология, религия, искусство, несмотря на их принципиальные различия, считаются формами единой духовной энергии, способствующей приобщению к гармонии (обретению согласования с внешними условиями или самим собой).

Каким бы разным ни было понимание гармонии как проявления различных форм познания (также опыта) – «для мифологии гармония есть отграниченное безграничное; для религии – невыразимое, абсолютное; для искусства – неотразимое явление, трепетное, глубина сиюминутного; для философии – постигнутое интеллектуально развертывание беспредельного; для науки – реализованное на основе овладения силами природы; для морали – должное; для политики – актуализированная свобода» [Казначеев, 1991, с. 107], общим для всех этих интерпретаций является осознание того, что гармонизация представляет собой устремленность индивидуума к согласованию воспринимаемого и воображаемого.

Фактически задачи, находившиеся в центре внимания любой подлинной культуры:

1) гармоничного обустройства социальной жизни;

2) поддержания гармонии между обществом и природой;

3) совершенствования самого человека, решались с целью достижения равновесия между восприятием и воображением человека.

Идея гармонии предстает не просто формой теоретического познания, в которой «свернута» конкретная теория, а оказывается сложным духовным образованием, в котором синкретически слиты мировоззрение в его функции жизненной ориентации человека с первоначальной методологической установкой на теоретический охват мира как связного, взаимосогласованного целого. Гармония выступает одновременно и объектом (состояние равновесия), и процессом (самоорганизации и самоопределения), и результатом (физическое и смысловое согласование сущностей).

Поскольку гармония характеризует проявление взаимосвязи сущности и существования в материальном мире, она характеризует и когнитивные процессы (в том числе временные восприятия) (о временной гармонии как аспекте когнитивной гармонии см. в 1.2), и самоорганизующиеся системы. Понятие гармонии тесно связано с понятием самоорганизации. Понятия гармонии и самоорганизации – симметричные и указывающие на внутреннюю согласованность объекта, его природное тождество – действуют и взаимодействуют в условиях расхождений физического мира и его познания.

Вся познавательная деятельность человека направлена на освоение окружающего мира, на формирование и развитие умения ориентироваться (самоорганизовываться, адаптироваться, «гармонизировать») в этом мире на основе имеющихся и приобретаемых знаний (опыта).

1.2. Временная гармония как аспект когнитивной гармонии

Если сознание – это «внутренний мир» человека [Шорохова, 1961, c. 256], то «переживание, как и знание, составляет одну из сторон сознания» [Шорохова, 1961, c. 258]. Существенно, что знание и переживание для субъекта выступают в единстве. Единство знания и переживания определяют очень многое в человеческом познании вообще, при интерпретации текстов, в частности.

«Переживание – непосредственно данная чувству форма данности субъекту компонентов его сознания» [Богин, 2001, с. 12]. Если иметь в виду, что в сознание входит неосознаваемое, то с этим определением можно согласиться. Эмоции в переживании вторичны. «Переживаемый смысл как феноменологический конструкт может трактоваться как значащее переживание, но вовсе не как эмоция. В отличие от эмоций значащие переживания имеют мыследеятельностный источник» [Богин, 2001, с. 13].

«Когда нечто пере-живается, оно как бы про-живается». Этимологическая связь этих глаголов не случайна: «быть в ситуации, переживать ее – это и есть проживать в течение какого-то времени» [Хайдеггер, 1993, c. 49]. Иными словами, источником переживаний и «переживаемости смыслов» выступает именно единство бытия и времени. «Если человек принимает свое собственное человеческое бытие, он его принимает как проживаемое время, а если он этого не делает, то он – уже (или еще) не человек» [Хайдеггер, 1993, c. 49]. Ведь человек не задумывается о том, что жизнь есть «присутствие во времени», но живет как раз именно так, а не иначе. «Время при этом не сводится к калькуляции времени, оно есть бытие, дано как бытие, причем человеческое». Именно о таком времени идет речь, когда говорится, что «времени нет без человека» [Хайдеггер, 1993, c. 78].

«Живя, жизне- и мыследействуя, человек живет в ситуациях этого жизнедействования и мыследействования, равно как и речедействования. При этом возникает необходимость осваивать эти ситуации» [Богин, 2001, с. 123], что предполагает процесс восстановления конфигурации многих связей и отношений в этих ситуациях. Восстановление связей и отношений между многими элементами ситуации/ситуаций (событий) непременно даст смысловую гармонию как понимание [Демьянков, 1983]. Это и будет «смысл-переживание, восходящий к проживанию времени, в котором и возникают все ситуации, которые надо прожить, пережить, восстановить или объяснить» [Хайдеггер, 1993, c. 78].

«Бытие есть присутствие, а время есть череда моментов этого присутствия, т. е. мера жизне- (а для кого-то и мысле-) деятельности». Для человека сущее непременно должно выступать как целое. Согласованность (= гармония), т. е. «экзистентный момент выхода в сущее» как целое, может «переживаться» и «чувствоваться» только потому, что «переживающий» человек, не имея никакого понятия о согласованности «в каждый такой момент уже допущен в сферу согласованности», которая раскрывает сущее как целое [Хайдеггер, 1993, c. 20]. В сознании процесс переживания сущего выступает как процесс переживания целого, т. е. как овладение (восстановление) всей связью вещей и всеми их отношениями во времени.

Вслед за Э. Гуссерлем М. Хайдеггер считает, что такой статус переживаемого обусловлен его «непосредственной понятностью». «Переживание же неизбежно потому, что время и бытие неразрывны, быть – это "проживать", а потому и "переживать". Бытие как присутствие определяется через время» [Хайдеггер, 1997а, c. 81]. «Бытие и время определяются взаимно, однако так: о бытии нельзя говорить как о временном, а о времени нельзя говорить как о сущем» [Хайдеггер, 1998, c. 82].

Сущее и время проявляются как неразрывно связанные стороны «любой ситуации». А «освоение ситуации» возможно только путем «ее проживания», как переживания, причем переживание, проявляясь в качестве многоаспектного процесса, предполагает «и переживание ситуации, и переживание сущего по частям, и переживание сущего как целого, и переживание убегающего времени, и переживание себя как переживающего, и переживание всех других актов сознания, и переживание смыслопостроения» [Велиев, 1979, c. 11–12]. Вместе с тем смыслы, выступая в качестве идеальных образований, «остаются неизменными независимо от того, существуют ли они в осознанности или бессознательности» [Велиев, 1979, c. 11–12].

Человеческая способность понимания не сводится только к сознанию, или только к рациональному. Известно, что процессы мыслительной работы, также, в частности, акты понимания, обычно не осознаются [Шалютин, 1967].

Вообще «осознание ощутимо для понимания лишь тогда, когда возникает непонимание. Когда же эта задача не стоит, именно участие интуитивности/неосознанности в процессе понимания делает коммуникативный акт понимания легким и естественным делом [Богин, 2001, с. 151]. Иными словами, «понимание актуально переживается как нечто, возникающее сразу [Шалютин, 1967, с. 12].

В понимание при этом входит и «вероятностный прогноз, основанный на опыте восприятия частот появления тех или иных компонентов текста, и оценочное отношение к ним. Хотя содержательность (= всё идеальное, включая и содержания, и смыслы) усматривается через форму, усмотрение содержательности все равно переживается как "непосредственное". При этом восприятие текстовых форм, понимание содержательности текста и переживание понятого представлены субъекту в процессе понимания слитно, иными словами, и процесс, и результат понимания выступают в единстве» [Богин, 2001, с. 154].

Вместе с тем процесс понимания начинается там, где имеет место знаковая ситуация. Понимание текста есть всегда понимание метаязыковой (идеальной) проекции текста. Текст выступает как знаковый объект. Иными словами, содержательность текста как идеальный объект также «входит» в когнитивное понимание [Демьянков, 1983].

Хотя при когнитивном понимании (становлении когнитивной гармонии) «конечный результат акта понимания переживается как "Я понял весь текст", но все же здесь сущность процесса понимания текста как целого заключается в операциях перехода от одного осмысленного элемента текста к другому» [Брудный, 1972, c. 36], находящихся в равновесии во временном сознании, ранжирующихся свободно во временную триаду – из прошлого через настоящее в будущее. Временное сознание представляет гармоничный континиум метаязыковых репрезентаций событий текста. Каждый отрезок временного континиума в человеческом сознании наделен смыслом. Постижение гармонии временного континиума проявляется как аспект постижения «смыслового согласования» [Голев, 2001] метаязыковых репрезентаций событий. Временная гармония выступает в качестве аспекта когнитивной гармонии.

Познание происходит в пространстве и во времени. Но именно время, прежде всего, предстает наиболее приемлемым средством описания сознания, поскольку «при темпоральном описании сознания воссоздается первичная структура сознания, т. е. структура смыслообразования» [Гуссерль, 1999, c. 36]. Соответственно, исследуя когнитивную гармонию, мы неизбежно исследуем временную гармонию как один из ее аспектов.

Контуры перспективы рассмотрения временной гармонии в связи с гармонией когниции стали отчетливыми благодаря И. Канту [Кант, 1964]. Временная гармония выступает средством описания гармонии когниции (когнитивной гармонии).

Философия И. Канта, как известно, оказала громадное влияние на последующую философию. Как справедливо отмечает А. В. Гулыга, «почти все разновидности современного философствования» [Гулыга, 1976, c. 496] можно считать так или иначе восходящими к И. Канту. Не являются здесь исключением и философские учения Э. Гуссерля и М. Хайдеггера – основных представителей феноменологической философии, чьи труды послужили отправной точкой данного исследования.

С феноменологической точки зрения переживание всегда предметно и возникает в связи с определенным событием, обстоятельством, ситуацией, положением дел, т. е. представляет собой переживание определенного смысла. Однако это не означает, что само событие содержит в себе смысл, который может быть интерпретирован на когнитивном уровне непосредственно. Напротив, принцип интенциональности («всякое сознание есть сознание о…» [Хайдеггер, 1997а] состоит как раз в том, что «любое событие выступает как событие, когда ему придан определенный спектр смыслов, в том числе, возможно, и тот, что такое событие происходит объективно, независимо от воли или желания отдельного индивида». Вместе с тем событие, которому не «приписан» определенный смысл (выступающее в качестве неосмысленного события), не в состоянии само породить определенный смысл, поскольку для этого необходимо наличие конститутивной смыслообразующей «системы», иными словами, сознания человека, который вовлечен во все эти ситуации «жизне-, мысле- и речедеятельностей» [Хайдеггер, 1997а, с. 99].

В свою очередь, «смыслообразующая функция» гармонии времени заключается не в том, что временная гармония «способна производить значения или смыслы, а в том, что любая фиксация смысла есть как бы приостановка» гармоничного «темпорального потока сознания, эскиз определенной» гармоничной «темпоральной конфигурации». Смысл тем самым предстает в качестве «приостановленного времени», согласно Г. Гуссерлю [Гуссерль, 1992, c. 26].

Смысл «не существует вне его схватывания или понимания» [Гуссерль, 1994, с. 54]. «Описание конституирующего сознания есть описание определенной ритмики сознания, определенного» гармоничного «сочетания временных фаз. Задать вопрос о сознании означает задать вопрос о сосуществовании переживаний или содержаний сознания в единстве темпорального потока сознания» [Гуссерль, 1994, с. 67].

Направленность на объект, иными словами, интенциональность проявляет активный «восполняющий» характер: «она синтезирует и соотносит поток данных таким образом, что воспринимается в той или иной степени идентичный объект и даже интуитивно восполняется отсутствующее» [Гуссерль, 1994, с. 67]. Так, например, «фронтальный вид дома вкупе с отбрасываемой им тенью позволяет воспринять трехмерный его образ и предположить наличие задней стены, которую никак не видно» [Гуссерль, 1994, с. 67]. И также любое событие воспринимается как продолжение в цепи предшествующих и последующих временных объектов. Временное осознание мира предстает в качестве гармоничного континиума интенциональных объектов, равновесие интенциональностей – в качестве равновесия темпоральных переживаний. Временное осознание проявляется как аспект когнитивного осознания, которому присуще смысловое равновесие/согласование. Как следствие, когнитивная гармония может быть понята в терминах гармонии/равновесия временного потока переживаний интенциональных объектов.

1.3. Гармония переживаний во времени

Гармоничность когниции развертывается посредством гармоничной темпоральной трихотомии. Поскольку термин «гармония» изначально музыкальный термин, то наглядным примером развертывания темпоральной трихотомии может служить восприятие мелодии (последовательности тонов), которую, как отмечает Э. Гуссерль, «нельзя объяснить единственно акустическими чувственными впечатлениями». Восприятие мелодии происходит посредством восприятия последовательности тонов: звучит первый тон, как только он отзвучит, начинается восприятие следующего тона, затем после второго начинает восприниматься третий и т. д. Эта последовательность тонов «рождает» мелодию и воспринимается в качестве мелодии только при условии возникающей связи между уже отзвучавшими и актуальными тонами. То же самое имеет место и при визуальных восприятиях, когда последовательность отдельных впечатлений складывается в единое общее впечатление. Одновременно все эти отдельные части не могут присутствовать, но благодаря «специфическому результату» [Гуссерль, 1996, c. 34] работы сознания связаны друг с другом.

В соответствии с общепринятой традицией, время представляет собой темпоральную трихотомию «прошедшее – настоящее – будущее», образующую, в соответствии с классической интерпретацией, геометрическую «ось времени». Осознание времени происходит в три этапа, в соответствии с Э. Гуссерлем, триада «вбирает в себя»:

1) праимпрессию (die Urimpression);

2) ретенцию (die Retention);

3) протенцию (die Protention)» [Гуссерль, 1994, c. 46].

Разложим тоны музыкального гармоничного благозвучия во времени. Мелодия начинается с первого (начального) тона, который соответствует праимпрессии. Праимпрессия соответствует временному «теперь», т. е. настоящему моменту. За первыми праимпрессиями следуют дальнейшие тоны, между которыми образуется связь, способствующая возникновению ряда праимпрессий. Каждый прошедший тон осознается ретенциально. Последовательность прошедших тонов образует ретенциональный ряд. В процессе протекания последовательности тонов мелодия «схватывается» как единое целое.

В то же время процесс улавливания мелодических тонов сопровождается состояниями «ожидания дальнейших тонов, до тех пор, пока не возникнет впечатление, что с данным тоном мелодия закончилась». Иными словами, каждый актуальный («теперь-момент») момент предполагает некоторый последующий («перспективный») момент. Таким образом, то, что в сознании приобретает статус ретенции, «одновременно делает возможной перспективу ожидания протенции» (об ожиданиях-дивинациях в повествовательном тексте см. гл. 3). «Три этих момента переживаются как «конкретное живое настоящее» и развертываются в «оригинальное временное поле» [Гуссерль, 1994, c. 48], которое находится в постоянном изменении.

Представление объективного времени о будущем и прошлом, выраженное в речи, представляет собой объективное представление времени, в терминах Э. Гуссерля, «объективирующую фиксацию» по отношению к потоку сознания [Гуссерль, 1994, c. 48]. Значением здесь Э. Гуссерль оправданно наделяет припоминание.

Припоминание репрезентирует уже прошедшее восприятие. При актуальном восприятии и припоминании характер последовательности праимпрессии, ретенции и протенции одинаков. Но стоит подчеркнуть, что «объективное представление времени возникает вследствие того, что сознание всегда может заново обратиться к тому же самому припоминанию, другими словами, сознание может всегда, заново идентифицируя, вернуться к нему» [Гуссерль, 1994, с. 49].

Рассматриваемый под таким углом зрения объективный порядок времени также представляет собой «результат конститутивной деятельности сознания. В представлении реципиента всегда предполагается объективное время объекта восприятия. С ним связано допущение, что данный предмет всегда можно воспринять снова» [Гуссерль, 1994, с. 49].

Создающие временные действия интегрируют настоящее и прошедшее, иными словами, различают то, что определяется в качестве актуального восприятия и восприятия, которое носит характер воспоминания. При восприятии воспринятая вещь «дается» как таковая, тогда как воспроизводство дает повторное представление. В процессе актуального восприятия «сознание последовательности является исходным сознанием». В воспоминании же, напротив, «повторяется» [Гуссерль, 1994, c. 49] сознание этой последовательности.

В восприятии находит свою реализацию, как уже было отмечено, и ожидание. Это связано с тем, что реципиент ожидает нечто, что вот-вот будет воспринято. При восприятии того, что ожидалось, настоящее неизбежно становится прошедшим.

Память (воспоминание) играет важную роль в конституировании объективного времени. Если ретенция – это «первичное запоминание», то собственно память Э. Гуссерль называет «вторичным запоминанием». «В то время как ретенция непосредственно образует актуальное восприятие как "хвост кометы", или "ретенциальный шлейф", в памяти воспроизводится и сам континуум ретенциальных модификаций, и сама первичная "точка-источник" восприятия. Феномен памяти похож на восприятие. Как и восприятие, память имеет привилегированную точку, с которой начинается воспоминание, т. е. первичную "теперь-точку"» [Гуссерль, 1994, с. 97] (в нашем случае таковой является именное сочетание (как асимметричный знак), обладающее не только предметным значением, но проявляющее событийную семантику, отсылая к прошедшему событию).

Структура памяти тождественна не ретенции, а целостной структуре восприятия. «Воспроизведение временного объекта строится в соответствии со всеми фазами, уровнями и ретенциями, которые имели место в процессе восприятия»: чтобы вспомнить именно тот предмет, который реципиент когда-то воспринимал, «воспроизведенные фазы должны быть тождественны воспринятым», но, как замечает Э. Гуссерль, «с индексом репродуктивного изменения» [Гуссерль, 1998, c. 34].

Иными словами, память и восприятие отличаются, по крайней мере, «наличием идеального предела в восприятии, т. е. наличием впечатления, которое первично порождает работу сознания по схватыванию объекта» [Гуссерль, 1994, c. 45]. Кроме того, ретенция не осуществляет себя одинаково в памяти и в восприятии. В восприятии она модифицирует порождающую «точку-источник», а в памяти – эту же точку, но только воспроизведенную [Гуссерль, 1994].

Единство фаз «праимпрессий – теперь ретенций – протенций» является наиболее общей структурой «внутреннего времени и интенциональных актов. Время – это не линия, а сеть интенциональностей» [Гуссерль, 1994, c. 34].

Каждое «частичное восприятие» протекает как фаза целостного восприятия. Данное предстает как «континуум перспектив», благодаря которому реципиент имеет возможность «достраивать образ» [Гадамер, 1988, c. 56] целостного объекта. Иными словами, полное осознание всех элементов может осуществляться только на основе предварительного понимания, осмысления целого.

Интересной представляется мысль М. Мерло-Понти: «Время – это единое движение, согласное с собой во всех своих частях» [Мерло-Понти, 1999, с. 56]. Иными словами, временные (смысловые) переживания носят системный характер. При понимании текста восстанавливается (и создается) «множество частных элементарных смыслов, в том числе и временных, которые поддаются усмотрению благодаря множеству элементарных средств текстопостроения при реконструкции целого текста» [Кант, 1994, с. 118]. Действия читателя направлены не только на то, чтобы воспринять эти смыслы и средства, но и на то, чтобы их упорядочить и категоризовать в соответствии с системной целостностью объекта, и все эти действия происходят равномерно. «Понимание без подобной схемы – дефектное понимание, ибо действование по этим схемам дает реципиенту имплицитные указания в отношении смысла целого» [Кант, 1994, с. 118].

При построении «адекватных схем действования целого» [Кант, 1994] происходит как бы текстовое временное «управление» процессом понимания: начиная с первых же осмысленных единиц у интерпретатора формируется установка (дивинация – см. гл. 3), связанная с прогнозированием дальнейшего содержания, невозможного без воспринятого, отложившегося в памяти, переживаемого «здесь и теперь» в настоящем.

Так, при «встрече» с именным сочетанием в тексте, являющемся источником асимметрии знака на синтаксическом уровне, память возвращает нас к событиям, имевшим место в прошлом. Возникшая асимметрия уравновешивается за счет построения памятью дополнительной языковой структуры – сообщением о прошлом событии, «стоящем» за асимметричным знаком, при смысловом восприятии текста. Перед интерпретатором разворачивается последовательная равновесная событийная цепочка, состоящая из праимпрессии, ретенции, протенции на когнитивном уровне.

Приведенная информация позволяет нам сформулировать свое видение гармонии. Когнитивная гармония предстает как познание состояния равновесия метаязыковых репрезентаций событий, данных как цельное и безусловное переживание внутреннего Эго интерпретатора. Соответственно асимметричные знаки неизбежно подвергаются процессам когнитивной гармонии в повествовательном тексте, поскольку читатель достигает успешного понимания повествовательного текста, воспринимая и переживая «текстовые» события и при этом не испытывая каких-либо проблем с пониманием при «встрече» с асимметричным знаком.

Обратимся к примерам:

23) Перед тем как навсегда уйти из землянки, он положил дрова, собрался запалить сухую осоку. Постоял и начал копать в углу землянки возле окна. Бавыкину пришлось задержаться из-за мешочка с золотом. Он не сразу нашел его глубоко в тайнике между печью и окном. После положил драгоценный мешочек во внутренний карман своей куртки, присел, закурил. Теперь нужно было уходить.

(Е. И. Замятин. Север)

В данном случае мы воспринимаем события когнитивного сценария (о когнитивном сценарии см. гл. 3) «Уход из землянки», состоящий из двух сцен (подсценариев): «Извлечение содержимого из тайника» и «Быстрые сборы». Данный когнитивный сценарий представлен глагольным циклом: решил покинуть землянку (зачин данного сложного синтаксического целого (далее – ССЦ) и праимпрессия восприятия) – собрался: вытащил драгоценный мешочек из тайника (средняя часть ССЦ и ретенция) – перед выходом присел и закурил (концовка данного ССЦ и протенция восприятия).

Словосочетание из-за мешочка с золотом, является источником асимметричных отношений, поскольку обозначает не только предмет – мешочек с золотом, но, инициируя работу памяти, отсылает к событиям прошлого: Бавыкин когда-то не имел «золотого» мешочка – примпрессия прошлого события и зачин в ССЦ и когнитивном сценарии «Приобретение золотого мешочка», но он добыл мешочек с золотом – ретенция прошлого события и средняя часть упомянутых ССЦ и данного когнитивного сценария, спрятал драгоценный мешочек – протенция и заключительная часть этого же ССЦ и соответствующего когнитивного сценария (глагольный цикл: не имел – добыл – заимел и спрятал драгоценность). Интерпретатор воспринимает события прошлого непосредственно. Им переживаются эмпирические сущности – праимпрессия, ретенция и протенция – с «индексом репродуктивного изменения», поскольку они уже составляют «внутренний опыт» интерпретатора. Об этих событиях уже известно интерпретатору, он заново переживает их, но уже без того впечатления, которое они воспроизвели тогда, когда он воспринимал их ранее. Происходит воспроизведение временного объекта – событий прошлого – в процессе видения того, что воспроизведено.

В этом случае возникает не цепочка «ассоциативных» интенций, характерных для восприятия, а непрерывное взаимодействие прошлого, будущего и настоящего, которое и вырисовывает данный фон. А это есть не что иное, как когнитивная гармония – состояние познания последовательных каузальных событий в прошлом, репрезентируемых и воспринимаемых как единый поток равновесных событий в настоящем, способствующих «рождению» будущего посредством дивинации (ожидания).

Асимметричное словосочетание из-за мешочка с золотом инициирует гармоничную триаду равновесных последовательных событий: вследствие того, что когда-то Бавыкин зарыл добытый им мешочек с золотом глубоко в землянке (праимпрессия), он задержался, извлекая мешочек из тайника (ретенция), вследствие того, что он забрал драгоценный мешочек, он почти сразу покинул землянку (праимпрессия).

24) Семен заметил, что днем в зимовье никто не остается, и безбоязненно зашел в него. Зашел просто так, из непреодолимого любопытства. Вкусно пахло щами. Он достал из печки чугунок, стоя, обжигаясь, похлебал из него. Не смог удержаться. Сколько времени не пробовал ничего мясного, питался пресными лепешками да болтушкой, заваренной на воде, – пища не из последних, однако без жиров человеку жить трудно. В кладовой он сложил в мешок куски сала и мяса и ушел, дав себе слово больше сюда не возвращаться.

(Е. И. Замятин. Север)

Когнитивный сценарий «Посещение землянки» разворачивается в гармоничной триаде посредством глагольного цикла: зашел – поел – вышел, прихватив с собой съестную провизию хозяев землянки. Интерпретатор воспроизводит события пофазно: зашел, чтобы чем-нибудь поживиться (праимпрессия), – поел, по причине того, что уже продолжительное время вел полуголодный образ жизни (ретенция), – вышел (протенция). Фаза протенции рождается в ожидании, поскольку «войти вовнутрь» предусматривает, что субъект выйдет когда-нибудь наружу. Все перечисленные события равновесны, поскольку ни одно из них не может считаться более важным или выпадающим из целостного последовательного восприятия.

25) Благодаря русским солдатам она вскоре увидит свою мать, родной городок, берег моря.

Маргарета была полна благодарности к русским. Впервые за три года батраческой жизни в Германии она почувствовала себя под защитой могучей и дружественной силы. Эта сила воплотилась в маленьком стройном сероглазом капитане.

В присутствии капитана она чувствовала себя в безопасности перед старухой баронессой фон Боркау, ее управителем и разными «амтами», «ратами», «лейтерами», «фюрерами» – всем этим сложным и страшным хороводом, который разлетелся теперь, подобно нечистой силе при свете дня.

(Э. Г. Казакевич. Весна на Одере)

Интерпретатор реконструирует триаду когнитивного сценария: вследствие того, что советские солдаты разгромили фашистскую Германию (праимпрессия), такие люди, как Маргарета, получили возможность вернуться из неволи домой (ретенция), и у них начнется новая свободная жизнь (протенция). Две последние фазы восприятия реконструируются в процессе предпонимания (ожидания).

26) Любовь с этого дня пошла на убыль. Когда она, как это часто бывало с ней, с улыбкой на лице, задумывалась, я сейчас же вспоминал полковника на площади, и мне становилось как-то неловко и неприятно, и я стал реже видаться с ней. И любовь так и сошла на нет.

(Л. Н. Толстой. После бала)

Словосочетание «(вспомнил) полковника на площади» обозначает не только конкретное лицо – отца девушки (полковника), находившегося на площади, но и событие, происходившее там. Возникает асимметричный дуализм: одна форма знака указывает на два содержания-сообщения. Память отсылает к событию, которое произошло на плацу: через строй солдат был пропущен беглец – избит палками; после экзекуции полковник наказал одного из солдат, который, на его взгляд, был недостаточно суров и ударил беглого татарина слабо. Асимметрия подвергается процессу когнитивной гармонизации: вследствие того, что полковник показал себя на площади злым и жестоким «солдафоном» (праимпрессия), чувство любви Ивана Васильевича к дочери полковника «пошло на убыль» (ретенция), в результате он не женился на ней, поскольку увиденное кардинально изменило его мировоззрение (протенция).

Интерпретатор воспринимает события прошлого как непосредственное восприятие, но, в отличие от непосредственного восприятия, каждая фаза данного восприятия – праимпрессия, ретенция и протенция – воспроизводятся как уже осуществленные/воспринятые. События прошлого равновесным потоком воспроизводятся в процессе видения того, что воспроизведено (в начале рассказа уже пожилой Иван Васильевич вспоминает дни молодости).

27) С седла перевесившись, шашкой махнул, на миг ощутил, как обмякло под ударом тело и послушно сползло наземь. Соскочил атаман, бинокль с убитого сдернул, глянул на ноги, дрожавшие мелким ознобом, оглянулся и присел сапоги снять хромовые с мертвяка. Ногой упираясь в хрустящее колено, снял один сапог быстро и ловко. Под другим, видно, чулок закатился: не скидается. Дернул, злобно выругавшись, с чулком сорвал сапог и на ноге, повыше щиколотки, родинку увидел. Вид родинки с голубиное яйцо ошеломил его. Медленно, словно боясь разбудить, вверх лицом повернул холодеющую голову, руки измазал в крови, выползавшей изо рта широким бугристым валом. Всмотрелся и только тогда плечи угловатые обнял неловко и сказал глухо:

– Николушка!..

Чернея, крикнул:

– Да скажи же хоть слово!

– Как же это, а?

Упал, заглядывая в меркнущие глаза; веки, кровью залитые, приподымая, тряс безвольное, податливое тело…

Но накрепко закусил Николка посинелый кончик языка, будто боялся проговориться о чем-то неизмеримо большом и важном.

К груди прижимая, поцеловал атаман стынущие руки сына и, стиснув зубами запотевшую сталь маузера, выстрелил себе в рот…

(М. А. Шолохов. Родинка)

Словосочетание «вид родинки с голубиное яйцо» является источником асимметрии, поскольку обозначает не только «рудиментный отросток на теле» (предметное значение), но, инициируя работу памяти, отсылает к событиям прошлого: Николка рано потерял мать, в германскую войну пропал его отец, от которого Николка унаследовал любовь к лошадям, отвагу и родинку, величиной с голубиное яйцо, на левой ноге, повыше щиколотки. Конституирующее сознание интерпретатора реконструирует временную последовательность событий посредством когнитивного сценария «Превратности судьбы». Глагольный цикл развертывается следующим образом: убил (противника) – стал снимать (сапоги с убитого) – увидел (родинку на ноге с голубиное яйцо) – узнал (в убитом своего сына) – содрогнулся (от содеянного). За праимпрессией «атаман сорвал сапог с убитого» следует ретенция, в реконструировании которой участвует память – вследствие того, что родинка с голубиное яйцо была их родовым наследственным признаком, атаман узнал в убитом им юноше своего сына. Далее интерпретатор реконструирует фазу протенции в дивинации (предпонимании) – поскольку атаман лишил жизни своего единственного сына, он не сможет простить это себе – атаман лишает жизни и себя.

28) Поступая в монахи, Касатский показывал, что презирает все то, что казалось столь важным другим и ему самому в то время, как он служил, и становился на новую такую высоту, с которой он мог сверху вниз смотреть на тех людей, которым он прежде завидовал.

Но не одно это чувство руководило им. В нем было и другое, истинно религиозное чувство, которого не знала Варенька, которое, переплетаясь с чувством гордости и желанием первенства, руководило им. Разочарование в Мэри (невесте), которую он представлял себе таким ангелом, и оскорбление было так сильно, что привело его к отчаянию, а отчаяние куда? – к богу, к вере детской, которая никогда не нарушалась в нем.

(Л. Н. Толстой. Отец Сергий)

Именная группа «разочарование в Мэри (невесте)» означает не только душевное состояние Касатского, но за ней «стоит» событие. Интерпретатор реконструирует когнитивный сценарий «Уход в монастырь»: вследствие того, что Касатский узнал, что его невеста была слишком коротко знакома с государем и, будучи эмоциональным человеком (праимпрессия), не только «расстроил» свадьбу, но и всю жизнь «переломил» – ушел в монастырь (ретенция); в предпонимании рождается фаза протенции – Касатский принял на свои плечи ношу, превышающую его силы. Дальнейшие события разворачиваются таким образом, что, пройдя все фазы сценария когнитивной гармонии, репрезентирующего целостный повествовательный текст (фазы обособления, партнерства, «испытания смертью» и преображения – см. гл. 4), Касатский изберет путь опрощения.

29) Во всех подобных случаях, когда ни один ямщик не решится везти, обращаются к этому молодому, и он никогда не откажется. И заметьте: никогда он не берет с собой никакого оружия. С тех пор как не стало Безрукого, ходит в народе за ним слава убивца. Его сопровождает какое-то обаяние, и он сам, кажется, также ему поддается. Но ведь это иллюзия. Поговаривают уж тут разные ребята: «Убивца», мол, хоть заговоренного пулей, а все же взять можно».

(В. Г. Короленко. Чудная)

Именная группа «слава убивца» является источником асимметрии, поскольку имеет не только предметное значение, но, инициируя работу памяти, способствует реконструкции гармоничной триады событийного сценария: вследствие того, что Силин (ямщик), спасая барыню с детьми, убил самого матерого разбойника Безрукого (праимпрессия), (поскольку он «смотрел смерти в глаза» и победил ее), им овладело бесстрашие (ретенция); в дивинации реконструируется фаза протенции – Силину отомстят другие разбойники за смерть своего главаря. Глагольный цикл события, к которому отсылает асимметричный знак, развертывается следующим образом: был (простым ямщиком) – встретил (разбойника) – убил (его) – приобрел («славу убивца»). Таким образом, событие, которое реконструируется при обращении к вышеупомянутому асимметричному знаку, инициирует душевное состояние субъекта – после смерти Безрукого Силину не страшны разбойники, меняется и общественное мнение о нем.

30) С каждым днем с ужасом чувствовал Гаврила, что кровно привязывается к новому Петру, а образ первого, родного, меркнет, тускнеет, как отблеск заходящего солнца на слюдяном оконце хаты. Все реже возвращалась к нему прежняя боль утраты, она уходила все дальше, и ощущал Гаврила от этого стыд и неловкость… Уходил на баз, возился там часами, но вспомнив, что с Петром у кровати сидит неотступно старуха, испытывал ревнивое чувство. Шел в хату, молча топтался у изголовья кровати, негнущимися пальцами неловко поправлял наволочку подушки и, перехватив сердитый взгляд старухи, садился на скамью и притихал.

(М. А. Шолохов. Чужая кровь)

Словосочетание «прежняя боль утраты» служит для передачи разных означаемых – чувства и прошлого события. Возникшая асимметрия уравновешивается за счет построения памятью дополнительной языковой конструкции, реализуемой при смысловом восприятии фазы праимпрессии: единственный сын старика и старухи Петро погиб далеко от дома и похоронен неизвестно где. Гармоничная триада разворачивается так: вследствие того, что старики потеряли единственного сына (праимпрессия), они, выхаживая раненного красноармейца, помимо их воли привязались к нему (ретенция); фаза протенции реконструируется интерпретатором в предпонимании – старики обрели нового сына. Но тут происходит «изменение горизонта интенциональности» [Гуссерль, 1994], другими словами, возникает другой сценарий «Письмо от товарищей с завода»: вследствие того, что названный («приобретенный» заново) сын «Петро» (Николай) получил письмо от своих товарищей с Урала с просьбой вернуться на завод, Николай оставляет стариков и уезжает, тем самым разрушая их надежду на спокойную старость с «приемным сыном».

31) Анна вторую неделю работала в очереди на скотном дворе. Вместе с шестью другими бабами выдаивала коров. Отбивала телят и шла спать. Сон приходил не скоро – ворочалась, прислушивалась к ровному дыханию Арсения, думала о теперешней жизни в коллективе, не могла заснуть из-за письма первого мужа.

(М. А. Шолохов. Двухмужняя)

Словосочетание «из-за письма первого мужа», имея предметное значение, также инициирует восприятие прошлого события. Интерпретатор реконструирует триаду когнитивного сценария «Нелегкий выбор»: вследствие того, что Анна получила письмо от первого мужа, которого считала погибшим (праимпрессия), она потеряла покой и сон (ретенция); вследствие того, что объявился первый муж, она решила возвратиться к нему (протенция). Фаза протенции «рождается» в предпонимании: в связи с тем, что многомужество социально неприемлемо и считается грехом, Анна все же решит вернуться к первому мужу. И, как покажут дальнейшие события, она возвратится к первому мужу, но после очередных побоев вернется к своему второму мужу Арсению. Получение письма («приобретение») приводит к кардинальным изменениям в жизни Анны: она, забрав сына от второго мужа Арсения, уходит к первому, венчанному мужу. Пройдя фазу преображения (когнитивного сценария, репрезентирующего целый повествовательный текст), Анна возвращается в колхоз к Арсению.

32) Людская молва сделала Голована мифическим лицом. За ним закрепилась репутация кудесника с неодолимым талисманом.

Знал или не знал Голован, что ему присвоили такие дела, – неизвестно. Однако когда к нему очень часто обращались с такими просьбами и вопросами, с которыми можно обращаться только к доброму волшебнику, он на многие такие вопросы давал «помогательные советы», и вообще ни за какой спрос не сердился.

(Н. С. Лесков. Несмертельный Голован)

Словосочетание «репутация кудесника с неодолимым талисманом» представляет собой асимметричный знак. При «встрече» с ним память возвращает интерпретатора к событиям, имевшим место в прошлом. Перед интерпретатором разворачивается последовательная цепочка равновесных событий на макроуровне: вследствие того, что Голован излечил многих людей от смертельных болезней (праимпрессия), он завоевал со стороны простых людей отношение к себе как к человеку особенному, человеку, который не боится смерти (ретенция); фаза протенции воспроизводится как уже осуществленная: интерпретатором воспроизводится событие прошлого – Голован погиб, «спасая чью-то жизнь» – об этом упоминалось в начале рассказа.

33) Он (Гитлер) сжимал зубы, преисполненный обиды на весь мир и ненависти к своим врагам и друзьям, умершим, убитым и живым. Мысль о торжестве русских приводила Гитлера в исступление. Он вскакивал с места и начинал быстро шагать по своему суженному до размеров крысиной норы государству. Он опять начинал бушевать, плакать, угрожать, обвинять всех и вся в поражении своей армии.

(Э. Г. Казакевич. Весна на Одере)

Именная группа «торжество русских» обладает не только предметным значением, но и, инициируя работу памяти интерпретатора, отсылает к значимому событию в прошлом: из-за того, что Советская армия одержала победу (праимпрессия), Гитлер пришел в исступление (ретенция); вследствие победы Советской армии участь Гитлера была предрешена – он потерпел полное поражение и находился в положении загнанной в угол крысы (протенция).

С учетом изложенного необходимо обратить внимание на то, что в процессе интерпретации повествовательного текста единство достигается посредством активности сознания, которое выполняет конституирующую (адаптирующую) функцию. Когнитивная гармония создает или, иначе выражаясь, выполняет реконструктивную функцию (функцию активизации мыслительных процессов в процессе интерпретации). Таким образом, она позволяет любому носителю языка молниеносно отслеживать смысловые взаимодействия единиц на всех уровнях при интерпретации повествовательного текста. При встрече с асимметричной структурой память мгновенно в сознании репрезентирует события прошлого, «свернутого» в данном асимметричном знаке. В свою очередь, репрезентация прошлого события становится ориентировкой для последующих событий при реконструировании модели-проекции повествовательного текста, что в результате приводит к cтановлению когнитивной гармонии.

Глава 2
Асимметричность языкового знака

2.1. Имя VS предикат

В соответствии с логико-коммуникативным подходом к значению, «семантическое содержание слова формируется под влиянием его роли в сообщении. Если, отвлекаясь от отношений, предваряющих высказывание, т. е. от номинации и экзистенции, считать, что в предложении регулярно реализуются две основные коммуникативные функции – идентификация предметов, о которых идет речь, и предикация, вводящая сообщаемое, то можно ожидать, что значение слов приспосабливается к выполнению одного из этих заданий» [Арутюнова, 1976, с. 34].

Имена характеризуются предметной семантикой. «Употребление конкретных имен предопределено онтологией мира… Компетенция в области идентифицирующих имен создается знанием их референции» [Арутюнова, 1976, с. 38].

«Суть предиката состоит в «обозначении и оценке статических свойств и динамических проявлений предметов действительности, их отношений друг к другу. В области предикатов дифференцируются значения, шлифуется система понятий» [Арутюнова, 1976, с. 40]. Именная семантика обращена к пространственному параметру мира, предикатная организована временной осью. «Предмет и действие, пространство и время < … > – таковы некоторые параметры, ответственные за поляризацию двух типов значений, первый из которых определяется отношением к миру, а второй – к человеческому мышлению о мире. Природа суждения аналогична природе человека: в ней дух соединен с материей» [Арутюнова, 1972, c. 47]. Отношения между этими семантическими типами (именем и предикатом) характеризуются процессами транспозиции, взаимообменом [Арутюнова, 1976].

Среди существительных различаются слова, выполняющие предикатные и именные функции. Именные знаки «соответствуют» конкретным объектам, которые участвуют в определенных конкретных ситуациях, разворачивающихся в реальной действительности. Семантические признаки этих именных знаков определяются «вещностью обозначаемых ими объектов» [Богданов, 1977, c. 29].

Предложенные В. Порцигом [Porzig, 1930] термины «предикатные слова» или «предикатные понятия» характеризуют абстрактные существительные, которые употребляются и имеют значения предикатов, соотносясь таким образом с глаголами и прилагательными. В нашем случае речь идет о предикативной функции имен, когда говорящие могут выразить свойства и динамические отношения (проявляющиеся в качестве абстрактного образа-картинки, а не обозначающие конкретный предмет или вещь в действительности) формой имени существительного. Такие случаи изменчивости между двумя сторонами языкового знака (имени в качестве предиката) характеризуются как «возникновение» асимметрии именных и предикативных отношений на синтаксическом уровне (Гак, 1990).

Комментируя изменчивость между двумя сторонами языкового знака (differance, «разнесение», знаменитая метафора Ж. Дерриды), Ж. Деррида пишет: «Никакой элемент не функционирует и не означает, не приобретает и не придает "смысл" иначе, как отсылая к какому-то другому элементу, прошлому или будущему, внутри экономии следов-отпечатков» [Деррида, 1996, c. 50]. В приведенном высказывании содержится указание на способ смыслообразования в языке. Хотя данное указание осложнено метафорой «экономия следов отпечатков», но сам Ж. Деррида дает расшифровку метафоры в следующем комментарии: «Этот экономический аспект разнесения, допускающий вторжение определенного расчета – неосознанного – в некое силовое поле, неотделим от узко семиотического аспекта» [Деррида, 1996, c. 50–51].

Таким образом, представление смыслообразования в языке значительно изменено. Этот процесс оказывается погруженным в сложные отношения между интенциональностью (ясно, что именно последняя подразумевается под выражением «некое силовое поле») и самим разнесением, которое Ж. Деррида также именует альтернативным термином «овременение».

Альтернативное определение разнесения проясняет не только смысл ключевого понятия в теории дескрипции, но также делает понятными размах и разнообразие лингвистических исследований, в центре которых находится семиотика предикативных единиц языка. Разнесение-овременение более эксплицитно проявляется в предикате и развивает формы проявления, имеющие категориальный статус в языке, опирающиеся на относительное постоянство соотношения между означаемым и означающим. Вместе с тем подвижность, функциональное и позиционное разнообразие жизни предиката в языке дают лингвистам большой простор для творческого поиска.

Заметное влияние на формирование лингвистических интересов в нашей стране сыграли исследования Ч. Филлмора, разделившего значение и пресуппозицию, и Н. Д. Арутюновой, указавшей на глубокие психологические различия между именным и предикативным значениями. Интерпретируя данные выводы на фоне понятия «разнесение» Ж. Дерриды, мы приходим к выводу о том, что элементы внутри экономии следов-отпечатков – это элементы пресуппозиции, обретающие позиционный статус. К подобному же выводу приходит У. Эко, рассматривающий проблему интерпретативных границ пресуппозиции [Эко, 1990].

Различение между психологическим статусом предикативного значения, с одной стороны, и предметным, денотативным статусом именного значения, – с другой, говорит о том, что процессы разнесения, действующие в семиотическом пространстве, по-разному отражаются на характерах указанных значений. У предиката экономический аспект разнесения относительно изоморфно отражается в виде темпорально-локальных категорий. В свою очередь, имя становится «фигурой», которая проявляет свой семиотический статус на переходе от пресуппозиции к пропозиции.

2.2. Асимметрия именных и предикативных отношений

Явление приобретения именем предикативного значения определяется и характеризуется в языке понятием асимметрии. О понятии асимметрии впервые было упомянуто С. О. Карцевским в 1929 году [Карцевский, 1965], но она была ограничена парадигматическим аспектом. В. Г. Гак предложил новую, расширенную трактовку асимметрии языкового знака, проявляющую многоаспектный характер (в синтагматическом и в семиотическом аспектах) [Гак, 1990].

Две составляющие стороны языкового знака – значение и форма – харектеризуются состоянием подвижного равновесия. Как показал С. О. Карцевский, знак стремится к нарушению такого равновесия, которое возникает по причине изменения потребностей общения. Следствием этого является поиск новых способов для обозначения прежнего содержания. Таким образом, происходит «переосмысление формы, наполнение ее новым содержанием» [Карцевский, 1975, c. 85].

Речь идет об «отсутствии однозначного соответствия между означающими и означаемыми: одно и то же означающее может служить для передачи разных означаемых и наоборот, одно и то же означаемое может быть представлено разными означающими» [Карцевский, 1975, c. 85]. Иными словами, такая асимметрия, или «непараллельность» означаемого и означающего, возникает при употреблении знака в конкретной ситуации, которая характеризуется «выходом» означающего и/или означаемого из рамок, назначенных одним из них другому: означающее стремится проявить иные функции, нежели его собственные, а означаемое стремится выразить себя по-иному (иными средствами), нежели его собственный знак (собственная форма).

Необходимо отметить, что асимметрия двух сторон знака ни в коем случае не может быть воспринята в качестве недостатка, как может показаться на первый взгляд, напротив, данное явление – достоинство естественного языка. Именно благодаря постоянной «адаптации» сторон языкового знака относительно потребностей конкретной ситуации, т. е. благодаря асимметричному дуализму структуры знаков лингвистическая система способна эволюционировать.

Может показаться, что «асимметричный дуализм» языкового знака противоречит другому его свойству, заключающемуся в устойчивости связи означаемого и означающего. Однако под устойчивостью понимается не категорическая незыблемость, а относительное постоянство. Действительно, природе лингвистического знака свойственны неизменность и подвижность его сторон одновременно. Приспосабливаясь к конкретной ситуации, знак изменяется только частично, поскольку благодаря неподвижности другой своей стороны (части) знак все же остается «тождественным самому себе» [Карцевский, 1975, c. 89].

Вместе с тем асимметрия, проявляющаяся в качестве преобразования семантики слова или грамматической формы, «способна при этом осложняться контекстуальной многозначностью». Происходит это по той причине, что форма, приобретая новую, несвойственную ей функцию, в то же время не теряет и исходной, что ведет к созданию неоднозначной интерпретации (дополнительной нагруженности) текста и порождает особый «семантический фон» – оценочный, модальный, эмоциональный» [Ковтунова, 1986, c. 166–171], «многоярусную семантику» [Синельникова, 1993], «зарождает особую напряженность между языковой формой и смысловым контекстом, отражает творческое начало в использовании языка – рождение новых смыслов» [Рябцева, 1986, c. 657]. Соответственно «наиболее ценные проявления человеческой культуры характеризуются таким использованием языка, которое можно описать как применение одной последовательности знаков для передачи одновременно нескольких сообщений» [Иванов, 1978, c. 179] (ср. при асимметрии именных и предикативных отношений на синтаксическом уровне).

Посредством асимметричного дуализма языкового знака «форма одного высказывания способна выражать два содержания-сообщения – явное и неявное, вербализованное прямо и косвенно, эксплицитно и имплицитно. В результате возникает неразрывность формы и содержания, их творческое взаимодействие» [Рябцева, 2004, c. 658].

Асимметрия связана со структурными изменениями предложения. Эти преобразования включают два основных типа: транспозицию и опущение (качественное и количественное преобразование). Транспозиция в данном исследовании заключается в том, что процесс выражается не глаголом, а иной частью речи, чаще всего – существительным. Всякая номинализация приводит к логико-грамматической асимметрии [Гак, 1990]. Речь идет о высказываниях со свернутой предикацией. В отмеченных высказываниях тип предикативности имплицитен, его следы обнаруживаются в непредикативных словах – конкретных существительных (именах). Например: Собрание перенесли из-за отца Александра. Здесь перед нами косвенный тип номинализации, получаемый не вследствие транспозиции глагола, а вследствие его опущения. Только контекст или ситуация позволяют восстановить вторую предикацию полностью (из-за того, что отец Александра заболел, уехал, отказался принимать участие в собрании и т. п.).

«Возможность скрытой предикативности осложняет интерпретацию высказывания, особенно если оно содержит глагол, способный присоединять «предикативный актант» [Арутюнова, 1972, с. 47]. Так, например, Он закончил книгу может быть проинтерпретировано как Он закончил читать книгу и Он закончил писать книгу. Равным образом фраза Я слышал об Александре может быть интерпретирована как асимметричное по структуре высказывание, содержащее две пропозиции: Я слышал, что он за человек или Я слышал, где он теперь. Все подобные предикатные актанты, формально выступающие в качестве имен, допускают различные интерпретации.

Асимметричные предикативные структуры чрезвычайно разнообразны и вместе с тем употребительны. «Включение одной пропозиции в структуру другой позволяет выразить ряд семантических пропозиций в рамках одной предикативной структуры, добиться большей компактности средств выражения, вариативности способов выражения, опущения избыточных, повторяющихся элементов значения. Номинализованный способ выражения, будь то прямой или косвенный, всегда имеет более обобщенное значение, чем глагольный» [Арутюнова, 1972, с. 47]. Но с другой стороны, эта компактность, экономность выражения приводит к семантической неполноте, непрозрачности и неоднозначности интерпретации.

И тогда только контекст или ситуация позволяют уточнить смысл предложения, иными словами, всякий раз, когда обнаруживается факт асимметрии, то есть расхождение между планом выражения и планом содержания, приходится обращаться к контексту, воспроизводящему события, «стоящие» за этими асимметричными именными знаками, т. е. находить решение при упорядочивании и классификации фактов (событий).

В работе исследовались асимметричные типы отношений, участвующих в организации предложения, которые стали источником асимметрии именных и предикативных отношений на синтаксическом уровне:

1) отношения между значением слова и его синтаксической функцией;

2) отношения между значением глагола и значением актантов;

3) отношения между значением предиката и значением характеризуемого им субъекта.

Данные асимметричные отношения характеризуют отношения понятий пространственно-предметного плана, с одной стороны, и событийно-временного – с другой, т. е. речь идет об асимметричном дуализме знака, как было отмечено, характеризующем именные и предикативные отношения в языке на синтаксическом уровне. Данный тип асимметрии проявляется при нарушении семантического согласования элементов предложения.

Все три типа отношений сводятся к семантическому согласованию предметных (именных) и событийных (пропозитивных) понятий в предложении и приведению каждой из упомянутых категорий в соответствие с той понятийной областью, центром которой она является.

В первом случае семантическое согласование требует соотнесения именных (предметных) понятий с отношениями пространственного плана, а предикативных (пропозитивных) – с отношениями логико-темпорального типа. Имя (существительное) принадлежит области представления категории пространства, предикат (глагол) – области представления категории времени. При асимметричном дуализме языкового знака имена утрачивают значение предметности и начинают соотноситься по своему синтаксическому статусу с областью категории времени, выражая причинно-следственные значения процессуальных отношений.

Во втором случае семантическое согласование требует соотнесения именных предметных понятий с обозначениями физических действий, а предикативных (пропозитивных) – с названиями психических актов.

В третьем случае семантическое согласование требует, чтобы именные (предметные) понятия выступали в качестве субъекта первичных суждений, а предикативные (пропозитивные) понятия характеризовались предикатами второго порядка.

Следовательно, во всех трех вышеупомянутых случаях при нарушении семантического согласования возникает асимметричный дуализм языкового знака (асимметрия именных и предикативных отношений на синтаксическом уровне).

Ниже приводится информация об упомянутых асимметричных отношениях.

2.2.1. Асимметрия соответствия значения имени его синтаксической функции в языке

Деление существительных на имена конкретные, мыслимые в связи с пространственным параметром, с одной стороны, и имена отвлеченные, обозначающие события, качества, действия и состояния, характеризуемые временным параметром, с другой – служит важным фактором при выявлении общих закономерностей смыслоформирования предложения. «Соответственно этому и синтаксические отношения, термином которых является имя, в принципе распадаются на отношения пространственного и временного плана с последующим развитием первых в объектные (функции прямого и косвенного объектов), а вторых – в логические значения (т. е. значения причины, цели, следствия, условия и уступки). Согласно этой общей системе, семантический тип имени должен соответствовать типу отношения, термином которого оно является» [Арутюнова, 1976, с. 122]. Так, пространственные предлоги употребляются с именами конкретного значения, а темпоральные и логические предлоги – с именами событийной (пропозитивной) семантики [Арутюнова, 1976].

В реальном тексте при употреблении темпоральных и логических предлогов с именами предметной семантики происходит нарушение смысловой гармонии [Арутюнова, 1976]. Ср. Я пропустил лекцию из-за любви к животным. Он пришел несмотря на дыру в крыше. В этих примерах предметные существительные занимают место пропозиции. Они употреблены здесь не в своей основной и первичной, а во вторичной синтаксической функции [Гак, 1972].

Различие между первичными и вторичными функциями предметных и пропозитивных имен может быть проведено по следующему признаку. Имена конкретной лексики используются во вторичной функции, когда занимают место имен пропозитивного значения (названия качеств, свойств, действий, состояний и пр.). Они «оказываются менее эксплицитными и в некотором роде менее конкретными, чем слова отвлеченной (пропозитивной) семантики» [Арутюнова, 1976, с. 123]. Если при объяснении причины какого-либо события говорящий использует имя предмета, то понимание сообщения будет затруднено, поскольку приведет к неоднозначной интерпретации. Например, Я задержался из-за отцовского ружья может быть проинтерпретировано как я задержался из-за того, что искал отцовское ружье / имел разговор о ружье отца / искал тех, кто видел отцовское ружье / отнес отцовское ружье в музей / оформлял документы на отцовское ружье / пытался предотвратить продажу отцовского ружья и т. п.

Возникающая неоднозначность интерпретации свидетельствует о том, что словосочетание/слово занимает место, предназначенное для единиц принципиально иного семантического типа. Для правильного понимания необходимо преобразовать значения слов, которые вызывают неоднозначную интерпретацию, в смыслы в соответствии с занимаемыми ими (этими словами) синтаксическими позициями (обращаясь к контексту):

Ср. После победы на выборах хоть потоп = после того, как я одержу победу на выборах, хоть потоп;

Вот почему она плакала, а вовсе не от крика журавлей

(А. Ланина Судьбы скрещенья)

= вот почему она плакала, находясь на чужбине, а вовсе не оттого, что в небе летели на юг журавли и курлыкали печально, прощаясь с уходящим летом и родными местами.

Как правило, обращение к (предыдущему) «своему» контексту приводит к пониманию. При интерпретации предложений с подобными асимметричными знаками смысл предложения необходимо переводить на язык событий. Например, предложение Мальчик помешал банде грабителей сообщает не об отношениях между людьми (мальчиком и бандой грабителей), а об отношениях между событиями, участниками которых являются люди. Предположим, оно соответствует ситуации «Банда грабителей собиралась совершить преступление, но пришел мальчик и им пришлось отказаться от этого намерения». Тогда упомянутое предложение должно прочитываться как «появление мальчика изменило планы грабителей и помешало им совершить преступление».

Таким образом, нарушение согласования понятий пространственно-предметного плана, с одной стороны, и событийно-временного – с другой, ведет к неоднозначной интерпретации высказывания, в котором содержится асимметричный знак, источником асимметрии которого является асимметрия именных и предикативных отношений на синтаксическом уровне. Событийный контекст служит восстановлению смысловой гармонии при интерпретации высказываний с подобными асимметричными знаками.

2.2.2. Асимметрия семантических отношений между предикатом и его объектом

Н. Д. Арутюнова в афористической форме выразила существенное различие между именами-идентификаторами и именами-предикатами: «Идентифицирующие имена отражают и классифицируют то, что существует в мире. Они как бы замещают мир в сообщениях о нем. Имена-предикаты выражают то, что мы думаем о мире» [Арутюнова, 1976, c. 346].

Под именами-предикатами подразумеваются слова, образованные от глаголов, перешедшие в разряд имен, но сохранившие семантические связи с исходным глаголом. «Имя-предикат есть скрытое суждение, неразвернутое предложение. Значение этого слова само по себе никогда не бывает предметно, оно есть чистый смысл, имеет значимость, а не бытие» [Арутюнова, 1976, c. 63].

Традиционно номинация представляет собой отношение единиц плана выражения к единицам плана содержания. «Всякая мотивированная номинация в языковой системе обладает внутренней формой, которая отражает признак объекта, положенный в основу обозначения. Закономерности номинации действия выявляются только в сопоставлении средств наименования с различными аспектами – признаками самого действия, с элементами структуры действия, ситуации действия» [Арутюнова, 1976, с. 17].

Глагольность «именам-предикативам (девербативам)» присуща a priori, она может проявляться в той или иной степени в зависимости от контекстуального окружения, но при этом не может исчезнуть совсем в силу «наличия деривационной связи с производящей глагольной основой. Существительное (девербатив), мотивированное глаголом и обозначающее в наиболее обобщенном виде процесс, действие, естественно сохраняет семантические связи с глаголом» [Арутюнова, 1976, с. 21].

Девербативам присущи лексико-грамматические и функциональные особенности глагола и существительного. При этом именные грамматические признаки выражены эксплицитно, а глагольные – имплицитно. Отглагольные имена существительные (девербативы) соответствуют глаголу-производителю в семантическом плане, поскольку семантика отглагольных существительных, так же как грамматическая категория вида исходных глаголов (производителей), несет информацию о протекании действия или его распределении во времени.

Семантический аспект данной проблемы связан с тем фактом, что актанты исходного глагола и образованного от него отглагольного существительного совпадают [Покровский, 1959]. Иными словами, все актанты исходного глагола заполняют валентности при образованных от них отглагольных существительных.

Конструкции с отглагольными именами могут быть неоднозначно интерпретированы с точки зрения актантных ролей (речь идет об отношениях между предикатом и его объектом (дополнением). Так, предложение Наш преподаватель был чрезвычайно недоволен этим объяснением может быть понято тремя способами:

а) Наш преподаватель был недоволен тем, как он что-то объяснил;

б) Наш преподаватель был недоволен тем, как кто-то ему что-то объяснил;

в) Наш преподаватель был недоволен тем, что кто-то объяснил кому-то что-то.

Правильная интерпретация в этом и подобных случаях осуществляется при обращении к контексту.

Итак, отмеченные отглагольные имена не могут иметь при себе какие-либо иные семантические актанты (субъекты и объекты), кроме тех, которые сочетаются с исходным (производящим данное отглагольное существительное) глаголом.

В данном параграфе рассматриваются имена-предикаты, которые могут соединяться либо с предметным, либо с пропозитивным объектом. При употреблении с именами-предикатами предметного актанта вместо пропозитивного понимание сообщения будет затруднено, поскольку приведет к неоднозначной интерпретации.

Причина этого явления сопряжена с тем, что основным свойством, отличающим имя от глагола, служит неспособность быть связанным семантически с одной конкретной ситуацией. По своей семантике имена многопризнаковые. Поэтому имена обязаны ужесточать объем своего значения, выступая в качестве предиката, когда вступают в сочетание с объектами. Сочетаемостные характеристики не существуют сами по себе: они (по крайней мере, большинство) мотивированы содержательными, т. е. семантическими свойствами.

Рассмотрим случаи, в которых чередование в одной позиции (в позиции объекта) конкретной лексики и единиц пропозитивного значения влияет на информативную полноту отдельного высказывания, приводя к возникновению неоднозначной интерпретации:

I

1) Любовь к этому крохотному, но уже живому будущему помогла ему выстоять и не сломаться.

(В. Г. Короленко. Марусина заимка)

2) Любовь к прошлому воскресла в ней и привела ее к тому месту, где когда-то стояла их избушка.

(В. Г. Короленко. Марусина заимка)

Предикаты, обозначающие интерперсональные отношения и предметно-ориентированные эмоции, сочетаются с предметным объектом. Чувства ненависти, любви и т. п. человек испытывает к конкретному объекту, так как предметно-ориентированные предикаты эмоций требуют предметные имена. Семантически употребление пропозитивного объекта считается вторичным для приведенной конструкции [Арутюнова, 1976]. В приведенных предложениях вместо предметных имен в данных сочетаниях на месте второго члена употребляются имена, обозначающие пропозитивные объекты, что приводит к неоднозначной интерпретации высказывания. Предложения с асимметричными конструкциями, чтобы быть понятыми, должны получить интерпретацию при обращении к «своему» контексту:

1) = Имеется в виду любовь к малышу, который фактически является продолжателем рода героя, его отпрыском.

2) = Любовь к прошлой жизни, любовь к близким людям, которые окружали героиню, любовь к местам, где прошло ее детство, – чувства привязанности к конкретным объектам овладели героиней.

С целью правильного понимания смысла предложения пропозитивные имена (в примерах 1 и 2) должны получить при интерпретации семантику конкретных объектов, поскольку именно такие сочетаемостные характеристики сопряжены с предметно-ориентированными предикатами эмоций на синтаксическом уровне [Арутюнова, 1976].

II

3) Эта дочь была для него благодарностью судьбы.

(В. Г. Короленко. Федор Бесприютный)

4) На полях уже две недели шла борьба за кукурузу.

(В. Г. Лидин. Звенит золотая пшеница)

5) В последнее время Семеныч был занят хлопотами о пенсии.

(В. М. Бахметьев. Люди и вещи)

Предикаты со значением социальной активности и институциональных действий занимают промежуточное место между предикатами, которые выражают психические акты, с одной стороны, и предикатами, обозначающими механические (физические) действия, – с другой [Арутюнова, 1976].

Среди предикатов со значением социальной активности и институциональных действий различаются личностно-ориентированные и событийно-ориентированные предикаты. Личностно-ориентированные предикаты сочетаются с предметным объектом [Бархударов, 1965; Арутюнова, 1976] и обладают значениями санкции, вознаграждения, назначения, рекомендации, преследования, ареста (арестовывать), благодарности, присвоения (присваивать звание) и т. п. В поверхностной структуре третьего предложения это требование не соблюдено, предложение с асимметричной конструкцией, для того чтобы быть понятым, нуждается в семантических преобразованиях (при обращении к «своему» контексту):

3) = Женщина, ставшая супругой героя, его, так сказать, судьбой, родила ему дочь; = Женщина была благодарна герою, полюбила его и в знак благодарности и любви родила ему ребенка.

Событийно-ориентированные предикаты имеют такие значения целенаправленной деятельности социального типа, как хлопотать (хлопоты), поддерживать (поддержка), протестовать (протест), призывать (призыв), бороться (борьба), руководить (руководство), пресекать (пресечение), запрещать (запрещение), разрешать (разрешение), требовать (требование) и сочетаются с пропозитивным объектом [Арутюнова, 1976], которые функционально близки к обстоятельству цели. Это согласование нарушено в предложениях 4 и 5, где имеет место асимметричный дуализм знака. Чтобы восстановить смысловую гармонию, необходимо обратиться к контексту и осуществить некоторые семантические преобразования:

4) = На полях уже две недели, как развернулась борьба за уборку кукурузы.

5) = В последнее время Семеныч хлопотал о получении пенсии.

III

6) Вид и запах смерти вызвал в нем тошноту.

(М. С. Шагинян. Агитвагон)

= Увидев трупы и услышав запах, исходивший от них, он почувствовал приступ тошноты.

7) Вид ребенка вызвал в Наталье горькие воспоминания.

(Б. Л. Горбатов. Непокоренные)

= Увидев худенького чумазого ребенка, похожего на ее погибшего сына, Наталья предалась горьким воспоминаниям.

8) Светлый образ его ангела-хранителя невольно возник у него перед глазами.

(Б. Л. Горбатов. Дружба)

= Он представил себе свою мать, которая всегда ему помогала, поддерживала, все прощала и оберегала от проблем, невзгод и страданий.

9) Он пытался запечатлеть в своих картинах свое недавнее горе.

(Б. Л. Горбатов. Дружба)

= Он пытался в своих картинах изобразить фрагмент похорон супруги и своего единственного, так и не успевшего появиться на свет сына: люди в черном возле могилы, и он, тоже в черном, с потерянным видом, бросающий горсть земли на гроб супруги.

В соответствии с правилом семантического согласования предиката и его актанта-объекта, предикаты духовной (интеллектуальной, эмоциональной, волевой) деятельности, т. е. предикаты, которые обозначают процессы, происходящие в субъекте, в логике называемые интенсиональными предикатами, а также предикаты слухового восприятия требуют сочетания с пропозитивными актантами (придаточными предложениями или их номинализациями) [Арутюнова, 1976].

Предикаты физического (механического) действия требуют сочетания и с предметными объектами, и с конкретными субъектами. Такому же правилу семантического согласования предиката и его актанта подчиняются предикаты, которые обозначают чувство, проявляюшееся как действие, т. е. чувство, не замкнутое психикой субъекта: они требуют согласования с предметным объектом [Арутюнова, 1976]. Нарушение сочетаемостного соответствия, приводящего к неоднозначной интерпретации, представлено в приведенных примерах 6–9.

Предикаты зрительного восприятия, как и предикаты «внутреннего зрения» (производные от глаголов: воображать, представлять себе, рисовать в воображении), сочетаются и с предметным объектом, и с пропозитивным объектом, с той лишь разницей, что актант при предикатах «внутреннего зрения» не обозначает какой-либо конкретный предмет действительности [Арутюнова, 1976]. Таким образом, предикаты «внутреннего зрения» ведут себя как интенсиональные предикаты.

IV

Приведенные ниже предложения даны с семантическими преобразованиями (для единой правильной интерпретации):

10) Ходит за ним в народе слава убивца.

(В. Г. Короленко. Чудная)

= За ним установилась репутация человека, совершившего тяжкое преступление – убийство человека, но убийство не простого мирянина, а главаря разбойников, от действий которых страдали простые люди.

11) Репутация зла, закрепившаяся за ним в обществе, будоражила ее любопытство.

(И. М. Касаткин. Чудо)

= Репутация человека, который совершал злые/плохие поступки, будоражила/ возбуждала ее любопытство и интерес к этому человеку.

Здесь требуют особого комментария оценочные предикаты и сочетающиеся с ними актанты-объекты. Следует отметить, что оценочные глаголы занимают колеблющееся положение, поскольку оценка может быть дана предмету, конкретному лицу, а также событию и суждению. Все же объект чаще всего при таких предикатах «стремится войти в одну группу с событийным» [Арутюнова, 1976, с. 138], иными словами, «требует» событийного прочтения.

V

Предикаты речевой деятельности управляют дополнением, которое указывает на тему сообщения, причем семантическая природа объекта (дополнения) может быть различной, а именно оно может обозначать предмет, лицо или событие, например разговор о сыне = разговор об отъезде сына.

Предикаты информации и знания семантически сочетаются, как правило, с актантом, указывающим/сообщающим о сути дела (сообщение о приезде сына, получение известия об изменении графика работы). Актант, указывающий на тему сообщения, уместен в том случае, когда сама информация уже известна адресату (Тебе уже прислали сообщение о сыне? Ты уже знаешь о сыне? = Тебе уже прислали сообщение о том, что сын приезжает завтра?). Иначе говоря, «эти предикаты допускают свертывание зависимой от них пропозиции к актанту» [Арутюнова, 1976, с. 127] (мне прислали сообщение о том, что твой сын приехал = мне уже прислали сообщение о твоем сыне).

На семантическом уровне интенсиональные и неинтенсиональные предикаты различаются в зависимости от того, каким объектом они (предикаты) управляют: предметным (конкретным) или пропозитивным объектом, которые, в свою очередь, объединяясь в единую синтаксическую категорию, находятся к управляющему их предикату в отношениях «комплетивности», поскольку без дополнения предикат остается семантически незавершенным [Арутюнова, 1976].

Конкретное дополнение при предикате обозначает прежде всего тот предмет, который подвергается каким-либо изменениям в результате осуществленного над ним действия. Дополнение в качестве пропозитивного объекта раскрывает содержание психического (эмоционального, интеллектуального, волевого) процесса, который протекает в субъекте (изъяснительные придаточные) или содержит в себе указание на цель действия (при глаголах целенаправленной социальной активности) [Арутюнова, 1976].

Группа предикатов пропозиционального отношения представляется разнообразной. К данной группе относятся предикаты говорения и сообщения, предикаты эмоциональных переживаний, предикаты оценочного суждения, волеизъявления и побуждения, предикаты, «создающие мир», предикаты слухового восприятия, суждения и мышления, предикаты памяти и знания и т. п.

С подобными предикатами дополнение должно получить событийное прочтение. При употреблении конкретного объекта при таком предикате обычно при интерпретации «восстанавливают» пропозицию, стоящую за объектом. Например, просьба денег взаймы = просить дать денег взаймы, пожелание красивой жены = пожелать кому-либо жениться на красивой девушке (иное прочтение свидетельствовало бы о нарушении десятой заповеди), обещание сыну часов = обещать подарить сыну часы, совет (кому-либо) по поводу поездки на юг = посоветовать кому-либо поехать на юг, хлопоты о пенсии = хлопотать о получении пенсии, ожидание сына = ожидать приезда сына, просьба за друга = просить кого-либо предоставить/сделать что-либо для своего друга. Некоторые предикаты, как правило, включая в свое лексическое значение указание на цель действия, тем самым содержат указание на «целевое» событие. Так, предикат хлопотать (хлопоты) обычно подразумевает «получение» чего-либо, а предикат обещать (обещание) при последующем предметном дополнении (существительном) содержит имплицитно «идею передачи, предоставления» [Арутюнова, 1976, с. 128]:

12) Выслушав внимательно купца, пришедшего с хлопотами о зада-точке, обещал в свое время и задаточек.

(Ф. М. Достоевский. Подросток)

= Выслушав внимательно купца, который хлопотал (старался получить) о получении задатка, обещал в свое время передать ему задаток.

VI

Предикаты слухового восприятия, употребленные в своем прямом значении, «требуют» событийную интерпретацию актанта [Бархударов, 1965]. При интерпретации объект, на месте которого употреблено существительное предметного значения, необходимо развернуть в пропозицию в соответствии с контекстом, иначе высказывание может быть понято неоднозначно. Например, Я слышал заместителя директора ~ Я слышал, как говорил заместитель директора /Я слышал голос заместителя директора / Я слышал шаги заместителя директора / Я слышал, что говорил заместитель директора. Согласование предикатов слухового восприятия с пропозиционными актантами (событийными объектами) объясняется тем, что звучание протекает во временной протяженности, а не «лежит» в пространственно-предметной плоскости действительности. Так, можно «слышать время, слышать движение времени», но видеть можно только «зримые приметы времени». По выражению А. Блока, звук предстает в качестве «материализованного» времени, «духовного тела мира» [Дневники, запись от 29 июня 1909 года. – Цит. по: Арутюнова, 1976, с. 129].

VII

Предикаты со значением механического (физического) действия, как правило, сочетаются с существительными конкретного (предметного) значения, занимающего место дополнения [Арутюнова, 1976]. «Ср. пилка дров, шитье платья, вязание чулок, битье стекол, поливка цветов и т. п. В результате употребления абстрактного (пропозитивного) существительного в качестве дополнения при «субстанциональном» предикате при обращении к контексту происходит приобретение объектом предметного смысла (проглотить какую-нибудь гадость), или «дематериализация» предиката (проглотить обиду)» [Арутюнова, 1976, с. 129]. В следующих предложениях имя, стоящее в позиции дополнения, при правильном понимании смысла предложения должно быть соотнесено с конкретным предметом:

13) И принес он к порогу немощность своей души.

(В. Г. Короленко. Соколинец)

14) И засветилось тайное желание его плоти от возмущения и негодования.

(В. Г. Короленко. Соколинец).

В этой связи необходимо отметить, что «предикат физического действия или состояния предъявляет требование предметности и к своему агенту или предмету, претерпевающему физическое изменение» [Арутюнова, 1976, с. 129].

Таким образом, интенсиональные предикаты, т. е. предикаты, обозначающие психические акты, также как предикаты слухового восприятия, «требуют» «пропозиции и имена пропозитивного значения в качестве объекта, а в качестве своего субъекта имена со значением живых существ. Предикаты физического действия имеют в качестве своих актантов (субъекта и объекта) только имена конкретного значения (если отвлечься от стихийных сил природы). Если в поверхностной структуре предложения это требование не соблюденно», предложение с асимметричной конструкцией, «для того чтобы быть понятым, нуждается в семантических преобразованиях» [Арутюнова, 1976, с. 130].

VIII

Предикаты суждения и мышления «требуют» в качестве объекта пропозиции и имена пропозитивного значения [Арутюнова, 1976]. При употреблении конкретного имени на месте объекта необходимо восстановить пропозицию посредством обращения к контексту:

15) Его «Думы о Суворове» долгое время находились в столе.

(В. Г. Богораз. У входа в Новый свет)

= Его рукопись, представляющая собой размышления о жизни легендарного полководца, долгое время находилась в столе.

16) Мысль о северных реках энергично поддерживалась в Средней Азии

(Г. И. Чулков. Северный крест)

= Мысль о том, что нужно изменить русла северных рек, энергично поддерживалась в Средней Азии.

IX

17) Он неоднократно обращался к Поливановой с просьбой о квартире.

(А. М. Соболь. Обломки)

= Он неоднократно обращался к Поливановой с просьбой о предоставлении квартиры, но та игнорировала его просьбы.

18) Ее прошение за сына осталось безответным.

(П. С. Романов. Русь)

= Ее прошение о помиловании сына осталось безответным.

В следующих предложениях конкретное имя, стоящее в позиции объекта при предикатах волеизъявления и побуждения, должно быть при правильном понимании смысла предложения отнесено к пропозиции с целью «заполнить семантическую лакуну, создаваемую привычным эллипсом» [Никитин, 1988, с. 23].

X

Сочетания предикатов эмоциональных переживаний с именами конкретного значения в качестве «актантов», представляющие собой асимметричные конструкции, для того чтобы быть понятыми, нуждаются в «семантических преобразованиях»:

19) После многих скитаний по различным гостиницам им стали овладевать сожаления об отпуске.

(Л. А. Авилова. Пышная жизнь)

= После многих скитаний по различным гостиницам им стали овладевать сожаления о потерянном отпуске.

20) Он уже был на грани помешательства; его ненависть к этой двери росла с каждым часом, проведенным взаперти.

(С. Ф. Буданцев. Мятеж)

= Он уже был на грани помешательства; злился, в нем с каждым часом, проведенным взаперти, зрела ненависть и недовольство собой за неотремонтированную ранее и захлопнувшуюся так не вовремя дверь, хотя супруга и теща просили его отремонтировать дверь давно.

Итак, сочетание предикатов с актантами, в качестве которых употребляются имена конкретной лексики вместо единиц пропозитивного значения в соответствии с «основной установкой» семантического согласования, влияет на информативную полноту высказывания. Нарушение основной семантической установки, касаемой сочетания, приводит к нарушению смысловой гармонии. Согласование при чередовании конкретно-предметных и абстрактно-событийных существительных в отмеченных сочетаниях основано на различении материального и идеального, физического и духовного планов. Нарушение согласования обусловливает неоднозначную интерпретацию отдельного высказывания, содержащего асимметричную конструкцию.

2.2.3. Асимметрия семантических отношений между подлежащим и сказуемым

Предикаты-сказуемые, как правило, в зависимости от семантического типа подлежащего, бывают разных семантических уровней, или степеней.

Предикаты первого ранга (порядка) сочетаются только с конкретными (предметными) подлежащими (субъектами); предикаты второго ранга согласуются с абстрактными подлежащими (ср. функции первой и второй ступени в логике) [Арутюнова, 1976].

Предикаты второго ранга (вторичные предикаты) выражают суждения о событиях, действиях, качествах, свойствах и пр. Семантическая область вторичных предикатов охватывает следующие значения: локализации во времени и пространстве, характера протекания действия, его реализации, разные виды субъективно-модальной оценки, субъективного восприятия или воздействия, логического отношения (причины, цели, условия, уступки), истинностного значения (для субъектов-суждений) и некоторые другие. Если вторичные предикаты употребляются с конкретным именем, то это конкретное подлежащее утрачивает предметную референцию, и расшифровка смысла предложения требует «пропозиционного прочтения» подлежащего в соответствии с актуальными (в данной ситуации) семантическими отношениями [Арутюнова, 1976].

Обратимся к примеру:

21) Редок для ребят свободный отец.

(К. С. Петров-Водкин. Моя повесть)

= Отец всегда очень занят, у него редко бывает свободное время на семью, в частности, для занятий и общения с детьми.

Подлежащее отец должно семантически соответствовать сказуемому редок. Тогда в атрибутивном сочетании свободный отец семантическим центром должно быть определяемое, т. е. понятие отца, но фактически определение свободный, т. е. понятие свободы (свободного времени для занятий и общения с детьми), является в данной «свернутой/стянутой» пропозиции о «редкости» «свободности (незанятости)» отца семантически значимым. Согласно Н. Д. Арутюновой, «будучи построенным по типу первичной пропозиции с предметным субъектом, приведенное предложение реализует пропозицию второго порядка» [Арутюнова, 1976, с. 139].

В некоторых случаях «событийный аспект предметного субъекта, т. е. та пропозиция, которую он замещает, может быть извлечена из предтекста и определения одновременно» [Арутюнова, 1976, с. 140]:

22) Я навел на нее лорнет и заметил, что она от его [Грушницкого]

взгляда улыбнулась и что мой дерзкий лорнет рассердил ее не на шутку. И как, в самом деле, смеет кавказский армеец наводить стеклышко на московскую княжну?

(М. Ю. Лермонтов. Герой нашего времени)

Правило о соответствии типа подлежащего порядку предиката хорошо прослеживается в связочных предложениях. Так, если место сказуемого в данных предложениях занимает «событийное имя», то, как правило, вследствие семантической солидарности подлежащее (субъект) также получает событийную интерпретацию, независимо от того, чем данное подлежащее выражено [Арутюнова, 1976]. В связочном предложении Разбитая чашка – твоя работа = то, что чашка разбита,– твоих рук дело = ты разбил чашку предикат пропозиции «извлекается» из определения атрибутивного словосочетания разбитая чашка (представляющего собой стянутую пропозицию).

В некоторых связочных предложениях указательное местоимение это не опускается, сравним с упомянутым выше (о разбитой чашке). Подлежащее в таких предложениях для достижения смысловой гармонии должно быть развернуто в пропозицию, как того требует сказуемое. В зависимости от характера сказуемого «выделяются две разновидности этой модели, предполагающие событийный субъект» [Арутюнова, 1976, с. 130].

В первой модели мы имеем дело со сказуемым, которое представлено предикативным наречием, согласно Н. Д. Арутюновой, «категорией состояния» [Арутюнова, 1976, с. 140]. Так, предложение Незнание материала – это плохо содержит оценку некоторого явления по его отношению к другим явлениям. Сказуемое выражено абстрактным (событийным) именем и предполагает при интерпретации использование глаголов значить, означать. Интерпретация данного предложения может быть следующей: незнание материала – это значит, означает неприятности (провал на экзамене, получение плохой оценки и пр.). «Семантика предложений этого типа определяется логической (причинно-следственной или условной) связью частей» [Арутюнова, 1976, с. 140]. Сравним: незнание материала может стать причиной неприятностей; незнание материала ведет к неприятным последствиям во время аттестации.

В связи с изложенным необходимо отметить также, что подлежашее в предложениях данной разновидности, выраженное предметным существительным, при интерпретации должно быть развернуто в событийную пропозицию. «Для образования семантически полноценной пропозиции «сфера бытия» предмета ограничивается либо путем уточнения его местопребывания, либо путем включения в микромир человека» [Арутюнова, 1976, с. 141]. Так, в следующем предложении событийная пропозиция, имплицируемая предметным понятием деньги, опирается на предикат наличия, обладания: Деньги – это обеспеченная жизнь = наличие денег (обладание деньгами) дает возможность жить обеспеченно = «когда есть деньги, можно жить обеспеченно».

Подобные предложения, содержащие в качестве подлежащего предметные имена, не обладающие единичной референцией, представляют собой общие суждения, поскольку обозначают типовые ситуации [Арутюнова, 1976]. Так, животное в доме – это грязь = пребывание животного в помещении служит причиной загрязнения.

В связочных предложениях второго разряда подлежащее и сказуемое, выраженные именами, требуют «пропозитивного прочтения» имен в соответствии с логическими значениями связки между ними, поскольку только события (они соотносятся с осью времени, а не пространства), но никак не предметы могут соединяться между собой логическими отношениями причинности, условности, уступительности и т. п. В результате «причинно-следственная связка и другие глаголы логической семантики всегда имеют два места, предназначенные для пропозиций» [Арутюнова, 1976, с. 142] . Так, Неукрепленность тыла и отсутствие технической базы обусловили поражение армии. = Вследствие того, что тыл ранее не был укреплен (= не были построены необходимые сооружения и не были проведены мероприятия по обеспечению сырьевыми и людскими ресурсами) и по причине того, что отсутствовала техническая база (не было в наличии достаточного количества военной техники), армия потерпела поражение в последующих сражениях.

Правило семантического согласования требует, чтобы имя конкретного значения, находящееся при логическом предикате, при интерпретации было развернуто в пропозицию [Арутюнова, 1976]. Например, утренняя зарядка и утренняя пробежка способствовали его бодрому ежедневному состоянию = то, что он делал утреннюю зарядку и совершал утреннюю пробежку по парку, способствовало его бодрому ежедневному состоянию.

С учетом изложенного необходимо отметить, что грамматическая форма исходного предложения, содержащего асимметричный знак, не способствет его подлинному пониманию. Необходим иной, а именно когнитивный подход к разрешению данной проблемы, поскольку «когнитивное понимание дает не смысл отдельных пропозиций, а совокупный смысл, что обеспечивает и процесс понимания, и стремление понять, и результат понимания, и способность или готовность понять и служит освоенности содержательности текста – единства содержаний и смыслов. < … > Содержания – это предикации, которые лежат в основе составляющих текст пропозициональных структур, смыслы же – конфигурации связей и отношений в «становлении» знаний» [Богин, 2001, с. 21]. Здесь представляется уместным отметить, что при когнитивном понимании текста эти конфигурации связей и отношений создаются или восстанавливаются при обращении к опыту, памяти интерпретатора.

«Приумножение опыта осмыслений связано со все новыми и новыми ситуациями, возникающими в подлежащем освоению материале, в понимаемом. Без ситуации нет смысла, поскольку смысл – это смысл ситуации (события)» [Nelson, 1986, p. 144]. Смысл повествования (понимание) постигается на «событийном» уровне.

Когнитивное понимание имеет «процессуальную» (см. гл. 3) и «субстанциальную» [Богин, 2001] стороны (см. гл. 4). «Процессуальная сторона когнитивного понимания предполагает множество действий и процедур, обеспечивающих переход от непонимания чего-либо к пониманию этого или пониманию другого» [Богин, 2001, с. 65].

«Субстанциальная сторона когнитивного понимания есть способность человека понимать, и сюда же относится все то, что получено или может быть получено им благодаря этой способности» [Богин, 2001, с. 65]. Субстанциальная сторона когнитивного понимания предполагает освоение целостности.

Всякое когнитивное понимание органически включает переживание. Субстанциальная сторона когнитивного понимания предполагает, что понимаемое переживается. Более того, «непереживаемое не понимается» [Pierce, 1960, р. 121].

Люди имеют разный опыт, разные «души» вообще, и «интенциональность – отношение субъекта, живущего в мире смыслов, к смыслу как объекту. Если же переживание не интенционально, а является лишь компонентом настроения, не направленного ни на что, то мы имеем не смысл, а лишь эмотивное состояние» [Pierce, 1960, p. 259–270].

Вообще, смысл и понимание выступают в единстве. Смысл служит в качестве «непременного момента человеческой мыследеятельности» [Богин, 2001, с. 13]. Смысл «схватывается» в отношении с миром, памятью и языком одновременно и представляет собой «важнейший предмет теории понимания» [Брудный, 1972, c. 6].

«Это – объект особого рода, присутствующий как бы везде и нигде. Во всяком случае, он не "находится" в тексте, как там находится типографская краска». Смысл текста – в «голове» читателя/интерпретатора, поскольку, по сути, текст как бы «предлагает» для интерпретатора «инструкции» по поводу того, как «строить» этот смысл. Процесс понимания текста представляет собой постоянное «набрасывание» смысла. Осмысляя интерпретируемую отдельную часть текста, читатель/интерпретатор «делает набросок смысла всего текста в целом. Но этот первый смысл проясняется в свою очередь лишь потому, что» интерпретатор «с самого начала читает текст, ожидая найти в нем тот или иной определенный смысл». Понимание содержания текста «заключается в разработке такого предварительного наброска, который, разумеется, подвергается постоянному пересмотру при дальнейшем углублении в смысл текста» [Гадамер, 1988, c. 318]. (В рамках нашего исследования «постоянный пересмотр» происходит при изменениях горизонтов дивинации когнитивной гармонии и последующей смене когнитивного сценария события – см. гл. 4.)

Для создания ориентировки в смысловом устройстве художественного текста при когнитивном понимании «строятся» динамические схемы «действования» [Кант, 1963] (см. гл. 3). «Схемы действования выступают как структуры самоорганизованного мыследействования» [Богин, 2001, с. 101].

Согласно У. Найссеру схемы действования «обеспечивает непрерывность восприятия во времени» [Найссер, 1981, c. 42–43]. Поскольку «схемы суть предвосхищения» [Найссер, 1981, c. 42–43], они являются теми посредниками, с помощью которых прошлое оказывает влияние на будущее; уже усвоенная информация определяет то, что будет воспринято впоследствии.

Таковы особенности когнитивного подхода к пониманию (интерпретации) целого повествовательного текста как знаковой системы и его единиц, в частности асимметричного дуализма языкового знака.

Глава 3
Условия становления когнитивной гармонии в повествовательном тексте

Интерпретация повествовательного текста – это освоение его идеальной модели, представленной в текстовой форме, иначе говоря, реконструкция метатекста. Поскольку интерпретация как когнитивное понимание текста представляет коммуникативную и ментальную деятельность, целесообразно проследить процессы «мыследеятельности» [Богин, 2001] при становлении когнитивной гармонии в повествовательном тексте.

Мыслительному процессу характерна саморегуляция. Речь идет об ориентации интерпретатора в его собственной когнитивной области. Интерпретатор входит во взаимоотношения с возникающими и имеющимися у него метаязыковыми репрезентациями при интерпретации текста. При интерпретации элементы и единицы (событийные), освоенные из предшествующих сегментов текста, а также уже имеющиеся опытные сведения в памяти интерпретатора, представленные в виде метаязыковых репрезентаций, выступают как знание, способное влиять на процесс когнитивного понимания при дальнейшей реконструкции метатекста. Во всех подобных случаях решающая роль принадлежит «мыследействованию» [Кан, 1963; Богин, 2001], которое направлено на упорядочение возникающих и имеющихся метаязыковых репрезентаций, с которыми интерпретатор находится в состоянии адаптивного взаимодействия.

3.1. «Процессуальная сторона» возникновения когнитивной гармонии в повествовательном тексте

Знание и его репрезентация – главные проблемы когнитивной науки, формулируемые как вопросы о том, какие когнитивные структуры целесообразны для представления знаний в разуме человека, а также как и какие когнитивные операции осуществляются с целью обеспечения его (человека) разумного поведения [Schank, Kass, 1988]. Когнитологи солидарны в том, что для представления знаний в разуме человека служат ментальные репрезентации и что в процессе осуществления мышления «люди обладают ментальными процедурами» [Thagard, 1996, p. 4–5], которые осуществляют оперирование ментальными репрезентациями.

Утверждение о «знании» ментальной репрезентации определенного знания предполагает момент обладания этим определенным знанием. Так, высказывание о том, «что некто знает таблицу умножения» подразумевает, «что он умеет умножать любые числа между собой, а потому обладает соответствующим вычислительным навыком и знаниями. Когда говорят, что некто знает правила грамматики, утверждают тем самым, что он знает язык» [Кубрякова, Демьянков, 2007, с. 10]. Однако утверждение о знании определенного «объекта» не предполагает знание ментальной репрезентации этого объекта. «Так, можно сказать: Вася знает русский язык, но ни одного правила русской грамматики сформулировать не может, даже не в состоянии провести школьный разбор по членам предложения; да что там – даже читать и писать толком не умеет» [Кубрякова, Демьянков, 2007, с. 10].

«Все художественные произведения, создаваемые человеком на естественном языке, являются вербализующими репрезентациями вымышленного мира», поскольку первоначально возникают в сознании автора произведения. Также вербализующие репрезентации представляют собой «плод фантазии» самого писателя: представленный в этих художественных произведениях «фантазийный мир – не существующий в действительности мир». Упомянутые выше репрезентации «можно считать созданными исключительно с помощью языковых процедур, т. е. с помощью операций над знаками соответствующего естественного языка. И в этом отношении художественные произведения напоминают прототипические репрезентации метаязыка» [Кубрякова, Демьянков, 2007, с. 10].

Таковой знаковой сущностью, возникшей при интерпретации текста, представляется метатекст. Иными словами, операции «знак за знак» – это процессуальная сторона когнитивной гармонии повествовательного текста.

При этом содержательной стороной когнитивной гармонии представляется «вместилище событий текста, а формальной – вместилище знаковых сочетаний повествовательного текста» [Богин, 2001, с. 23]. Все реконструирующиеся смыслы метатекста суть интерпретации как процесса когнитивного понимания текста. «Сущность понимания состоит в таком преобразовании информации, при котором она приобретает для субъекта свой определенный смысл, выражающий активное отношение к содержанию знания, дающий возможность его дальнейшего использования в соответствующих данному смыслу ситуациях» [Гурова, 1989, c. 52]. Это и есть подход типа «когнитивное понимание ради творчества» [Гурова, 1989, c. 52], в том числе и «творчество» когнитивной гармонии в процессе реконструкции метатекста.

Это творческая реконструкция имеет характер понимания в форме предсказания (прогнозирования) и обладает системной значимостью. Соответственно возникающая здесь когнитивная гармония также носит системный характер. Когнитивная гармония есть одна из форм функционирования знания, и она «охватывает» идеализированные представления объекта – метаязыковые репрезентации. В когнитивной гармонии предугадывание (предсказание, прогнозирование) действует с представлением о каузальности. Поэтому при когнитивном понимании материалом схемо-образования оказываются причинно-следственные связи, возникающие в процессе становления когнитивной гармонии.

Метаязыковые репрезентации модифицируют процесс реконструкции метатекста. Каузальные отношения между репрезентациями устанавливаются на основе взаимодействия интерпретатора со знаковыми сущностями текста и имеющимися репрезентациями опыта. Для интерпретатора взаимодействие с репрезентациями также каузально обусловлено.

Возникающие переживания когнитивной гармонии даны интенционально. «Интенциональность предстает как свойство живой системы модифицировать состояние взаимной каузации с миром на основе опыта, приобретенного со временем, с целью поддержания экологической системы, обеспечивающей возможность взаимной каузации между индивидуумом и миром» [Кравченко, 2001, c. 235]. Интенциональность предстает когнитивной функцией человека. «Функции, обычно рассматриваемые как когнитивные, есть результат (действия) специализированной подсистемы организма, непрерывно воспроизводящей структуры (patterns), которые являются функциональными или референциально соотносятся с определенными изменениями, происходящими в среде. Это множество структур (созданных на протяжении существования каждого когнитивного организма) образует то, что мы обычно называем информацией» [Moreno, 1992, p. 67].

Такие непрерывно воспроизводимые метаязыковые репрезентации при реконструкции метатекста, соотносящиеся с изменениями в тексте, есть те специфические состояния активности нервной системы, с которыми интерпретатор взаимодействует именно потому, что они соотносятся (равно – находятся в состоянии причинно-следственной связи) с изменениями при интерпретации текста, т. е. обладают значимостью. Метаязыковые репрезентации, представляющие собой хранилище информации в памяти, инициируемые асимметричными знаками, есть сами знаковые сущности, биологическая функция которых заключается в том, что, взаимодействуя с ними (репрезентациями памяти), интерпретатор приспосабливается к возникающим метаязыковым репрезентациям в процессе реконструкции метатекста посредством контроля информации.

Совокупность взаимодействий интерпретатора с метаязыковыми репрезентациями, инициируемыми асимметричными знаками текста и находящимися в отношении взаимной причинно-следственной связи с другими наличными репрезентациями, возникающими при реконструкции метатекста и имеющимися в памяти как опытные знания (знания памяти), образует «язык как функциональную адаптивную деятельность, суть которой состоит в контроле информации» [Кравченко, 2001, c. 235] в процессе понимания.

Посредством памяти устанавливается прямая связь между языковой когнитивной областью и опытом. «Эта связь имеет кругообразный характер: чем больше репрезентаций в памяти, тем шире область взаимодействий репрезентаций и, соответственно, опыт таких взаимодействий. А чем шире опыт взаимодействий репрезентаций, тем больше определенность области каузальных связей между репрезентациями» [Кравченко, 2001, c. 195].

По мере приобретения опытных знаний происходит накопление различных репрезентаций, «образующих своеобразный ментальный инвентарь памяти. Этот инвентарь составляет основу механизма понимания как когнитивного взаимодействия, имеющего ориентирующий характер» [Кравченко, 2001, c. 196].

«Взаимнокаузальный характер взаимодействий» интерпретатора с метаязыковыми репрезентациями «определяет адаптивную функцию языка (и сознания), обеспечивающую контроль информации» [Moreno, 1992, с. 122]. В конечном счете именно благодаря этой функции человек как вид занимает господствующее положение.

Адаптация выступает в качестве самоорганизации. «Обоснование процесса адаптации как самоорганизации имеет важное значение для семиотики, так как предполагает новый подход к проблеме знака как эмпирической сущности, с которой как с компонентом ментальной среды взаимодействует» интерпретатор «в процессе когнитивной деятельности». Интерпретатор «имеет способность не только к самопроизводству и возобновлению, но и самореферентности», поскольку взаимодействует со своими собственными репрезентациями «как с независимыми сущностями в процессе адаптации». Соответственно «структура познавательных отношений, в которые вступает человек, определяется открытостью его когнитивного пространства. В результате речь идет об альтернативной когнитивной теории, выстроенной на других эпистемологических основаниях, нежели современная когнитивная наука» [Демьянков, 2007, с. 12].

Упомянутый подход открывает возможность квалифицировать «модель образа сознания как воспроизведение специфического вида структурной организации знания в памяти, когнитивного коррелята ситуации (термин ван Дейка), включающего знание, которым люди располагают относительно какой-либо ситуации как результатом накопленного опыта в приспособлении к подобного рода ситуациям». Так, «принципы модельной деятельности пронизывают все процессы познания реального мира, его представления в структурах сознания и речи» [Демьянков, 2007, с. 12].

Структуры сознания находятся в процессе постоянной адаптации, которая понимается не как приспособление человека к окружающей среде, а как пригодность для продолжения собственного существования, выживания и сохранения самоидентичности. Человек не просто отражает, а конструирует модели мира в сознании соответственно изменениям мира. Любое знание, конструируемое человеком в процессе познания, неотделимо от него, иными словами, знание не может существовать за пределами сознания человека, не может в готовом виде быть получено из окружающей среды или как таковое передаваться от одного субъекта другому (И. Пригожин, Г. Хакен, М. Эйген, С. Холлинг, Е. Лоренц, Б. Мандельброт, Дж. Лавлок, С. Кауффман, Л. Берталанфи, К. Уоддингтон, У. Эшби, Э. Янч Х. фон Фёрстер, P. Watzlawick, E. von Glasersfeld, H. von Foerster, H. Maturana, F. Varela, S. Schmidt, G. Roth, H. Schwegler, M. Hejl, G. Rusch, N. Luhmann, P. Janich, H. R. Fischer, A. Andrew, H. Atlan, F. Benseler, O. Breidbach, F. Capra, C. Fosnot, U. an der Heiden, E. Keller, W. Kцck, L. Margulis, M. Namiki, S. Oyama, J. Probst, J. Richards, V. Riegas, P. Schuster, G. Teubner, J. Todd, W. Thompson, H. Ulrich, N. Vaz, M. Zeleny и др.).

То, как воспринимается окружающая человека действительность (в том виде, в каком он ее воспринимает), «изобретается» человеческим разумом. Окружающая среда неинформативна. Когнитивные процессы создают информацию об этой среде. Отсюда следует так называемый «герменевтический принцип»: интерпретатор, а не автор (говорящий) определяет смысл сказанного [Glasersfeld, 1996].

Говорящий утрачивает первостепенную позицию. «Иерархическая цепочка разум (сознание) – язык – репрезентация – концептуализация – категоризация – восприятие, определяющая основные направления исследований в современной когнитологии», модифицируется и «принимает следующий вид: восприятие (включая категоризацию) – репрезентация (включая концептуализацию) – коммуникативное взаимодействие (язык) – репрезентация (языковых взаимодействий) – восприятие. Сознание при этом приобретает статус метакатегории как совокупность всего феноменального опыта среды, сфера которого потенциально раздвигается до бесконечности благодаря языковой когнитивной области» [Кравченко, 2001, c. 146].

Приведенная выше информация характеризует процессуальную сторону понимания, «процессуальную» сторону становления когнитивной гармонии.