Kitabı oxu: «Не называй меня своей музой»

Глава 1. Строка, которую невозможно спеть

Вера

На слове «всегда» Антон Руднев остановился в четвертый раз.

— Еще раз со второго куплета, — сказал он.

Павел, сидевший за клавишами, убрал руки. Я посмотрела на распечатку, где поверх моей строки чужим почерком было написано: «Я научился ждать тебя всегда». Слово «всегда» заняло последние ноты, но не объяснило, почему человек решил ждать. Все остальное автор поправки, очевидно, счел несущественным.

— Петь еще раз не нужно, — сказала я.

Антон повернулся ко мне. До этого он смотрел преимущественно на Павла, на звукорежиссера за стеклом и на телефон, лежавший возле микрофона. Я сидела сбоку с сумкой на коленях и уже успела пожалеть, что согласилась приехать без обсужденных условий.

— Почему?

— Потому что четвертый раз получился точно так же, как третий.

Он снял один наушник.

— Вы предлагаете заменить певца?

— Пока достаточно строки.

Павел кашлянул. Я не поняла, скрывал он смех или действительно простыл, и продолжила, пока мое замечание не превратилось в повод поговорить о моем характере.

— В первой половине песни человек говорит, что ушел. Во второй он еще не решил, вернется ли. Если здесь он уже научился ждать, между куплетами прошла целая история. Мы ее не слышали.

— Мне нужна надежда.

— Надежду можно оставить. Обещание лучше убрать.

Антон взял распечатку. В обычной жизни он оказался крупнее, чем на экране: широкие плечи, тяжелые кисти, заметная седина возле висков. Черная футболка была выстирана столько раз, что ворот потерял форму. По телевизору я всегда замечала прежде всего его голос. Здесь мешали сосредоточиться руки: он придерживал ими лист, и я поймала себя на том, что смотрю на пальцы вместо поправки. Снова перевела взгляд на строку.

— Что там было у вас?

— «Я мог бы задержаться до утра».

Он произнес строку без музыки.

— Слабовато.

— Он пока больше ничего не может.

— А слушатель должен захотеть дослушать.

— Тогда пусть услышит человека, которому есть что решать.

Я сказала это резче, чем собиралась. В коридоре за дверью кто-то громко объяснял курьеру, куда поставить коробки. Через стекло звукорежиссер показал Антону два пальца. Тот кивнул. Я не знала, что означал этот жест, и ждала, пока он снова посмотрит на лист.

Антон опустил лист.

— Вера, правильно?

— Да.

— Хорошо. Давайте ваш вариант.

Павел сыграл вступление, Антон подождал, пока закончится последний такт, и запел. Я следила не за его лицом, а за текстом. На слове «задержаться» он слегка опоздал, зато закончил фразу без усилия. В ней появилась пауза, которой прежде не было: мужчина словно оставлял собеседнице время ответить.

— Еще, — попросила я. — Только не вытягивайте «мог».

— Я знаю, как петь.

— Знаете. Поэтому и прошу.

Павел снова начал. Антон спел куплет целиком, не остановившись, потом снял наушники и положил их на стойку.

— Этот вариант оставляем.

Я разжала пальцы на ручке сумки. От напряжения на коже остались красные полосы. Следовало поставить сумку на пол еще полчаса назад, но тогда я почему-то решила, что ненадолго.

— И в припеве вернем «позвони», — добавила я. — Вместо «позови».

— Это тоже принципиально?

— Он находится в другом городе. Пока вы поете «позови», кажется, что он стоит за дверью.

— Может, она умеет громко кричать, — сказал Павел.

На этот раз я улыбнулась. Антон посмотрел на него, потом на меня.

— Ладно. Позвони.

Он ушел за стекло прослушивать запись. Я наконец поставила сумку возле стула и открыла блокнот. На чистой странице написала дату: второе сентября. Ниже — «До света», название песни, ради которой знакомая редакторка рекомендовала меня Нине Сомовой.

Я получила мелодию пять дней назад, написала текст, отправила его и дважды исправила. Приглашение в студию звучало просто: познакомимся, посмотрим, как ложится на голос. О гонораре никто пока не говорил. Мне не нравилось, что я сама допустила эту неопределенность.

До знакомства с Антоном я написала тексты для двенадцати выпущенных песен. Еще семь остались в папках заказчиков, и я старалась не угадывать, будут ли они когда-нибудь записаны. Две мои работы Марина Белова исполняла на концертах, одна даже попала в небольшую радиопрограмму. Этого хватало, чтобы называть себя автором текстов, но не хватало, чтобы перестать вздрагивать, когда хозяйка квартиры присылала сообщение: «Не забудьте про четвертое число».

В телефоне уже было такое сообщение. Я ответила, что помню, и убрала телефон, когда дверь открылась.

Нина вошла с бумажным стаканчиком и папкой под мышкой. Ей было около сорока пяти; точный возраст я не знала. Она успела поздороваться с каждым и заметить пустую бутылку воды возле Антона.

— Воду принести? — спросила она.

— Уже принесли, — ответил он. — Нам нужен перерыв на двадцать минут.

— У нас через сорок звонок с площадкой.

— Успеем.

Я закрыла блокнот. Перерывы известного певца, время студии и звонки с площадкой не относились к моим обязанностям. Мне нужно было понять, принимают ли текст и сколько готовы за него заплатить.

— Вера хорошо поправила куплет, — сказал Антон.

Нина посмотрела на распечатку.

— Отлично. Тогда по остальным тоже сдвинемся.

— По каким остальным? — спросила я.

— У нас еще две мелодии. Антон пришлет вам наброски.

Я положила ручку поперек блокнота.

— Давайте сначала обсудим этот текст.

В помещении стало тише. На соседнем стуле Павел разбирал провод и делал вид, что не слушает.

— Есть замечания? — спросила Нина.

— Есть вопрос об оплате.

— Конечно. Мы как раз собирались оформить работу.

Это было удобное «как раз»: оно могло объяснить любую задержку. Ручка Нины уже переместилась к следующему пункту. Я могла кивнуть и получить еще две мелодии, так и не узнав цену первой. Несколько лет назад я бы именно так и поступила.

— За один текст с двумя согласованными доработками — сорок тысяч, — сказала я. — Если нужны еще два, обсуждаем сроки отдельно. Работа с мелодией на репетиции тоже требует времени.

Нина не удивилась сумме. Быстро записала ее на поле своего листа.

— Сорок за каждый?

— Да.

— Мы обычно берем пакет.

— Можно три текста. Но принимать и оплачивать их нужно по отдельности. Я не смогу ждать, пока будет готов весь альбом.

Антон прислонился к столу. Он мог вмешаться, но молчал. Я была ему за это признательна: мне не хотелось, чтобы мой гонорар становился личной щедростью человека, с которым я познакомилась час назад.

— Первый уже почти готов, — заметила Нина.

— Поэтому его можно оплатить раньше остальных.

— Нам понадобится счет и ваши данные.

— Пришлю сегодня. И хочу заранее согласовать, как будет указано авторство.

Она подняла глаза.

— Разумеется, автор текста будет указан.

— Вера Ланская. Без сокращения до инициалов.

— Это и есть ваше настоящее имя?

— Да.

Антон взял лист, перечитал строку и спросил:

— Музыкальное образование есть?

— Нет. Я училась на филолога. А вы спрашиваете из-за ударений?

— Из-за того, что слышите, где неудобно.

— Я сама пыталась петь свои тексты. Это отрезвляет.

Он усмехнулся.

— Записи остались?

— Они никому не помогут.

Павел поднял голову.

— Бывает полезно. Автор иногда ставит такие согласные подряд, что певцу остается только получить новую челюсть.

— Вот поэтому я и пробую, — ответила я.

Нина сказала, что пришлет условия к вечеру. Я уточнила, что начну следующие тексты после согласования. Она кивнула, уже переключаясь на телефон.

Разговор закончился без конфликта. Почему же мне понадобилось столько сил, чтобы его начать?

Антон, собираясь снова к микрофону, остановился возле моего стула.

— Вы всегда так разговариваете?

— О деньгах?

— О том, что вам нужно.

Я посмотрела на него снизу вверх. Он стоял слишком близко для делового разговора, но, кажется, просто не замечал этого.

— Стараюсь, — сказала я. — Не всегда получается.

— Сегодня получилось.

Я посмотрела на лежавший рядом блокнот. Сумма была записана, имя тоже. Можно было наконец вернуться к песне, а не подбирать слова для разговора о деньгах.

После перерыва они записали еще два варианта куплета. Я села рядом со звукорежиссером, которого звали Денис, и отметила место, где из-за растянутой гласной исчезала последняя согласная. Антон прослушал фрагмент и сам предложил другой вход в строку.

Когда он попросил Павла переставить акцент, тот не сразу понял. Они несколько минут спорили, играли по очереди, и я увидела то, ради чего люди соглашались работать с непростыми исполнителями: человек, привыкший стоять в центре, вдруг становился внимательным к маленькой чужой находке.

— Так лучше, — сказал Антон. — Оставь. Я подстроюсь.

Павел кивнул и сделал пометку.

Мне хватило бы этих трех слов, чтобы простить пару раздраженных реплик. Но прощать было пока нечего. Я здесь работала.

Из студии я вышла в половине пятого. На улице было жарко для сентября; я сняла жакет и перекинула через локоть. Вместо того чтобы сразу спуститься в метро, отошла к пустой скамейке и позвонила маме.

— Ты занята? — спросила она.

— Уже нет.

— Хотела сказать, у Тамары в компании ищут редактора. Пять дней, все официально. Сидеть можно дома два раза в неделю.

— Мам, я не ищу сейчас такую работу.

— Ты хотя бы спроси, сколько платят.

Я знала, что она беспокоится. Когда я сказала, что перестала работать в издательстве и буду заниматься песнями, она спросила: «А потом?» С тех пор этот вопрос всплывал в каждом нашем разговоре, даже если не звучал вслух.

— Сегодня договорилась о трех текстах, — сказала я.

— С кем?

Я назвала Антона. Мама помолчала.

— Это тот, который пел на выпускном у сестры Тамары?

— Возможно. Я не знаю, где он выступал.

— Известный, значит.

— Да.

— Только пусть платят сразу. Известные тоже бывают разные.

Тут мы с ней были совершенно согласны.

Я купила по дороге хлеб, яйца и яблоки. Дома поставила чайник, достала из сумки блокнот и увидела на ладони засохшую черную точку: ручка опять протекла. Маленькая неприятность, зато понятная. Я отмыла руку, поела и открыла письмо Нины.

В нем были условия на первый текст и предложение по двум следующим. Никаких особенных сюрпризов: сроки, сумма, порядок доработок. Я внимательно прочитала весь документ, оставила вопросы там, где формулировка касалась последующих изменений текста, и попросила внести согласованное написание имени. Слишком многое я раньше обсуждала устно, считая, что неудобно задерживать людей.

В девять пришло голосовое сообщение с незнакомого номера. Антон представился, хотя я бы узнала его голос и без этого.

«Вера, это две мелодии. Нина дала номер. Если вам удобнее через почту, скажите. Первый набросок сырой. Во втором есть только припев. Пока ничего не пишите, просто послушайте».

Я включила первый файл. Он пел без слов, иногда останавливался, тихо ругался и возвращался к началу. Я прослушала запись дважды. В конце он кашлянул, отодвинулся от телефона, и звук стал тише.

Второй набросок был спокойнее. Простая последовательность, короткая мелодическая фраза, слишком быстрый переход к припеву. На нее хотелось написать что-нибудь о дороге, но я сразу отвергла первую мысль. Дорог в песнях хватало. Гораздо интереснее было, что происходит, когда человек уже приехал, а войти не решается.

Я взяла блокнот и написала: «Почти дома». Потом зачеркнула название. Названия, выбранные прежде истории, иногда заставляли работать на них весь текст.

Антону ответила коротко: «Получила. Послушаю внимательно завтра. До согласования следующего заказа текст не начинаю».

Он прислал: «Хорошо. И спасибо за сегодня».

Я положила телефон экраном вниз. Мне хотелось перечитать сообщение, чтобы проверить, не было ли там чего-нибудь еще. Это желание не имело отношения к двум музыкальным файлам, и я не собиралась его поощрять.

Через минуту телефон снова подал сигнал.

«Имя в документе поправим. Нина уже написала».

Я открыла письмо и увидела новую версию. На этот раз в нужной строке стояло полностью: Вера Ланская.

Мне предстояло написать две песни и довести до записи первую. Задача была сложной, с ясными сроками, с человеком, который мог раздражаться, но умел слышать. Я убрала продукты в холодильник, выключила свет на кухне и вернулась к столу.

Уже собиралась закрыть блокнот, когда решила сохранить название «Почти дома» на отдельной странице. Пусть полежит. Утром я могла передумать.

Глава 2. Три песни и чужие ожидания

Вера

На следующий день я потратила три часа на четыре строки и удалила их, прежде чем успела отправить.

В наброске Антона припев начинался высоко, почти с требования. Потом мелодия опускалась, и последняя фраза получалась тихой. Если написать обычное «вернись», на этих нотах мужчина сперва приказывал бы, а после жаловался. Я никак не могла понять, нужен ли ему именно такой человек.

Нина прислала пожелания: песня должна подходить для большого зала, легко запоминаться и давать слушателю ощущение, что все еще можно исправить. Антон написал отдельно: «Не хочу опять петь о возвращении. Скорее о том, как перестать ждать». В одном сообщении мне предлагали дать героям шанс, в другом — научить одного жить без второго.

Я скопировала оба сообщения в рабочий файл и перечитала подряд. Затем ответила в общий разговор, который Нина создала после согласования заказа: «Для второго текста нужны единые пожелания. Сейчас они противоречат друг другу. Предлагаю короткий созвон».

Нина сразу поставила время на завтра. Антон до вечера ничего не ответил. Я занялась редактурой каталога для небольшой мебельной мастерской. Хозяин хотел назвать стеллаж «надежным спутником творческих поисков». Я заменила это на размеры полок и допустимую нагрузку. Читатель, покупавший стеллаж, имел право знать, поместятся ли туда книги.

За каталог мне должны были шесть тысяч. Я приняла эту работу неделю назад, когда еще не знала о новом заказе, и теперь обязана была закончить ее вовремя. Обычно я любила чередовать задачи. На этот раз меня раздражало каждое описание столешницы: музыкальная фраза оставалась в голове, а слов для нее не было.

Марина позвонила ближе к шести.

— Я сегодня спела «Два ключа», — сказала она вместо приветствия. — Мужчина в первом ряду плакал.

— Может, ему мешали видеть сцену.

— Очень смешно. Ты чем занята?

— Стеллажами.

— Опять?

— Это последний.

Марина засмеялась. С ней можно было говорить о работе без предварительного объяснения, почему это работа. Мы познакомились три года назад, когда она искала текст для мелодии своего друга. Я написала слишком длинный припев, она не поленилась спеть его мне по телефону, и мы обе услышали, что последнее слово невозможно закончить без дополнительного вдоха.

С тех пор она иногда присылала записи выступлений. Не каждое исполнение мне нравилось; не каждое мое замечание нравилось ей. Мы все равно возвращались к новым песням.

— Вера, помнишь наш вечер? — спросила она.

— Помню. Но тогда у тебя не было времени.

— Теперь время появилось. Денег пока столько же.

— То есть немного.

— Зато честно. Поговорим на следующей неделе? Можно без обязательств. У меня есть одна мелодия.

Я посмотрела на календарь. Впереди две песни для Антона, доработка первой, завершение каталога. Если не брать больше ничего, неделя оставалась плотной, но выполнимой.

— В среду после двух.

— Приеду к тебе?

— Давай лучше в кафе. Я дома везде разложила бумаги.

— Ты всегда так говоришь. Я уже начинаю подозревать, что у тебя там тайный муж.

— Ему пришлось бы жить между каталогом и текстами. Очень тяжелое положение.

После разговора я дописала описания, отправила каталог и снова включила мелодию. На сей раз услышала за нерешительным припевом другое: человек не просил ответа, потому что уже получил его. Просто еще не мог перестать проверять телефон.

Я записала это обычной фразой, без рифмы. Утром фраза все еще казалась мне пригодной.

Созвон начался с опоздания. Нина извинилась, Антон подключился через несколько минут из машины: он сидел на заднем сиденье. За его плечом мелькали здания. Он снял очки, протер переносицу и попросил повторить, о чем мы уже договорились.

— Пока ни о чем, — сказала я. — Мы ждали вас.

— Меня можно не ждать. Нина знает.

— В этот раз я хочу услышать обоих.

Нина улыбнулась, но улыбка быстро исчезла.

— Мы сейчас потеряем полчаса на формулировки. Нужен сильный припев с надеждой. Это все.

— А Антон не хочет возвращения, — напомнила я.

— Надежда бывает разной.

— Конечно. Но я должна понимать, на что надеется человек в этой песне.

Антон посмотрел в сторону водителя и попросил убавить звук. Потом повернул телефон удобнее.

— Он хочет, чтобы ему перестали отвечать из жалости.

Я записала эту фразу.

— То есть он уже знает, что отношения закончились?

— Знает. Ему даже сказали нормальными словами. Ничего загадочного. Но когда она отвечает, ему кажется, что все еще возможно.

— Тогда ему нужно не добиться звонка, а перестать звонить самому.

— Да.

Нина отложила ручку.

— Мы продаем людям тоску по выключенному телефону?

— Мы пока пишем песню, — сказал Антон. — Давайте ее сначала напишем.

В его голосе появилось раздражение. Я не стала использовать его как поддержку.

— Можно оставить надежду на собственную жизнь, — предложила я. — Не обязательно обещать новую любовь в финале. Он может впервые провести вечер, не ожидая ее сообщения.

— Слишком мало события, — ответила Нина.

— Для человека, который проверяет телефон каждые две минуты, это событие.

Антон коротко кивнул.

— Такой текст я хочу.

Нина помолчала. За время паузы я успела представить, как она переносит заказ к другому автору, с которым было бы проще. Но она только спросила:

— Когда первый вариант?

— В понедельник. Если мы сейчас сохраняем этот замысел.

— Сохраняем, — сказал Антон. — И больше возвращение туда не вставляем.

Я уточнила длину второго куплета, место инструментального проигрыша, возможность изменить последние две ноты припева. После первых вопросов Нина перестала поглядывать на часы. Когда мы закончили, она сказала, что пришлет подтверждение в общий разговор.

Антон спросил, нужна ли мне запись мелодии медленнее. Нужна была. Через двадцать минут он прислал ее, записанную уже в другом помещении, без дорожного шума.

Я начала писать. Вечером удаляла готовые двустишия, которые хорошо звучали и совершенно не подходили человеку, о котором мы договорились. Это было неприятное, необходимое занятие. Красивые строки иногда мешали работе больше неудачных: их жалко было вычеркивать.

К воскресенью у меня получился текст «Без ответа». Я не объясняла в нем, почему женщина ушла. Песня начиналась после расставания; важнее было, как он проживет следующий вечер. Мужчина отменял отправку сообщения, шел в магазин, забывал купить хлеб, возвращался. Одно вполне обыкновенное действие сменяло другое, а адресат, на которого раньше были направлены все его слова, постепенно переставал присутствовать в каждой строке.

В конце он оставлял телефон на столе и выходил из квартиры. Я написала «на час», потому что «навсегда» было бы неправдой. Антон мог спеть решительность, но у самого текста на нее пока не было оснований.

В понедельник утром я отправила файл. Потом ушла на прогулку, хотя обычно после отправки сидела рядом с компьютером, готовая отвечать еще до того, как меня спросят.

Вернувшись, увидела сообщение Нины: «Второй куплет нужно облегчить». Ниже — от Антона: «Второй куплет пока не трогайте».

Я посмотрела на эти две строки и засмеялась. Утренняя прогулка помогла: раздражение пришло не сразу.

«Давайте прослушаем с музыкой», — написала я.

На следующий день в студии оказался только Павел. Он поставил передо мной распечатку и предупредил, что Антон задерживается. Я впервые смогла рассмотреть помещение спокойно. Небольшая комната, широкий стол, два рабочих кресла, полка с запасными кабелями. В углу стояла коробка, куда кто-то свалил сломанные подставки. Ни торжественности, ни роскоши. Люди приходили сюда делать записи и оставляли после себя стаканчики.

Павел сыграл песню сам, тихо напевая текст. Он не пытался копировать Антона. На его голосе куплет показался проще: места, которые на бумаге Нина назвала тяжелыми, были короткими и ясными.

— Тут не слова мешают, — сказал он. — Припев слишком рано начинается.

Я открыла на телефоне исходную запись мелодии и нашла начало припева.

— Можно дать ему два такта?

— Можно четыре. Если Антон согласится.

Мы попробовали оба варианта и записали на телефон. Мне понравились два. Четыре делали паузу слишком выразительной: словно человек уже понял нечто окончательное. В нашей песне он только учился не звонить.

Антон пришел в мокрой куртке: на улице начался дождь, которого утром не обещали. Извинился, повесил куртку и сразу попросил включить наши варианты.

— Два, — сказал он, дослушав второй. — Четыре — концертная пауза. Здесь она лишняя.

Я подняла голову от блокнота. Мы выбрали одно и то же по одной причине. Такое совпадение было приятнее комплимента.

Он встал у микрофона. Куплет получился со второго раза. В припеве он по привычке нарастил громкость, затем сам остановился.

— Нет. Он не доказывает.

— Да, — сказала я.

Антон посмотрел через стекло.

— Я еще способен понять собственную песню.

— Я с вами согласилась.

— У вас согласие звучит как поправка.

Павел потянулся к своему стакану. Я тоже хотела что-нибудь сказать, но передумала. Антон устал, я была напряжена, и превращать рабочую реплику в выяснение отношений не имело смысла.

Следующий дубль оказался лучше. На последней строке Антон не стал тянуть ноту до конца и закончил чуть раньше, чем требовала мелодия. Денис спросил, повторяем ли окончание.

— Оставим пока так, — ответил Антон. — Послушаем в целом.

Когда запись закончилась, он долго смотрел на экран. Затем спросил, нет ли у нас с Павлом еще пяти минут, и вышел в коридор.

Я подошла к окну. Дождь уже ослаб, на стекле оставались отдельные капли. Меня интересовало, почему человек, способный услышать так много в песне, мог не заметить, как звучит его реплика живому человеку. Впрочем, меня саму приходилось иногда просить сказать проще. Внимание к строкам не делало меня автоматически внимательной ко всему.

Антон вернулся с тремя бутылками воды. Одну уже открыл для себя, две другие протянул нам с Павлом.

— Я сегодня неприятный, — сказал он. — Это не ваша проблема.

— Хорошо, что вы уточнили.

Он усмехнулся, а я отвинтила крышку. На этот раз я услышала в его смехе усталость, которую прежде принимала только за раздражение.

— Прошлый альбом я переделывал до последней недели. А потом оказалось, что все слышат, как я старался им понравиться.

Я не знала, зачем он мне это говорит. Признание было слишком личным для рабочего замечания и слишком кратким для просьбы утешить.

— Мы сейчас не переделываем до последней недели, — сказала я. — У нас есть время попробовать и выбросить.

— У вас есть?

— До согласованной даты — да.

Он посмотрел на меня внимательно, будто эта простая граница давала больше уверенности, чем обещание безусловной поддержки.

Нина приехала под конец. Мы прослушали запись втроем. Она записала замечания по вступлению, но второй куплет не попросила изменить.

— Хорошо. Не такая мрачная, как читалось.

Я не стала напоминать, почему хотела сначала услышать ее с музыкой. Антон тоже промолчал.

Когда я собиралась, он спросил:

— Завтра можете приехать к четырем? Возьмем третью мелодию.

— Могу до шести.

— Нам хватит.

Я записала время, убрала блокнот и вышла. По дороге домой в общий разговор пришло подтверждение приемки первого текста. Чуть позже я получила первую часть оплаты по следующему заказу, согласованную заранее. Чужое имя в моем телефоне наконец сопровождалось не только голосом и мелодиями, но и выполненными условиями.

Вечером я открыла страницу, где было написано «Почти дома». Название уже не казалось преждевременным. Чтобы попасть домой, иногда действительно нужно сначала понять, куда больше не следует возвращаться.

Я перечеркнула последнюю мысль. В песню она не годилась: объясняла слишком много. Ниже написала другое, простое начало: «Я привез тебе ключи».