Kitabı oxu: «История с камнем»
С уважением – Г. Ш. и М. И.
Предэпиграф:
Никто не обнимет необъятного.
К. П. Прутков.
А я все-таки попробую.
В. О. Ронин
Salve!
Приветствую вас категорически, друзья мои!!!
Разрешите представиться – Владлен Орестович Ронин.
Начну ab ovo.
Писать пародию на Бориса Акунина, непросто, но крайне интересно. Меня давненько увлекала идея, примерить наряд аллюзиониста.
Сразу предупреждаю, это – не стёб, а именно что добрая, незлобивая пародия. Писанная с искренним уважением к творчеству знаменитого Автора.
В своем рассказе (правда, больше похожем на небольшую повесть) я попытался «объять необъятное» – попробовать свои силы во всех (ну, или почти во всех) жанрах и литературных формах, в коих до меня уже успел отметиться мэтр.
Получилось это у меня или нет – судить вам. Надеюсь, суд ваш будет не очень строг…
Сию краткую пролегомену хочу увенчать традиционной формулой, которой римские консулы завершали передачу полномочий своим преемникам:
«Fed quod potui, faciant meliora potentes».
Искренне ваш, В. О. РОНИН
Писано I Aprilis MMXVI annus, i
Постэпиграф:
Плюнь тому в глаза, кто скажет, что можно обнять необъятное!
К. П. Прутков
А я утрусь, улыбнусь и попробую сызнова!
В. О. Ронин
THE STORY OF THE STONE,
или
ДЕЛО НА ТРИ ЩЕЛЧКА
(литературные пазлы)
эпиграфическое хайку:
Секрет весьма прост,
Прочитай все фрагменты -
Получишь рассказ.
А Ларчик просто открывался.
И. А. Крылов
Случайности не случайны.
Мастер Угвей
I
Из дневниковых записей губернского секретаря Онисима Патрикеевича Ромашкина, личного помощника чиновника для особых поручений при его сиятельстве московском генерал-губернаторе г-на Ореста Ивановича Пандорина.
7 июля 1888 года,
1 час 06 минут пополуночи
Tip-top! Splendidly!! Greatness!!! И при этом highly originally…
(Тьфу ты, дьявол! Опять сорвался на english…
Последнее время – с тех самых пор как по совету «патрона» я подналег на заполнение пробелов в иностранной лингвистике – частенько ловлю себя на том, что ни с того ни с сего, чисто механически перехожу на язык Шекспира и Мильтона. Причем как в устной речи, так и в эпистолах…
Интересно, к чему бы это?..)
Однако, как любит выражаться личный камердинер его сиятельства князя Долгорукова Иван Григорьевич Ведьмищев, вернемся к нашим баранам, то бишь к сочинению of John H. Watson, m.d. (ой, опять!).
Поистине, «A Study in Scarlet» – гениальное произведение! После «Господина Лекока» Эмиля Габорио не читал ничего более увлекательного…
Признаюсь честно, когда «boss» презентовал мне для экзерсисов в английском свежий novel, доставленный в Первопрестольную курьерской почтой прямиком из Лондона, – (thanks старинным friends Ореста Ивановича по дипломатической службе), – я поначалу пришел в уныние. Думал, ни в жизнь не осилю сию тонкую серую книжицу. Прямо-таки силком заставлял себя вечерами, после службы, разбирать «басурманскую грамоту» (так продефинировала латинский шрифт Малашка).
А потом ничего – втянулся, втравился. Процесс перевода с английского весьма меня увлек (куда как интереснее и полезнее, чем изуверское «ушу-укушу» сатрапа Кусая). Да и от самого повествования порою оторваться не мог. Иной раз – так до первых roosters за книгой засиживался. Увлекательнейшее на поверку оказалось чтение.
Mr. Sherlock Holmes – бесподобен! Настоящий detective-gentleman! На нашего Ореста Ивановича немного похож. Такой же авантажный и несколько загадочный. Да и его science of deduction практически конгениальна манере «патрона» выстраивать свои знаменитые логические цепочки. Только без янтарных четок и без привычных «это раз, это два, это три».
(приписка на полях карандашом: «Не забыть вернуть Кусаю 97 коп.»)
Молодчина все-таки этот doctor Watson. Своей книгой он оказал доподлинно неоценимую услугу his companion. Ведь теперь о Шерлоке Холмсе узнает весь мир. И это – excellently!
Эх. Ну почему, скажите на милость, никто из наших российских сочинителей – ни, к примеру, г-н Крестовский, ни г-н Шкляревский – не догадается написать narrative о «патроне»?! Ведь может получиться куда как интереснее чем история про consulting detective с улицы Пекарей. Одно дело о пропаже бриллианта княгини N-ской чего только стоит…
7 июля 1888 года,
5 часов 12 минут утра
Эврика!
Нашел! Сыскал!! Докумекал!!!
Как там у классика?.. Ай да Ромашкин! Ай да сукин сын!
Я сам напишу story об Оресте Ивановиче!!! И назову его……………..
II
«Этюд в изумрудных тонах».
Сочинение г-на Р***.
(рукопись, найденная на квартире покойного чиновника XII-го класса О. П. Ромашкина в Скатерном переулке 10-го апреля 1889-го года)
Болезни бывают разные. Врожденные и приобретенные, хронические и наследственные, аутоиммунные и сердечно-сосудистые, урологические и даже, pardon, венерические.
И надо же было такому случиться, что из всего этого многообразия абсолютно невыговариваемых хворей и уму непостижимых недугов особа шестого класса (целый коллежский советник!), чиновник для особых поручений при его сиятельстве московском генерал-губернаторе, кавалер ордена Двойного Дракона, и прочая-прочая-прочая, Орест Иванович Пандорин изощрился подхватить…. обыденную ветрянку. И это в тридцать два-то года…
Злоключился сей досадный конфуз не иначе как на детском утреннике у графини Негуровой.
Что ж, как говорится, сам виноват. Ведь прекрасно знал о поветрии varicell-ы в первопрестольной (доктор Вернер в губернском собрании все уши прожужжал).
Так нет же, не смог найти в себе силы ответить графине отказом.
«Потому сьто гаспадзин – настоясий дзэнтельмен». Именно так прокомментировал легкомысленный поступок хозяина верный камердинер, китаец Куа Сай (в русифицированном варианте – Кусай, что, в принципе, вполне соответствовало «зубастому» характеру пандоринского цербера)…
И вот теперь «настоясий дзэнтельмен» сидит в своем флигеле на Большой Никитской, вынужденно бездельничает, хворает, сплинует (изъясняясь на «великом и могучем» – хандрит).
Сказать по чести, хворалось бы и хандрилось гораздо проще, кабы не огромное, в рост, настенное зеркало, висящее в коридоре. Не далее как со вчерашнего вечера этот незамысловатый предмет меблировки наводил на господина коллежского советника поистине Чайльд-Гарольдово уныние.
Каждый раз, когда Орест Иванович ненароком (а то и преднамеренно) смотрелся в злополучное зерцало, казалось, оно вот-вот сардонически хмыкнет и, пародируя волшебную товарку из знаменитой сказки Пушкина, нарочито притворно-елейным голоском заверещит: «Ты на свете всех милее, всех румяней и белее…»
Хм. Белее…Орест Иванович тяжело вздыхал, супился, кривил губы коромыслом. Скорее уж – зеленее!
После того, как намедни физиономия чиновника особых поручений послужила полигоном для инновационных научно-медицинских изысканий доктора Вернера («Я буду лечить Вас, – экзальтированно вопил последователь Гиппократа, – по собственной революционной методе!»), Пандорин всего более походил на какого-нибудь новогвинейского автохтона – весь в мелких, словно мушиные испражнения, изумрудно-малахитовых крапинках. Бр-р! Миклухо-Маклаев папуас, да и только.
– Поверьте мне, любезнейший! – увещевал проклятый эскулап, с усердием художника-импрессиониста расписывая пандоринское чело «зеленкой». – По своим антисептическим свойствам раствор «бриллиантовый зелёный» на порядок превосходит spiritus vini и карболку! Попомните, моё открытие перевернет весь медицинский мир!
Как отнесется к революционному изобретению доктора Вернера врачебное сообщество – это ещё бабушка надвое сказала, а вот привычно-размеренную жизнь господина коллежского советника раствор из группы анилиновых красителей перевернул вверх тормашками. Сие уж точно…
Приглашение на вчерашний званый ужин к княгине N-ской пришлось отклонить. Это раз. А ведь там ни много, ни мало собирался весь beau monde Первопрестольной.
О службе так и вовсе придется позабыть. Если верить доктору Вернеру, как минимум на неделю. Это два.
Да какая к дьяволу служба! В таком ужасно-непрезентабельном виде лучше и вовсе не выходить из дому. Это – ровным счетом три.
Вот и остается – лежать на тахте, курить сигары, да перечитывать «Лунь Юй» великого мудреца Кун Фу-Цзы.
«Цзы-гун спросил: «Можно ли всю жизнь руководствоваться одним словом?» Учитель ответил: «Это слово – взаимность. Не делай другим того, чего не желаешь себе».
Пандорин отложил книгу, прокомментировал:
– Изрядно сказано. И это за пять столетий до Христа, за десять веков до Мухаммеда, и за два с лишним тысячелетия до категорического императива Канта. Впрочем, поговаривают, и в «Махабхарате», и в изречениях Сиддхартхи Гаутамы встречается «Золотое правило этики». – Орест Иванович поднялся с тахты, подошел к окну. – Благородные мужи всех эпох и народов приходят к одним и тем же выводам. Не иначе – это дхарма… А что ты думаешь по данному поводу, Кусай?
Последние слова были обращены к верному камердинеру, соляным столбом застывшему в дверях гостиной.
Китаец не отреагировал на вопрос, – он был далек от любомудрских настроений господина, – лишь протянул Пандорину пачку свежих газет.
– Посьта.
– Спасибо, Кусай. – Жертва «бриллиантового зеленого» вновь устроился на тахте, открыл свежий нумер «Московского бульварного вестника».
На заглавной странице самым жирным (жирнее не придумать) шрифтом было напечатано…………………………………………………………………………
III
«ТАИНСТВЕННОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ НА БРОННОЙ»
(«Московский бульварный вестник», № **, 14 июня 1888)
Сенсация! Сенсация!! Сенсация!!!
В Москве объявились ПОХИТИТЕЛИ БРИЛЛИАНТОВ!
И это вовсе не шутка. И уж никак не реклама романа Луи Буссенара о похождениях отважных французов в дебрях Южной Африки.
К великому сожалению, это – истинная правда.
«Эка невидаль, – скучающе зевнет какой-нибудь читатель-скептик. – Мало ли в Первопрестольной воров, грабителей, разбойников, да прочих специалистов по отъему драгоценных каменьев у господ обывателей».
Трудно поспорить с данным утверждением. Однако, похищение похищению рознь.
Одно дело, когда шайка маровихеров с Хитровки умыкнет у подгулявшего прохожего галстучную булавку с бриллиантом со спичечную головку. Совсем иной расклад, ежели на великосветском рауте (!) при скоплении весьма и весьма респектабельной публики (!!) при чрезвычайно загадочных обстоятельствах пропадает огромный диамант размером аж с грецкий орех (!!!).
А именно такой величины бриллиант, известный в ювелирных кругах под именем «Люцифер», был похищен вчера вечером на званом ужине у княгини N-ской в ее особняке на Большой Бронной…
Моряки говорят: «Как вы корабль назовете, так он и пойдет» (по стойкому убеждению наследников аргонавтов, корабли по морю ходят, плавают лишь щепки, да… не будем уточнять что).
С драгоценными каменьями та же самая история. Имя камня – это его судьба. История «Люцифера» – наилучшее подтверждение данной сентенции.
Огромный – размером в вершок и весом в 123 карата (конечно меньше знаменитого «Орлова», но куда как больше не менее именитого «Шаха») – бриллиант чистейшей воды. «Сын зари», да и только!
А уж мистических загадок – (позволю себе напомнить, Люцифер – одно из имен Нечистого) – в судьбе камня и попросту не сосчитать.
Начнем с веса. 123 карата. Согласно правилам пифагорейской нумерологии обратим сие сложное число в элементарное. 123 = 1 + 2 + 3 = 6. Запомним получившееся число.
Теперь – количество граней. Их у «Люцифера» ровно 66 (!), а не 57 как обычно.
6 и 66 – три шестерки, «666», знаменитое «число зверя» из Откровения св. Иоанна Богослова!
И это только начало. Дальше – больше!
Быть может не все знают, но предыдущий владелец «Люцифера», муж княгини N-ской, князь Иннокентий Венедиктович N-ский пропал без вести два года тому назад в джунглях Голконды. Рассказывают, именно оттуда в 1844 году тогда совсем еще молодой князь привез злополучный бриллиант.
По слухам, «Люцифер», известный в Индии под именем «Аджна Кали», хранился в одном из тайных храмов секты тугов-душителй. Камень якобы украшал чело статуи богини смерти. Только представьте, сколько кровавых жертвоприношений, сколько кошмаров и ужасов довелось узреть оку грозной супруги Шивы. Поистине, не камень – Сатана!
И ещё одно. Как я уже писал, «Люцифер» был обретен князем N-ским в 1844 году, а похищен вчера, 13-го (тоже весьма специфическое число) июня 1888 года. И 1844 и 1888 – года високосные. Весьма любопытное совпадение, не правда ли?
Интересно, какая страшная тайна кроется за всеми этими загадочными совпадениями? И кто сумеет ее разгадать? Быть может……………………………..
IV
«Господин О. И. П.»
Пьеса Г. Чхартивадзе
Действующие лица
Орест Иванович Пандорин, чиновник особых поручений при московском генерал-губернаторе.
Иван Григорьевич Ведьмищев, личный камердинер генерал-губернатора Москвы князя Долгорукова.
Онисим Патрикеевич Ромашкин, ассистент Пандорина.
Действие происходит в 1888 году во флигеле О. И. Пандорина на Большой Никитской улице в Москве.
Первое действие
1. Похищение века!
Гостиная в доме Пандорина. Стены увешаны цветными китайскими гравюрами и свитками с иероглифами. В глубине сцены – доспех эпохи династии Мин, деревянная лаковая подставка с китайским холодным оружием, застекленная витрина с традиционными масками Пекинской оперы. На стене – телефонный аппарат Белла-Блэка. В углу – огромные напольные часы в виде Спасской башни, рядом – торшер в виде скульптуры мавра в тюрбане, держащего семирожковый светильник, на журнальном столике – свежий номер «Московского бульварного вестника».
Пандорин и Ведьмищев сидят друг напротив друга в глубоких кожаных креслах. Чуть поодаль, на обитом синим бархатом стуле – Онисим Ромашкин.
Орест Иванович перебирает янтарные четки, лицо его испестрено зелеными пятнышками.
ВЕДЬМИЩЕВ (Пандорину). Да-с, голуба, размалевал вас наш Асклепий, что называется, под гжель в ином колоре… Но да не в этом дело. Ровёном а но мутон – вернемся, так сказать, к нашим баранам. Я ведь к вам, Орест Иванович, с Тверской на Никитскую, признаться честно, не ради вашей зеленой физиогномии тащился. А по личному поручению самого Владим Андреича.
ПАНДОРИН. Так отчего же вы не воспользовались аппаратом Белля? Весьма быстро и удобно.
ВЕДЬМИЩЕВ. Видите ли, голуба, дело уж больно щекотливое, не для посторонних ушей. Не доверяю я этим юным вертихвосткам на телефонной станции. Подслушают еще, разнесут по всей Москве, что те самые сороки. А нам с Владим Андреичем шумиха ни к чему… Да и вообще, не люблю я эти современные штучки-дрючки. Я человек старой закалки. Привык по-дедовски: с глазу на глаз, из уст в уста, с соблюдением конфиденциальности.
ПАНДОРИН. Понимаю… Так чем я могу быть полезен его сиятельству?
ВЕДЬМИЩЕВ. Как чем? Да всё тем же, голубчик. Этими вашими «это раз, это два, это три».
ПАНДОРИН. Неужели в Первопрестольной опять что-то приключилось?
ВЕДЬМИЩЕВ. Ой приключилось, Орест Иванович! Ещё как приключилось. Похищение века!
ПАНДОРИН. И что же, позвольте полюбопытствовать, было похищено?
ВЕДЬМИЩЕВ. Бриллиант, голуба моя. Даже не бриллиант, бриллиантище! Огромный диамант – почитай в куриное яйцо. (Сжал пальцы в кулак, выставил перед собой).
ПАНДОРИН. Хм. Скорее уж в страусовое.
ВЕДЬМИЩЕВ. Всё бы вам, Орест Иванович, шутки шутить. А Владим Андреичу, между прочим, сейчас отнюдь не до шуток. Всю ночь отец родной глаз не сомкнул. Всё из-за этой проклятой стекляшки.
ПАНДОРИН. Уж не о бриллианте ли княгини N-ской идет речь?
ВЕДЬМИЩЕВ. А откуда вы знаете? Это ведь страшный секрет!
ПАНДОРИН. Не хочу вас разочаровывать, уважаемый Иван Григорьевич, но боюсь, это секрет Полишинеля. (Протягивает Ведьмищеву свежий выпуск «Московского бульварного вестника»). Все утренние газеты только и пишут, что о пропаже знаменитого «Люцифера».
ВЕДЬМИЩЕВ. (рассматривая газету) Ох, уж мне эти борзописцы! Бумагомараки, щелкоперы проклятые! Взять бы их всех, да скрутить в бараний рог.
ПАНДОРИН. Поумерьте пыл, Иван Григорьевич. Лучше поведайте, какое отношение к исчезновению камня имеет его сиятельство?
ВЕДЬМИЩЕВ. Да самое что ни на есть прямое. Мы ведь с кормильцем тоже вчера были на том злосчастном рауте, будь он неладен. И вот тебе на. Ишь, какая оказия-то приключилась. (Размахивает газетой). «Таинственное происшествие на Бронной»! Весь высший свет Москвы под подозрением! Скандал, да и только! А нам ведь, Орест Иванович, скандалы-то ни к чему. Вы же знаете, у Владим Андреича в столице немало злопыхателей найдется. Ведь только сидят и ждут, когда его сиятельство осклизнется. А тут как на грех, здрасте-пожалуйста, – такой пренеприятнейший казус!
ПАНДОРИН. В данном случае, поистине, casus belli.
ВЕДЬМИЩЕВ. И не говорите, Орест Иванович, – как мел белый, ни кровиночки в лице. Совсем измаялся бедняжечка с этой проклятущей каменюкой. Всю ночь не спал, мучался. А поутру – ни свет, ни заря – призвал меня. Ступай, говорит, к Орест Ивановичу, Христом Богом его заклинай, пусть во что бы то ни стало отыщет этот окаянный бриллиант!
ПАНДОРИН. А что же полиция?
ВЕДЬМИЩЕВ. Какая к дьяволу полиция! Сам обер-полицеймейстер Журковский был вчера на вечере. И что? Стоит истуканом, глаза таращит, да усищами трясет, что таракан. И помощничек его, Гудович. Все входы-выходы, конечно же, сразу перекрыл, челядь обыскал, досмотр помещению жутчайший учинил, а всё одно – камешек-то тю-тю…И вот ведь еще какая оказия приключилась, голуба моя. Сыскался у нас тут в Первопрестольной некий, так сказать, Искариот, чтобы его приподняло да об землю шлепнуло! Не побрезговал сей стервец телеграфировать о случившемся в столицу. И теперь к нам из Петербурга по именному повелению едет следователь по особо важным делам. Некто Люстрин. Не доверяют они, видите ли, там, на невских брегах, нашим московским сыскарям. Мол, раз сам обер-полицеймейстер попал под подозрение… Да что там Журковский! Они и на Владим Андреевича, на отца родного, замахнулись! Ведь, по слухам, этот питерский хлыщ имеет весьма высокопоставленных покровителей. И не где-нибудь, а в Мариинском дворце! Говорят, сей Люстрин – демоническая личность. Рубит с плеча направо и налево. Не взирая, что называется, на лица, чины, заслуги и регалии. Ведь он так всю Москву нам на уши поставит!.. Так что, Орест Иванович, голуба, выручайте, впрягайтесь. Дело-то щекотливое, деликатное, как раз для вас. Не дайте супостатам посмеяться над Владим Андреичем. Негоже мусор-то из избы выносить.
ПАНДОРИН. Никоим образом не смею уклоняться от исполнения своих прямых обязанностей – блюсти законность и правопорядок в подведомственном Владимиру Андреевичу граде… Но есть здесь одно маленькое «но».
ВЕДЬМИЩЕВ. Какое еще «но»?
ПАНДОРИН. Видите ли, Иван Григорьевич. По некоторым причинам медицинско-эстетического характера (показывает на свое испещренное зелёнкой лицо) я временно лишен возможности покидать стены собственного дома…
ВЕДЬМИЩЕВ. И что же нам теперь делать?! Дело-то не терпит отлагательства!
ПАНДОРИН. Значит, начнем расследование прямо сейчас.
ВЕДЬМИЩЕВ. Прямо сейчас? Я отказываюсь вас понимать.
ПАНДОРИН. Все очень просто. Для того чтобы вести расследование мне вовсе необязательно присутствовать на месте происшествия лично. Я пошлю туда своего ассистента…(Ромашкину) Онисим, с этого момента вы будете моими глазами, ушами, руками и ногами.
РОМАШКИН. Почту за честь.
ПАНДОРИН. Всю добытую информацию по делу о пропавшем бриллианте вы будете доставлять мне сюда, на Никитскую. Здесь же будем устраивать оперативные разборы… (Ведьмищеву) А сейчас, уважаемый Иван Григорьевич, позвольте задать вам несколько вопросов.
ВЕДЬМИЩЕВ. Всегда к вашим услугам, голуба. Спрашивайте.
ПАНДОРИН. Что вам известно о княгине N-ской?
ВЕДЬМИЩЕВ. До чрезвычайности своеобразная особа. Супруга князя N-ского… Хотя, наверное, правильней было бы сказать вдова.
ПАНДОРИН. Разве князь умер?
ВЕДЬМИЩЕВ. Этого, увы, никто не знает. Известно лишь, что года так два назад он уехал в какую-то далекую восточную страну. То ли в Тибет, то ли в Сиам, я точно не знаю. Так вот, с той поры о нем никто ничего не слыхал. Что в воду канул… Сказать по чести, жизнь Иннокентия достойна пера Дюма-пэра. Фу ты, прости Господи, каламбур какой случился… Я ж Кешу ещё совсем юным отроком помню. Глазища сверкают, грива ершится. Всё носился с какими-то невиданными прожектами. Ещё грозился раскрыть секрет философического камня. Да-с. Весь глобус, поди, исколесил. И полдня на месте не сидел. Эдакий егоза. Все в разъездах да в разъездах. Сказывают, где-то во Франции вступил в какое-то там тайное братство. То ли в фармазоны, то ли в ламинаты.
ПАНДОРИН. Вы хотите сказать «франкмасоны» и «иллюминаты»?
ВЕДЬМИЩЕВ. Может и «алюминаты». Бог их каббалистов ведает. Знаю одно, все эти игры в секреты да в загадки с тайнами до добра не доведут… Вот и камешек-то этот злополучный князь откуда-то из Индии привез.
ПАНДОРИН. Кстати, о камне. При каких обстоятельствах пропал бриллиант? А то ведь из газет ничего толком не поймешь. Господа репортёры поднапустили мистического туману, но ни единой подробности, как назло, напечатать так и не удосужились.
ВЕДЬМИЩЕВ. Хм, как сейчас помню. Вечер был в самом разгаре. Его сиятельство не на шутку раздухарился – всё трунил, шутил, балагурил. Даже бородатый анекдот про Баркова и Сумарокова при дамах не постеснялся рассказать. Ха-ха-ха. Забавный такой анекдотец, хоть, что называется, и с душком-с. Заспорил однажды Барков с Сумароковым о том, кто из них скорее напишет оду…
ПАНДОРИН. Пожалуйста, не отвлекайтесь. Ближе к делу.
ВЕДЬМИЩЕВ. Миль пардон, господа. Так вот. Вечер, как я уже сказал, был в самом разгаре. И тут кто-то из гостей – то ли барон Корф, то ли граф Бобринский – попросил хозяйку показать прославленный «Люцифер», будь он четырежды проклят. Наталья Николаевна – женщина, не лишенная жеманства, однако в этот раз не заставила себя долго упрашивать, и легким мотыльком выпорхнула из залы. Не прошло и двух минут, как она явилась обратно. На ладони у нее всеми цветами радуги переливался…………………………………………………………………………
V
«Адамант»
(отрывок из поэмы Н. И. Каурича)
…Вот адамант на ладони княгини прекрасной,
Точно волшебный подарок – яйцо Алконоста!
Радужным светом играет, блистает, сияет,
Взоры и думы магнитит, пленяет, чарует.
Сам генерал-губернатор Москвы Долгоруков,
Челюсть вставную поправив, вперед выступает:
«Эх, чаровница! Когда бы я был помоложе
Тотчас бы я за тобой приударил, ей Богу!
Статна, пригожа, умна, и богата к тому же.
Требовать что мне ещё от фемины прекрасной?
Разве ж вина – дабы кровушка в жилах взыграла.
Так наливайте ж скорей, господа! Сдвинем кубки!»
Штабс-капитан (заводила, кутила, повеса), —
Эх, доломан бы, да ментик – ну прямо Давыдов! —
Ждать не заставив, хватает бутылку с шампанским,
И по-гусарски с размаху по дну ударяет.
Бах!!! Пораженная звуком княгиня
Чувства лишилась, и, падая, ручкой взмахнула.
Камень отпущенной птицей порхнул из ладошки,
Скрылся из виду – пропал, испарился, исчезнул…
Пробка меж тем из бутылки кометой хвостатой
В сторону люстры, след пенный оставив, взметнулась.
Бам-тарарам! Хрусталя Ниагара низверглась
На пол, на стол, на приборы, на кресла, на стулья…
Сцена немая (куда посильней «Ревизора»).
Гости немотствуют. Лишь «Veuve Clicquot» тихо плачет.
Винные слезы вослед за хрустальным потоком
На пол стекают, дубовый паркет орошая.
Князь Долгоруков встает, нарушает молчанье:
«Как же теперь отличить бриллиант от стекляшек?»
Верный Ведьмищев уж тут: «Не изволь сомневаться.
Сыщем, разыщем, найдем, отскребем, откопаем.
Дай только срок. Ну куда он мог тут подеваться».
Рыскали долго лакеи и слуги по зале,
Каждую пядь осмотрели, и в щелочки все заглянули.
Но отыскать ничего не смогли, как не бились —
Только стекло. Адаманта же – как не бывало…
Понабежали чины из полиции, и поспешили составить………
VI
Протокол осмотра места происшествия, имевшего место 13 июня 1888 года в особняке князя N-ского на Большой Бронной улице в Москве.
Осмотр начат в 22 ч. 10 мин.
Осмотр окончен в 23 ч. 45 мин.
Следователь Перепьянов К. Е.
в присутствии участкового пристава Опохмелкина Я. К.
Эксперт Наливайко П. В.
Осмотром установлено: особняк князя N-ского представляет собой двухэтажное кирпичное строение с парадным входом со стороны ул. Б. Бронная и черным ходом со стороны Патрикеева тупика.
Возвышенная на четырёх столпах коринфского ордера сень покрывает вход и составляет его преддверие. Из притвора в чертог, ведёт двухстворчатая металлическая дверь с бронзовыми ручками в виде колец продетых в носы козлобородых сатиров.
Передняя являет собой округлое помещение диаметром примерно 12 арш. с обширным куполом, расписанным под звездное небо.
Далее – парадная лестница, ведущая на второй этаж (26 чугунных ступеней, покрытых красной ковровой дорожкой).
На втором этаже особняка анфилада из пяти парадных зал размещенных вкруг овального холла. По периметру холла – колоннада из 12-ти колонн белого мрамора. Стены украшены барельефами на темы античной мифологии (подвиги Геркулеса, приключения аргонавтов, похождения Одиссея, странствия Энея, etc.).
Столовая находится в левом крыле особняка и представляет собой прямоугольную залу длиною 20 арш., шириной 10 арш. и высотою 5 арш. В центре украшенного лепниной потолка – трехъярусная 12-тирожковая хрустальная люстра. Пол выложен палисандровым паркетом, стены обшиты ореховыми панелями. Вдоль стен расставлены китайские фарфоровые вазы в человеческий рост (6 шт.), В дальнем углу – английский камин с кованой решеткой и трехстворчатым прозрачным экраном. На каминной полке – 2 бронзовых вызолоченных канделябра на 6 свечей каждый, каминные часы, выполненные в виде средневекового замка и позабытый кем-то веер. Рядом с камином – аквариум на 20 ведер и 7-мирожковый торшер, выполненный в виде скульптуры мавра в пышном, украшенном розовым самоцветом тюрбане.
В центре залы расположен большой обеденный стол из красного дерева работы Г. Гамбса, застеленный белой скатертью и сервированный на 32 персоны (мейсенский фарфор, богемский хрусталь, серебряные столовые приборы фирмы «Robbe amp; Berking», серебряное ведерко для льда).
На столе – блюда: сыр Рокфор, страсбургский пирог, салат из эндивия с апельсинами, салат из куропаток (зачеркнуто), Boeuf à la mode (говядина по моде), фрикасе из телятины (зачеркнуто), свиные отбивные a-la Jean Urgant, цыпленок по бургунски, сальми из цесарки (зачеркнуто), фаршированная креветками и крабами паровая стерлядь, улитки с грецкими орехам, малиновый конфитюр, икра красная, икра черная (зернистая), икра Solánum melongéna; вина: «Вдова Клико» – 4(зачеркнуто) 3 (зачеркнуто) 2 бутылки, «Шабли Гран Крю» – 4 бутылки, «Шато Лафит» (зачеркнуто) [почерк меняется], «Шато Марго» – 5 (зачеркнуто) 4(зачеркнуто) 3 бу [почерк становится плохо читаем] тылки.
Поперди… (исправлено на) перперди… (зачеркнуто) [почерк портится окончательно] Под углом 90 градусов к обеденному столу стоит обитая алой парчой оттоманка, на которой лежит…………………………………………………………………………………………
VII
Письмо княгини N-ской баронессе Гольден-Бах.
(писано 11 мая 1886 года)
Здравствуй, моя милая Цирцея!
Видишь, я не забыла твое институтское прозвище…
С годами ты всё краше! Знать, время на острове Эя и впрямь застуденело. Словно и не было этих десяти лет, как мы покинули стены родной Елизаветинки.
Как вспомню порой нашу милую сердцу альма-матер! Бедняжку Люсьен, кокетку Мэри, самодуру Пульхерию Карловну… Помнишь, как мы потешались над её глухотой – вместо Сумарокова декламировали Фета?
Я пришел к тебе с приветом,
Рассказать, что солнце встало…
Ну и озорницы же мы тогда были… Эх, молодость, молодость!..
Впрочем, ты все так же юна и прелестна. Старик Кронос абсолютно не властен над твоей красотой. Как я убедилась на балу у герцогини, твой дар очаровывать сынов Адама по-прежнему при тебе. Ты всё так же ловко пользуешься своим «чудодейственным прутиком». Мужчины, все как один: от взбалмошных юнцов до убеленных сединами старцев – как и десять лет назад вьются вокруг тебя, похрюкивая от удовольствия, и, постукивая копытцами по паркету (точь-в-точь как спутники отважного Улисса). Безмятежности твоего супруга можно только позавидовать! Столько поклонников порхает вокруг красавицы-жены, а он – точно Зевес-Олимпиец. Спокоен, стоек и тверд. Чудо, а не муж!
А вот мой муженек если и заслужил звания «чуда», то разве что «чуда в перьях». Угораздило же мне повиноваться воле батеньки. А mon papa прельстился княжеским титулом. Всё нудел: «Не дури, глупёха! Не смотри, что жених, почитай, мой ровесник. Выходи за N-ского – княгиней будешь, а мои внуки – князьями!»
Какие внуки?! Боже ты мой! О детях я могу только мечтать. Вон у вас с бароном уже трое, а у меня… У меня муж заместо дитяти. Старше меня аж на двадцать с лишним лет(!), а умом – хуже распоследнего шалопутного гимназиста. Все никак не наиграется в индейцев.
Ладно бы хоть со здоровьем или по мужской части у него была беда. Так ведь нет. Не смотря на годы (а мой Иннокентий давно перешагнул полувековой рубеж), он здоров, что Геркулес! Правда, муж мой крив, как Полифем (молвят, потерял глаз где-то в Афганистане), но следует отдать ему должное, сложен словно Аполлон. А уж силища-то в руках! Пальцами плющит серебряные рубли, что мятные пастилки, а ногами такие кренделя выписывает, сам Гердт позавидует… Знаешь, как князь порою развлекается? Заставляет лакея раскурить сигарету, а затем тушит её взмахом ноги! А ещё – Иннокентий часами может стоять на голове! Сказывают, учился в Индии у браминов… Эх, не к тому органу у него притекает кровь. Уж лучше бы он постиг на Востоке искусство любви. Сказывают, индусы по этой части великие доки. У них, по слухам, даже учебный трактат специальный имеется. Ещё название у него такое, странное. Что-то там с утра… Но, увы. Моего супруга интересуют совсем иные вещи. Его проще застать в гимнастической зале или библиотеке, нежели в моей спальне. Ну, право, за что мне такое наказание?!
А может быть здесь нечто иное?
Иногда в голову лезут весьма странные мысли. Поверишь ли, во всем доме нет ни одного моего изображения, даже фотографической карточки. А вот в кабинете мужа, аккурат над письменным столом, висит роскошный портрет красавца мужчины, некого французского барона Гийома Дорнье. Я даже толком не знаю, кто это, и что связывает его с моим супругом… Я весьма тревожусь по данному поводу. Уж не тайный ли содомит мой Иннокентий?!
Иной раз я думаю, а любит ли меня князь? И вообще – способен ли он на любовь?.. Но тогда зачем, спрашивается, он взял меня, совсем тогда ещё молоденькую девушку, в жены? Чтобы поиздеваться надо мной?
Порою мне мнится, что Иннокентий связал себя узами Гименея лишь для того, дабы не смущать умы господ московских обывателей. Чтобы его не считали сумасбродом… А ведь он и взаправду сумасброд. Превеликий, доложу тебе, сумасброд!
Если Сервантовский дон Кехана свихнулся, начитавшись рыцарских романов, то мой любезный супруг тронулся рассудком не иначе как под воздействием авантюрной гили Фенимора Купера, Понсон дю Террайля и Евгения Сю. Он попросту помешан на дальних странствиях и опасных путешествиях. Ну ни минутки ему дома не сидится. Все в разъездах, да в отлучках. То в Европе, то в Америке, то в Японии, то в каком-нибудь Богом забытом Сиаме. Исколесил всю Землю, и никак не желает угомониться. В запрошлом месяце опять куда-то укатил. Поговаривают, снова в Индию.
Ни много ни мало, князь возомнил себя новоявленным Одиссеем…
Помнишь нашу Греческую залу с мраморными колонами и барельефами? Твой муж ещё заметил: «Прямо иллюстративное пособие к «Мифам классической древности» Штоля»? Это подарок князя к десятилетию нашей свадьбы. На сюрпризы мой суженный всегда был горазд. Такой затейник, такой выдумщик! Знать, помнит о моей давнишней любви к античной мифологии… Так вот. Если присмотреться хорошенько к барельефу, рассказывающему о странствиях хитроумного Лаэртида, то в царе Итаки без труда можно признать моего Иннокентия. А уж с кого скульптор ваял Пенелопу, мне думается, уточнять не имеет смысла. (Кстати. Пожалуй, это единственный мой портрет во всем доме. Хотя – какой это портрет, издевательство одно)…
Такие вот намеки от дражайшего супруга. Мол, сиди и жди. А что: сижу – жду. За десять лет брака я видела своего супруга немногим чаще, чем моя древнегреческая товарка своего.
Нет-нет, я не жалуюсь. Уютное гнездышко на Бронной, 30 тысяч годового дохода и княжеский титул – весьма недурной bonus к фамилии N-ская. Да и муж никогда не докучает моралью. Антиноев (а таковые, признаюсь тебе, душенька, по секрету наличествуют) по приезду из очередного странствия из лука не расстреливает… Но всё же, всё же. Как порой хочется прижать крохотное тепленькое тельце к груди, почувствовать биение маленького сердечка. Ведь скоро мне исполнится тридцать лет! Как увижу племянника нашего управляющего, 12-тилетнего Саньку, так сердце кровью обливается. Ведь и у нас с князем мог быть такой сынишка. Разве что чуть помладше… Увы, увы…
О, чуть не забыла написать тебе о главном!
Пред самым отъездом на Восток мой благоверный вручил мне чудесную китайскую шкатулку из обсидиана. Сказал: «Дорогая, храни сей ларец, как зеницу ока. Отдать его можешь лишь двум людям на свете: либо мне, либо человеку, что предъявит тебе точно такое же кольцо, как у меня»… А колечко, доложу тебе, у мужа зело примечательное. Не золотое – платиновое. Исполнено в виде змеи, хватающей себя за хвост. Глаз аспида – крохотный изумруд. С внешней стороны кольца латинская надпись «Semper paratus!», с внутренней – «In omnia paratus!». (Ты же помнишь, в мертвых языках мне в институте не было равных; я с легкостью перевела сии девизы: «Всегда готов! Готов ко всему!»). Никогда ранее Иннокентий не снимал кольца. В тот день он сделал это впервые. И то лишь с тем, чтобы продемонстрировать мне надпись на внутренней стороне…
Эх, зря Иннокентий не взял с меня клятвенного заверения не заглядывать в шкатулку. Словно не знал, что в каждой женщине с рождения живет Пандора (порою мне думается, мой муж совсем не знает нас, женщин). Напрасно князь понадеялся на умение китайских мастеров. Недооценил моё любопытство и упорство в достижении поставленной цели. Целый месяц я билась над нелегкой задачкой, крутила проклятую шкатулку и так, и эдак. Наконец мои труды были вознаграждены – вчера вечером ларчик раскрылся! Знаешь, что было внутри? Ни за что не догадаешься…
Громадный бриллиант! Размером с грецкий орех!!!
Проконсультировалась я у О'Рейли, у ювелира герцогини. Так он мне заявил: это не простой бриллиант, а «Люцифер»! Тот самый «Люцифер», о котором лет тридцать тому назад так много писала пресса, – мол, князь N-ский привез в Россию из Голконды легендарный камень богини индийских душителей, – и само существование коего с таким завидным упорством всё это время отрицал мой благоверный.
О, плут! О, лукавец! О, хитроумный Лаэртид!.. Да что там Одиссей, сам Гермес Агорей не годится в подметки моему Иннокентию! Ты только подумай: всё это время, все эти тридцать с лишним лет он хранил сие сокровище в тайне! Скрывал ото всего мира! Даже от меня!!!
Пора явить камень свету. Решено! Ежели мой Улисс не вернется до конца года к своей Пенелопе (а с него станется), или же вдруг не нагрянет незнакомец со змеиным кольцом, на рождественском балу я выставлю камень на всеобщее обозрение… Я уже предвосхищаю восторженные и одновременно завистливые взоры наших московских барынь. И пусть эти взоры будут маленькой компенсацией за холодность моего супруга по отношению ко мне…
А камень поистине чудесен! Он чарует взор, пленяет душу, туманит сознание. Смотрю на него, и никак не могу налюбоваться.
Иногда «Люцифер» напоминает мне князя. Такой же загадочный и холодный.
Десять лет я замужем, но до сих пор мой супруг для меня как непрочитанная………………………………………………………………….
VIII
Книга без названия.
(Избранные листы из книги, найденной Николенькой Гумилевым в старом чулане в Поповке, летом 1897 года)
ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ.
Названия у книги не было…
Впрочем, нет. Какое-никакое название, наверное, все-таки было. Просто Коля его не знал.
А как, спрашивается, узнать название книги, когда у этой самой книги нет ни обложки, ни титульного листа.
Что там титул с обложкой – в книге не хватало доброй половины страниц! Да и те, что наличествовали, были изрядно обожжены и основательно потрёпаны.
Но это даже к лучшему. Конечно читать такую книгу крайне неудобно – ни начала тебе, что называется, ни конца. Зато все эти прожженности и обрывчатости придавали процессу чтения некую неповторимую таинственность и загадочность. А Николенька о-очень любил всё загадочное и таинственное. А кто, скажите, не любит – в одиннадцать-то лет…
Книгу эту Коля нашел в старом пыльном чулане в Поповке, когда играл в кладоискателя. Наверно она осталась от предыдущих хозяев усадьбы.
Интереса ради мальчик принялся листать находку. И вот тебе раз – чтение весьма захватило его. Найденная книга на поверку оказалась не менее интересной и занимательной, чем романы обожаемого капитана Майн Рида.
Сам того не подозревая, Николенька с головой погрузился в мир удивительных приключений и невероятных авантюр.
Неведомые страны, старинные гробницы, смертельные схватки, древние клады, потайные ходы, подземные лабиринты, могущественные ордена, сакральные знания и леденящие кровь обряды… Восторг, да и только!
Кто знает – может быть именно эта старая обгоревшая книга без обложки и титульного листа заронила в сердце будущего «конквистадора в панцире железном» первые семена необоримой страсти к дальним путешествиям и рискованным предприятиям. Кто знает…
* * *
…Четвертые сутки Иннокентий безуспешно пытался выбраться из хитроумной ловушки, в каковую угодил по собственному легкомыслию и непростительной в данном конкретном случае доверчивости.
А всё проклятый Пури, хвостом его по голове (князю отчего-то припомнилась озорная прибаутка Гийома Дорнье). Коварный индус хитростью заманил русского гостя в этот каменный мешок и запер его здесь, точно крысу. Подлый предатель! А ещё ученый человек, пандит.
– Бандит он, а не пандит! – в сердцах фыркнул Иннокентий, горько рассмеялся собственной шутке, вновь ухватился за обломок кинжала.
Булатная сталь глухо звякнула о камень. Звяк… Результата – ноль! Лишь несколько песчинок выщербились из вулканической породы. Стены старинной шахты, пожалуй, не уступали по твердости алмазам, кои здесь в стародавние времена добывали поданные султана Голконды.
Князь тяжело вздохнул. Да-с, придется попотеть… Ну да ничего, прорвёмся. Мы N-ские – народ упертый. Недаром наш родовой девиз гласит: «Nil desperandum!»
Отчаиваться Иннокентий и не собирался. Он сжал покрепче рукоятку старинного клинка и, с упорством крота-трудофила, продолжил вгрызаться в неподдающуюся породу. Сквозь зубы князь глухо захрипел:
Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог,
Он уважать себя заставил
И лучше выдумать не мог…
Страсть к декламации стихов осталась у Иннокентия с отроческих лет, когда он по рецептуре великого афинского оратора Демосфена пытался избавиться (и надо признать небезуспешно) от излишней конфузливости, легкого заикания и некоторой картавости. Заберется бывало в самую гущу старого парка, набьет полон рот камней, – гальку по приказу батюшки специально доставляли аж с побережья Эгейского моря! – и ну вещать под шум большого каскада:
Пг'остите, вег'ные дубг'авы!
Пг'ости, беспечный миг' полей…
Через год занятий дефекты речи и природная застенчивость исчезли без следа, а вот привычка к декламации осталась.
Вот и теперь под монотонные ритмичные удары булатного клинка князь вслух читал обожаемого Пушкина:
Его (удар) пример (удар) другим (удар) наука (удар);
Но боже (удар) мой (удар), какая (удар) скука (удар)…
«Евгения Онегина» Иннокентий знал наизусть лет так с двенадцати. Молодой человек вообще отличался феноменальной памятью. И если Пушкинский герой хранил в своей памяти «дней минувших анекдоты от Ромула до наших дней», то в голове у князя N-ского сыскалось место для нескольких сотен вирш российских поэтов: от Ломоносова и Сумарокова до Тютчева и Фета…
К XVI-ой строфе – той самой, в которой описывается визит Онегина в ресторацию Пьера Талона – пыл Иннокентия несколько поостыл.
На строчке «пред ним roast-beef окровавленный» дал знать о себе голод. А при упоминании трюфелей, лимбургского сыра и «золотого» ананаса желудок князя издал протяжный стон, по громогласности способный соперничать с призывным кличем слона-самца в период гона.
Скудные запасы провизии – четыре галеты да пара подвядших бананов – давно закончились. Хорошо хоть домовитый Гийом буквально силком всучил князю три полгаллонные фляжки с водой. А он, глупец, еще отмахивался, противился. Зачем, мол, тащить лишний груз, и без того тяжело… Да, без живительной влаги в подземной западне пришлось бы и вовсе туго.
В алмазных копях Голконды царила ужасная жара. Градусов тридцать по Реомюру, никак не меньше. Плюс ко всему – проклятая тропическая влажность, не хуже чем в родных сандуновских парильнях…
Иннокентий процитировал первый русский роман в стихах:
Вошел: и пробка в потолок! -
откупорил флягу (уже третью, последнюю), наполнил походную чарку, капнул в нее из заветной серебряной баклажки две капли арманьяка («для питательности»), осушил одним глотком.
Вот и пообедал. А может поужинал, или позавтракал. Бог его ведает, какой сейчас час. Время в узилище течет иначе, чем на воле – еле сочится…
Князь прикрыл веки, сосредоточился. Перед мысленным взором предстал Махатма Рампал.
Архат приветливо улыбнулся, молвил: «Крепись, челя. И помни, вода – капля за каплей – истачивает гору».
– Помню, гуру, – кивнул Иннокентий. Заскорузлые пальцы привычно легли на… [страница отсутствует; сгорела]
…………………………………………………………………………………
………………………………………………………………………………………
…смертельно хотелось курить.
Проклятая привычка, будь она неладна! Прав Учитель: Человек должен управлять страстями, а не страсти человеком…Эх, кабы еще страсть. А то ведь так – страстишка…
Как учит нас Ульджанасутра: «Обуздывать, обуздывать, и ещё раз обуздывать». Только так, и никак не иначе!
Коли выберусь живым из этой передряги – ни в жизнь более не притронусь к трубке!..
Князь стиснул зубы до эмального крошева, вновь замонотонил:
А счастье было так возможно,
Так близко!.. Но…
…Счастье оказалось куда как ближе, чем считала Татьяна, и гораздо достижимей, нежели изначально полагал Иннокентий.
Вооруженная огрызком кинжала рука неожиданно провалилась в пустоту.
Виват! Ура!! Аллилуйя!!!
Он сделал это.
Одолел! Совладал!! Победил!!!
Удесятирив усилия, князь с остервенением принялся расширять брешь. Два часа упорного труда, и заветное отверстие выросло до размеров барсучьей норы.
Недолго думая, Иннокентий, юноша весьма субтильной комплекции, вбуравился в получившийся лаз. В клочья изорвал рубаху, исцарапал в кровь плечи и спину, но все-таки пролез…
– В этом подземелье, – проворчал Иннокентий, – воленс-ноленс превратишься в какого-нибудь элурантропа. Поначалу учишься смотреть в кромешной тьме, затем ползаешь по разным крысиным норам. Так глядишь, скоро у меня отрастут усы, когти и длиннющий хвост. А там и мышей есть сподоблюсь.
Насчет мышей и хвоста молодой человек, конечно же, шутил. А вот ногти с щетиной – те да, Мурлыка, любимый матушкин кот, позавидует.
Видела бы меня сейчас Лизет, усмехнулся князь, поднимаясь на ноги… Стоп. Как на ноги. Ну да, черт побери, – на ноги! Он наконец-то мог стоять в полный рост, а не полулежать, согнувшись в три погибели, точно чертик в табакерке.
Как беда не приходит одна, так, по всей видимости, и удача не разгуливает в одиночку.
Не успел князь в полной мере насладиться преимуществом вертикального способа перемещения в пространстве по сравнению с горизонтальным, как ветреная Тихе одарила его очередной очаровательной улыбкой. Иннокентий узрел свет!
И не тот свет Абсолютной Истины – Брахман, о котором так много и не всегда понятно вещал Махатма Рампал. И не свет в конце «длинню-ю-ющего темного коридора», о коем взахлеб рассказывал переживший в позапрошлом году летаргию Кирюша Перепелкин. Князь узрел самый обыкновенный дневной свет… [часть страницы отсутствует; оторвана]
…………………………………………………………………………………
………………………………………………………………………………………
…странный человек сидел в не менее странной позе. Ноги причудливым образом подогнуты, – но отнюдь не по-турецки, а с некоторым поистине акробатским подвывертом, – руки возлежат на коленях ладонями вверх, пальцы собраны в щепоть. Голову незнакомец держал ровно, но глаза закрыты, точно у спящего.
Падмасана, – сообразил Иннокентий. Уроки Рампала не прошли даром. – Так вот ты какой, человек достигший нирваны… [несколько страниц отсутствуют; вырваны]
…………………………………………………………………………………
…………………………………………………………………………………
…налитые кровью глаза дико выпучены, алый язык безобразно вывален наружу («Дразнится зараза!»), острые зубы ощерены страховитым частоколом.
Чуть выше переносицы – в том самом месте, где по поверью индусов располагается шестая чакра, «аджна», – сверкал огромный, величиной с приличный финик, бриллиант.
Иннокентию припомнилась пушкинская строка:
Месяц под косой блестит,
А во лбу звезда горит.
Впрочем, четырехрукая madame мало походила на Царевну-Лебедь. Скорее уж на Бабу-Ягу. Ожерелье из черепов и пояс из отрубленных рук только подчеркивали это сходство.
– Да это же Кали, хвостом меня по голове! – воскликнул Гийом, похлопывая каменную барышню по гипертрофированным грудям. – Черная Богиня!.. По ходу, mon chere amie, мы забрались в самое сердце владений тугов.
– Уйдем отсюда, Гийом, – предложил Иннокентий, опасливо озираясь по сторонам.
– Уйти и не взять с собой ничего на память? – самым искренним образом изумился француз. – Никогда!
Он выхватил из-за пояса свою знаменитую наваху и принялся выковыривать изо лба статуи исполинский бриллиант.
– Зачем тебе третий глаз, красавица? – шутливо приговаривал Дорнье. – И двух за глаза хватит… Ха! И двух глаз за глаза. Каламбурчик, однако, хвостом меня по голове.
– Не надо, Гийом, – умоляюще прошептал Иннокентий.
Барон лишь подмигнул и, навалившись на нож всем телом, выковырнул-таки упрямый камень. [часть текста отсутствует; страница сильно обгорела]
…………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………
– Держите его! – завопил Пури.
Несколько тугов бросилось наперерез русскому.
Румал шелковой змеёй обвил шею Иннокентия. Перед глазами потемнело.
Последнее что он увидел – бегущего к нему на помощь барона Дорнье. В руках Гийом сжимал револьвер…[Отсутствует целая тетрадка; вырвана с корнем]
…………………………………………………………………………………
…………………………………………………………………………………
…многочисленные испытания тела, – стрельба из арбалета и тяжелого английского лука, поединки до первой крови на эспадронах и палашах, вольтижировка и конкур, подъем по кинжалам на крепостную стену, прыжки с шестом через крепостные же рвы, и многие-многие другие силовые экзерсисы, – слава Богу, остались позади.
Иннокентий облегченно вздохнул, улыбнулся.
Да-с, знать, список экзаменов составлял не кто иной, как наставник знаменитого Гаргантюа Понократ.
Вот бы еще кто объяснил, как могут пригодиться все эти анахронические рыцарские забавы в наш просвещенный XIX век, в век пара и электричества? That is the question.
Да Бог с ним, с вопросом. Надо собраться, сконцентрироваться, сосредоточиться – впереди испытания воли и разума…[несколько страниц отсутствует; вырваны]
…………………………………………………………………………………
…………………………………………………………………………………
…Четыре магистра в лазоревых казакинах и широкополых фетровых шляпах. Лица скрыты под черными бархатными полумасками, в руках старинные шпаги.
По богатырскому разлету плеч и по свежему рубцу на подбородке, оставленному уруми подлого предателя Пури, Иннокентий узнал в одном из магистров Дорнье. Если Александр Дюма писал своего Портоса с реально существующего человека, этим человеком является не кто иной, как Гийом.
В руке барона сверкнул клинок. Холод толедской стали ожег обнаженное плечо Иннокентия.
– Повторяй за мной, – гремел великан. – Клянусь….
[несколько абзацев абсолютно нечитаемы из-за огромного чернильного пятна]
………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………
…ольцо, символ братства.
Платиновый уроборос блеснул изумрудным оком, обвил средний палец неофита. На внешней стороне кольца змеилась латинская надпись: «Semper paratus!», на внутренней (Иннокентий не видел, но знал это от Гийома) – ей вторила максима: «In omnia paratus!»
Дорнье распахнул объятия, стиснул друга до хруста костей.
– Добро пожаловать в братство «Рыцарей света»! Теперь ты один из нас!
[несколько страниц отсутствует; вырваны]
…………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………
..рукоятки торчавшего из груди барона кинжала.
Сколько раз Гийом спасал ему жизнь. А он не смог, не сумел, не успел!
К горлу подкатил комок. На глаза навернулись слезы. Едкие, что щелочь, соленые, как кровь.
– Проклятье четырехрукой мстительной стервы, хвостом ее по голове, – хрипел Дорнье, захлебываясь кровью, – достало меня и в Европе. Но не это главное… Теперь ты – хранитель… – Барон вложил в ладонь Иннокентия проклятый камень. От густой запекшейся крови бриллиант казался рубином. – Не плачь, mon amie… Если верить мэтру Рампалу, наша жизнь – есть цепь перерождений… Я ухожу. Но не навсегда… Душа бессмертна. И я обязательно вернусь. В обличии какого-нибудь тигра, барса или льва. Но уж точно не в теле шакала или гиены, хвостом меня по голове… Верь мне, мой друг. Я вернусь… Я не жалею ни о чем. Я любил и был любим. Я боролся и искал, находил и не сдавался. Судьба даровала мне счастье быть твоим другом. Мне не о чем жалеть… – Кровь запузырилась на губах умирающего. – Я ухожу. Мне остается лишь повторить вослед за гениальным автором «Сатирикона»… – Гийом набрал полную грудь воздуха, выдохнул: – Illud erat vivere!
Выдохнул и …умер. Умер, как и жил – с улыбкой на губах… [несколько страниц отсутствует; вырваны]
…………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………
…выверенным движением китаец обмотал косу вокруг шеи.
Без боя не уйти, понял Иннокентий и скинул суртюк.
Азиат хищно прищурился, закатал рукава – жилистые предплечья аж синие от многочисленных татуировок. Князь присмотрелся: на левой руке – клыкастый тигр, на правой – когтистый дракон.
Дело обстоит гораздо серьезней, чем казалось поначалу. Незнакомец-то, по всей видимости, член тайного общества «Саньхэхой». Да-с, закавыка.
– Отдай камень, – угрожающе процедил ханец.
Везде и всюду одна и та же песня, подумал Иннокентий. Вслух же произнес хрестоматийную фразу спартанского царя Леонида:
– Приди и возьми.
Взгляд китайца подозрительно затуманился, сам он принялся как-то странно покачиваться, скрючил пальцы, словно держал в каждой руке по пиале.
Цзуй Цюань, – смекнул князь, – стиль пьяницы. Придется попотеть.
Иннокентий сжал кулаки, принял la garde, по всем правилам французского бокса.
Ну что ж, потанцуем. Это даже интересно. Европа против Азии. Франция против Китая. Сават против ушу.
В благородном искусстве «фехтования ногами» (так в шутку величал французский бокс Иннокентий) князя наставлял Гийом Дорнье (упокой Господь его душу). Друзья бывало часами не вылезали из шикарной гимнастической залы в родовом замке барона. Тренировались до седьмого пота. А уж сколькими пинками да зуботычинами они обменялись – и не перечесть…
Китаец прыгнул первым. И, надо сказать, почти достал Иннокентия. Нога в сапоге с заостренной металлической набойкой на носке промелькнула в каком-то миллиметре от носа кня… [часть текста отсутствует; страница сильно обгорела]
…………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………
…не пальцы – клещи для колки сахара! Судя по всему, он сломал мне ребро. А то и не одно…Да-с, мил господа, сорок пять – не двадцать пять! Годы берут своё. Совсем загнал меня проклятый хунхуз, хвостом его по голове… Пора заканчивать бой.
Преодолевая жгучую боль в груди, князь с трудом воздел себя на ноги. Перед глазами плыли радужные круги, решительно не хватало воздуха.
– Nil desperandum! – просипел Иннокентий и стиснул разбитые в кровь кулаки.
Китаец завизжал, точно кот, которому прищемили дверью хвост (а то и какой более важный орган), и ринулся в атаку. Удары посыпались что из рога изобилия (упаси Господь от такого изобилия). Князь еле поспева…[часть текста отсутствует; страница сильно обгорела]
…ая привычка не отпускала князя и в бою. Гениальные строки Пушкина гудели в голове в ритм схватке:
Швед (удар), русский (еще удар) – колет (пинок), рубит (захват), режет (бросок).
Бой барабанный (перекат), клики (прыжок), скрежет (залом),
Гром пушек (нырок), топот (подсечка), ржанье (выпад), стон (проворот),
И смерть (тычок) и ад (нырок) со всех сторон (уклон)…
Иннокентий мастерски провел coup d'arrêt в правую ногу китайца, жадно втянул ноздрями воздух.
Ну, а теперь «le compas»…
«Le compas» – коронный удар Гийома. А теперь – один из любимейших приемов князя. В свое время Иннокентий потратил не один час, прежде чем отточил сие мудрёное па до совершенства…
Тут главное вытащить соперника в нужную позицию. Без маленькой военной хитрости, пожалуй, не обойтись. A la guerre, как говориться, comme a la guerre.
Князь нарочито подставил под очередной удар китайца левую руку, притворно ойкнул, свесил якобы поврежденную конечность плетью, открыв тем самым голову.
Мнимый пьяница купился на эту не столь уж и хитрую уловку. Взвизгнул что резанный и нанес сокрушительнейший удар ногой, целя противнику в висок.
Удар был на столько силен, что вполне мог проломить Иннокентию череп… если бы достиг своей цели.
Но князь отказал мастеру цюань шу в удовольствии дать угостить себя кованым сапогом в висок. В самый последний момент он кинул своё поджарое тело вниз, а правую ногу – наоборот вверх. Одновременно со скоростью торнадо провернулся на опорной ноге вкруг оси (со стороны – и впрямь вылитый циркуль).
Бац! Удар пришелся в затылок. Прямо каблуком. С оттяжечкой. Как и учил Гийом.
Китаец нелепо всплеснул руками и рухнул, точно подкошенный.
– Дружеский match Париж-Пекин закончился победой старушки Лютеции, – шутливо констатировал князь, натягивая сюртук.
Затем достал из заветного нагрудного мешочка злосчастный алмаз, несколько раз подбросил на ладони.
Поистине страшный камень…
Интересно, что за ужасную тайну он скрывает? Отчего за ним с таким остервенением охотятся служители различных тайных культов? Сперва пхасингары. Затем адепты «Зелёного Дракона». Теперь вот китайская «Триада».
Кто следующий? Синоби, ассасины, или вовсе какие-нибудь люди-леопарды из дебрей тропической Африки?
«Люцифер» хранил молчание. Лишь пере…[Отсутствует две тетрадки; вырваны]
…………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………
…битая нога горела, точно её засунули в топку пироскафа. Скованные руки ужасно саднили. Голова трещала.
А тут ещё Джафар со своим змеиным шепотом.
– Как я посмотрю, вы решили посостязаться в упрямстве со своим французским дружком, – зловеще прошелестел палач. – Позволю себе напомнить, барону Дорнье ужасно повезло, он умер легко. Поверьте, вам я не доставлю такого удовольствия… Не скажешь, где камень, я выжгу тебе глаза.
Раскаленное до красноты жало медленно приближалось к правой зенице князя…[несколько страниц отсутствует; вырваны]
…………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………
Иннокентий поправил повязку a-la Potemkin. Пора домой, в Россию. Поди уж заждались. И…
IX
«Златоглавая и её обитатели».
Вл. Гуляковский («Казак Гуля-й»)
(черновые наброски главы «Detective со Скатерного переулка», не вошедшей в окончательную редакцию произведения)
печатается по машинописи из частного архива г-на Б. А. Кунина.
В Санкт-Петербурге – […], в Москве – […] (так в машинописи. Здесь и далее прим. Ред.). В Северной Пальмире – «Вяземская лавра», в первопрестольной – «Хитровка». В «детище Петра» – Иван Дмитриевич Путилин, в «граде Мосоха» – Орест Иванович Пандорин
Но. Речь пойдет не о начальнике столичной сыскной полиции, и даже не о чиновнике особых поручений при московском генерал-губернаторе. Мой сказ вовсе не об именитых особах, отмеченных пылкой любовью публики, пристальным вниманием прессы и щедрыми ласками власть предержащих. Сия повесть о скромном паладине законности и правопорядка, вошедшем в историю уголовного сыска Белокаменной как «Detective со Скатерного переулка». Речь пойдет об Онисиме Патрикеевиче Ромашкине.
Трудно сыскать более…(часть текста залита чернилами. – Ред.)
…мнению Ромашкина, всякий уважающий себя сыщик был попросту обязан иметь какую-нибудь индивидуальную особенность (как метко выразилась Дунькина сиделка Мелания, «чудинку»). Так мистер Холмс курит трубку и играет на скрипке. Орест Иванович – тоже курит, – правда, не трубку, а сигары, – и без устали щелкает янтарн. (так в машинописи – Ред.) шариками своих знаменитых четок.
Ромашкин же, как назло, не имел абсолютно никаких индивидуальных особенностей (не считать же таковыми чрезмерную лопоухость и слегка раскосые глаза). Онисим не переносил дыма никотианы, не владел никакими музыкальными инструментами, да и четок у него отродясь не было – ни янтарных, ни нефритовых, ни каких бы то ни было других.
– Damnation! – воскликнул раздосадованный Ромашкин и… радостно засиял, точно надраенная шинельным сукном латунная пуговица на казенном мундире. – Вот она – искомая индивидуальная особенность!
Недолго думая, господин губернский секретарь, постановил, – использование в речи английских словечек и станет его личной сыщицкой «чудинкой». Зря он что ли уже третью неделю грызет гранит филологической науки – постигает по книжке некого безвестного британского литератора премудрости английского языка?
И началось.
Уходя утром из дому, Онисим небрежно кидал через плечо Малашке:
– I’ll be back, – на что изумленная девушка лишь недвусмысленно крутила пальцем у виска.
Возвращаясь со службы, новоявленный англоман кричал прямо с порога:
– Anybody home? – хотя прекрасно знал, что и полоумная сестра, и ее сиделка, конечно же, находятся дома.
А ещё, по поводу и без повода, Ромашкин любил козырнуть вольным переложением на язык Чарльза Диккенса любимой присказки коллеги Ореста Ивановича, жандармского полковника Вармяка, «Ну, это нормально». Выходило у любителя английской словесности что-то типа: «Well, that's normal!»
Помимо сыщицкой «чудинки» Онисим решил обзавестись сыщицким же гардеробом. Прикупил на Хитровке пальто гороховой расцветки, английское кепи с двумя козырьками и завязывающимися на макушке ушами, и черные очки с круглыми стеклами (дабы потенциальная жертва слежки не смогла понять, в какую в данный момент сторону смотрит Ромашкин). А еще – потрепанный матросский бушлат, старую бескозырку (еще без ленточек), латанный-перелатанный армяк и деревянную ногу (как выразился новоиспеченный detective, на всякий пожарный случай).
Также на рынке был куплен зонтик типа «костыль». Очень, доложу вам, полезное приобретение. В случае чего спасет вас от дождя (мало ли за кем и в какую погоду придется следить). К тому же сей нехитрый аксессуар можно приноровить и к сыщицкому ремеслу – использовать для самообороны. Камердинер Ореста Ивановича, китаец Кусай, частенько показывал Ромашкину подобные фокусы. В жилистых руках хитроватого азиата даже самый незамысловатый бытовой предмет превращался в смертоносное оружие. Как-то раз ханец на спор связал Онисима… ни за что не поверите – обыкновенным табуретом! Без помощи Ореста Ивановича Ромашкин ни за что бы ни освободился… Или палочки для еды, которыми Кусай очень даже сноровисто ухомячивал нашу русскую гречневую кашу. Однажды Онисим был свидетелем, как при помощи этих «ковырялочек» китаец лихо расправился с вооруженным огромным тесаком бандитом. Эвон оно как бывает!
И с зонтом такая же песня. Во-первых, им можно сражаться, как шпагой, или саблей. А то и просто, как палкой. Во-вторых, ручкой-крючком можно подцепить противника за ногу. Или за шею. Получиться не хуже чем удавкой. А ежели в рукоятку еще и клинок упрятать. Или исхитриться и вмонтировать в зонт револьвер! Говорят, в Европе встречаются такие диковинные гибриды – кинжалы, шпаги, сабли, даже топоры со встроенными пистолетами.
И еще измыслил Ромашкин один кунштюк. Повязал на шею длиннющий шарф со вшитым на конце серебряным рублем. Вычитал о подобной штуковине в журнале «Вокруг света». Румал называется. С помощью таких шарфов индийские сектанты туги душили своих жертв… Нет, конечно, душить Онисим никого не собирался. Но вот связать при случае эдаким «румалом» какого-нибудь злодея – очень даже возможно. Не будешь же везде таскать с собою ручные кандалы? Тяжеленные они, неудобные.
Но самым полезным приобретение Ромашкин считал практически новый рыжий парик и рыжие же накладные бакенбарды, что он за сущие копейки купил у спившегося актера Малого театра.
А еще наш герой приобрел небольшой блокнот с золотым обрезом и металлическим замком. Чтобы записывать всё, представляющее интерес для следствия.
«Теперь я похож на настоящего сыщика, – не без гордости полагал Онисим. – Уж коль не на мистера Холмса, то на мсье Лекока уж точно».
Вскоре «московскому Лекоку» представился случай испытать сыщицкий гардероб, а в купе с ним и арсенал на практике. Орест Иванович Пандорин поручил своему ассистенту наиответственнейшее задание – собрать сведения и улики по делу о пропавшем бриллианте княгини N-ской. Ромашкин приклеил бакенбарды, натянул парик, нахлобучил до самых бровей двухкозырьковое кепи, нацепил очки, облачился в гороховое пальто, трижды обмотал вкруг тощей кадыкастой шеи шарф-румал. Не забыл прихватить и зонт-рапиру-крюк.
Денек, как на грех, выдался на редкость безоблачным и жарким. Мало того что зонт, пальто и шарф в середине июня смотрелись несколько несообразно, так еще и кожа под рыжим париком страшно зудела (уж не страдал ли предыдущий хозяин искусственного скальпа педикулезом?). Обливаясь потом и, постоянно почесываясь, Ромашкин крутился вокруг особняка N-ских. Пытался вызвать на откровение многочисленных слуг.
Сперва пристал расспросами к нетрезвому дворнику. Подсел, подмигнул:
– Hello.
– Кто хамло? – насупился не разумеющий аглицкой мовы работник метлы и лопаты.
Онисим смутился, перешел на русский:
– Я говорю, здравствуйте.
– А-а-а, – протянул оттаявший дворник. – И вам, барин, не хворать.
– А что, дедушка, невесты в этом доме имеются?
– Насчет невест не скажу, а вот вдовушка молодая проживать изволит.
– Прямо так и вдова? – присвистнул Ромашкин.
– Ну, как сказать, вдова, – почесал всклокоченную бороденку дворник. – Муж-то, он вроде как и имеется. Но в то же время как бы и нетути его.
– Это как же так, отец?
– А я скажу, – лукаво прищурился дворник. – Вот токмо табачком угости.
Онисим и угостил. Сам-то он не курил (его с детства от папиросного дыма в тошноту кидало), но для сыщицкой работы запас махорки завсегда при себе имел. Знал: некоторых субъектов только через табак да горькую и можно разговорить. А ещё – табаком можно какому-нибудь злодею глаза запорошить. Кусай научил.
Дворник ловко скрутил козью ногу, затянулся. Ромашкин старался дышать через раз, да всё норовил отвернуться. Курильщик же залился соловьем. Всё рассказал, ничего не утаил. И про то, как старый барин уехал несколько лет назад на Восток искать какую-то Шамбулу. И про то, как в его отсутствие евойную молодую супругу постоянно приезжает утешать красавец гусар.
– И когда в последний раз приезжал? – полюбопытствовал Онисим, разгоняя ладонью клубы зело вонючего дыма.
– Да вот вчерась и приезжал, – сказал словоохотливый подметальщик. – Был среди приглашенных. Как раз когда бруллиант пропал.
– Какой-такой бриллиант? – сделал вид, что удивился Ромашкин.
– Да ты что, – выпучил белесые зенки дворник, – с Луны что ль сверзься? Вся Первопрестольная токмо об энтом бруллианте и говорит. Ты что, газет не читаешь?
И рассказал, что знал. А что мог знать дворовый человек, который за всю жизнь лишь несколько раз бывал в хозяйском доме, и то – выше первого этажа никогда не поднимался? Одни лишь пересуды да слухи. Что от домашней челяди слыхал. Но судил обо всем так, словно постиг все тайные пружины и смыслы бытия.
«Чем менее образован человек, – подумал Онисим, – тем с большим апломбом он рассуждает о сложных материях».
– И кто же по вашему разумению, милейший, украл камень? – спросил Ромашкин.
– Известно кто, – хмыкнул дворник, – арап.
– Какой еще арап? – устал удивляться самоуверенности дворника Онисим.
– Известно какой, из Индии. Он за энтим бруллиантом к нам в Рассею-то и приехал.
И услышал Ромашкин фантастический сказ о том, как индийский брамин (но почему-то при этом арап) при помощи некой магической силы сронил на пол огромную хрустальную люстру. А затем, загипнотизировав всех присутствующих, похитил камень и спокойно вынес из особняка, миновав все препоны и заслоны.
После разговора с умным, но слабо разбиравшимся в расовых различиях дворником Онисим беседовал с кучером, садовником, поваром, горничной и управляющим. И каждый из опрошенных выдал свою версию произошедшего. Кто грешил на гостей, кто на лакеев, кто на прибывших по вызову полицейских, а кто и вовсе на призрака пропавшего барина, якобы объявившегося в доме прошлой зимой.
Pulsuz fraqment bitdi.
