Kitabı oxu: «Погребальные обряды и культ предков. От завета Одина и некромантии до упырей и похорон Ярилы»
Утверждено к печати Институтом славяноведения РАН (протокол № 3 заседания Ученого совета ФГБУН Института славяноведения РАН от 28.05.2024)
Рецензенты:
академик РАН, д-р филол. наук С. М. Толстая
чл. – корр. РАН, д-р ист. наук Л. А. Беляев
Все права защищены.
Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.
© Петрухин В., 2025
© Оформление. ООО «МИФ», 2025
* * *
Введение
В науке продолжаются споры о том, что было раньше – обряд или мифологические представления. Во многих странах, от Европы до Китая, умершего положено выносить в гробу ногами вперед. Мало кто осознаёт при этом магический подтекст обряда: смерть не должна найти дорогу в дом, откуда выносят покойника, ведь он может превратиться в вампира и вернуться, чтобы увести в мир иной живых. В первобытные времена на похоронах создавали шум для отпугивания злых духов и выпроваживания на тот свет смерти, а в наше время похоронный оркестр озвучивает скорбь по умершему.
Автору, окончившему в 1972 году кафедру археологии исторического факультета МГУ, пришлось столкнуться с проблемой интерпретации погребального обряда при исследовании древнерусских курганов Х века в Гнёздове, самом большом языческом некрополе Восточной и Северной Европы. Руководивший раскопками профессор МГУ Даниил Антонович Авдусин (1918–1994) предложил автору тему студенческой работы об отражении скандинавской мифологии в погребальном обряде, ведь в Гнёздове жили и уходили в иной мир многочисленные варяги, направлявшиеся из-за моря в Киев и Царьград (по пути «из варяг в греки»). Возможности для интерпретации «немого» для археологов обряда были уникальны, поскольку, в отличие от славян, скандинавы сохранили языческую мифологию.
Под руководством Авдусина автор защитил диссертацию «Погребальный культ языческой Скандинавии». На кафедре археологии с сомнением относились к «инфернальной» теме, однако заведующий кафедрой, патриарх отечественной археологии Артемий Владимирович Арциховский (1902–1978) приветствовал этот интерес, заметив, что не все сводится к истории материальной культуры. Поддержал это начинание и знаменитый этнограф, профессор МГУ Сергей Александрович Токарев (1899–1985), его исследования погребального культа как ранней формы религии предопределили подход автора к интерпретации археологических свидетельств этого культа1. Токарев предполагал, что первые погребения древнего каменного века совершались предками человека современного вида инстинктивно, были связаны со стремлением изолировать разлагающийся труп и не предполагали религиозных взглядов на смерть. Действительно, ритуал не всегда требовал словесного осмысления – мифа, поэтому предлагаемая книга основывается прежде всего на мифах, комментирующих смерть и погребальный обряд. Автор, сотрудник Института славяноведения, специально учитывает славянскую (древнерусскую) традицию, в том числе рассказы о живых мертвецах – вампирах или упырях в славянском фольклоре. Их жуткий образ сохраняют литература и киноиндустрия – достаточно вспомнить гоголевского Вия и графа Дракулу.
Проблемы интерпретации погребальных обрядов автору довелось обсуждать с филологом и фольклористом Никитой Ильичом Толстым (1923–1996), историком Ароном Яковлевичем Гуревичем (1924–2006), специалистом по сравнительной мифологии и фольклору Елеазаром Моисеевичем Мелетинским (1918–2005), археологом и знатоком средневекового искусства Владиславом Петровичем Даркевичем (1934–2016), скифологом Дмитрием Сергеевичем Раевским (1941–2004), петербургским археологом-скандинавистом Глебом Сергеевичем Лебедевым (1943–2003), археологом, специалистом по древнейшим погребениям Юрием Александровичем Смирновым (1946–2016) и исследовательницей Гнёздова Тамарой Анатольевной Пушкиной (1945–2020).
Автор посвящает книгу памяти своих учителей и коллег.
Глава 1. Происхождение погребальных обрядов
Современная наука полагает, что похороны – это древнейшая традиция в истории культуры. Самые ранние погребения, обнаруженные археологами, имеют возраст почти 100 тысяч лет, то есть относятся к древнему каменному веку (палеолиту). Именно тогда происходило становление человека разумного – человека современного вида. В ту пору на земле жили неандертальцы. Они не были нашими прямыми предками, хотя их гены сохранились в генотипе современных людей. Неандертальцы умели использовать огонь, изготавливать грубые орудия из камня и прятаться от непогоды в примитивных укрытиях. При этом они вряд ли обладали членораздельной речью и не создавали произведений искусства, подобных живописным композициям «верхнего палеолита», следовательно, у них не было умений, которые впоследствии будут отличать человека разумного. Тем не менее что-то заставляло неандертальцев заботиться о больных и умерших соплеменниках, которые не могли быть им полезны для совместной борьбы за выживание.
Для умерших неандертальцы вырывали неглубокие могилы и засыпали их землей и камнями. Некоторые исследователи полагают, что первобытными коллективами в первую очередь руководило простейшее представление о санитарии, то есть желание избавиться от разлагающихся останков. При этом отечественный археолог Алексей Павлович Окладников (1908–1981) обнаружил в могиле ребенка, погребенного в гроте Тешик-Таш (Узбекистан), козлиные рога, а в пещере Шанидар (Ирак) один из скелетов, судя по найденной пыльце, был осыпан цветами. В гроте Тиншемет (Израиль) останки умерших взрослого и ребенка располагались на боку и были присыпаны охрой. Полагают, что в скальном навесе Лагар-Велью в долине Лапедо (Португалия) умерший ребенок с чертами неандертальца и человека современного вида был завернут в окрашенную шкуру животного2. Археологи до сих пор спорят о том, насколько осознанно неандертальцы размещали эти погребальные дары. Так, Артемий Владимирович Арциховский любил повторять, что и обезьяна может украшать себя цветком.
В пещере Мустье (Франция) неандертальский юноша был помещен в могилу в позе спящего. Такая поза в целом характерна для многих древних захоронений и демонстрирует сохранявшийся на протяжении многих тысячелетий ритуал, в котором нашло отражение характерное для мифов разных народов мира сближение сна и смерти. Например, в греческой мифологии Гипнос (Сон) и Танатос (Смерть) были братьями-близнецами. Считалось, что во время сна жизнь (или воплощающая жизнь душа) покидает тело и проникает в иной мир.
Тщательные исследования останков в пещере Шанидар и других захоронениях показали, что неандертальцы расчленяли трупы при помощи кремневых орудий. Сначала эти действия интерпретировали как доказательство каннибализма пещерных людей, поскольку ритуалы поедания умерших – эндоканнибализма – известны разным народам. Однако кости этих скелетов не всегда были раздроблены, а значит, из них не извлекали питательный мозг. Перед нами именно ритуалы, а не инстинктивные действия. Неандертальцы могли воспринимать разлагающийся труп как источник опасности для коллектива, поэтому расчленяли его, удаляя быстро разлагающиеся части и иногда отделяя череп3 и украшая его насечками.
Особой категорией умерших во всех традициях считались дети, ведь их смерть нарушала жизненный цикл всего коллектива. На верхнепалеолитической стоянке Сунгирь под Владимиром было обнаружено уникальное погребение двух подростков в богато расшитых костюмах из меха. Украшения на верхней и нижней одежде поражают не меньше, чем само количество бусин из бивня мамонта – около 10 тысяч. Правда, сделаны они небрежно, видимо, специально для погребальной одежды. Умерших сопровождал богатый инвентарь, в том числе удивительное копье, сделанное из выпрямленного бивня мамонта. Головы погребенных в узкой могиле детей соприкасались, ноги были ориентированы в противоположные стороны. Стало быть, люди современного вида в древнейшую эпоху имели развитый и сложный погребальный культ, требовавший особых материальных затрат.
Любое живое существо испытывает страх смерти, но у неандертальцев навыки коллективного выживания, очевидно, привели к осознанию значимости потерь, вызываемых смертью, и к стремлению справиться с потерями при помощи первых символических акций – погребальных ритуалов, избавления от трупа. Неандертальские погребения – первые известные нам памятники культурной деятельности, свидетельствующей о духовных потребностях формирующегося человека. Их нельзя сравнивать с погребальными памятниками – некрополями и мавзолеями, к которым сейчас устремляются паломники и туристы. Однако и эти древнейшие «мемориалы» обозначали место, которое умерший занимал в коллективе. Так формировалась историческая память – необходимое свойство культуры4. Неясно, насколько эта социальная память могла быть связана с мифологией: исследователи архаических традиций замечают, что именно обряды дают материал для реконструкции мифологических представлений, но отнюдь не обязательно сопровождаются мифологическими комментариями5.
В жизни архаических, первобытных коллективов смерть была повседневным явлением: она касалась не только людей, но и животных, на которых охотились. Тем удивительнее, насколько первобытная культура стремилась отрицать неизбежность смерти в многочисленных мифах о ее случайном появлении.
Происхождение смерти и погребения в библейских сказаниях. Почему Сатана обратился змеем
Первые люди Адам и Ева, согласно Библии, были сотворены для вечной жизни в райском саду, Эдеме. Но они лишились бессмертия за ослушание, когда вкусили от Древа познания.
Адам и Ева в райском саду. Гравюра Николаеса де Брюна, 1600 г.
The Rijksmuseum
Низвергнутый с небес Сатана – в еврейских преданиях Люцифер или Самаэль – обернулся змеем и проник в Эдемский сад, где Адам и Ева должны были заботиться о деревьях и не подпускать к ним зверей.
В мифах разных народов змей часто обитает у корней мирового древа, видимо, поэтому Сатана неслучайно оказался у Древа познания6. Змей продемонстрировал Еве, что, прикоснувшись к Древу, не умираешь, и любопытная женщина (вспомним ящик Пандоры) не удержалась и отведала запретный плод.
Однако стоило ей дотронуться до Древа, как она увидела приближающуюся Смерть. И взыграла в Еве женская ревность: «Я умру, – подумала она, – и Бог даст Адаму новую жену». Поэтому ревнивица заставила Адама также вкусить плод. Прельщенный красотой жены, он не смог ей отказать.
Змея можно назвать постоянным персонажем мифов о происхождении смерти. У полинезийцев схожий миф возник под влиянием библейского рассказа, но основан он на более ранних, первобытных представлениях. Так, полинезийцы острова Янде рассказывали, как спорила первая супружеская пара.
Муж сказал жене:
– Хорошо бы нам сменить кожу и навсегда остаться жить здесь, на Янде.
Жена возразила:
– Что ж хорошего в одинокой жизни! Лучше сделать нового человека, который продолжил бы наш род.
Муж попытался спрятаться от жены в жилище и тайком сменить там кожу, но женщина выследила его, и первый человек вынужден был отказаться от затеи стать бессмертным. У пары родились дети, и люди заселили всю землю.
Стоит отметить, что змей не появляется на этом райском острове, однако из мифа понятно, о чем мечтает первый человек. Он хочет, подобно змее, менять кожу и оставаться бессмертным.
Согласно библейским легендам, Ева уговорила не только Адама, но и всех живых тварей отведать запретный плод. Лишь птица феникс оказалась осторожной и обрела бессмертие.
Адам попытался сорвать ветви деревьев, чтобы прикрыть ими наготу, но деревья не позволили ему это сделать, ведь он ослушался Бога. Лишь Древо познания дало ему фиговых листьев, потому что Адам предпочел бессмертию знание. Согласно Библии, Господь заменил эти листья кожаной одеждой. Легенды рассказывают, что это была кожа змеи как напоминание об утраченном бессмертии или кожа чудовищного водного змея Левиафана, сраженного Господом в начале творения.
Адам нарек свою жену Евой, то есть «жизнью», потому что она должна была стать праматерью всех людей. Однако некоторые ранние христиане и иудеи верили, что Сатана-змей и в этом случае воспользовался женской слабостью: якобы от него Ева зачала Каина.
Левиафан на рисунке Уильяма Блейка, 1825–1826 гг.
The Metropolitan Museum of Art
После связи со змеем Ева ужаснулась содеянному и принялась плакать: «Увы мне, Адам, я согрешила!» Она удалилась на запад, к океану, где сделала себе хижину из веток. Когда у Евы начались родовые схватки, она стала молить Господа о помощи. Но Господь был в гневе, и роженице пришлось умолять луну и солнце, чтобы они, взойдя на востоке, передали Адаму ее мольбу. Адам присоединился к жене в ее молитвах, и Господь, смилостивившись, послал архангела Михаила, чтобы облегчить родовые муки.
Когда родился Каин, лицо его сияло ангельским светом, ведь он был отпрыском Сатаны – хоть и падшего, но архангела. Наивная Ева заявила тогда, что обрела человека с помощью Господней.
Как только ребенок родился, он побежал в поле и принес колосок. Именно поэтому сына назвали Каин, то есть «стебель».
Согласно славянским легендам, первый ребенок мог бы ходить сразу после рождения, как детеныши зверей, если бы не боязнь праматери. Господь сам «тренировал» новорожденных, перебрасывая их через высокое дерево или дом, чтобы они научились вставать на ноги. Но праматерь испугалась за ребенка и не дала его Господу – и теперь приходится носить дитя на руках, пока оно не научится ходить.
Другой ребенок Евы был зачат от Адама, и имя его Авель переводится как «сын» (хотя существует легендарная версия, что оно означает «печаль», поскольку Ева увидела вещий сон, в котором Каин пил кровь Авеля). Напрасно родители пытались разделить детей и отправили Каина возделывать поле, а Авеля – пасти овец. Распря была неизбежна. Каин из зависти убил брата и не знал, что делать с телом, пока Господь не послал двух птиц: одна птица убила другую и похоронила в земле. Так и Авель был предан земле. По другим еврейским легендам, оскверненная земля, пропитанная кровью Авеля, не желала принимать его тело и содрогалась так, что Каин сам чуть не упал в вырытую могилу. Земля извергала тело на поверхность, требуя, чтобы ей вернули глину, из которой был вылеплен Адам. Каин в ужасе бежал, и архангелы положили тело Авеля на камень, где оно пребывало нетленным до смерти Адама. Только когда первочеловек был погребен в месте, откуда Господь взял пригоршню праха для его творения, земле предали и тело Авеля. Однако его одинокая душа не находила покоя и стенала на небесах и в преисподней, ведь там не было других душ. Лишь после смерти Каина, его жены и детей эти стоны прекратились.
В позднейших христианских легендах могила первочеловека уже располагалась на Голгофе, горе в Иерусалиме. Кровь распятого Христа должна была смыть первородный грех и открыть для человечества путь в Царство Небесное, но об этом мы будем говорить дальше.
Первая смерть в Библии: Каин и Авель
Библейский рассказ о происхождении смерти отражает древние противоречия между земледельцами и скотоводами.
Рассказывают, что братья стали спорить, кто из них главнее. Каин утверждал, что он, потому что возделывает землю, на которой стоит Авель. Авель же отвечал, что одежда из шкур, которой укрывается Каин, принадлежит ему, пастуху.
В рационализированной славянской легенде скупой Каин приготовил для подношения Богу лишь лепешки из мякины – отходов от молотьбы злаков, а Авель – лучшего барана. При сожжении жертвы Каина дым стелился по земле, а у Авеля поднялся к небесам, то есть достиг Бога. Это важная деталь, поскольку всякий дым очага или печи считался каналом связи с высшим миром, о чем пойдет речь в главе 2, посвященной обряду кремации.
Каин над телом убитого Авеля. Офорт Фредерика Хортемельса, 1729 г.
Wellcome Collection
Оба способа производящего хозяйства возникли на Ближнем Востоке одновременно, в новом каменном веке, но древние евреи занимались преимущественно скотоводством, поэтому почитаемый ими Бог, естественно, предпочел жертвенное животное Авеля лепешкам Каина. Завистливый Каин не знал, как ему убить брата, но Сатана прилетел в облике ворона и камнем убил другую птицу. Согласно легенде, именно птицы обучили людей погребальным обрядам. Недаром поющая пташка и орел в русской причети, о которых пойдет речь в главе 11, представляются вещими, предсказывающими главные события жизни и смерти.
Другая библейская легенда рассказывает, что сторожевой пес Авеля отогнал от мертвого хозяина убийцу и не подпускал к нему зверей и птиц. Адам обнаружил тело и похоронил его, увидев, как ворон терзает и зарывает труп птицы.
Во́рона в большинстве культур считали естественным вестником смерти, поскольку он питается падалью и издает зловещие (вещие) звуки, способные «накаркать» несчастье. Недаром в библейской легенде в ворона превращается Сатана, а в архаичном эпосе палеоазиатов он оказывается главным культурным героем, воплощающим связь между этим и тем светом, жизнью и смертью7.
После содеянного Каин оставался неприкаянным и был обречен на скитания. Однако позже он обрел пристанище, основав первые города8. Так метафорически представлено, что городская цивилизация возникла благодаря развитию оседлого хозяйства – земледелия.
Воскресающая жертва и застолье Ветхозаветной Троицы
Иное значение приобрела жертва в мире библейской цивилизации, когда Авраам, которому открылось существование единого Бога, собирался принести ему в жертву самое дорогое – сына. Милосердие Всевышнего не допустило столь дикого обряда, поэтому Авраам обнаружил агнца, запутавшегося в кустах поблизости, и эта жертва была уже угодна Богу. О данном ветхозаветном сюжете напоминает застолье христианской Ветхозаветной Троицы, которое можно увидеть на иконах. В центре всей композиции, в том числе «Троицы» (начало XV в.) Андрея Рублева, находится чаша с головой тельца, которого велел заклать Авраам к столу привечаемых им ангелов. Здесь также очевидны ассоциации с грядущей жертвой агнца – христианского Спасителя, именно поэтому на рублевской иконе средний ангел подчеркнутым жестом пальцев благословляет евхаристическую чашу. Голова тельца отчетливо видна и на фреске Феофана Грека, датированной 1378 годом, из церкви Спаса Преображения на Ильине улице в Новгороде.
Рублев сосредоточился на образе Троицы без ветхозаветного контекста, то есть исключил из нее подносящих трапезу Авраама и Сарру и сцены заклания тельца, присутствующие на других иконах. Молящемуся было достаточно чаши с головой животного, чтобы, опираясь на собственную бытовую традицию, понимать значимость приготовленной пищи. Недаром голова животного на столе была важной частью ритуализованной трапезы у многих народов, в том числе у русских.
Автору этой книги приходилось заниматься толкованием подобного обряда в древнерусском погребальном культе. Так, княжеский погребальный обряд на Руси Х века завершался закланием козла (или барана), мясо которого поедалось на тризне, а кости и шкура складывались в котел. Эту жертвенную «чашу» с венчающей ее головой животного устанавливали на месте совершения кремации, а затем насыпали курган. Смысл жертвенного обряда был хорошо известен в разных традициях, в том числе в скандинавской, которой следовали первые русские князья. Это был распространенный миф о воскресающем звере: животное воскресало, будучи съеденным на тризне.
Тризна, как и трапеза, завершающая погребальный обряд, демонстрирует в традиционной культуре преодоление смерти. В христианской литургии, равно как и в церковной архитектуре и иконографии, священная трапеза «заменяет место гроба, в котором положен был Христос <…> она же есть престол Божий»9. Параллель в судьбах тельца на Троицких иконах и агнца – Христа, принесшего себя в жертву за человечество и воплощающегося в евхаристии, очевидна, хотя и нельзя столь же однозначной назвать перспективу воскрешения закалываемого тельца.
Сюжет проясняет апокриф из Толковой Палеи в списке конца XIV века из собрания Государственного исторического музея. Встречающий гостей Авраам велел Сарре приготовить опресноки, а сам выбрал в стаде упитанного тельца, сосущего мать. Таким образом в этом застолье совместились обе начальные библейские жертвы – хлеб и животное. Гости стали трапезничать, но к ним пришла ревущая корова. Тогда Христос повелел тельцу восстать, и тот принялся снова сосать свою мать.
Во II веке н. э. один из первых христианских епископов Мелитон Сардийский в слове «О пасхе» приписывает пророку Моисею следующие правила разделки пасхального агнца:
…возьмешь агнца
чистого и непорочного
и вечером заколешь его
вместе с сынами Израилевыми,
а ночью съедите его с поспешностью,
но костей его не сокрушите10.
Удивительно, что схожую заповедь дает в «Младшей Эдде», составленной исландским книжником XIII века Снорри Стурлусоном, языческий громовник Тор. Почувствовав голод, Тор велел заколоть козла, мясо его сварить в котле, а кости не трогать. Установка таких котлов с костями и шкурой козлов (или баранов) на кострищах княжеских курганов в Гнёздове и Чернигове вовсе не значила, что языческий бог и русская княжеская дружина следовали завету Моисея. Многие народы мира соблюдали обряд сохранения костей жертвенного животного, что должно было обеспечить его воскрешение (и изобилие пищи).
Иконография Троицы отражает еще один неканонический мотив Палеи, где сам Авраам, а не посланный им, согласно Священному Писанию, отрок закалывает тельца для трапезы.
Приведенные сюжеты обнаруживают взаимодействие визуальной (иконографической) и апокрифической (палейной) традиций. При этом мотив оживления употребляемых на трапезе животных, связанный с распятием и воскресением Христа, находит аналогии в фольклоре (см. легенды об оживших животных в славянской «народной Библии»). Согласно легенде, распявшие Христа отправились трапезничать и приготовили рыбу и петуха. А самого Спасителя тем временем положили в гроб, который придавили большим камнем. За трапезой они судачили, что если погребенный на самом деле Бог, то пусть восстанет, и произойдет это, если забьется жареная рыба, а петух закукарекает. Тотчас под столом полилась вода, рыба стала плавать, а петух закукарекал. Неверующие бросились к гробу Господню, но там никого уже не было11. К слову, в одном из котлов древнерусских княжеских курганов Х века была обнаружена рыбья чешуя. Совершавшие обряд не были христианами, но верили в воскрешение жертвы.
Впрочем, православные крестьяне тоже сохраняли кости и шкуру ильинского быка, закланного для общей трапезы на Ильин день – день христианского громовника в церковной обрядности. Не менее существенной была и символика жертвенных животных, которая отражала архаические представления о мире, поскольку петух был небесной птицей, рыба воплощала водную стихию, а земное животное – землю. Сообразно с этим Христос после смерти должен был проникнуть во все сферы бытия – сойти в ад, явиться ученикам на земле и вознестись на небо. Язычники-русы мечтали о собственном рае, но это было не царство блаженных, а воинская Вальхалла, где они продолжали бы сражаться и пировать. В котле для них варилось мясо вепря Сехримнира, поедаемого и воскресавшего к каждой новой трапезе. «Модель» Вальхаллы являл собой и погребальный костер с установленным на нем жертвенным котлом. С дымом этого костра по завету Одина умершие поднимались в Вальхаллу.
Праотец Авраам и Смерть
Авраам, праотец библейского избранного народа, пережил Сарру и, благословенный за верность новым потомством, родил с новой женой еще шестерых сыновей. Он умер глубоким старцем (175 лет) «в доброй седине, престарелый и насыщенный [жизнью]». Ветхий Завет не сосредоточивался на проблемах загробной жизни, потому что «лоно Авраамово» должно было объединять живых и мертвых потомков праотца. Лишь позднейшие еврейские легенды повествуют о явлении Аврааму Смерти там, где он принимал ангелов – у Мамврийского дуба, мирового древа, от которого открывались пути во все сферы мироздания. Смерть также был посланцем – ангелом Божиим, который являлся в прекрасном облике лишь праведникам. К грешнику Смерть приходила под маской разложения и в короне из грехов умирающего. Авраам потребовал, чтобы Смерть явила ему свой страшный лик, и она предстала двуглавым чудовищем, одна голова которого была подобна мечу, а другая – змее. Слуги Авраама умерли при виде такого жуткого зрелища, но Авраам оживил их молитвой. Смерть поняла, что ей не отнять душу праотца. Именно поэтому ангелы приняли душу Авраама во сне, и «друг Господень» отправился в небесное пристанище, где нет ни забот, ни печали, а лишь покой и радость. Авраама погребли в родовой пещере, как и полагалось в Иудее.
Чудовищный облик Смерти, явившейся Аврааму, не демонстрировал разложения, связанного с распадом мертвого тела. Зато подобное обличье имела скандинавская богиня смерти Хель. Верховный бог Один низверг ее в Нифльхейм – преисподнюю, где она стала хозяйкой загробного мира. Небесные боги часто низвергали злобных демонов с небес в ад, где они уподоблялись богам, пускай и в обратной полярности. Например, Хель в своем загробном царстве, получившем ее имя (Хель или Нифльхель), принимала не героев, павших на поле боя (им был уготован воинский рай), а людей, умерших от болезни или старости, а также подлых убийц, соблазнителей чужих жен и других нарушителей норм родового права. Имя Хель в германских языках до сих пор сохраняется в названии ада (англ. hell, швед. helvete, нем. die Hölle), однако загробный мир, где властвовала великанша, мало напоминал христианский ад, так же как Вальхалла разительно отличалась от христианского рая. Не грешникам, а простым мертвецам, не удостоенным участи эйнхериев12, предстояло жить в этой преисподней. Омерзительный вид и иссиня-черное тело Хель напоминали о разлагающемся трупе, и, предположительно, ее имя первоначально означало просто могилу.
Схожий облик имел и Великий Вождь Смерть у африканского народа сумбва. Однажды африканцу во сне явился его умерший отец. Он гнал скот, принадлежавший Смерти, – такова была его работа в ином мире. По темноте он провел сына в преисподнюю и спрятал. А утром сын узрел Великого Вождя Смерть, одна половина тела которого была прекрасна, а другая разложилась и кишела червями. Собирали червей прислужники Смерти, промывая язвы. Прервав процедуру, Великий Вождь объявил сегодняшний день несчастливым, и всем родившимся в эту дату было отказано в удаче в делах и в семейной жизни. На следующий день прислужники мыли и умащивали уже прекрасную половину тела Великого Вождя Смерти, в связи с чем он благословил этот день. Тогда-то отец и объяснил сыну-неудачнику, что его ждет бедность, поскольку явился он в иной мир не в тот день.
Глава 2. Кремация: путь на тот свет и культ предков
Дым погребального костра
У древних индоевропейских народов, в отличие от семитов (в том числе иудеев), был распространен обычай сожжения на погребальном костре – кремация. В скандинавской традиции сам верховный бог Один оставил завет, чтобы умерших сжигали со всем имуществом. Шведы верили, что чем выше поднимался дым от погребального костра, тем выше занимал на небе место умерший. В Индии мертвого также доставлял на тот свет погребальный дым – с ним умерший попадал к питарам и становился предком – «отцом». Кремация в данном случае воспринималась как жертвоприношение и помогала покойнику подготовиться к смене статуса. Обрядовая и поминальная пища – пинда, смесь риса и разных культовых блюд, – напоминала славянскую кутью. Она же ассоциировалась с первоматерией – семенем, из которого возник весь мир, а также со спермой – необходимым элементом зачатия человека.
Связь погребальных и поминальных ритуалов с космогонией и рождением отражает идею реинкарнации предка в потомках. Древняя «Брихадараньяка-упанишада», собрание ритуальных текстов, связывает посмертный путь человека с перерождением:
Умершие идут в дым [погребального костра], из дыма в ночь, из ночи – в темную половину месяца, из темной половины месяца в шесть месяцев, когда солнце движется к югу, из этих месяцев – в мир предков, из мира предков – в луну. Достигнув луны, они становятся пищей. Там боги вкушают их, подобно тому как они вкушают царя Сому (напиток бессмертия), говоря: «Возрастай, уменьшайся». Когда это происходит у них, то люди попадают сюда в пространство, из пространства в ветер, из ветра – в дождь, из дождя – в землю. Достигнув земли, они становятся пищей. Снова совершают их подношение на огне человека, и затем они рождаются на огне женщины13.
Путь начинается с погребального костра и заканчивается в огне очага, чтобы умерший вместе с пищей попал в чрево женщины и приготовился к новому жизненному циклу. В связи с этим становится понятна роль печи в славянском культе предков и в сказках, где Баба-яга не просто так поджаривает тех, кто стремится попасть в иной мир. Именно поэтому у предков просили дождя, ведь дождь «осеменял» землю, дающую пищу для новых рождений. Неслучайно в качестве урны для кремации древние славяне использовали кухонные горшки, а умерший «приготовлялся» для жизни на том свете14.
Подготовка погребального костра в Калькутте, Индия. Ок. 1890 г.
Wellcome Collection
Повсюду, где практиковалась кремация, путь на тот свет указывал дым погребального костра. Однако и само место погребения, в том числе костер, считалось ритуальным центром мира, откуда открывались пути во все сферы мироздания. Так, палеоазиаты (чукчи и коряки) верили, что кремированные мертвецы могли попасть в преисподнюю через загробный мир собак – главных помощников северных народов, без упряжек которых невозможно было бы быстрое передвижение. Их следовало приласкать, чтобы продолжить путь в преисподнюю (как тут не вспомнить о лепешке для подкупа античного Кербера – стража Аида). Согласно другим представлениям, умершие достигали небесных сфер – луны или загадочного северного сияния. Такое разнообразие путей в мир иной порождало представление о множественности воплощений умершего. Например, у коряков тень усопшего обитала в преисподней, а душа его поднималась к творцу на небеса. Впрочем, судьба умерших после кремации оставалась неоднозначной не только для обитателей Крайнего Севера. Для примера вспомним о судьбе главного героя Античности Геракла – его тень бродила по мрачному царству Аида, а сам он после сожжения на погребальном костре был допущен в собрание богов на Олимпе15. Недаром богословские споры у Отцов Церкви вызывал вопрос о вездесущности Христа, который мог пребывать на небесах и осязаемо присутствовать среди учеников на Тайной вечере.
«Атхарваведа»16 трактует кремируемого покойника как жертву, приносимую благим небесам богом огня Агни:
Движется жертва, протянувшись, направляя
Принесшего жертву в небесный мир!
Да насладятся огни им, пожертвованным целиком!
Готовя здесь для Праджапати (творца всего. – В. П.) и для жертвы,
Пусть Джатаведасы не откинут [ничего] прочь!
Принесший жертву поднялся на сложенный костер,
Готовый лететь в небо со спины небосвода17.
Для него, творца благих деяний, сияет в воздухе
Сверкающий небесный путь, исхоженный богами.
XVIII, 4
При этом люди с древности задумывались над разнообразием погребальных обрядов. В данном случае «Атхарваведа» в похоронном гимне обращается к огню как главному проводнику на тот свет, но упоминаются и другие способы:
О Агни, приведи сюда всех предков, погребенных,
оставленных, сожженных, выставленных,
чтобы получить приношения.
Такие погребальные практики действительно известны в древнеиндийской традиции, где умерших детей и аскетов хоронили в земле, поскольку им не требовалось очищение огнем. Оставлять совсем без погребения могли нищенствующих бродяг и умерших в лесу. Известен также обычай выставления тела на ветвях дерева, бросания в реку и т. д. Чтобы облегчить выход души, аскету пробивали череп. Если человек умирал вдали от дома, его рисовали на шкуре черной антилопы, заворачивали в нее жертвенные сосуды и сжигали. Умершие насильственной смертью, прелюбодеи и еретики не считались заслуживающими похорон. Под влиянием буддизма обряды сопровождались молитвами об освобождении от круговорота смертей и рождений18.
Бог Агни. Медная статуэтка. Индия, IX в.
Los Angeles County Museum of Art
Реликвии и культ предков
Впрочем, буддизм отнюдь не лишен древних традиций погребального культа. Так, останки Будды и его последователей архатов захоранивались в ступах – монументальных памятниках, воплощающих идею мировой горы. Одним из таких наставников был проповедник буддизма Шикшананда, который скончался в 710 году. Его тело кремировали, но язык чудом уцелел в погребальном пламени и как реликвия был захоронен в ступе на родине святого в Хотане19. Известно также, что аскеты, погрузившиеся в медитацию, способны были покидать свое тело, после чего оно не разлагалось, то есть мумифицировалось.
Повсюду, где почитались умершие, отмечается стремление сохранить части их тел (особенно черепа) и даже разделить на благо целых стран, как вышло со скандинавским конунгом Хальвданом.
Ступа VI в. Дхамек в Сарнатхе, Индия. Фотография конца XIX в.
The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, 84.XA.755.7.246
Английский исследователь античной культуры Ричард Онианс в книге «На коленях богов» писал о погребальном обычае, смысл которого оставался неясен. Гомер повествовал, что греки не доводили до конца обряд кремации трупа и тело сгорало лишь частично. Этот обряд Онианс сравнивает с наиболее архаическими способами приготовления пищи, которые практиковались до изобретения посуды. Повсюду – и в микенских каменных гробницах-толосах, и в скифских деревянных погребальных камерах – археологи обнаруживают следы огня, не направленные на то, чтобы сжечь труп целиком. Онианс связывает этот ритуал с освобождением из трупа влажной субстанции души – псюхе. Душа отделялась от тела и «готовилась» к загробной жизни20. У славян тоже был распространен обычай «греть покойников», то есть разжигать поминальные костры, чтобы передать тепло предкам. Даже после Крещения Руси, прежде чем захоронить умершего по христианскому обряду, разводили костер. Тем не менее для жизни за гробом требовался животворный источник – жидкость. Именно поэтому Гомер рассказывал, как в урну с костями Патрокла и Ахилла лили вино, в могилы ставили сосуды с водой, а кости, собранные с погребального костра, омывали водой или вином. Даже на поминках совершался обряд возлияния вином на костер.
Могилы римских простолюдинов накрывали черепицей, что имитировало дома-могилы, и обломками амфор, через горлышки которых можно было совершать возлияния. С представлениями о возрождающей силе влаги также связаны живая и мертвая вода русских сказок и многочисленные мифы об источниках и напитках бессмертия.
«Деды» и «заложные» покойники: культ предков у восточных славян
Почитание умерших предков – «родителей» – было характерно и для славян. Владимир Яковлевич Пропп (1895–1970) связывал его с аграрными культами. Именно поэтому чем ближе был сбор урожая, тем интенсивнее поминались и призывались на помощь предки. Происходил некий равноценный «обмен»: правильный погребальный ритуал обеспечивал умершим путь к возрождению, а в ответ души умерших гарантировали живым соплеменникам плодородие.
Поминания предков происходили несколько раз в году21. В канун субботы на Масленой неделе, перед Троицкой неделей, в канун некоторых осенних праздников накрывали стол – ужин с поминальной кашей (кутьей), киселем и блинами, то есть с обрядовыми кушаньями, как на поминках по покойнику. На трапезу приглашали в основном «дедов», иногда – «баб». Обрядовое печенье в виде животных и птиц представляло собой пережиток жертвоприношений предкам, когда в жертву приносились живые существа. При этом животные и птицы были воплощениями разных космических зон и обозначали путь в мир сверхъестественного. Считалось, что в это время умершие покидают свои могилы и приходят на ужин. Добродетельные «деды» при этом осматривали дом и все хозяйство, проверяя, правильно ли оно ведется, а грешные души, примчавшиеся прямиком из преисподней, могли лишь заглядывать в окна. Тому, кто не справлял «дедов», грозили беды в хозяйстве. Мертвые могли напоминать о себе стуком, незримым хождением по дому или сниться.
Перед ужином следовало сходить в баню, но не стоило там задерживаться, потому что «деды» тоже хотели помыться, для чего в их распоряжение оставляли веник и ведро воды. В апокрифическом древнерусском «Слове святого отца нашего Иоанна Златоустого о том, как первое погани веровали в идолы и требы им клали» упоминается ритуал жертвоприношения «навьям» (мертвецам), который в нарушение христианских канонов совершали славяне:
Навемъ мовь творять. И попелъ (пепел) посреде сыплють, и проповедающе мясо и молоко, и масла и яица, и вся потребная бесомъ, и на печь и льюще въ бани, мытися имъ велят. Чехолъ (покрывало – простыню) и оуброусъ (полотенце) вешающе въ мовници. Беси же (христианский автор именовал предков дохристианских верований бесами) злооумию ихъ смеющеся, поропръщются в попелу том, и следъ свои показають на пролщение (прельщение) имъ22.
Несколько по-иному представлен этот ритуал в другом поучении – «О посте к невежам». Описываемое действо приобретает черты гадания, приуроченного к Великому четвергу на Пасхальной неделе:
Въ святый великий четверток поведають мрътвымъ мяса и млеко и яица, мылница топять и на печь льютъ, и пепелъ посреде сыплютъ следа ради, и глаголютъ: «Мыйтеся!», и чехлы вешаютъ и убрусы, и велятъ ся терти (вытираться). Беси же смеются злоумию ихъ, и влезши мыются и порплются въ попеле томъ, яко и куры, следъ свой показаютъ на попеле на прельщение имъ, и трутся чехлы и убрусы теми. [Гадающие] егда видятъ на попеле след и глаголютъ: «Приходили къ намъ навья мыться». Егда то слышатъ бесы и смеются имъ…
Нави в представлениях славян имеют птичьи (куриные) лапы, что отражает широко распространенное представление о птичьей природе душ умерших, которые птицами улетают на тот свет (в славянский заморский ирей или вырий). Само обозначение мертвецов как «нави» восходит к древнему названию погребальной лодки, поскольку считалось, что иной мир располагался за морем. Как будет сказано в главе 10, нави могли возвращаться с того света и на конях.
В ожидании «дедов» открывали окна и двери, печную задвижку, так как печь через дым связывала землю и небо, где располагался иной мир. Живые в полном молчании вдали от стола ждали появления предков, которые должны были отужинать первыми. Скрип двери или залетевшая на свет бабочка считались приметами появления покойников. Затем начиналась общая трапеза. Сначала все молились об усопших, после чего следовало приглашение: «Мама, деду, прадеду и вси душечки, которые на сем свете пребывали, хлеба-соли заживали, просимо до обеду!» или «Святые деды, просим за почетный стол!» Для дедов выделялись первый блин и первые капли напитков, а также им иногда бросали часть поминальной пищи за окно со словами: «Будь здоров, деду!» Ложки с едой оставляли лежать рядом с блюдом – для дедов. Если ложка падала, то ее не поднимали, так как это тоже был знак появления предка (подобные застольные приметы живы и в наши дни). За ужином гадали о грядущей судьбе, ведь путь в иной мир, а значит, и к будущему в эту пору был открыт.
Иногда застолье завершалось обычаем выпроваживания предков: «Святые деды! Вы сюда прилетели, пили и ели. Летите теперь к себе!» В данном случае опять проявляла себя птичья природа представлений о душе. Наутро семье следовало отведать еды из дедовской миски, так как бытовало поверье, что это уберегает от болезней. Этой же едой потчевали скот. Жидкие кушанья выливали на дрова, чтобы «дым до Бога шел».
Предки были невидимы, но некоторые храбрецы отваживались увидеть их с помощью специальных ритуалов. Для этого нужно было весь день поститься и соблюдать молчание (то есть самому метафорически стать немым мертвецом), а во время ужина для дедов сесть на печь (портал в иной мир), что помогало разглядеть покойников среди сидящих за столом. Однако этот ритуальный эксперимент был опасен: считалось, что решившийся на такое долго не проживет.
Схожую коннотацию имеют запреты, которые следовало соблюдать в поминальные дни. Нельзя было прясть – деды могли запутаться в пряже; белить печь – чтобы не замазать дедам очи (опять-таки потому, что печь соединяла миры), подметать и выбрасывать мусор – чтобы не засорить глаза предкам.
У западных славян поминальные дни назывались Задушками, главным из которых был День Всех Святых (2 ноября). Считалось, что души умерших в эту пору возвращаются в свои дома, пытаются обогреться у печи и даже сходятся на ночную службу в костел, где церемонию проводит умерший ксендз. Душа усопшей матери ночью перед Задушками приходила взглянуть на своих детей. Для душ пекли специальное печенье, относили его на могилы и зажигали там лампады – этот обычай сохраняется по сей день. Кормление умерших способствовало изобилию живых.
Сложные церемонии для приема душ совершались в даосском Китае во время «Поста Желтого талисмана», который гарантировал бессмертие умершим предкам. Для церемонии огораживалась квадратная площадка с десятью дверями, главные из которых были ориентированы по сторонам света – двери Неба, Земли, Солнца и Луны. Молящиеся призывали души умерших, и, попав в сакральное пространство, те оказывались во власти небесных духов, которые должны были вознести их за облака, к бессмертию. Всю церемонию освящали лампады и окуривали благовония. В рядовых общинах для аналогичных целей проводили обряд «таяния души»: души приглашались для купания в специально сооруженном бассейне, где растворяли свою земную оболочку и улетали на небо23.
«Деды» считались обитателями далекого загробного мира, и само их название указывает, что они представляли старшее поколение. К другой категории принадлежали покойники, которые не избыли свой жизненный срок, а именно младенцы, умершие без крещения, молодые люди, не успевшие вступить в брак, убитые, самоубийцы, погибшие от пьянства и т. п. Они не следовали на тот свет за «дедами», а оставались в мире людей, беспокоя живых и превращаясь в упырей – вампиров, которых Александр Сергеевич Пушкин ошибочно назвал вурдалаками, смешав с другими представителями нечистой силы – волками-оборотнями волкодлаками (волколаками). Самыми страшными, согласно народным поверьям, были самоубийцы, не прошедшие обряд церковных похорон. Они представляли опасность для всей общины, поскольку могли стать причиной стихийных бедствий, болезней и неурожая. Недаром Николай Алексеевич Некрасов, хорошо знавший народные традиции, написал в стихах, которые легли в основу народной песни:
Ой, беда приключилася страшная,
Мы такой не видали вовек,
Как у нас, голова бесшабашная,
Застрелился чужой человек <…>
Осмотрел его лекарь скорешенько
И велел где-нибудь закопать…
В этих словах звучит не просто сочувствие к чужаку: противоестественное прерывание человеческой жизни угрожает нормальному бытованию всего «небогатого села», которое с ужасом ждет общей беды. Самоубийц и опойц (умерших от пьянства) не предавали земле, чтобы не оскорбить кормилицу – «мать сыру землю», а забрасывали («закладывали») хворостом и листвой. Именно поэтому, как считал знаменитый этнограф Дмитрий Константинович Зеленин (1878–1954), на Русском Севере их называли «заложными»24. Они бродили по земле, пугая близких и распространяя несчастья, болезни и неурожай. Если какое-либо бедствие постигало русскую деревню, ее жители искали причину прежде всего в неправильном погребении «заложных»: выкапывали из могил самоубийц, выбрасывали труп в безлюдное место, болото и т. п. Напрасно еще в XIII веке епископ Серапион Владимирский увещевал «маловерцев», напоминая, что грехи живых, а не мертвых – причина их бед. С вредоносными мертвецами продолжали расправляться, перезахоранивая на пустырях, вбивая осиновый кол в гроб или могилу, переворачивая труп лицом вниз. Иногда на могилу сыпали раскаленные угли, что напоминает об архаичном обряде трупосожжения – самого радикального способа избавиться от опасного тела и окончательно отправить «заложного» на тот свет.
Тем не менее и с «заложными» покойниками пытались наладить отношения с помощью поминальных обрядов. Именно поэтому на Троицкую, или Русальную, неделю устраивали общие поминки. Считалось, что весной, во время цветения ржи, умершие до срока девушки и дети, ставшие русалками, выходят с того света и вредят живым. Одновременно они были полезны и опасны: защищали цветущую рожь и наказывали тех, кто работал в поле в праздник, вытаптывали посевы и т. п. Эти страхи заставляли русских людей устраивать обряд проводов или изгнания русалки, роль которой исполняла увешанная венками ряженая (ср. проводы «дедов»). Русалкам, как и «дедам», в последнюю ночь Русальной недели оставляли ужин или вывешивали на деревьях одежду. (Об античных истоках культа русалок – розалиях, – когда могилы умерших до срока людей увешивали венками только что расцветших роз, подробнее будет рассказано в главе 10.)
Задушки. Цыпрян Дыльчинский, 1879 г.
National Museum in Warsaw
Несмотря на то что «деды» считались предками, то есть благодетелями живых родичей, они сохраняли и свойства опасных мертвецов. Именно поэтому общение с иным миром считалось одновременно необходимым и опасным. Слово «дед» в фольклоре могло означать и представителя нечистой силы (домового), и просто мертвеца, и даже упыря, а во время календарных праздников – ряженого, то есть святочного деда у русского народа. Праздничный образ новогоднего Деда Мороза тоже связан с этой фольклорной архаикой. Мороза, как и предков, приглашали на ужин во время Святок с ложкой кутьи или киселя, а иногда призывали, влезая на печь: «Мороз, Мороз, не бей наш овес!»
Ближайшие параллели культа предков у славян можно найти в древних традициях, относящихся к индоевропейским народам. Например, среди таких предков – древнеиндийские питары, чье название также означает «отцы». При помощи поминальных жертвоприношений создавалось новое тело покойного – прета, и восполнялись изъяны в претворении закона добродетели – дхармы:
Жертвоприношение ради мертвого, выполненное родственниками, есть основа для счастья умершего25.
Гаруда-пурана 8, 14
Проклятые души, которые не стали питарами, превращались в вампиров-пишачей, питающихся человеческим мясом и кровью. Триада благих существ – боги (дева), люди и питары – противостояла демонической триаде асуров, ракшасов и пишачей.
У древних иранцев приписываемая Заратуштре религия зороастризм знала семь главных календарных праздников. Первый связывался с сотворением небес, последний – с сотворением человека и его покровителей фравашей. Он также был посвящен угощению предков в последний вечер зороастрийского года – накануне весеннего равноденствия.
Антестерии у греков
Антестериями (или анфестериями) в античной культуре назывался весенний праздник пробуждения природы, который с особенным размахом праздновался в Афинах в честь бога Диониса. Последний день антестерий был посвящен мертвым и отражал представление об их враждебности. Так, душам умерших приносили жертвы, но одновременно старались изгнать их из храмов и жилищ. Для этого храмы закрывали, а двери жилых помещений мазали смолой, которую считали оберегом от злых сил, или жевали листья боярышника – схожего апотропея26. После принесения жертв мертвым и их предводителю Гермесу Психопомпу (Проводнику душ), гостей с того света прогоняли словами: «Ступайте прочь, керы27, антестерии миновали!» Позднее прогонять стали лишь тех усопших, которых действительно можно было заподозрить во враждебности: преждевременно умерших, погибших насильственной смертью, непогребенных и т. п. Недаром их включали в свиту Гекаты.
На античной общине лежала обязанность заботиться о соблюдении погребальных обрядов. Если у умершего не было родственников, которые могли правильно похоронить его, вся ответственность ложилась на демарха, главу общины. Обнаруженный непогребенный труп требовалось хотя бы символически присыпать тремя пригоршнями земли. Непохороненный представлял опасность для живых, поскольку превращался в ходячего мертвеца (вспомним хотя бы сетования Патрокла в «Илиаде»). Согласно мифу, в Аттике погребальные обряды ввел сам Кекроп – рожденный из земли первый царь. Именно он велел хоронить умершего в могиле, а сверху высеивать хлебные семена, чтобы приобщить мертвеца к матери-земле.
Мраморная стела (надгробный камень). Греция, середина IV в. до н. э.
The Metropolitan Museum of Art
Перед погребением покойника обмывали и выставляли на убранном ложе ногами к дверям, затем возлагали на него венок, рядом ставили сосуды с маслом и благовониями. У дверей вешали ветвь кипариса – в знак того, что в доме покойник; здесь же располагали сосуд с водой, принесенной из чужого дома, чтобы ею могли омыться те, кто прикасался к телу. Мертвых в Древней Греции принято было оплакивать. Однако позже законы Солона запретили чрезмерное проявление скорби, царапанье лица, раздирание одежд, приглашение наемных плакальщиков и т. п., потому что это считалось варварством. (Впрочем, даже австралийцы-аборигены сдерживали скорбь, особенно когда она доходила до разрушения жилища умершего.) Погребение в античную эпоху совершалось на третий день (позже этой традиции следовали христиане). Причем вынести тело нужно было до восхода солнца, чтобы светило не осквернилось видом трупа.
Похороны и кремация сосуществовали как у греков, так и у римлян. Сын умершего должен был собрать кости из погребального костра, положить их в урну и закопать в могиле, над которой устанавливалась стела-надгробие. В знак грядущей кровной мести перед убитым ближайший родственник нес копье, которое затем вонзали в могилу (о копьях мы еще будем говорить в связи с героями саг).
Кладбища, или некрополи, в Античности должны были располагаться вне жилых кварталов вдоль дорог, так как считалось, что гробницы внутри города оскверняют его. Законом регулировалось и устройство памятников, например запрещалось возводить роскошные сооружения. Археолог Гордон Чайлд (1892–1957) писал, что уровень цивилизации можно измерить по тому, сколько сил общество тратило на сооружение погребальных памятников, а сколько – на повседневный быт и удобства. Гробницы древнеегипетских царей были гораздо роскошнее их дворцов.
После очистительных обрядов участники погребения собирались на поминальный пир, хозяином которого считался покойник. Усопшего должны были поминать добрым словом и превозносить его заслуги. На третий и девятый дни яства полагалось приносить на могилу, где дополнительно совершались возлияния. Поминания происходили также в день рождения покойного, 30-го числа каждого месяца и в пятый день месяца боэдромион – общий поминальный день.
Поминальными считались второй и третий дни антестерий. Общее веселье первого дня – «дня открытия бочек», подразумевающего возлияния, – прерывалось, поскольку, согласно поверьям, покойники возвращались в свои дома. Третий день именовался «днем горшков», поскольку для покойников и духов преисподней (кер) выставляли горшки с кашей из разного зерна, что опять-таки означает панспермию, подобную славянской кутье. При совершении возлияний на могилах произносили уже ранее цитированное заклинание: «Ступайте прочь, керы, антестерии миновали!» Несмотря на то что умершие отождествлялись с керами, злыми духами, их просили уйти из мира живых так же, как славяне выпроваживали родичей-«дедов».
В Древнем Китае, согласно древнейшему собранию гимнов «Шицзин» (II, VI, 5), предков, явившихся на жертвенный пир, встречали и провожали музыкой, а наряду с яствами в изобилии подавалось вино.
У римлян в календарные праздники в мир живых приходили духи маны. Их имя подразумевало «добрых» предков, хотя эти выходцы с того света могли оказаться также злобными. Покровителями домашнего очага и хозяйства считались лары (гении).
В дни календарной активности предков семейство собиралось возле очага, а глава семьи ночью выходил из дома, чтобы бросить им горсть вареных бобов. Возможно, это «кормление» было в том числе оберегом от вторжения мертвецов, которым предстояло пересчитать рассыпавшиеся бобы.
Умершие предки участвовали в похоронах и сопровождали покойника к погребальному костру. Их изображали актеры в масках. Один из них шел впереди гроба и копировал внешность и жесты умершего, потому что вскоре тот должен был присоединиться к манам.
Биритуализм: кремация и ингумация в балтославянской традиции
Для погребальной обрядности славян и родственных им балтов I и начала II тысячелетий н. э. в той или иной мере был свойствен биритуализм – сочетание или чередование обрядов кремации (трупосожжения) и ингумации (погребения в могиле). Более того, биритуализм характерен и для погребальных практик их предков – культурно-исторических общностей, которые предшествовали выделению балтийских, славянских, кельтских и других этнических общностей, а также «древнеевропейцев» – носителей так называемых культур боевых топоров и шнуровой керамики раннего бронзового века (где господствовала ингумация) и последующих культур полей погребений с позднего бронзового до раннего железного веков (для которых характерна кремация).
Кремация в первую очередь ассоциировалась с очищением покойника от разложения (нечистоты). Именно так в X веке объяснил этот обычай дружинник-рус арабу Ибн-Фадлану, упрекая мусульман в том, что они оставляют покойника гнить в могиле. Сожжение умершего считалось самым надежным способом отправить его на тот свет, особенно если мертвец подозревался в вампиризме.
Ингумация тесно связывалась с представлением об устройстве повседневной жизни покойника на том свете, поэтому в домах-могилах при раскопках обнаруживают утварь, одежду, снаряжение и даже всевозможные транспортные средства (коней, ладьи и т. п.) для путешествия в иной мир.
После кремации останки собирались в новое «тело» в виде урны, которая часто воспроизводила человеческую фигуру или дом, а сам костер, устроенный на манер погребального ложа, воплощал идею могильного жилища (о чем пойдет речь в главе 4). Над такими кострищами сверху насыпали могилу-курган.
Похороны Совия
Этиологический сюжет, посвященный происхождению обряда кремации у «языческих» народов, прежде всего у «литовского рода» (до XV века литовцы сохраняли язычество), содержится в Виленском хронографе, составленном западнорусским книжником в середине XIII века. Этот текст детально исследован с точки зрения индоевропейской ретроспективы филологом Владимиром Николаевичем Топоровым (1928–2005)28, указавшим славянские, греческие, хеттские и другие соответствия самой терминологии обряда трупосожжения, включая имя Совий, означающее способ помещения кремируемого на погребальный костер, в печь и т. п.
В тексте рассказывается о том, как некий человек по имени Совий поссорился со своими детьми и в гневе сошел в ад. Один из сыновей отправился на его поиски и, найдя отца, пытался предать его погребению разными способами. Последовательность собственно обрядовых действ – «похорон Совия» – представлена в тексте хронографа как некий эксперимент. Сошедшего в «ад» Совия сначала похоронили в земле (сын «сътвори емоу ложе и погребе и въ земли»), а наутро погребенный «возопил», что «чръвми изъеден бых и гады». Тогда сын, совершавший ритуал, «вложил» Совия «въ древо», но наутро отец снова посетовал, что «пчелами и комары многыми снеденъ бых». Наконец, сын «сътворивъ крадоу огненоу великоу и връже и на огнь». И наутро Совий признался, что спал «как дитя в колыбели». Примечательно, что в другом описании того же сюжета говорится, что Совий «на краде огньней изгоревшю, яко на въздоусе покойноу быти». Составитель хронографа относит времена Совия к библейским «летам Авимелеха», хотя и ныне «литовский род», ятвяги, пруссы и «иныя многы языкы» сжигают мертвые тела «на крадах», как в языческие «эллинские» времена сожгли Ахилла. Народы эти «нарекаются совицею» и чтут Совия как проводника душ в преисподнюю, введшего обряд трупосожжения («языческую прелесть»).
Финальной стадии похорон вождя русов в рассказе араба Ибн-Фадлана, как и в описании «похорон Совия», предшествует предварительная («лиминальная») стадия – ингумация. После смерти мертвеца поместили на десять дней во временную могилу, пока готовились к сожжению. Когда руса извлекли из могилы для перемещения на костер, «он уже почернел от холода той страны». Это замечание Ибн-Фадлана совпадает с описанием другого очевидца – англосаксонского купца Вульфстана, который побывал в земле пруссов в IX веке. Он свидетельствовал, что «есть у эстов (пруссов. – В. П.) обычай, что когда человек умирает, он лежит в [своем] доме, несожженный, со своими родственниками и друзьями, месяц, а иногда и два <…>. И все время, пока тело находится в доме, он должны пить и участвовать в состязаниях, до того дня, когда его сожгут. <…> И есть среди эстов племя, которое может создавать холод; и поэтому покойник лежит так долго и не разлагается»29.
Ингумация, таким образом, связана с присутствием умершего в «доме» (доме-могиле) среди сородичей, справляющих тризну на погребальном пире. Недопустимым считалось разложение трупа в могиле, поедание его «гадами» – это было свойство вредоносного мертвеца, колдуна или ведьмы, обитателя преисподней. Именно поэтому тело требовалось максимально сохранить до сожжения, используя холод.
При «похоронах Совия» ингумацию и кремацию разделяла еще одна лиминальная стадия – похороны «в древе». Показательно, что Совия на древе донимают не только комары, но и пчелы, которые в народных (в том числе балтославянских) верованиях не относят к классу «гадов». Напротив, они приурочены к стволу «трехугодливого» мирового древа, соединяющего небо и землю. «Похороны Совия», таким образом, последовательно описывают путь умершего с земли на небо и отражают космологию ритуала. По сути, таким «описанием» оказывается каждый погребальный обряд: в частности, на кургане, насыпанном над погребальным кострищем руса, возвели столп из священного дерева – обрядовую ипостась мирового древа.
В этом отношении обряд трупосожжения у славян в Начальной летописи видится как параллель всему циклу «похорон Совия» и проясняет его лиминальную часть, «вложение в древо»: «И аще кто умряше, творяху тризну над ним, и по семь творяху кладу велику (курсив мой. – В. П.), и възложахуть и на кладу, мертвеца сожьжаху и посемь собравше кости в судину малу, и поставляху на стопе на путех»30. Дело в том, что в древнерусском языке слово клада, «колода», имеет несколько взаимосвязанных значений, в том числе «гроб, выдолбленная колода». Между «двумя кладами» был похоронен – вложен в дерево – убитый врагами князь Глеб, который покоился во временной могиле, пока его тело не было перенесено в церковь.
Другое значение «клады» – кладка из бревен для погребального костра, которую сооружают для трупосожжения. В более позднем Радзивилловском списке «Повести временных лет» слово «клада» заменено на крада. «Крада» в древнерусском языке имеет значения, связанные с ритуалами сожжения, а именно «погребальный костер» и «жертвенник, на котором сжигаются жертвенные животные»31. На краде, согласно балтской традиции, для сожжения поместили и тело Совия.
Тем не менее балтославянские соответствия не должны заслонять первоначальный текст «Повести временных лет», в котором упомянута клада. Нестор-летописец, воспроизводивший древний обряд (к концу XI века трупосожжение могло сохраняться лишь в лесной глухомани у вятичей), мог реинтерпретировать передающий его текст и принять «колоду» за кладку костра. В любом случае трехчастная структура обряда – устройство клады, тризна и сожжение – сохраняется, и при подготовке и проведении тризны умерший покоится во временном пристанище, но не в земле, а в или на дереве, в гробу-колоде или на кладке костра.
Эта реконструкция промежуточной стадии погребального ритуала временным помещением умершего «в дерево» перед кремацией подкрепляется описанием погребального обычая, введенного легендарным предком литовских великих князей Швинторогом, в Хронике польского историка XVI века Матея Стрыйковского и западнорусских летописях. Швинторог отвел священное место для кремации князей в устье реки Вилии. Таким образом он проявил себя как культурный и «генеалогический» герой, а не мифический основатель традиции (первопредок), каким был Совий, поскольку в завете Швинторога упомянуты исторические и географические реалии, притом что сама традиция трупосожжения возводится Стрыйковским к античным временам Энея. В связи с этим кажется естественным стремление хронологически приурочить наказ легендарного князя и реалии обряда ко времени начала литовской государственности и основания Вильнюса.
Для интересующей нас последовательности погребальных действ, выполняемых по завету Швинторога его сыном, характерно, что после сожжения на костре, где с князем лежали любимые конь, сокол и собака (животные разных космических сфер), а также когти рыси и медведя, чтобы он смог взобраться на гору (попасть на тот свет), его кости были собраны и помещены в гроб, над которым насыпали могилу (курган). Этот акт при сравнении со сходным славянским обычаем кажется довольно странным, поскольку для кальцинированных костей, оставшихся после сожжения трупа, достаточно «судины малой» – погребальной урны, известной всем культурам, практикующим кремацию, начиная с бронзового века. Упоминание гроба, куда были сложены кальцинированные кости литовского князя, отражает переход от языческой к христианской кремации.
Биритуализм создавал особую догматическую проблему при становлении монотеистических авраамических религий, проповедовавших телесное воскрешение мертвых перед Страшным судом. Особенно актуальной она оказалась для римского периода, когда господствовала кремация, но также практиковался биритуализм, и умерших членов семей могли как сжигать, так и захоранивать в склепах. Нехватка места в древних некрополях принуждала устраивать массовые захоронения кремированных останков в колумбариях и погребение тел в подземных катакомбах. Эта же проблема характерна для современной эпохи, создавшей «похоронную индустрию»32. Священное Писание поясняло, что кремация не мешает умершему попасть на Суд Божий, потому что Всевышний, создавший человека из праха земного, призовет кремированного в его телесном обличье.
В период зарождения античной культуры, основания полисов и некрополей биритуализм принимал различные исторические формы. Так, в городе Эретрия на Эвбее в западной части некрополя археологи обнаружили только следы кремации, а в восточной части – ингумации. Кремации подвергались взрослые, способные носить оружие, которое включалось в погребальный инвентарь, а в земле хоронили останки детей, поскольку дети не были «приготовлены» к функции воинов и не прошли инициацию, которую в погребальном культе воплощала кремация33.
Глава 3. Культ черепов и происхождение портрета
Все разнообразие погребальных обрядов, по мнению Сергея Александровича Токарева, было связано с двумя противоположными тенденциями, сосуществующими в погребальном культе. С одной стороны, это было стремление сохранить умершего предка вблизи коллектива, то есть законсервировать его тело в некрополе, могиле на стойбище и т. п. С другой – желание отправить мертвеца, а с ним и духов смерти в далекий загробный мир. Зачастую считалось, что души мертвых постоянно находятся вблизи трупа и отправляются на тот свет лишь после второго окончательного погребения, когда сгниет тело. Духи страны мертвых провожали душу новичка к новому обиталищу.
Смерть как прекращение телесного существования во все времена воспринималась как драма. С нее начинается «Илиада»:
Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,
Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал:
Многие души могучие славных героев низринул
В мрачный Аид и самих распростер их в корысть плотоядным
Птицам окрестным и псам (совершалася Зевсова воля)34.
Погребальный обряд примирял живых с потерей близких, но неоднозначно интерпретировался в разных традициях. Так, у греков непогребенных мертвецов, доставшихся стервятникам, ждала плохая участь в преисподней, а кельты и унаследовавшие их обычаи ирландцы, напротив, верили, что очищенные от плоти кости открывали павшим воинам доступ в воинский рай. Если от умершего ждали помощи с того света, то у греков он почитался как герой (его память увековечивалась курганом) или как предок в виде особого фетиша у народов Африки.
Африканцы верили, что погребальный ритуал помогает умершему добраться до «деревни мертвых», а затем, уже в иной ипостаси, вселиться в свою статуэтку и занять место на алтаре предков. Весь период от смерти до окончания траура душа умершего находилась в пути, а сопровождали ее помощники-животные – принесенные в жертву или сделанные в виде статуэток (например, обезьяна и собака у догонов), а также боги-проводники. Перед церемонией прощания и плачем по умершему делали перерыв в несколько часов, чтобы убедиться, что душа не желает вернуться и навсегда покинула тело. В Новой Гвинее около головы похороненного папуаса втыкали бамбуковую палку, которая затем выступала над могилой. С помощью этого примитивного надгробия дух предка и тотемное животное могли иногда навещать свои тела в земле.
Совершавшие погребение прибегали ко всякого рода ухищрениям, чтобы дух умершего, если он чем-то недоволен, не смог вернуться в свой дом. Проще всего было вынести его, повернув на живот и завязав глаза, чтобы он не видел обратного пути. Выносили также не через дверь, а через пролом в стене ногами вперед, чтобы шел прочь от дома. (Так же хоронили князя Владимира Святославича, о чем пойдет речь в главе 11.) Папуасы рассказывали, что однажды вдовец, которого изводила супруга, решил отомстить ей после смерти, поэтому не совершил положенного обряда и не снял повязку с глаз покойной. Однако позже страх и угрызения совести все же измучили злопамятного мужа. Жена стала являться ему во сне в виде страшного призрака. Вдовец умолил жреца раскопать могилу, чтобы снять повязку, потому что решил, что с повязкой на глазах жена не может найти себе пищу на том свете и поэтому не дает ему покоя. Когда могила была раскопана, открылось ужасное зрелище: у жены не было головы. Оказалось, заезжий антрополог купил у аборигенов ее череп для музея.
Этрусский саркофаг, II в. до н. э.
The Metropolitan Museum of Art
Надежным способом сохранить рядом с собой благодетельного предка считались ритуалы создания для него нового, неразлагающегося тела. Для этого делали глиняные или металлические урны, а также оссуарии35, куда складывали кости покойника. Многие народы Средиземноморья и древней Европы часто придавали им антропоморфный вид или изготавливали в виде жилища. У многих народов вместилищами душ предков также считались специальные статуэтки – куклы. Например, в могилы детей римляне клали статуэтки богов-покровителей – Орфея или Меркурия как проводников душ, а также Эрота и Венеры.
Африканцы конго до сих пор изготавливают надгробные фигурки минтади. Они хранятся в семье и оберегают дом в отсутствие хозяина. В момент смерти душа вселяется в каменную фигурку, которая становится двойником усопшего, и ее помещают на могилу.
На домашних алтарях аньи и ашанти в Гане принято хранить изображения усопших. Распространены также резные маски – изображения духов мертвых.
В Полинезии дух умершего вселяется в манекен, увенчанный его собственной высушенной головой. После погребальных обрядов черепа помещают в домики мертвых и продолжают заботиться о них: приносят пищу, делятся с ними мечтами и планами и т. п. В Новой Каледонии умершего хоронят в сидячем положении и оставляют голову высунутой из могилы. Череп, лишившийся мягких тканей, используют, чтобы при помощи глины и смолы воссоздать портрет покойника.
Поскольку голову в разных культурах часто считали вместилищем души, развитие получили обычаи ритуального хранения черепов предков, а также охоты за головами, скальпами и т. п.
У африканцев пангве считается, что душа умершего продолжает скитаться среди живых в образе дикого зверя, чтобы отомстить тому, кто умертвил ее тело. Рассказывают, что умерший отец, оставивший сына без наследства, может пожертвовать ему свою жизнь на том свете. Он превращается в тигра и позволяет сыну убить себя (а значит, и свою душу), чтобы сын продал его шкуру и на вырученные деньги женился. Умирающий пангве во время агонии видит души предков и приветствует их словами: «Вот они!» Однако, прежде чем он примет приглашение отправиться вместе с ними в страну демиурга Нзамби, он часто существует некоторое время в тени деревьев, где по ночам можно услышать его шепот. Примерно через год усопший отправляется в страну Нзамби, в честь чего семья устраивает пир и пляски. Под страной душ понимается счастливая местность, где живут так же, как на земле, только без земных забот. «Злые люди» получают там прощение, и каждый мертвый безмятежно счастлив. Однако души не остаются в этой стране навечно. Когда они состарятся и одряхлеют, Нзамби, «который не терпит ничего безобразного», выбрасывает их вон. Они падают на землю пангве, где продолжают существовать в виде слабых и невидимых существ. Термиты чувствуют их присутствие и воздвигают над ними свои гнезда. Поскольку в термитниках заключена частица магического вещества душ мертвых, их части используют в качестве амулетов. Вера в то, что термиты являются носителями вещества человеческой души, распространена также в Океании. Когда термитник распадается, это означает, что души вернулись в свое исходное состояние – стали пылью, из которой образовался весь мир, в том числе живые существа. Отныне мертвый будет жить только в своем черепе, который семья выкапывает и держит в барабане для черепов в собственной хижине. К таким черепам принято обращаться с просьбами о помощи.
Николай Николаевич Миклухо-Маклай (1846–1888) рассказывал об обычае папуасов хоронить умершего прямо в собственной хижине, где продолжали жить его родственники. Через некоторое время родичи отделяли череп от тела, а от черепа – нижнюю челюсть. Такой амулет ближайший родственник умершего носил как плечевой браслет.
Маски в погребальных обрядах изображают покойного и духов, которые провожают его душу. У пангве погребальная маска окрашена в белый цвет, потому что в Африке дух смерти имеет красивое белое женское лицо. При этом устрашающие зооантропоморфные образы, представляющие хтонические силы, выполняют в погребальном обряде охранительную функцию.
У народа фанг из Габона черепа предков хранятся в особом коробе вместе с семейными ценностями. Количество черепов свидетельствует о древности рода. На крышке такого реликвария помещается деревянная статуэтка биери – страж или вместилище духа предка. У бакота прах предков в домашнем реликварии охраняют фигурки мбулу. Чем больше черепов хранится в таком реликварии, тем знатнее семья.
Часто выкопанные из земли черепа предков расписывают красками, украшают мелкими предметами и при помощи глины придают им портретное сходство с умершим человеком, вставляя вместо глаз раковины. Это один из древнейших известных науке погребальных ритуалов человечества. Такие черепа обнаружены при раскопках в Иерихоне (Палестина), их датируют VII тысячелетием до н. э., когда люди еще не научились делать посуду из глины. Один из найденных черепов представляет собой удивительную реконструкцию лица при помощи гипса и является древнейшим образцом портрета. Судя по тому, что черепа были забиты землей, их извлекали из могил. В захоронениях находят и безголовые тела. А значит, охота за головами была присуща не только «дикарям» южных морей и упомянутым собирателям музейных коллекций.
Гомер, создатель «Илиады», упоминает, что обычай добывания черепов был не чужд и ахейским героям. Отрезать голову врагу для ахейцев значило завладеть его душой – псюхе, поскольку голова была ее обиталищем. Библейский Давид, поразивший Голиафа в лоб из пращи, также отрубил ему голову на поле боя. Среди европейских народов культ черепов был особенно развит у кельтов. Головы убитых врагов посвящались умершим героям – покровителям племени или предкам. Такие трофеи хранились в кельтских жилищах.
Пророчествующие черепа: Мимир и Орфей
В древнескандинавской «Саге об Инглингах» рассказывается о войне двух родов богов – асов (главой которых был Один) и ванов. Заключив мир, они должны были обменяться заложниками, которые в стане бывших врагов получали почетный статус. От асов к ванам пошли Хёнир, так как асы сказали, что он будет хорошим вождем, и Мимир. Хёнир получил в Ванахейме («жилище ванов») причитающееся ему место вождя, а Мимир стал его советником. Однако, когда Мимира не было рядом с Хёниром на тинге (собрании богов), тот не смог сам принять решения. «Пусть решают другие», – говорил этот ас. Ваны заподозрили, что асы обманули их и Хёнир не такой уж хороший вождь. Их гнев пал на невиновного Мимира (увы, такова судьба заложников). Ваны отрубили Мимиру голову и отправили ее к асам. Тогда Один взял голову Мимира, забальзамировал ее, произнес заклинание – и голова ожила. Теперь бог мог беседовать с ней о судьбах грядущего, ведь ее обладатель был на том свете и передавал те сведения, о которых не знали даже боги. Кстати, здесь к месту будет вспомнить о судьбе лишившегося головы Берлиоза из знаменитого романа Михаила Афанасьевича Булгакова.
Сборник средневековых валлийских легенд «Мабиногион» содержит схожий рассказ о войне между валлийцами и ирландцами. Предводитель валлийцев герой-великан Бран был ранен отравленным дротиком и, умирая, велел уцелевшим валлийцам отрубить ему голову. С ней его соратники должны были вернуться в Лондон и похоронить ее на Белом холме, лицом к континенту – «стране франков». Их 120-летнее странствие с головой описывается как посещение райского острова, где они заняты бесконечным пиршеством под пение вещих птиц. Голову Брана все же захоронили по его завету на лондонской возвышенности, и она была призвана защищать Британию от нашествий с континента. Согласно преданию, легендарный король Артур велел выкопать ее, поскольку хотел быть единственной защитой британского королевства. После смерти Артура остров завоевали англосаксы36.
Миф о пророчествующем черепе, возможно, был известен еще «древнеевропейцам» – общим предкам германцев-скандинавов и греков-ахейцев. Рассказывали, что спартанский царь Клеомен хранил голову своего друга Архонида в сосуде с медом и совещался с ней, когда нужно было принимать важные решения. Певец Орфей, ослушавшийся Аида и обернувшийся к своей Эвридике, не почитал Диониса, за что был растерзан его служительницами-менадами. Уцелела лишь голова, которая поплыла на остров Лесбос к Аполлону, где продолжала пророчествовать.
В индийском мифе демон Раху, дракон-оборотень, смог отпить из чаши с амритой – напитком бессмертия, приняв облик бога. Но всевидящие Солнце и Луна обнаружили оборотня, и Вишну отсек ему голову. Однако амрита уже пролилась в горло демона, и его голова стала бессмертной. С тех пор Раху преследует Солнце и Луну, стремясь пожрать их, отчего происходят солнечные и лунные затмения.
Череп мертвеца: чукотская баллада и русская былина
Известная европейская романтическая баллада повествует об убитом женихе, вернувшемся за тоскующей невестой с того света (см. скандинавский сюжет в главе 9). Будучи в царской ссылке, отечественный этнограф Владимир Германович Богораз (1865–1936) записал похожую историю у чукчей.
Некая девушка нашла в тундре череп и принесла домой. Она заботливо уложила его в свой вещевой мешок и временами вынимала, ласково с ним разговаривая и улыбаясь ему. Череп улыбался в ответ. Однажды родители девушки заметили нечто странное, а когда увидели общение дочери с черепом, то вместе с сородичами в ужасе бежали со стойбища. Девушка разрыдалась и оттолкнула череп, а тот укатился искать свое тело. Вскоре он вернулся в облике красивого юноши, и молодая пара счастливо зажила вместе.
Рассказы о чудесных женихах и невестах – оборотнях (вспомним Царевну-лягушку) широко известны в сказочном фольклоре. Представление о том, что жениха или невесту нужно добыть на том свете или в далеком Тридевятом царстве, восходит к первобытному обществу, когда главным правилом брака была экзогамия, при которой невесту брали из чужого рода. Череп был воплощением умершего, его духа и жизненной силы, которую он мог проявлять в мире живых как чудесный жених.
Распятие с четырьмя ангелами – у подножия креста изображен череп Адама. Гравюра Мартина Шонгауэра, XV в.
The Metropolitan Museum of Art
У суданских бокко череп считался гарантом чадородия. Через год после погребения могилу предка принято было разрывать, чтобы добыть череп. Его мыли и помещали в специальном домике. Если женщина не могла зачать ребенка, ее отец обращался к черепу: «Ты старый отец, ты уже давно умер. Ты родил меня до того, как умер. Теперь я родил дочь. Она не имеет дитя. А ведь она замужем. Ты старый отец, и я прошу тебя, дай ей дитя».
Pulsuz fraqment bitdi.
