Kitabı oxu: «Оставь рубашку. Остальное забери»

Глава 1. Правая полка

Стас складывал мои носки в свою сумку. Я смотрела, как он сворачивает их попарно, и не могла решить, когда сказать. Серые, с резинкой, которую я надрезала ножницами, он положил между зарядкой и рабочими перчатками.

— Это мои.

Он развернул носки, словно внутри могло найтись подтверждение, и вернул в ящик.

— Извини. Не заметил.

За почти двенадцать лет брака я привыкла, что он собирается за двадцать минут. Даже в темноте знал, где лежат паспорт, запасные очки, таблетки от головы. В командировки я его не провожала. Только проверяла, выключен ли утюг, которым он гладил одну и ту же рубашку для переговоров.

Сегодня утюг был холодный. Стас собирался к матери, на другой конец Костромы, и путал вещи.

На экране моего телефона оставалось сообщение Аси: «Лид, очень жаль. Стас сказал, вы уезжаете. Я уже подтвердила Полине весь звуковой раздел. Надеюсь, еще поработаем».

Я прочитала его в магазине, возле холодильника с молоком. Вернулась с пустой сумкой. Стас сразу спросил, где продукты. Я поставила ее на пол, не ответив.

Теперь он застегнул боковой карман и посмотрел на меня.

— Может, все-таки дадим друг другу остыть?

— Давай. Ты у мамы, я здесь.

— Ты понимаешь, как это выглядит?

Я стояла в коридоре в босоножках. Одна пряжка врезалась в щиколотку; наклониться и расстегнуть ее означало на несколько секунд перестать на него смотреть.

— А как выглядит то, что ты отказался за меня от работы?

— Я не отказывался. Ася спросила, сможешь ли ты осенью. Я сказал, что мы, скорее всего, будем в Перми.

— Она написала не «скорее всего».

— Я не отвечаю за каждое ее слово.

— За свои ответишь?

Он потер лицо. Я знала этот жест: так он делал, когда в холодильной установке не сходились показания датчиков, а заказчик стоял над плечом и спрашивал, сколько еще ждать. Стас был хорошим инженером. Умел находить неисправности, которые другие не слышали за гудением.

— Лида, я уже три месяца говорю про Пермь.

— Ты говоришь про свою работу.

— А деньги в нашей семье чьи?

Вот теперь я расстегнула босоножки. Медленно, сначала левую, потом правую. Сняла их и поставила у стены.

— Поэтому ты сказал, что я не буду работать?

— Поэтому я хочу, чтобы у нас была нормальная жизнь. С выходными. Чтобы я не мотался по области и не встречал Новый год у чужого компрессора.

На Новый год он действительно уехал на аварию. Я везла оливье Тамаре Петровне и отскребала от ее кастрюли пригоревшую гречку. Мы оба имели право устать. Но про музей я говорила ему в феврале, показывала эскизы в мае. Он даже помогал искать старый железнодорожный гудок для пробы. Я приняла это за участие.

— Я хотела сделать эту выставку.

— Один звуковой раздел. Потом опять чистить чужие записи за копейки?

Я отвернулась к кухне. На столе стояла тарелка с двумя косточками от абрикосов. Утром он ел над мойкой, я дала ему тарелку. День начинался совершенно обычно.

— Ты мог не верить в мою работу, — сказала я. — Но ты должен был дать мне самой от нее отказаться.

Он открыл рот, закрыл. Потом вынул из шкафа вешалку с синей рубашкой в узкую белую полоску.

— Эта тебе нужна?

Рубашка была старой, мягкой от бесконечных стирок. В ней он ездил со мной снимать первую комнату, в ней я монтировала по ночам. Правый манжет отрывался дважды, и оба раза я пришивала его белыми нитками, потому что синие лень было искать.

— Оставь рубашку. Остальное забери.

Я испугалась того, как это прозвучало. Но Стас все еще держал рубашку, спрашивал разрешения забрать тряпку после того, как распорядился моей осенью. Я не стала поправляться.

Стас снял рубашку с вешалки. Положил на край кровати, расправил рукав. У него были крупные пальцы с плоскими ногтями; ноготь на среднем так и не восстановился после давней травмы. Я любила эти руки, и от этого было трудно смотреть на пол.

— На сколько я ухожу?

— Не знаю.

— До отъезда восемнадцать дней.

— Я помню.

Он вынес сумку в коридор. У порога задержался, потянулся к связке ключей, но я покачала головой.

— Квартира и твоя тоже. Только предупреждай, когда придешь.

Впервые за весь вечер он выглядел по-настоящему растерянным.

— Тебя кто-нибудь ждет? — спросил он.

Я не сразу поняла.

— Нет, Стас. Меня никто не ждет.

Он кивнул с таким облегчением, что я едва не взяла слова обратно. Не потому, что соврала. Выходило, что без другого мужчины все еще можно поправить. Он опять меня не понял.

Когда закрылась дверь, я услышала лифт, затем скрип входной двери внизу. Наш лифт издавал три разных звука: удар, короткий вздох и гул. Я работала со звуком пятнадцать лет и всегда могла определить, доехал ли человек до первого этажа.

Пошла в спальню, взяла рубашку, чтобы убрать. От воротника еще пахло его шеей и стиральным порошком. Ничего особенного, знакомый запах, от которого внезапно захотелось есть. За целый день я съела один абрикос.

На кухне не оказалось хлеба. Я достала из морозилки два сырника и поставила сковороду на маленький огонь. Телефон завибрировал: «Доехал. Мама не спит. Купи себе что-нибудь поесть».

Я прочла сообщение два раза, положила телефон экраном вниз и села ждать, когда разморозится ужин.

Глава 2. Пропущенный звонок

Утром я проснулась от воды в ванной. Стас всегда вставал раньше меня, и первые несколько секунд я лежала спокойно. Потом вспомнила, что шумит соседский душ, а из нашей ванной не доносится ничего.

Я сняла с подушки волос, слишком длинный для Стаса, и почему-то обрадовалась: мой. На полу остался след от его сумки. Провела по нему носком, хотя пыль была ни в чем не виновата. По дороге в кухню заглянула в кабинет: провода лежали на столе, как я бросила их вчера. Наша трехкомнатная в старом доме у набережной вдруг показалась слишком большой.

Ася согласилась встретиться в десять. Бывший багажный зал, который музей получил под временные выставки, пах свежей шпаклевкой. Рабочий заклеивал окно газетой. В углу стояла скамья с литыми ножками, над ней на стене еще виднелся прямоугольник от старого расписания.

— Ты не уезжаешь? — спросила Ася вместо приветствия.

— Нет.

Она поставила стакан с кофе на подоконник. Крышка была надкушена с краю — плохая привычка, оставшаяся с радио, где мы когда-то работали вместе.

— Господи, Лид. Почему ты мне не перезвонила?

Я открыла переписку. В конце июля действительно стояло: «Надо определиться с осенью. Набери». В тот день я везла Тамару Петровну на обследование. Потом Ася уехала на неделю, у меня сломался ноутбук. Я собиралась позвонить, когда будет что предъявить, кроме собственного желания.

— Надо было перезвонить, — сказала я. — Но ты же могла спросить меня. Зачем через Стаса?

— Он сам заехал. Привез переходники, которые обещал. Сказал, у вас решилось с переездом. Я еще обрадовалась за тебя.

Ася отошла от окна, и мне стало видно, что она тоже не выспалась. Под глазами лежала размазанная тушь. Мне хотелось, чтобы она оказалась безупречной и вернула мою правоту целиком, без этого пропущенного звонка.

— Надо было спросить тебя, — сказала она. — Хоть сообщение написать. Я решила, что ты опять не можешь мне отказать прямо.

Раньше такое случалось. Я обещала прийти на запись, потом меняла дату, потом присылала извинение на полстраницы. У меня всегда были уважительные причины. Люди все равно переставали рассчитывать на меня.

— Полину ты не снимешь, — сказала я.

— Не сниму. Она отказалась от другого заказа. Мы подписали договор.

Мы стояли рядом со старой скамьей, как пассажиры, которым только что объявили отмену поезда.

— Что ты хотела сделать? — спросила Ася.

Я начала рассказывать о вокзальных объявлениях. О том, как меняется голос человека, когда он знает, что его услышат сразу сто незнакомых людей. О чужих разговорах в очередях, о паузе перед именем встречающего. Первоначальная тема выставки была шире — «Пассажиры», город через движение и ожидание. Я подготовила звуковую пробу еще весной, но отправила только короткий отрывок.

Ася слушала, потом присела прямо на скамью.

— Есть один зал. Маленький. Там будут фотографии Романа, ничего большого не поставишь: потолок низкий, проводка только по одной стене. Но наушники можно сделать. Полина делает общий маршрут, а это можно отделить. Денег на твой первоначальный объем нет.

Она назвала сумму. За нее можно было прожить два месяца, если не покупать одежду и не чинить зубы. На оборудование оставалось мало.

— Я подумаю до завтра, — сказала я.

Ася подняла на меня глаза. Обычно я соглашалась сразу.

— Хорошо. Только до завтра.

Дома я открыла таблицу расходов. Ипотеку мы закрыли три года назад, но квартплату, еду, интернет и помощь Тамаре Петровне предстояло оплачивать и дальше. На моем счете лежали две последние оплаты за монтаж. На общем — резерв, куда мы переводили одинаковую долю заработка, хотя в абсолютных цифрах Стас переводил больше.

Я написала ему: «Надо договориться о расходах, пока живем отдельно. И о твоих приездах за вещами».

Он ответил почти сразу: «Я не собираюсь оставлять тебя без денег».

Я стерла три разных ответа и набрала: «Мне нужна договоренность. Давай вечером созвонимся».

До вечера я чистила интервью врача от шороха синтетического халата. Двадцать минут записи заняли почти четыре часа. Врач все время задевал микрофон локтем; раньше я злилась на такие вещи, теперь монотонная работа давала голове передышку.

Стас позвонил в девять. Мы разделили текущие платежи, решили не трогать общий резерв до конца сентября и сохранить за ним оплату помощницы матери. Я взяла на себя продукты, интернет и счетчики в нашей квартире, постоянные платежи поделили пополам.

— Тебе хватит? — спросил он.

— На два месяца. Потом пересмотрим.

Он помолчал.

— Ты поговорила с Асей?

— Да. У меня будет отдельная часть выставки, если я завтра соглашусь.

— Платят хоть нормально?

Я закрыла глаза. За окном ребенок требовал у отца забрать самокат, хотя минуту назад кричал, что не отдаст.

— Я еще сама не посчитала, Стас. Давай не сейчас.

— Я просто спросил.

— Знаю. А я просто ответила.

После разговора я нашла на почте весеннюю звуковую пробу. В ней мой собственный голос объявлял поезд, которого никогда не существовало. Голос был выше обычного, чересчур старательный. Я слушала его в наушниках и решала, смогу ли я показать Асе целую работу, даже если она получится хуже этой пробы.

Перед сном я написала ей: «Согласна. Пришли договор».

Глава 3. Четыре часа

В субботу у Тамары Петровны была реабилитационная гимнастика. Помощница Вера Ивановна приходила по будням на четыре часа, суббота оставалась моей. Я приехала с творогом и обнаружила, что свекровь уже сидит на кухне при полном макияже. Помаду она наносила левой рукой, и верхняя губа получалась немного длиннее нижней.

— Стас в магазине, — сказала она. — Можно пока картошку почистить.

— Я на час. Потом работа.

Тамара Петровна посмотрела на часы. В ее квартире они висели в каждой комнате, но все показывали разное время. После инсульта она стала бояться опоздать даже туда, куда ее привозили заранее.

— Сегодня же выходной.

Я достала из холодильника кастрюлю. Приподняла крышку: суп, который приготовила Вера Ивановна, был почти не тронут.

— Не понравился?

— Много моркови. Я просила без моркови.

— Вы можете сказать ей еще раз.

— Лида, у нее и так лицо вечно недовольное. Ты же знаешь, как я ем.

Знала. Без кожицы на помидорах, с маленькими кусками мяса, чай не слишком крепкий. Знала, какую таблетку нужно положить возле стакана, чтобы она не забыла. Когда в ноябре позапрошлого года Стас позвонил из районной больницы, я успела раньше него. Стояла в приемном покое с пакетом, куда сунула тапочки не того размера. В первые недели не думала ни о чьем будущем. Потом недели стали месяцами, а у меня появился собственный ключ от ее квартиры и постоянное чувство, что я что-то недоделала.

— Морковку можно отложить, — сказала я.

Свекровь аккуратно поставила чашку.

— Он у меня третий день. Ты собираешься с ним поговорить?

— Мы разговариваем.

— Мужчины не любят, когда их воспитывают.

Я помыла руки и достала коврик для упражнений. Раньше мы занимались сорок минут, теперь врач оставил двадцать. Остальное Тамара Петровна делала сама, держась за спинку стула.

— Это не воспитание, — сказала я. — Мы решаем, как жить дальше.

— Из-за выставки?

В ее голосе было искреннее недоумение. Я представила, как Стас объяснял ей происходящее: Лида расстроилась из-за проекта. Удобная, не совсем лживая фраза.

— В том числе.

— У вас хорошая квартира. Стас не пьет. Руки золотые. Ты думаешь, везде такие?

Мне стало стыдно за раздражение: передо мной сидела женщина, которая год училась застегивать пуговицы. Я уже собиралась пообещать зайти завтра. Сжала руки, чтобы не потянуться за телефоном и не открыть календарь.

— Тамара Петровна, давайте начнем. Потом я уйду.

На шестом упражнении она устала. Я подала воду, подождала, пока пройдет одышка. С лица сошло напряжение, стали заметнее складки возле рта. Я поправила край коврика и вспомнила, как она однажды принесла мне на радио домашние котлеты, потому что Стас сказал: Лида вторые сутки на выпуске. В контейнере лежали еще две конфеты. Свекровь не любила меня так, как сына, но бывало, что любила.

Стас пришел, когда мы закончили. На плече у него висела новая хозяйственная сумка — нашу он, видимо, не взял. Увидев меня на полу возле коврика, замедлил шаг.

— Привет.

— Привет. Все сделали, дальше она сама.

— Ты поешь? — Он достал курицу в прозрачном пакете. — Я сейчас быстро.

Я почти согласилась. Курица, его спина у плиты, мама в соседней комнате, мы говорим обычными голосами. Достаточно было остаться на час, и никто больше не вспоминал бы шкаф и мои носки.

— Не могу. У меня запись.

— Опять эти ваши разговоры? — спросила Тамара Петровна.

Стас положил курицу на доску.

— Мам, это работа.

Я посмотрела на него. Хотелось поблагодарить, и от самого этого желания сделалось неприятно.

В коридоре он помог мне найти перчатку от велосипеда — она упала за обувницу.

— Лид, я не говорил, что ты плохой специалист.

— Ты сказал Асе, что меня не будет. Теперь я не делаю эту работу. Какая разница, хорошим специалистом ты меня считаешь или плохим?

Он остался стоять с перчаткой в руке.

— Я привык, что мы вместе.

— Я тоже. Поэтому и не проверяла, что ты говоришь от моего имени.

Из кухни позвала мать: у пакета с молоком оторвался уголок, капало на пол. Стас оглянулся.

— Я разберусь, — сказал он мне. — Иди.

На лестнице я долго застегивала шлем. Внизу пахло нагретой краской. Окно на площадке кто-то заклинил пустой коробкой от таблеток.

Телефон зазвонил, когда я уже выкатила велосипед из подъезда. Тамара Петровна просила во вторник сходить с ней к стоматологу. Я знала, что Вера Ивановна может перенести часы, если попросить заранее.

— Во вторник не смогу, — сказала я. — Позвоните Вере Ивановне.

Свекровь не бросила трубку. Не заплакала. Уточнила ее номер и поблагодарила. Я записала сообщение с номером, переслушала и удалила в конце ненужное «простите».