Kitabı oxu: «Право на выбор»

Пролог

Итан

Ночь окутала Лондон промозглой сыростью, пробирающей до костей, но в доме маркиза Уинчестера всё ещё раздавались приглушённый смех, звон стаканов и вкрадчивый шелест карт. В воздухе витал терпкий запах табака, смешанный с ароматом выдержанного бренди, но меня это уже не смущало. Я играл, раз за разом поднося бокал ко рту, и с каждым новым глотком реальность становилась всё более зыбкой.

— Итан, — голос друга донёсся до меня сквозь плотную дымную пелену. — Остановись. Ты сегодня не в духе для игры. Ты проигрываешь с самого начала.

— Оставь меня в покое, Ричард, — отмахнулся я, даже не обернувшись.

— По-моему, тебе уже хватит, — настаивал он. — Ты пьян, и это видят все за этим столом.

Я чувствовал его тяжёлый взгляд, но мне было всё равно.

— Я сам решу, когда мне хватит, — огрызнулся я, чувствуя, как язык предательски заплетается, а мысли путаются в липкую паутину. — Сдавай. Я отыграюсь. Я всегда отыгрываюсь.

— Но, милорд, вам нечем крыть, — заметил барон Клиффорд с ноткой нескрываемого удовлетворения, откидываясь в кресле. — Вы проиграли всё до последнего пенни. Ваш карман пуст.

Я стиснул зубы. Этого не могло быть. Я не проигрываю. Никогда. Ни в картах, ни в делах, ни в чём бы то ни было. Маркиз Уинчестер не проигрывает.

— Это ещё не конец, — бросил я, хватаясь за крап стола. — У меня есть ещё кое-что. Дом. Земли. Титул — он чего-то стоит, чёрт побери!

— Итан, опомнись! — Ричард вскочил с кресла. — Ты не ведаешь, что говоришь. Остановись, пока не наделал глупостей, за которые придётся расплачиваться всю жизнь!

Но я уже не слушал друга. Чудовищная сумма, потерянная в этой игре, сводила с ума. Дьявол меня дёрнул ввязаться в это, да ещё после бутылки крепкого портвейна. Всё плыло перед глазами, и где-то на краю сознания я знал — Ричард прав. Я выпил слишком много. Но отступить теперь означало бы признать полное, сокрушительное поражение, а это было немыслимо.

Где-то глубоко внутри, почти задушенная алкоголем, пробивалась тревожная мысль: всё это закончится плохо. Остановиться стоило ещё несколько часов назад. Но я затолкал её обратно, в самый тёмный угол.

— Возможно, у вас есть что-то ещё, что могло бы меня заинтересовать, — произнёс Клиффорд, сузив глаза, словно хитрый лис, оценивающий загнанную в угол добычу.

— Итан, прошу тебя, не отвечай ему, — предупредил Ричард, и в голосе его прозвучала настоящая тревога. — Ты не понимаешь, во что ввязываешься.

Но я уже не слушал друга. Я вообще никого не слушал.

— И что же это? — спросил я, встречаясь с холодным взглядом Клиффорда.

— Желание, — пожал он плечами с обманчивой лёгкостью. — Если вы выиграете, я буду должен вам услугу. Любую.

В его голосе звучала вкрадчивая угроза, но я, ослеплённый азартом и алкоголем, не разглядел её. Отказаться я не мог. Я не проигрываю. Не в этот раз.

— По рукам, — кивнул я. — Сдавай.

— Итан… — тяжело вздохнул Ричард и опустился обратно в кресло. — Ты сумасшедший. Да поможет тебе Бог.

Вероятно.

Следующие полчаса в комнате царило напряжённое молчание. Даже слуги, приходившие и уходившие, задерживались у дверей, наблюдая за исходом этой роковой игры. Слышно было только наше дыхание да хруст сдаваемых карт.

И вот последняя карта легла на стол.

Я уставился на неё, не в силах поверить своим глазам. Проиграл? Этого не может быть. Я не мог проиграть.

Но карты не лгали. Я проиграл.

Барон Клиффорд медленно, с достоинством поднялся, поправляя манжеты. В его глазах вспыхнул огонёк холодного торжества.

— Маркиз Уинчестер, — протянул он, произнося моё имя с деланым почтением, под которым скрывалась издёвка. — Как истинный джентльмен, вы обязаны сдержать слово. Я хочу огласить своё желание прямо сейчас.

Я поднял голову, ожидая худшего. Мой дом? Деньги? Что-то, чего я не смогу дать? Неужели мне суждено остаться на улице?

— Вы женитесь на моей дочери, — произнёс Клиффорд ровным голосом. Сказал и просто развернулся, чтобы покинуть дом, оставив меня сидеть в оцепенении, оглушённого словами, которые изменили всё.

1 глава

РамонаНью-Йорк. Наши дни.

Я с раздражением захлопнула крышку ноутбука. Чёртовы Джонстоны. Эти люди были неуловимы, хитры и не желали идти на уступки. Переговоры затянулись, и я начинала терять терпение. Вдох-выдох. Нельзя терять самообладание. Не сейчас.

Звук интеркома отвлёк меня от тяжёлых мыслей. Голос Нэнси, моего секретаря, раздался на другом конце линии:

— Мисс Гонсалес, напоминаю, у вас встреча в четыре с доктором Эрнандесом.

Я нажала на кнопку ответа:

— Спасибо, Нэнси.

Об этом приёме я помнила с того самого момента, как записалась — пять недель назад. Доктор Эрнандес считался лучшим в своём деле, и попасть к нему было почти невозможно. Почти. Я знала, что щедрое пожертвование на благотворительную программу клиники способно ускорить некоторые процессы.

Сорок лет. Время задуматься о наследниках. Я работала не покладая рук, строила империю, поднималась всё выше. Всё, о чём мечтала, было в моих руках — игрушечные небоскрёбы из стекла и бетона, покорные моей воле. Но кому я оставлю всё это?

Эта мысль преследовала меня с недавних пор. Я вдруг осознала пустоту, которую раньше старательно заливала работой. Семья. Её у меня никогда не было. Когда-то, много лет назад, я пыталась построить отношения, но всё шло не так. Потом — карьера, бизнес, сделки… А потом оказалось, что вокруг никого. Либо жадные до моих денег мужчины, либо те, кто просто не подходил.

Последний роман оставил горький, саднящий след. Он ушёл, бросив мне в лицо столько злых, точно выверенных слов, что даже вспоминать не хочется. После этого я долго не позволяла себе чувствовать — замуровала всё внутри. А потом поняла: если мне не суждено иметь семью, то, возможно, у меня хотя бы будет ребёнок. Тот, кого я смогу любить по-настоящему. Наследник, который унаследует не только компанию, но и моё сердце.

Эта мысль грела меня, придавая сил. Я поднялась, взяла сумочку и пиджак. Лифт мягко повёз меня вниз, к стоянке. Я даже поймала себя на том, что напеваю.

Села в машину, откинулась на кожаное сиденье и улыбнулась водителю:

— Терри, в клинику.

— Конечно, мисс Гонсалес. Всё в порядке? — он поймал мой взгляд в зеркале заднего вида.

— Да, Терри. Просто хороший день.

ИтанЛондон

Голова трещала так, словно внутри неё бушевала буря. Первые мгновения я даже не осознавал, где нахожусь. Комната была залита мягким утренним светом, пробивавшимся сквозь раздвинутые шторы. Кто их открыл? Я бы многое отдал за ещё пару часов сна.

Медленно сел на кровати, щурясь от беспощадных солнечных лучей. Когда попытался подняться, простыня предательски обвилась вокруг ног, и я едва не рухнул на пол. От моего собственного запаха — резкого, пропитанного вином и табаком — передёрнуло. Сколько же я вчера выпил? Судя по тому, что память зияла чёрными провалами, — слишком много.

Позвав служанку, я коротко распорядился приготовить ванну и подать одежду. Хотелось смыть с себя последствия ночных излишеств, словно вода могла стереть и расплывчатые, обрывочные воспоминания о вчерашнем вечере.

Когда я наконец спустился вниз, в столовой уже ждала еда. Поздний завтрак — или, скорее, обед. Взял в руки принесённый дворецким памфлет с последними новостями и лениво пробежал глазами заголовки. В голове уже складывались планы на вечер: определённо, стоило навестить Мэри. Её обнажённые плечи, её приглушённый смех, то, как она прижималась ко мне… Я только и думал об этом.

Я почти закончил просматривать новости, когда в комнату вошёл Ричард.

— Добрый день, — с усмешкой поздоровался он, усаживаясь напротив и закидывая ногу на ногу. — Хотя, для кого как. Ты, я погляжу, уже пытаешься вспомнить собственное имя?

— Если ты собрался злорадствовать, — пробормотал я, не поднимая глаз от памфлета, — сделай милость, злорадствуй тише. Моя голова этого не выдержит.

— О, я мог бы, — невинно протянул он, беря с блюда кусок хлеба. — Но тогда это было бы куда менее весело. Я пропустил бы выражение твоего лица, когда ты наконец вспомнишь, что натворил вчера.

Я отложил памфлет и уставился на него.

— О чём ты?

— О, ничего особенного. — Ричард откусил хлеб и принялся жевать с самым безмятежным видом. — Всего лишь небольшая партия в карты. Барон Клиффорд. Твоё торжественное обещание жениться на его дочери. Мелочи, право слово.

Внутри у меня всё оборвалось.

— Ты лжёшь.

— Разумеется, лгу, — согласился он, кивая. — Я вообще известный выдумщик. Особенно по утрам, когда мой лучший друг не помнит собственных деяний. Это моё любимое развлечение — сочинять небылицы о женитьбе.

Я вскочил, едва не опрокинув стул.

— Ричард, клянусь честью, если ты сейчас же не объяснишь…

— Сядь, Итан, — перебил он, и насмешка исчезла из его голоса. — Сядь и выслушай. Ты проиграл. Проиграл всё до последнего пенни, а затем поставил на кон своё будущее. И теперь обязан жениться на дочери барона. Я пытался тебя остановить. Но ты... как обычно, не слушал.

Я медленно опустился обратно на стул, чувствуя, как внутри разливается ледяная пустота.

— Этого не может быть.

— Может, друг мой, — тихо произнёс Ричард. — Ещё как может.

2 глава

РамонаНью-Йорк. Наши дни.

Я сидела в приёмной, сжимая пальцы в замок, пока часы на стене медленно, словно издеваясь, отсчитывали минуты. Прошла уже неделя с тех пор, как я сдала все необходимые тесты, и теперь доктор Эрнандес, наконец, был готов поговорить.

Я знала, что, возможно, тороплю события, но уже позволила себе мечтать. В мыслях я видела, как держу на руках малыша, кормлю, укладываю спать, ощущаю крошечные пальчики, цепляющиеся за мой большой палец. Я даже выбрала имена, перебирая их в голове, будто ребёнок уже был рядом, совсем близко. Лишь один вопрос не давал мне покоя: почему я не сделала этого раньше?

— Мисс Гонсалес? — прозвучал мягкий голос, и я подняла голову. Передо мной стояла молодая девушка в белом халате. — Доктор Эрнандес готов вас принять.

Я кивнула и последовала за ней в кабинет. Девушка учтиво открыла дверь, пропуская меня вперёд, а затем бесшумно исчезла в коридоре.

— Добрый день, мисс Гонсалес, — доктор Эрнандес оторвался от монитора и повернулся ко мне, улыбаясь. — Присаживайтесь.

— Добрый день, доктор.

Я устроилась на стуле, скрестив ноги и невольно выпрямив спину. Доктор на мгновение задумчиво посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то, чего я не смогла распознать. Затем он взял в руки белую папку с моим именем.

— Я не стану ходить вокруг да около, — его голос был ровным, но в глазах читалось сочувствие, которое заставило моё сердце замереть.

— Результаты ваших анализов… — он на секунду запнулся, будто подбирая слова, которые не причинят слишком много боли. — Боюсь, они неутешительны. Мне очень жаль, но с такими показателями… шансы забеременеть практически равны нулю.

Слова ударили по мне, словно камни, брошенные в ледяную воду. Внутри всё оборвалось и рухнуло в какую-то бездонную пустоту. Я перестала дышать.

— Но ведь… ведь можно что-то сделать? — мой голос предательски дрогнул, став чужим и тонким.

Доктор тяжело вздохнул:

— К сожалению, нет. Даже если беременность и наступит, риск патологий будет слишком высоким. Мы не хотим давать вам ложные надежды на то, что, возможно, никогда не случится. Мне правда жаль.

Я заставила себя кивнуть, но внутри всё протестовало. Нет. Так не может быть. Я не была к этому готова. Я думала, что готова ко всему — к трудностям, к одиночеству, к предательству, — но не к этому. Не к полному крушению последней мечты.

Доктор посмотрел на меня с пониманием, отложил папку и мягко произнёс:

— Есть и другой путь, мисс Гонсалес. Усыновление.

Я резко встала, вдыхая полной грудью, будто воздух вдруг стал густым, как патока. Усыновление.

Лёгкий совет от человека, у которого на столе стояла фотография счастливой семьи — дети, похожие на него, с его глазами, его улыбками. Он не понимал. Не мог понять. Он не знал, каково это — узнать, что частица тебя самой никогда не сможет обрести жизнь.

Я хотела своего ребёнка. Того, в ком увижу отражение себя. И прежде чем решиться на усыновление, нужно было осознать и принять, что мой ребёнок никогда не будет похож на меня. Что он никогда не унаследует моих жестов, моего упрямого характера, моих тёмных глаз. И прямо сейчас я не была к этому готова.

Я уже держалась за дверную ручку, когда услышала его голос:

— Мисс Гонсалес… подумайте над этим. Чужие дети тоже заслуживают вашей любви.

Я вышла, закрыв за собой дверь. А внутри меня что-то медленно, мучительно рушилось, оставляя после себя лишь холодную, звенящую пустоту.

ИтанЛондон

Я ехал в этот дом с единственной надеждой — что кошмар, называемый «браком», можно расторгнуть. Барон Клиффорд был неуловим, словно тень. Я искал встречи с ним две недели, но он ускользал всякий раз, когда я приближался. И вот, наконец, этот день настал. Я чувствовал себя загнанным зверем, которому предстояло либо вырваться, либо сдохнуть в капкане.

В горле сжимался тугой узел. Я пытался представить свою будущую жизнь, но перед глазами вставали лишь образы, вызывающие страх и раздражение. Жениться? Сейчас? Нет, я планировал остепениться лет в сорок, но никак не в двадцать восемь. И уж точно не на дочери разорившегося интригана, которую я и видел-то мельком.

Если уж вступать в брак, то с женщиной, чья красота радовала бы глаз, или с наследницей состояния, не уступающего моему. В противном случае — зачем терпеть ярмо на шее?

Дворецкий проводил меня в кабинет барона. Обстановка, как и во всех подобных домах, дышала запустением: массивные дубовые шкафы, потёртая мебель, воздух, пропитанный запахом старой бумаги и плесени. Всё выглядело так, словно деньги сюда не заглядывали уже несколько лет. Значит, слухи о финансовых трудностях Клиффорда были правдой. В груди на мгновение вспыхнула надежда. Я уже прикидывал, сколько предложить ему за расторжение этого абсурдного соглашения, когда с горечью вспомнил — у меня самого сейчас нет свободных средств. Я проиграл почти всё.

Барон даже не удосужился оторваться от бумаг, когда я вошёл. Его нарочитое спокойствие бесило меня больше, чем я готов был показать.

— Вы зря потратили своё время, маркиз, — его голос был ровным, скучающим. — Мой ответ «нет», что бы вы мне ни предложили.

Я сдержал раздражение и сел напротив.

— Давайте говорить разумно. Мы можем прийти к соглашению, которое устроит нас обоих.

Барон наконец поднял голову и посмотрел на меня с лёгким пренебрежением.

— Меня устроит лишь то, о чём я говорил ранее. Женитьба на моей дочери.

— Сколько вам нужно? — спросил я прямо, хотя понятия не имел, где достать такую сумму. В горле першило от унижения.

Барон вздохнул и, сложив бумаги, взглянул на меня усталым, но твёрдым взглядом.

— Если бы мне нужны были деньги, вы бы уже знали об этом.

— Тогда чего вы хотите? — я начинал терять терпение.

— Чтобы моя дочь стала вашей женой. И получила статус, которого заслуживает. Чтобы о ней позаботились, когда меня не станет.

Я медленно поднялся на ноги.

— Мы не подписывали никаких официальных документов. Вы отказались от денег? Тогда вы ничего не получите. Я вам ничего не должен.

— Конечно, нет, — усмехнулся он, и от этой усмешки у меня похолодело внутри. — Но доверие куда дороже денег.

Я уже собирался покинуть этот проклятый дом, но замер у двери. Что-то было не так. Барон выглядел слишком спокойным, слишком уверенным в себе.

— Вы заседаете в парламенте, маркиз. Я слышал, что хотите иметь влияние, как ваш отец, а до этого и дед. Но пока вас воспринимают лишь как светского повесу. Подумайте, как отреагирует общество, узнав, что вы не держите своё слово?

Я сжал кулаки, чувствуя, как волна ярости накрывает меня с головой.

— Вы считаете, что это всего лишь женщина, — продолжил он, не давая мне вставить ни слова. — Думаете, вас поймут. Вы были пьяны. Кто возьмёт жену без приданого? Возможно. Но разве можно предсказать будущее? Один слух, одна сплетня — и ваша репутация погублена.

Он не торопился, смакуя каждое слово, как изысканное блюдо.

— Вы злы, маркиз. И немного растеряны. Но я — отец. И моя обязанность — защитить свою дочь.

Я сделал шаг вперёд и упёрся ладонями в его стол, чувствуя, как кровь стучит в висках.

— Я сделаю её жизнь невыносимой. Буду презирать её так же, как вас. Унижать и разрушать. Вам действительно нужна такая участь для вашей дочери? Вы этого ей желаете?

— Семейная жизнь — это уже не моя забота, — пожал плечами он. — Моя задача — устроить её судьбу. А как вы будете с ней обращаться — решит ваша совесть.

Я смотрел на него, не веря, что оказался в этой ловушке. Он больше не смотрел на меня, переключив внимание на какие-то бумаги. Разговор был окончен. Я был раздавлен и уничтожен — и он знал это.

Я покинул кабинет, захлёбываясь злостью. В холле было пусто, и это было единственное, за что я мог поблагодарить судьбу. Никто не стал свидетелем моего позора. Я чувствовал себя щенком, которого пнули прочь.

В сердцах я едва не сбил с ног какое-то невыразительное существо. Сделав шаг назад, я увидел, что это девушка. Совсем юная. На ней было бесформенное серое платье, скрывающее фигуру, и простой платок, забранный на затылке. Блеклая, неприметная. Как мышь.

Но когда она подняла на меня глаза, я на мгновение замер. Эти глаза… такие же, как у её отца. Только не голубые, а тёмно-серые, глубокие, как омут, в котором на долю секунды промелькнуло что-то настороженное, почти затравленное. Она тут же опустила взгляд, сжалась, будто ожидая удара.

Я смотрел на неё, и на мгновение внутри шевельнулось что-то помимо злости. Что-то похожее на смутное, необъяснимое любопытство — и жалость. Впрочем, я тут же заглушил это чувство, напомнив себе, кто её отец и в какую ловушку меня загнали. Я не мог позволить себе даже тени сочувствия.

— Простите, милорд, — прошептала она, не поднимая глаз, и поспешила скрыться в боковом коридоре.

А я остался стоять, глядя ей вслед с раздражением и отвращением.

3 глава

ИтанЛондон

Я метался по комнате, словно зверь в клетке. В груди бушевала ярость, требующая выхода, но мой друг, развалившись в кресле с таким видом, будто находился в театре, и не думал меня жалеть. В руке он лениво держал чашу с мёдовухой и наблюдал за моими метаниями с откровенным любопытством.

— Почему бы тебе не смириться с участью? — наконец спросил Ричард, отхлебнув глоток. — Судьба бросила тебе кость. Прожуй, пока не подавился.

Я резко остановился и воззрился на него, будто он предложил мне надеть женское платье и плясать на площади.

— Ты в своём уме, Ричард? — прошипел я. — Я не готов идти под венец. И уж точно не с ней.

— Отчего же? — он вскинул бровь с той невыносимой невозмутимостью, которая выводила меня из себя с самого детства. — Дурнушка? Косая? Хромает на обе ноги?

— Да ты бы только видел её! — всплеснул руками я. — Серая моль, а не женщина. Ни лица, ни стати, ни намёка на приданое. Дунь — рассыплется в пыль. А я, стало быть, должен на ней жениться и плодить таких же серых мышат?

Ричард сделал ещё глоток и мечтательно протянул:

— Зато можешь быть уверен: ни один мужлан не позарится на твою жену. И, сдаётся мне, все дети будут точно твоими — ибо кто ещё отважится?

Я скривился, представив себе супружеский долг. Физиономия у меня, видно, была презабавная, потому что Ричард хмыкнул и спрятал улыбку за краем чаши. Он явно наслаждался моими мучениями.

— Ты, никак, забавляешься? — прорычал я.

— Что ты, друг мой, — с притворной серьёзностью ответил он, дожёвывая кусок хлеба. — Я преисполнен сочувствия. Просто оно так глубоко, что наружу не проступает.

И тут удача изменила ему: хлебная крошка попала не в то горло. Ричард поперхнулся и, спешно хватив мёдовухи, пролил добрую половину себе на камзол. Он застыл в нелепой позе — кашляющий, мокрый, с чашей наперевес, — и выглядел при этом точь-в-точь как вымокший петух.

Я не выдержал и расхохотался. Смех душил меня, сметая ярость, и на миг стало легче.

— Сам Господь покарал тебя за зубоскальство, — выдохнул, утирая выступившую слезу.

— Оставь Господа в покое, — отмахнулся Ричард, приводя себя в порядок. — Лучше скажи, что думаешь делать. Ты мечешься, как заяц в силке, а толку никакого.

Я рухнул в кресло напротив и уставился на тлеющие в камине угли.

— Если серьёзно, Ричард… что мне делать? Я чувствую себя так, будто меня взнуздали и гонят на невольничий рынок.

Ричард отставил чашу и впервые посмотрел на меня без усмешки.

— Выход есть всегда, Итан. Просто мы не всегда хотим его видеть.

— И какой же?

— Ты можешь послать всё к дьяволу. Вряд ли кто осудит маркиза за то, что он отказался жениться на девице из нищего рода. Беда в другом: свидетелей вашего пари было слишком много. И старый лис Клиффорд, зуб даю, уже растрезвонил о вашем уговоре по всему Лондону.

Я мрачно кивнул. В том-то и дело. У барона всё было просчитано.

— Но… — Ричард снова откинулся в кресле, и на губах его заиграла прежняя, чуть циничная улыбка, — никто не мешает тебе завести любовницу. Это, слава Господу, пока не запрещено законом. Ни короной, ни церковью.

Я сжал зубы и отвернулся к окну. Прекрасный совет. Именно то, чего я сам хотел ещё нынешним утром. Но отчего-то на душе не становилось легче. Словно внутри поселилась тупая, ноющая пустота, которую не мог заполнить ни гнев, ни мысли о Мэри, ни обещанное утешение на стороне.

— Дело не только в браке, Ричард, — произнёс я тихо, глядя на серое, низкое небо за окном. — Дело в том, что меня лишили выбора. А этого я не выношу. Лучше уж встретить врага с клинком в руке, чем стоять с петлёй на шее и ждать, когда тебя поведут на казнь.

Ричард помолчал. Потом поднялся, подошёл и по-дружески, но крепко хлопнул меня по плечу.

— Тогда вот тебе ещё один совет, бесплатно, — сказал он уже без тени насмешки. — Познакомься с ней. Узнай, что она за человек. Может статься, мышь окажется не такой уж серой, а у судьбы — не такое уж дрянное чувство юмора.

Я ничего не ответил. Только продолжал смотреть на затянутое облаками небо, чувствуя, как в душе зреет смутная, пока ещё невнятная решимость.

РамонаНью-Йорк. Наши дни.

Я смотрела в окно, наблюдая, как каменные джунгли сменяются друг другом, превращаясь в размытый пейзаж из стекла и бетона. За последние два месяца мир потерял для меня краски, и этот день не был исключением. Я проснулась с ощущением пустоты — знакомым, почти привычным, — и провела первую половину дня, едва замечая, как проходит время. Теперь предстояло ехать на переговоры, которые не вызывали ни малейшего энтузиазма. Впрочем, энтузиазм — вообще не та категория, которой я привыкла руководствоваться в делах.

Всё изменилось два месяца назад, когда доктор Эрнандес произнёс свой вердикт. Его голос был ровным, профессиональным — я сама ценила такой тон в переговорах, — но каждое слово било по мне, как удар хлыста. Я не смогу иметь детей. Факт, подкреплённый цифрами анализов. Неоспоримый. Окончательный. С тех пор на меня словно легла тень. Я замечала, что сотрудники сторонятся меня в коридорах. Они не понимали, в чём дело, и, вероятно, искали причину в себе. Я не стала их разубеждать — в конце концов, бизнес есть бизнес, а личное должно оставаться личным.

— Терри, — тихо позвала я, отрываясь от своих мыслей.

— Да, мисс Гонсалес? — отозвался он, не сводя глаз с дороги.

— Сколько лет ты у меня работаешь?

Я знала точный ответ. Десять лет. Это был не праздный вопрос, а скорее попытка ухватиться за что-то надёжное — за единственную константу в моей жизни, помимо работы. Терри был рядом в хорошее и плохое. Я уже подготовила ему подарок — финансовый инструмент, который обеспечит его семью на годы вперёд. Мой адвокат обо всём позаботился. Сухой расчёт? Возможно. Но я привыкла выражать благодарность именно так — в цифрах, которые не подведут.

Я помнила, как наняла его — молодого, полного надежд парня, учившегося в вечернем колледже. Потом он ушёл, но причины мне так и не раскрыл. Я не настаивала: личное есть личное. Я помнила, как он влюбился, как сиял, словно начищенный цент, как пригласил меня на свадьбу. Помнила, как с восторгом рассказывал о рождении каждого ребёнка, а я радовалась вместе с ним — искренне, хоть и с неизменным холодком внутри. Однажды он пообещал, что если родится дочь, то её назовут в мою честь. Бизнес-партнёрство, переросшее в нечто большее.

— Много, — усмехнулся он. — Так много, что вы стали частью семьи.

— Спасибо, Терри.

Его слова согрели меня — неожиданно, как глоток горячего кофе в промозглый день. Семья… Разве обязательно быть связанными кровью, чтобы любить? Я проводила праздники в его доме, играла с его детьми. Они были мне дороги. Но это знание не гасило боли оттого, что у меня не будет "своего" ребёнка. Того, в ком я могла бы увидеть продолжение себя — не бизнеса, не империи, а просто себя.

Я откинулась на сиденье, прикрыла глаза, позволяя мыслям течь свободно. Два месяца назад я сидела в кабинете доктора Эрнандеса и слышала слова «усыновление». Тогда они показались мне почти оскорбительными — дежурной фразой, которую бросают, чтобы заполнить паузу. Но теперь я прокручивала их в голове снова и снова, как цифры в квартальном отчёте. Усыновление — это не суррогат. Это другое решение. Другой актив, если говорить деловым языком, который требует иных вложений и обещает иную отдачу. Только здесь отдача измеряется не в долларах.

Я анализировала собственные чувства безжалостно, как недружественное поглощение. Чего я хочу на самом деле? Генетического сходства? Или любви, которую можно подарить тому, кто в ней нуждается? Если первое невозможно, значит ли это, что второе не имеет цены? Бизнес научил меня одному: когда один рынок закрывается, нужно искать другой. Не из упрямства, а потому что цель остаётся прежней — рост, развитие, создание чего-то значимого.

Я хочу растить ребёнка. Хочу видеть, как он делает первые шаги, слышать его смех, помогать ему становиться личностью. И для этого мне не нужны общие гены. Мне нужен тот, кого я смогу полюбить. А любить — это навык, который тренируется. Я научилась строить компании с нуля. Неужели не научусь любить ребёнка, который станет моим?

Решение пришло не как вспышка. Оно пришло как холодное, выверенное заключение, основанное на сухих фактах и точных расчётах. И от этого оно было только крепче. Я почувствовала, как с плеч упала невидимая ноша — та самая, которую я таскала два месяца, не в силах ни сбросить, ни принять.

— Терри, — сказала я, открывая глаза, — после переговоров нам нужно заехать в одно место. Я хочу начать процесс усыновления.

Я улыбнулась — впервые за долгое время по-настоящему, не для клиентов и не для совета директоров.

— Конечно, мисс Гонсалес, — ответил он, и в его голосе мне послышалось тепло.

Он не успел ничего добавить.

Удар был внезапным — резкий, жестокий, не оставляющий времени на страх. Ослепляющий свет фар встречного грузовика. Звук рвущегося металла. Стекло, брызнувшее тысячью осколков, словно ледяной дождь.

Я не думала о смерти. В последнее мгновение перед тем, как мир погас, в голове мелькнула лишь одна мысль — абсурдная, горькая, пропитанная чёрным юмором деловой женщины: «Надо же. Именно сейчас, когда я наконец всё просчитала правильно».

И тьма накрыла меня.

ИтанЛондон

— Можешь идти, Джонатан.

Дворецкий поклонился и вышел, оставив меня одного. В кабинете повисла глухая, ватная тишина. Только часы на стене продолжали свой невозмутимый ход, отсчитывая мгновения, которые вдруг сделались невыносимо вязкими.

Я сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь, но перед глазами стояло нечто иное. Поле, усеянное обломками карет. Крики. Кровь на булыжниках. Обезумевшие лошади.

И среди этого хаоса — она. Та, чьё имя я даже не мог заставить себя произнести вслух.

Я медленно выдохнул и почувствовал, как в груди, словно змея, пробуждается надежда. Подлая, стыдная, но живая. Если Господь призвал её к себе прежде, чем священник успел произнести слова обета, — я свободен. Свободен без пятна на репутации, без нарушения данного слова. Трагическая случайность — кто осмелится винить меня?

Эта мысль, едва оформившись, уже обжигала. Стыд накатил следом, удушливый, как дым.

Я желаю смерти той, кого даже не знаю? Той, что никогда не сделала мне ничего дурного? Той, что вчера стояла передо мной, опустив глаза, и прошептала: «Простите, милорд», — словно просила прощения за то, что существует?

Я сжал пальцами виски, чувствуя, как отвратительно трезво мыслит сейчас мой рассудок. Нет. Я не желаю ей смерти. Я лишь хочу, чтобы меня оставили в покое. Чтобы этот навязанный союз рассыпался сам собой, без моего участия. Разве это грешно?

Но чей-то голос, тот самый, что всегда просыпается в тишине, безжалостно возразил: «Ты сидишь здесь и надеешься, что юная девушка разбилась насмерть. И оттого, что ты не произнёс этого вслух, — легче ли тебе, маркиз?»

Я резко поднялся. Кресло отъехало назад с глухим скрежетом.

Отец когда-то говорил мне: «Наша честь — в том, как мы поступаем с теми, от кого нам ничего не нужно». Старый маркиз Уинчестер имел странную привычку изрекать истины, которые становились понятны лишь годы спустя. Сейчас я вспомнил его слова.

И если продолжу так думать, то чем я лучше её отца, который торгует дочерью, как товаром?

Я прошёлся по кабинету, чувствуя, как внутри всё противится этому выводу. Эгоизм, гнев, уязвлённая гордость — все они вопили в один голос: «Ты никому ничего не должен! Этот брак — ловушка, и ты вправе радоваться любому избавлению!»

Но тихий, спокойный голос, похожий на голос покойного отца, звучал отчётливее: «Узнай. Хотя бы узнай».

Я остановился у окна. Серое небо, мокрая брусчатка, спешащие куда-то прохожие. Где-то там, возможно, умирает та, что должна была стать моей женой. Или уже мертва.

— Жива ли она? — произнёс я вслух, и звук собственного голоса показался мне чужим.

Вопрос повис в воздухе. Я вдруг осознал, что не задал его Джонатану. Не задал, потому что боялся услышать ответ. Боялся, что ответ будет «да» — и тогда моя надежда умрёт.

4 глава

ЕваЛондон

Я тонула в темноте.

Голоса доносились откуда-то издалека, приглушённые, словно сквозь толщу воды. Один из них показался знакомым — кажется, Терри. Я попыталась ухватиться за этот звук, как за якорь, но тьма сомкнулась плотнее и поглотила всё.

Я брела в этом безграничном мраке, не зная, где выход и есть ли он вообще. Мысль, холодная и отстранённая — почти чужая, словно строка из отчёта, — пробралась в сознание: "я умерла". Но если это так, то где пресловутый свет? Где тоннель, о котором твердят все эти книги и свидетели клинической смерти? Я всегда считала подобные рассказы галлюцинациями перегруженного мозга. Но сейчас мой мозг был пуст, как выключенный сервер.

Казалось, прошла вечность. Или всего мгновение. Время перестало быть измеримой величиной — ещё одна категория, которой я привыкла управлять. Вдруг откуда-то издалека донёсся звук: слабый, но настойчивый. Он прорезал тишину, словно сигнал, маня за собой. Я двинулась на него, и по мере приближения начали различаться голоса. Незнакомые. С необычным, тягучим акцентом, который я никогда прежде не слышала.

"Так. Стоп."

Мысль оформилась резко, как команда в терминале. Если есть голоса — значит, есть звуковые волны. Если есть звуковые волны — значит, я жива и нахожусь в физическом пространстве. Логично? Логично. Осталось только понять, где именно.

Я почувствовала тело. Оно было осязаемым, но странно чужим — словно костюм, сшитый на кого-то другого и наспех натянутый на меня. Руки лежали поверх грубого одеяла, и каждый вдох отдавался непривычной лёгкостью в грудной клетке. Я заставила себя открыть глаза.

Свет ударил в лицо — неестественно яркий, как если бы кто-то поднёс лампу прямо к лицу. Я зажмурилась, давая глазам привыкнуть.

— Ох! — раздался женский голос, высокий и взволнованный. — Она пришла в себя! Слава Создателю!

Я снова открыла глаза. Надо мной склонилась женщина — полная, румяная, в каком-то допотопном чепце и длинном платье с глухим воротом. Очень странный наряд для медсестры.

Горло пересохло так, словно я наглоталась песка.

— Это… — голос сорвался в хрип, — новая форма медсестёр?

Женщина нахмурилась, явно не понимая.

— Золотце моё, что ты сказала?

Она говорила по-английски, но с непривычным, старомодным выговором — так, должно быть, разговаривали актёры на съёмках исторических фильмов. Я много раз бывала в Лондоне и слышала британскую речь в самых разных её вариантах, но это… это звучало иначе.

— Воды, — прохрипела я, решив пока не усложнять.

— Ох! Конечно, конечно, сейчас.

Она ловко подхватила кувшин и поднесла к моим губам металлический бокал. Самый настоящий металл — тусклое серебро или олово, с мелкими царапинами по краю. Никакого пластика. Никакой больничной маркировки. Я машинально отметила это, как отметила бы любую аномалию в контракте: несоответствие заявленному стандарту.

Вода была странной на вкус — не водопроводной, с лёгким минеральным оттенком. Я сделала ещё глоток, пытаясь собрать разбегающиеся мысли.

"Так. Соберись. Анализируй факты."

Факт первый: я попала в аварию. Помню свет фар, удар, звон стекла. Факт второй: я очнулась в неизвестном помещении, похожем на комнату в старинном доме. Факт третий: люди вокруг говорят на архаичном английском и одеты соответственно.

Рабочая гипотеза: я в какой-то частной клинике, которая специализируется на нетрадиционной медицине или стилизована под старину. В Нью-Йорке есть и не такие причуды. Или… это Англия? В британской глубинке вполне мог сохраниться какой-нибудь исторический особняк, переделанный под реабилитационный центр. Да, точно. Этим и объясняется акцент. И одежда. И эта чёртова металлическая кружка. Я что была так долго в отключке?

— Как ты, дитя моё? — раздался новый голос.

В дверях стоял мужчина средних лет. Высокий, сухощавый, с аккуратной бородкой и в тёмном камзоле — нет, правда, в камзоле? — который сидел на нём так, будто он носил его всю жизнь. Он приблизился и бережно, почти благоговейно взял мои руки в свои.

— Где я? — спросила я, глядя ему в глаза. Спокойно и чётко. Как на переговорах, когда другая сторона пытается утаить важную информацию.

Он нахмурился, но в глазах мелькнула мягкость — та самая, с которой обычно сообщают плохие новости.

— Как где, милая? Ты дома.

Дома? Я чуть не рассмеялась. Мой дом — пентхаус на Манхэттене, а не эта комната с низкими потолками, каменными стенами и запахом воска. Но я сдержалась. Эмоции — плохой советчик.

"Не поддавайся. Ищи логику. Возможно, после аварии меня перевезли в какой-то загородный дом. Возможно, я потеряла сознание на несколько дней, и меня успели доставить сюда. Но почему Терри не со мной? Почему мне никто не звонит? Где мой телефон?"

Я опустила взгляд на свои руки, которые всё ещё сжимал этот мужчина. И сердце — предательски, вопреки всей моей выучке — ухнуло в пятки.

Это были не мои руки.

Бледные, тонкие, с длинными пальцами без привычного маникюра. Чужие кисти, чужие запястья, чужие линии на ладонях. Я знала свои руки. Я видела их каждый день сорок лет. И это были не они.

— Ева, девочка моя, — мужчина, кажется, заметил моё замешательство и сжал пальцы чуть крепче, — мы так рады, что ты жива.

Ева. Он назвал меня Евой?

Меня зовут Рамона.

Где-то на задворках сознания вспыхнула мысль, абсурдная и спасительная одновременно: "Это розыгрыш. Должно быть, шоу со скрытой камерой. Или эксперимент по изучению реакции человека на стресс. Или Терри ради шутки нанял актёров — с него станется, у него ужасное чувство юмора."

Я отдёрнула руки — чужие руки! — и резко села на кровати. Голова закружилась, но я подавила слабость усилием воли.

— Так, — произнесла я вслух, и голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Давайте-ка проясним. Где скрытые камеры? Это чья-то идея? Терри? Нэнси? Если это рекламный трюк, предупреждаю сразу: я подам в суд.

Мужчина и женщина переглянулись. В их взглядах читалось искреннее, неподдельное недоумение. Либо они были гениальными актёрами — а я повидала гениальных актёров на переговорах, и их всегда выдавала какая-нибудь микро-деталь, — либо они действительно не понимали, о чём я говорю.

— Она говорит невесть что, — прошептала женщина, и в её голосе был страх. Не притворный страх. Настоящий.

— Месси, принеси успокоительное, — тихо велел мужчина.

Женщина метнулась к двери. Слишком быстро, слишком испуганно для актрисы.

Я осталась сидеть на кровати, переводя взгляд с одного на другого. В голове щёлкали цифры и факты, но все они вели к одному безумному знаменателю.

"Допустим, это не розыгрыш. Допустим, это реальность. Тогда что? Тогда у меня два варианта: либо я сошла с ума, либо произошло нечто, что наука объяснить не в состоянии. Первый вариант маловероятен — галлюцинации не бывают настолько детальными и последовательными. Второй вариант… просто невозможен."

Но факты — упрямая вещь. Я всю жизнь строила на фактах. И прямо сейчас факты кричали о том, что я нахожусь в незнакомом теле, в незнакомой эпохе, среди незнакомых людей, которые называют меня чужим именем.

Это неправильно. Это противоречит всему, что я знаю о мире.

Но это происходит.

Я хотела возразить, потребовать объяснений, призвать к ответу хоть кого-нибудь — но в этот момент женщина вернулась. Я не успела ничего сказать. Чьё-то мягкое, но уверенное прикосновение к плечу — и резкий, травяной запах ударил в нос. Какая-то настойка. Я попыталась отстраниться, но тело не слушалось — чужое, слабое, предательски покорное.

Перед тем как провалиться в вязкую, тёмную пустоту, я успела подумать только одно:

"Это самый странный, самый невозможный кошмар в моей жизни. Но если это кошмар — почему я до сих пор не проснулась?"

Итан

Оставшееся до свадьбы время я, как последний глупец, провёл в постели у Мэри. Моя дерзкая вдова, графиня Шрусбери, развлекала меня с усердием, достойным лучшего применения, но даже её ласки не могли заглушить того унизительного положения, в котором я оказался. Иногда мне даже казалось, что стоило бы жениться на ней самой, пока не поздно — но эта мысль была столь же горькой, сколь и бесполезной.

Мэри, раскинувшись на подушках, лениво водила гусиным пером по моей груди, но сегодня её забава не достигала цели. Слишком много желчи скопилось внутри.

— Вы снова мрачны, милорд, — протянула она, и в голосе её звучало не столько участие, сколько капризное недовольство. — Ваша меланхолия способна отравить даже лучший рейнвейн.

— Оставь, Мэри. Я не в духе для игр.

— Отчего же? — она чуть прищурилась, изучая меня, словно кошка — зазевавшегося воробья. — Уж не оттого ли, что через три дня вас поведут к алтарю, как агнца на заклание?

Я стиснул зубы. Даже здесь, в постели женщины, которая должна была бы утешать меня, я слышал лишь издёвку, пусть и облечённую в бархат.

— Тебе доставляет удовольствие напоминать мне об этом?

— Ничуть, — она пожала обнажённым плечом. — Я, признаться, даже видела её. Мельком. Бедный, бедный Итан.

Вот оно. То самое сочувствие, от которого у меня сводило скулы. Я резко повернул голову и встретился с ней взглядом.

— Ты? Видела? Каким образом?

— Не смогла удержаться от любопытства, — Мэри легко, почти невесомо усмехнулась. — Проезжала мимо их дома. Она выходила к карете — серая, невзрачная, словно моль в пыльном платке. Право, если бы мне сказали, что это новая горничная барона, я бы поверила скорее, чем в то, что передо мной будущая маркиза Уинчестер.

Я молчал. Перед глазами снова встало то самое лицо — бледное, с опущенными долу глазами, и этот шёпот: «Простите, милорд». Мышка. Серая, пугливая мышка.

— Ты хоть понимаешь, каково это? — вырвалось у меня прежде, чем я успел прикусить язык. — Меня, маркиза, члена парламента, словно мальчишку, загнали в силок. И теперь весь Лондон судачит о том, как Уинчестер женится на бесприданнице из разорённого рода. Я стал посмешищем.

Мэри склонила голову набок и посмотрела на меня с той особенной, чуть насмешливой нежностью, которую так хорошо умела изображать.

— Бедный мой лорд, — проворковала она, касаясь губами моего плеча. — Вас точно ведут на плаху. И поделом — не надо было играть по-пьяни с этим старым лисом Клиффордом. Но, знаете, я почему-то рада, что всё вышло именно так.

— Рада? — я недоверчиво прищурился.

— Разумеется. — Она перекатилась ближе, и её дыхание обожгло мне ухо. — Теперь вы будете принадлежать только мне. Ваша супруга — серая мышь, которая, верно, и слова-то лишнего сказать боится. Она не станет вам ни помехой, ни соперницей. Вы будете приходить сюда, в мой дом, и забывать о своём постылом браке. Разве это не лучший исход?

Я хотел было ответить, но слова застряли в горле. Мэри говорила чистую правду — с её точки зрения. Она не видела в Еве угрозы. Маленькая, блёклая, безродная девица, которую собственный отец спихнул с рук, как залежалый товар. Кого она могла испугать?

И всё же внутри меня что-то болезненно скрутилось. То, что Мэри с такой лёгкостью рисовала картину моего будущего — дом, где я появляюсь лишь для вида, жена, которую я не замечаю, постель любовницы как единственное утешение, — внезапно показалось мне не спасением, а пожизненным приговором. Я сам загнал себя в ловушку, а теперь женщина, лежащая рядом, поздравляла меня с тем, что клетка оказалась чуть просторнее, чем я боялся.

— Ты так уверена, что всё будет именно так? — спросил я глухо.

Мэри чуть отстранилась, и в её глазах на мгновение промелькнуло что-то острое, цепкое. Но она тут же прикрыла это улыбкой.

— А разве может быть иначе? — она легко коснулась моих губ поцелуем. — Вы — маркиз Уинчестер. Она — никто. Не выношу, когда вы терзаете себя понапрасну. Перестаньте думать о ней. Думайте обо мне.

Я закрыл глаза, чувствуя, как её ладони скользят по моим плечам. Мэри умела заставить мужчину забыться, и в этом была её главная власть. Но сегодня даже эта власть дала трещину. Потому что впервые за всё время я поймал себя на мысли, что начинаю ненавидеть ту, другую. Не просто досадовать на обстоятельства — а испытывать глухую, иррациональную неприязнь к девушке, которая ни в чём не была передо мной виновата.

Это она, Ева, стала причиной моего позора. Это из-за неё я превратился в посмешище. Это её лицо будет стоять передо мной всякий раз, когда я переступлю порог собственного дома — дома, который больше не будет мне принадлежать всецело, потому что в нём поселится чужая женщина. Жена. Нелюбимая и навязанная.

И чем больше я думал об этом, тем сильнее становилась моя злость.

Я резко сел на постели, сбросив руки Мэри.

— Куда вы, милорд? — она надула губы, словно обиженный ребёнок.

— Проехаться. Проветрить голову. — я уже натягивал камзол.

Мэри не пыталась меня удержать. Она лишь проводила меня долгим, понимающим взглядом и тихо, почти неслышно промолвила:

— Возвращайтесь, когда ваша тоска уляжется, мой лорд. Я всегда буду ждать вас.

И в этих словах мне почудилась не столько любовь, сколько спокойная, уверенная власть.

Ева

Я просыпалась медленно, словно разум не спешил возвращаться в эту странную, чужую реальность. Но запах — резкий, непривычный, густой запах воска, древесного дыма и чего-то ещё, неуловимого, — заставил глаза распахнуться прежде, чем я успела собраться с мыслями.

Я резко села в постели, оглядываясь по сторонам. Мозг отказывался воспринимать увиденное. Простые деревянные стены вместо стекла и бетона. Тяжёлая мебель, словно вытащенная из музейной экспозиции. Старинные канделябры с оплывшим воском, мерцающие в утреннем свете…

— Я до сих пор сплю, — произнесла я вслух, и звук собственного голоса показался мне чужим.

Я ущипнула себя за руку — сильно, до боли. Боль была настоящей.

"Так. Спокойно. Паника — плохой советчик. Ты проходила через кризисы и похуже."

Я тяжело сглотнула и встала с постели. Ноги держали нетвёрдо — тело всё ещё казалось непривычным. Я начала обходить комнату, касаясь каждой поверхности кончиками пальцев. Дерево — шершавое, настоящее. Металлический канделябр — холодный, тяжёлый. Ткань портьер — грубая, пахнущая пылью. Ни одной пластиковой детали. Ни одного электрического провода. Ни одного намёка на моё время.

— Ладно, — выдохнула я, опускаясь на пол и обхватывая колени руками. — Будем анализировать факты.

Факт первый: я нахожусь в незнакомом помещении. Факт второй: помещение выглядит так, будто в нём живут люди из далёкого прошлого. Факт третий: моё тело — не моё. Факт четвёртый: люди вокруг называют меня Евой и ведут себя так, будто это нормально. Факт пятый: я не знаю, где нахожусь, как сюда попала и как отсюда выбраться.

Когда я формулировала это мысленно, всё выглядело почти терпимо. Список проблем, которые нужно решить. Бизнес-план в экстремальных условиях. Но когда факты перестали укладываться в строки и превратились в единую, удушающую картину, меня накрыло.

Это не может быть розыгрышем. Слишком сложно, слишком детально, слишком… натурально. Я знала, сколько стоят такие декорации. Я знала, сколько нужно репетиций, чтобы актёры — женщина с кувшином, мужчина в камзоле, служанка в переднике — играли настолько достоверно. Бюджет подобного спектакля исчислялся бы миллионами, и его невозможно было бы сохранить в тайне. А главное — кому это нужно? Кто мог желать мне настолько изощрённой мести?

И если это не розыгрыш — то что?

Я просидела в углу несколько часов. Колени затекли, спина ныла, но я не могла заставить себя пошевелиться. Разум отказывался принимать очевидное, но каждая минута молчания делала это очевидное всё более неопровержимым. Каким-то невозможным, немыслимым образом я оказалась здесь. Но где — это «здесь»?

"Не смей сходить с ума. Ты не имеешь права сходить с ума. Ты выбиралась из худших передряг."

Когда оцепенение стало нестерпимым, я заставила себя подняться и выйти за дверь. Каждый шаг по скрипучим половицам отзывался эхом в голове. В доме было холодно — по-настоящему холодно, без центрального отопления, только запах древесного дыма откуда-то снизу. Воздух казался сырым, пропитанным запахами старого дерева и ещё чем-то, что я не могла опознать.

Я не знала, зачем иду к входной двери. Может быть, надеялась, что за ней окажется привычный мир? Как в фильме «Шоу Трумана» — за пределами декораций меня встретят аплодисментами и камерами, объявляя конец абсурдного эксперимента.

Но жизнь — не кино. И я это знала лучше многих.

Возле двери стояла массивная деревянная тумба. На ней — несколько сложенных листов бумаги, перевязанных бечёвкой, пара писем с сургучными печатями и тонкий, пожелтевший лист. Я взяла его в руки — и тут же почувствовала, как пальцы начинают дрожать.

Это была не газета в современном понимании. Скорее, отпечатанный на примитивном прессе листок новостей — грубый шрифт, неровные строки, бумага, похожая на пергамент. Я пробежала глазами заголовок, выхватывая отдельные слова. «Ливонское войско разбито… Её Величество королева Елизавета… лета Господня 1559…»

Тысяча пятьсот пятьдесят девятый.

Листок выпал у меня из рук. Я стояла, глядя на него, как на ядовитую змею.

— Нет, — прошептала я. — Нет. Этого не может быть.

Я попятилась, чувствуя, как к горлу подкатывает паника — настоящая, животная, какой я не испытывала с тех пор, как впервые потеряла крупную сделку, будучи ещё новичком. Только тогда это была игра. А сейчас… сейчас всё было иначе.

— Этому должно быть логичное объяснение, — я говорила вслух, чтобы заглушить шум в голове. — Допустим, это какая-то община. Историческая реконструкция. Или секта. Или…

Я рванулась к входной двери и распахнула её.

Улица встретила меня холодным, промозглым утром. Бледное солнце медленно выползало из-за горизонта, заливая всё вокруг жидким, водянистым светом. Птицы пели — громко, звонко, на разные голоса. Такого пения не услышишь в современном городе, где шум машин заглушает всё живое.

Но не это заставило меня замереть на пороге.

Грязь. Она была повсюду. Чёрная, вязкая, перемешанная с чем-то, о чём мне не хотелось думать. Дома с покосившимися крышами и крошечными, подслеповатыми окнами. Вдалеке — лошадиная повозка, гружённая какими-то тюками. Редкие прохожие в длинных, грубых плащах, спешащие куда-то по своим делам. И запах — тяжёлый, густой запах дыма, навоза, сырой земли и ещё сотни вещей, которые я не могла опознать.

Всё это выглядело настолько чужим, настолько древним, настолько "настоящимс, что у меня подкосились ноги. Я вцепилась в дверной косяк, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

Это не секта. Ни реконструкция и ни розыгрыш. Потому что ни один розыгрыш не мог воссоздать этот запах, этот холод, эту грязь под ногами. Ни один режиссёр не смог бы построить целый город — с жителями, повозками, птицами и небом, — только чтобы обмануть одну-единственную женщину.

Я зажмурилась, пытаясь остановить панику. Вдох. Выдох. Ещё раз.

"Думай. Ты всегда умела думать. Даже когда всё шло к чёрту."

Что мне известно? Я в Англии. На дворе тысяча пятьсот пятьдесят девятый год. Я в чужом теле, которое называют Евой. Мой отец — какой-то барон. Люди вокруг считают меня своей госпожой или дочерью. И я понятия не имею, как отсюда выбраться и можно ли это вообще сделать.

Проблема. Несомнено. Большая, невероятно сложная проблема, у которой нет очевидного решения. Но проблемы — это то, с чем я работала всю жизнь.

— Госпожа!

Я резко обернулась. Сердце ухнуло вниз, а рука инстинктивно сжалась в кулак. Женщина в скромном платье с белым передником замерла в дверях, прижимая руки к груди.

— Ох, простите, я вас испугала, — тут же поклонилась она.

— Всё в порядке, — мой голос прозвучал глухо, будто чужой. Я всё ещё не могла привыкнуть к этому звуку.

— Вам не стоило вставать, госпожа, — её голос был полон тревоги, почти материнской. — Вы ещё слишком слабы. Можете простудиться. Умоляю, вернитесь в постель.

Я хотела возразить. Хотела потребовать ответов, объяснений, хоть какой-то информации. Но язык словно прилип к нёбу. Что я могла спросить? «Простите, я из двадцать первого века, не подскажете, как мне вернуться обратно?»

Меня бы объявили безумной. Или одержимой. Или ведьмой. И во всех трёх случаях финал был бы одинаково печален. Я достаточно знала историю, чтобы понимать: XVI век — не то время, где стоит выделяться.

Поэтому я просто позволила отвести себя обратно в комнату. Женщина — я всё ещё не знала, как её зовут, — мягко, но настойчиво уложила меня в постель и заботливо натянула одеяло до самого подбородка. Потом поправила подушку и на мгновение задержала на мне взгляд — обеспокоенный, полный какого-то непонятного мне сочувствия.

— Отдыхайте, госпожа, — прошептала она. — Вам нужно набираться сил.

Я закрыла глаза и притворилась, что засыпаю. Но как только её шаги стихли в коридоре, я снова открыла их и уставилась в тёмный потолок.

Тысяча пятьсот пятьдесят девятый год. Елизаветинская Англия. Чума, грязь, отсутствие нормальной медицины, антисанитария и бесправие женщин. Моя тройка по истории в колледже — и та была получена с трудом. Я не знала ни законов этой эпохи, ни её обычаев, ни того, как здесь выживать. Всё, что у меня было — сорокалетний опыт ведения бизнеса в двадцать первом веке.

Бесполезный. Абсолютно бесполезный здесь.

И самое страшное — я не знала, что делать дальше. За сорок лет своей жизни я впервые оказалась в ситуации, где не было ни плана, ни стратегии, ни даже намёка на выход. Только холодная, липкая паника, которую я запрещала себе чувствовать, и бесконечные вопросы без ответов.

Где-то вдалеке заскрипела половица. Ветер стукнул ставней. А я лежала и смотрела в потолок, пытаясь убедить себя в том, что справлюсь. Я всегда справлялась. Но впервые в жизни я не была в этом уверена.

5 глава

Ева

Первые два дня я училась понимать их язык. Не слова — слова были те же, английские, — но звучали они иначе, словно кто-то переставил все акценты и растянул гласные. Я вслушивалась, вглядывалась в губы говорящих, ловила каждое слово, но, кажется, выглядела при этом полной дурой. Слуги переглядывались, обеспокоенно спрашивали о моём самочувствии, а отец — да, здесь у меня, оказывается, был отец — с подозрением изучал меня, словно пытался угадать, не повредился ли мой рассудок после аварии.

Пришлось импровизировать. Я сказала, что после удара головой многое забыла и теперь вынуждена учиться заново. Как ни странно, это объяснение приняли — кажется, травмы головы здесь были делом привычным, а медицина настолько примитивной, что никого не удивила. Мне даже посочувствовали.

Так началось моё заново-обучение.

Я училась одеваться. Вернее, позволяла одевать себя — потому что самостоятельно справиться с многослойной конструкцией из нижних юбок, корсета, верхнего платья и бог знает чего ещё было решительно невозможно. В первое утро я потратила четверть часа, пытаясь зашнуровать то, что требовало двух пар рук, и в итоге сидела на кровати, злая, взмокшая и готовая разорвать проклятую одежду в клочья. Когда служанка постучала и застала меня в этом виде, она едва сдержала испуг.

— Госпожа, позвольте мне…

— Да забирай! — я махнула рукой, сдаваясь. — Забирай и делай что хочешь.

Я училась есть. Приборами, которые здесь называли ложками и ножами, но которые не имели ничего общего с теми, к каким я привыкла. Еду, которая была то пересолена, то приправлена так, что вкуса исходных продуктов было не разобрать. Мясо было жёстким, хлеб — грубым, овощи — разваренными до состояния каши. После трёх дней я поняла, что теряю вес, и заставила себя есть хотя бы через силу. Организму нужны были калории, даже если мозг протестовал.

Я училась ходить. Не в том смысле, в каком ходят взрослые люди — нет, я училась передвигаться в этих чёртовых платьях, которые цеплялись за каждый угол, за каждую половицу, за каждый гвоздь. Однажды я едва не скатилась с лестницы, запутавшись в подоле. Служанка ахнула, а я, вцепившись в перила, пробормотала такое, чего благовоспитанной девице знать не полагалось.

Но хуже всего была гигиена. Вернее, её полное, катастрофическое отсутствие.

Я пыталась бороться. Строго-настрого приказала кипятить воду перед употреблением, отмывать столы горячей водой, следить за чистотой посуды. Моё рвение встретили с таким недоумением, словно я предлагала вымыть пол шампанским. Отец смотрел на меня как на умалишённую. Для него — и для всех остальных — мысль о том, что грязь может убить, казалась нелепой. Здесь добавляли в воду вино, чтобы «очистить» её, или пили эль вместо воды. Я не могла понять, почему до сих пор не спилась вся страна.

Самая тяжёлая битва разгорелась из-за ванны. Когда я потребовала, чтобы все мылись регулярно, а не раз в сезон, это вызвало такую бурю, что меня едва не объявили сумасшедшей. Отец, вспыхнув, заявил, что отправит меня в Бедлам, если я не прекращу свою «одержимость чистотой». Но я не из тех, кто сдаётся. Я применила тактику, которую в моём времени назвали бы «эмоциональным давлением», а здесь, по-видимому, считали женской истерикой.

Мы сошлись на компромиссе: ванна раз в неделю. Для меня это было дикостью, для них — опасным новшеством. Но я хотя бы могла чувствовать себя человеком.

И всё это время, пока я заново училась жить — одеваться, есть, ходить, мыться, говорить, — где-то на периферии сознания зрела мысль: ся здесь чужая". Не просто иностранка, не просто человек из другого города. Я — ошибка. Случайность. Женщина не из своего времени, запертая в теле юной аристократки, которая понятия не имеет, как здесь выживать. И каждый раз, когда мне казалось, что я начинаю осваиваться, реальность била меня под дых.

Портные приехали солнечным утром. Я обрадовалась — наконец-то, наконец-то я смогу сменить эти унылые серые балахоны на что-то более приличное! Пусть и в рамках здешних дурацких правил. Я даже улыбалась, пока слуги за спиной не зашушукались:

— Бедняжка. Она даже не помнит, что через месяц выходит замуж.

Мир перед глазами качнулся. Улыбка сползла с моего лица.

Я не помнила. Я вообще ничего об этом не знала. И за те несколько дней, что провела здесь, никто — ни отец, ни слуги, ни кто-либо ещё — не счёл нужным мне об этом сообщить.

Я ворвалась в кабинет отца без стука, даже не потрудившись изобразить вежливость, которую от меня явно ожидали. Он сидел за массивным дубовым столом, перебирая какие-то бумаги, и при виде меня нахмурился.

— Что-то случилось?

— Это правда? — прошипела я, даже не пытаясь скрыть ярость. — Я выхожу замуж? Я даже с ним не знакома.

Он удивлённо вскинул брови. Искренне удивился — будто я спросила, правда ли, что солнце встаёт на востоке.

— А когда это женщине требовалось знакомство с будущим мужем? Ты узнаешь его в день свадьбы, как и все прочие невесты.

Я застыла, открыв рот. Он говорил это так спокойно, так буднично, словно речь шла о покупке новой лошади.

— Но… я даже не знаю, кто он. Я не знаю его имени. Я не видела его ни разу. Вы хотите, чтобы я вышла за совершенно незнакомого человека?

— Довольно! — голос его потяжелел, и он поднялся из-за стола. — Ты моя дочь, и ты сделаешь, как я сказал.

— А если я откажусь?

Я сама не знала, откуда взялась эта смелость. Может быть, от сорока лет жизни в другом мире, где женщина имела право голоса. Может быть, от привычки вести переговоры на равных. Но здесь и сейчас это был непростительный промах.

Отец скрестил руки на груди и посмотрел на меня с холодной, оценивающей усмешкой — так смотрят на ребёнка, который закатил истерику не вовремя.

— Тогда можешь идти на улицу прямо сейчас. Без денег, без имени, без защиты рода. Долго ли ты там протянешь?

Я открыла рот, чтобы возразить — но слов не нашлось. Потому что он был прав. У меня не было ничего. Ни связей, ни средств, ни документов — даже тех жалких, что существовали в этом веке. Только платье на теле и чужая семья, которая могла вышвырнуть меня в любой момент.

— Девушка без приданого — всё равно что земля, не дающая урожая, — продолжил он, и голос его зазвучал почти поучительно. — Тебе выпал шанс, какого могло никогда не представится. Ты выйдешь за маркиза. За человека с титулом, землями и влиянием. Ты будешь обеспечена до конца своих дней. И ты ещё смеешь возмущаться?

Маркиз. Он сказал «маркиз». Значит, мой будущий муж — аристократ. Богатый, влиятельный, с титулом. Это объясняло и спешку, и довольное выражение лица отца.

— Девочка моя, — его голос вдруг смягчился, и он взял меня за руку почти ласково. — Я делаю это не из жестокости. А из любви. Ты поймёшь это позже и скажешь мне спасибо.

Он вышел, оставив меня наедине с мыслями, которые жалили хуже ос.

Я медленно опустилась в кресло и уронила голову на руки. В горле стоял ком — не то от злости, не то от подступающих слёз, которые я не позволяла себе пролить.

Маркиз. Богатый, влиятельный маркиз. Человек, которого я не видела ни разу в жизни. Который, возможно, окажется стариком. Или самодуром. Или пьяницей.

Я вспомнила всё, что успела узнать об этом времени за последние дни. Женщина здесь — собственность. Сначала отца, потом мужа. У неё нет права голоса, нет права на имущество, нет права выбирать. Любой мой бизнес-опыт, любое умение вести переговоры, любой навык стратегического мышления — всё это здесь ничего не стоило. Здесь я была не главой корпорации, а просто женщиной. Товаром, который передают из рук в руки.

Я сделала глубокий вдох и медленно выдохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах. Паника не поможет и гневтоже. Я говорила себе проанализируй ситуацию, найди слабые места, выработай стратегию.

Но впервые в жизни я не видела ни слабых мест, ни стратегии. Только стену. Глухую, высокую, через которую не перелезть.

— Чёрт, — прошептала, закрывая глаза. — Это будет куда сложнее, чем я думала.

~°~

Сегодня моя свадьба.

Если бы кто-то сказал мне об этом несколько месяцев назад — ещё там, в моей прежней жизни, — я бы рассмеялась ему в лицо. Нет, я бы сочла это абсурдом. И любой нормальный человек на моём месте поступил бы так же. Но теперь я стояла перед высоким зеркалом в доме барона Клиффорда, разглядывая чужое лицо в обрамлении светлых волос, и молча принимала факты. Факты — единственное, на что можно опереться, когда всё остальное теряет смысл.

За этот месяц я многое узнала. Не то чтобы я смирилась — смирение вообще не в моей природе, — но я адаптировалась. Так я формулировала это для себя: адаптация к новым условиям рынка. Только рынком теперь была моя собственная жизнь, а товаром — я сама. Я улучшила свой язык, насколько это вообще возможно в среде, где фразы звучат так, будто их достали из пыльного сундука. Освоила кое-какие законы — точнее, их отсутствие для женщин. Постигла несколько суровых истин. И выяснила, что мой будущий муж богат. Безмерно богат. Слуги шептались об этом на каждом углу, причитая, как мне повезло. Я слушала их и думала: деньги не гарантируют счастья. Я знала это лучше многих. Но деньги гарантируют выживание. А выживание — это уже неплохая отправная точка.

Теперь, стоя перед зеркалом, я разглядывала своё отражение с холодным, почти профессиональным интересом. Свадебное платье было голубым — нежный оттенок бархата струился вниз, переходя в длинный, тяжёлый подол. Я провела ладонью по ткани, оценивая качество выделки. Хорошая работа. Дорогая. Отец расстарался — ещё бы, такой шанс выпадает раз в жизни. Только вот я чувствовала себя не невестой, а дорогим подарком в красивой упаковке. Перевязать лентой и вручить получателю.

Я не ждала счастья. Я даже не надеялась на терпимое будущее. Я просто делала шаг вперёд, потому что другого направления не существовало. Отказ означал бы крах — не метафорический, а самый что ни на есть реальный. Улица. Голод. Смерть. Романтика здесь и не пахло.

Если он богат, рассуждала я, перебирая в уме все возможные варианты, то, скорее всего, стар. Нагл. Самодоволен. Какой-нибудь толстый аристократ, привыкший брать от жизни всё, что пожелает. Или, наоборот, молодой повеса, проматывающий состояние в карты и борделях. Оба варианта были отвратительны, но я гнала эмоции прочь. Эмоции — непозволительная роскошь, когда ты не принадлежишь себе.

Я мечтала о семье. О детях. Эта мечта не умерла даже после приговора доктора Эрнандеса — она просто трансформировалась. В моём мире у меня был план: усыновление. Здесь у меня не было даже этого. Здесь у меня был только брачный контракт, в котором я не значилась стороной.

Я снова посмотрела в зеркало. Длинные светлые волосы — чужие, непривычные — мягко спадали на плечи, обрамляя лицо, которое я всё ещё не могла считать своим. Большие губы, слишком выразительные глаза… Я выглядела не так, как местные красавицы. Слишком ярко, слишком броско. Впрочем, какая разница? В этом мире внешность женщины — всего лишь строчка в описи приданого.

— Да, — выдохнула я с грустной усмешкой, поправляя складку на рукаве. — Моной Лизой мне не быть.

Дверь скрипнула, впуская отца. Он окинул меня взглядом — оценивающим, хозяйским — и удовлетворённо кивнул.

— Ева, ты готова?

Я посмотрела на него, задерживая дыхание. «Перед смертью не надышишься» — гласит старая поговорка. Я не собиралась умирать. Но прежняя Рамона Гонсалес, глава корпорации, свободная женщина, — она умирала прямо сейчас. Оставалась Ева Паулет — маркиза Уинчестер, чья-то жена, чья-то собственность.

— Да, — ответила я тихо, бросая последний взгляд на своё отражение. — Готова.

Всё происходило в спешке. Я почти не успевала осознавать происходящее — и это было к лучшему. Мозг фиксировал детали, как камера наблюдения: вот карета, вот фасад чужого дома, вот лица слуг. Никаких эмоций. Только входящие данные.

Дом жениха был великолепен. Стоило мне ступить за порог, как я тут же ощутила масштаб — нет, не богатства, но статуса. Витражные окна, массивные колонны, потолки не меньше четырёх метров. Я всегда ценила архитектуру и не могла не отметить: здесь работал хороший мастер. В моём времени такое стоило бы десятки миллионов. Здесь — просто родовое гнездо.

Отец сказал, что священник не обязателен, но жених — его светлость, маркиз Уинчестер — настоял на его присутствии. Это меня удивило. Полноценная церковная церемония? Зачем? Я не успела додумать — вокруг уже суетились слуги, шепчась о том, что после обряда молодожёны вернутся домой и три дня будут праздновать. Традиция. Я не понимала её смысла, но и не спрашивала. Какая теперь разница?

Но вот что по-настоящему заставило меня замереть на мгновение — отец боялся, что жених передумает. Он даже тайком договорился провести церемонию здесь, в доме маркиза, чтобы тот не успел сбежать. Я услышала это краем уха от слуг и горько усмехнулась про себя. Значит, даже этот блистательный брак — сделка, которую одна сторона пытается навязать другой. Жених не хочет меня. Я не нужна ему. Но у него есть обязательства, долг чести или что-то в этом роде, из-за чего он вынужден идти к алтарю.

Если у него есть выбор — у меня его нет. Я всего лишь пешка в чужой игре. И единственное, что мне остаётся, — держать спину прямо и не показывать страха.

Меня проводили в небольшую комнату рядом с залом, где должна была состояться церемония. Я стояла и ждала, сложив руки перед собой, как учила служанка. Никаких лишних движений. Никаких эмоций. Я — товар в упаковке. Товар не должен нервничать.

В зале пахло воском и свежей зеленью. Гости — я не знала никого из них — перешёптывались, разглядывая меня. Я не опускала глаз, но и не вглядывалась в лица. Смотреть им в глаза значило бы признать их власть оценивать меня. Я не собиралась давать им её.

Священник — высокий, сухой, с монотонным голосом — начал обряд. Я почти не слушала слов. Я ждала.

И вот он появился. Мой жених.

Я не видела его лица — фата закрывала обзор, оставляя только размытый силуэт. Но я чувствовала его присутствие: высокий, широкоплечий, двигался резко, а грани злости. От него пахло… Я принюхалась. Перегар. Застарелый, смешанный с чем-то сладковатым — не то вином, не то элем. Прекрасно. Мой будущий муж встретил нашу свадьбу основательно навеселе.

Внутри что-то оборвалось и тут же заледенело. Я запретила себе чувствовать разочарование. Это всего лишь факт. Ещё один пункт в списке. Я выйду замуж за пьяницу, которому этот брак так же противен, как и мне. Что ж, по крайней мере, у нас будет что-то общее.

Священник произносил какие-то слова — я отвечала, когда требовалось, не задумываясь о смысле. «Да». «Согласна». Всё как в тумане. Только когда маркиз — мой муж теперь, поправила я себя мысленно — резко поднял фату, я вздрогнула. Его пальцы скользнули по моей шее, грубо, без намёка на нежность, и он коротко, почти зло коснулся моих губ. Поцелуй вышел сухим, быстрым, как исполнение формальности.

Я успела разглядеть его лицо. Молодой — моложе, чем я боялась. Тёмные волосы, резкие черты, глаза, в которых плескалась плохо скрываемая ярость. Он был красив, если можно говорить о красоте человека, который смотрит на тебя как на врага. Впрочем, я не ждала иного.

Зал взорвался аплодисментами. Поздравления, смех, музыка — всё смешалось в один гул. Я стояла, глядя прямо перед собой, и думала только об одном: «Вот и всё. Теперь я — маркиза Уинчестер. И это навсегда».

Позже, когда начались бесконечные обряды и танцы, я заметила, что мой муж исчез. Просто растворился среди гостей. Слуги шептались, что он уехал почти сразу после церемонии, и никто не посмел его остановить. Я не удивилась. Даже почувствовала что-то вроде облегчения. Если он не хочет меня видеть — значит, и я не обязана притворяться.

Три дня празднований я выдержала на автопилоте. Улыбалась, когда требовалось, танцевала, когда приглашали, принимала поздравления с каменным лицом.

Но когда вечером третьего дня меня проводили в мою новую комнату — смежную с его покоями, как сообщила служанка, — и закрыли дверь, я наконец позволила себе выдохнуть. Опустилась на край кровати, сжала пальцами виски и сидела так долго, глядя на огонь свечи.

Мой муж не пришёл ни в первую ночь, ни во вторую, ни в третью. И я была ему за это благодарна. Потому что мысль о том, что незнакомый пьяный мужчина будет иметь на меня права, — эта мысль вызывала тошноту.

Я легла, не раздеваясь, и закрыла глаза. Завтра начнётся новая жизнь.