Kitabı oxu: «Погребальные обряды и культ предков. От завета Одина и некромантии до упырей и похорон Ярилы», səhifə 3

В Древнем Китае, согласно древнейшему собранию гимнов «Шицзин» (II, VI, 5), предков, явившихся на жертвенный пир, встречали и провожали музыкой, а наряду с яствами в изобилии подавалось вино.

У римлян в календарные праздники в мир живых приходили духи маны. Их имя подразумевало «добрых» предков, хотя эти выходцы с того света могли оказаться также злобными. Покровителями домашнего очага и хозяйства считались лары (гении).

В дни календарной активности предков семейство собиралось возле очага, а глава семьи ночью выходил из дома, чтобы бросить им горсть вареных бобов. Возможно, это «кормление» было в том числе оберегом от вторжения мертвецов, которым предстояло пересчитать рассыпавшиеся бобы.

Умершие предки участвовали в похоронах и сопровождали покойника к погребальному костру. Их изображали актеры в масках. Один из них шел впереди гроба и копировал внешность и жесты умершего, потому что вскоре тот должен был присоединиться к манам.

Биритуализм: кремация и ингумация в балтославянской традиции

Для погребальной обрядности славян и родственных им балтов I и начала II тысячелетий н. э. в той или иной мере был свойствен биритуализм – сочетание или чередование обрядов кремации (трупосожжения) и ингумации (погребения в могиле). Более того, биритуализм характерен и для погребальных практик их предков – культурно-исторических общностей, которые предшествовали выделению балтийских, славянских, кельтских и других этнических общностей, а также «древнеевропейцев» – носителей так называемых культур боевых топоров и шнуровой керамики раннего бронзового века (где господствовала ингумация) и последующих культур полей погребений с позднего бронзового до раннего железного веков (для которых характерна кремация).

Кремация в первую очередь ассоциировалась с очищением покойника от разложения (нечистоты). Именно так в X веке объяснил этот обычай дружинник-рус арабу Ибн-Фадлану, упрекая мусульман в том, что они оставляют покойника гнить в могиле. Сожжение умершего считалось самым надежным способом отправить его на тот свет, особенно если мертвец подозревался в вампиризме.

Ингумация тесно связывалась с представлением об устройстве повседневной жизни покойника на том свете, поэтому в домах-могилах при раскопках обнаруживают утварь, одежду, снаряжение и даже всевозможные транспортные средства (коней, ладьи и т. п.) для путешествия в иной мир.

После кремации останки собирались в новое «тело» в виде урны, которая часто воспроизводила человеческую фигуру или дом, а сам костер, устроенный на манер погребального ложа, воплощал идею могильного жилища (о чем пойдет речь в главе 4). Над такими кострищами сверху насыпали могилу-курган.

Похороны Совия

Этиологический сюжет, посвященный происхождению обряда кремации у «языческих» народов, прежде всего у «литовского рода» (до XV века литовцы сохраняли язычество), содержится в Виленском хронографе, составленном западнорусским книжником в середине XIII века. Этот текст детально исследован с точки зрения индоевропейской ретроспективы филологом Владимиром Николаевичем Топоровым (1928–2005)²⁸, указавшим славянские, греческие, хеттские и другие соответствия самой терминологии обряда трупосожжения, включая имя Совий, означающее способ помещения кремируемого на погребальный костер, в печь и т. п.

В тексте рассказывается о том, как некий человек по имени Совий поссорился со своими детьми и в гневе сошел в ад. Один из сыновей отправился на его поиски и, найдя отца, пытался предать его погребению разными способами. Последовательность собственно обрядовых действ – «похорон Совия» – представлена в тексте хронографа как некий эксперимент. Сошедшего в «ад» Совия сначала похоронили в земле (сын «сътвори емоу ложе и погребе и въ земли»), а наутро погребенный «возопил», что «чръвми изъеден бых и гады». Тогда сын, совершавший ритуал, «вложил» Совия «въ древо», но наутро отец снова посетовал, что «пчелами и комары многыми снеденъ бых». Наконец, сын «сътворивъ крадоу огненоу великоу и връже и на огнь». И наутро Совий признался, что спал «как дитя в колыбели». Примечательно, что в другом описании того же сюжета говорится, что Совий «на краде огньней изгоревшю, яко на въздоусе покойноу быти». Составитель хронографа относит времена Совия к библейским «летам Авимелеха», хотя и ныне «литовский род», ятвяги, пруссы и «иныя многы языкы» сжигают мертвые тела «на крадах», как в языческие «эллинские» времена сожгли Ахилла. Народы эти «нарекаются совицею» и чтут Совия как проводника душ в преисподнюю, введшего обряд трупосожжения («языческую прелесть»).

Финальной стадии похорон вождя русов в рассказе араба Ибн-Фадлана, как и в описании «похорон Совия», предшествует предварительная («лиминальная») стадия – ингумация. После смерти мертвеца поместили на десять дней во временную могилу, пока готовились к сожжению. Когда руса извлекли из могилы для перемещения на костер, «он уже почернел от холода той страны». Это замечание Ибн-Фадлана совпадает с описанием другого очевидца – англосаксонского купца Вульфстана, который побывал в земле пруссов в IX веке. Он свидетельствовал, что «есть у эстов (пруссов. – В. П.) обычай, что когда человек умирает, он лежит в [своем] доме, несожженный, со своими родственниками и друзьями, месяц, а иногда и два <…>. И все время, пока тело находится в доме, он должны пить и участвовать в состязаниях, до того дня, когда его сожгут. <…> И есть среди эстов племя, которое может создавать холод; и поэтому покойник лежит так долго и не разлагается»²⁹.

Ингумация, таким образом, связана с присутствием умершего в «доме» (доме-могиле) среди сородичей, справляющих тризну на погребальном пире. Недопустимым считалось разложение трупа в могиле, поедание его «гадами» – это было свойство вредоносного мертвеца, колдуна или ведьмы, обитателя преисподней. Именно поэтому тело требовалось максимально сохранить до сожжения, используя холод.

При «похоронах Совия» ингумацию и кремацию разделяла еще одна лиминальная стадия – похороны «в древе». Показательно, что Совия на древе донимают не только комары, но и пчелы, которые в народных (в том числе балтославянских) верованиях не относят к классу «гадов». Напротив, они приурочены к стволу «трехугодливого» мирового древа, соединяющего небо и землю. «Похороны Совия», таким образом, последовательно описывают путь умершего с земли на небо и отражают космологию ритуала. По сути, таким «описанием» оказывается каждый погребальный обряд: в частности, на кургане, насыпанном над погребальным кострищем руса, возвели столп из священного дерева – обрядовую ипостась мирового древа.

В этом отношении обряд трупосожжения у славян в Начальной летописи видится как параллель всему циклу «похорон Совия» и проясняет его лиминальную часть, «вложение в древо»: «И аще кто умряше, творяху тризну над ним, и по семь творяху кладу велику (курсив мой. – В. П.), и възложахуть и на кладу, мертвеца сожьжаху и посемь собравше кости в судину малу, и поставляху на стопе на путех»³⁰. Дело в том, что в древнерусском языке слово клада, «колода», имеет несколько взаимосвязанных значений, в том числе «гроб, выдолбленная колода». Между «двумя кладами» был похоронен – вложен в дерево – убитый врагами князь Глеб, который покоился во временной могиле, пока его тело не было перенесено в церковь.

Другое значение «клады» – кладка из бревен для погребального костра, которую сооружают для трупосожжения. В более позднем Радзивилловском списке «Повести временных лет» слово «клада» заменено на крада. «Крада» в древнерусском языке имеет значения, связанные с ритуалами сожжения, а именно «погребальный костер» и «жертвенник, на котором сжигаются жертвенные животные»³¹. На краде, согласно балтской традиции, для сожжения поместили и тело Совия.

Тем не менее балтославянские соответствия не должны заслонять первоначальный текст «Повести временных лет», в котором упомянута клада. Нестор-летописец, воспроизводивший древний обряд (к концу XI века трупосожжение могло сохраняться лишь в лесной глухомани у вятичей), мог реинтерпретировать передающий его текст и принять «колоду» за кладку костра. В любом случае трехчастная структура обряда – устройство клады, тризна и сожжение – сохраняется, и при подготовке и проведении тризны умерший покоится во временном пристанище, но не в земле, а в или на дереве, в гробу-колоде или на кладке костра.

Эта реконструкция промежуточной стадии погребального ритуала временным помещением умершего «в дерево» перед кремацией подкрепляется описанием погребального обычая, введенного легендарным предком литовских великих князей Швинторогом, в Хронике польского историка XVI века Матея Стрыйковского и западнорусских летописях. Швинторог отвел священное место для кремации князей в устье реки Вилии. Таким образом он проявил себя как культурный и «генеалогический» герой, а не мифический основатель традиции (первопредок), каким был Совий, поскольку в завете Швинторога упомянуты исторические и географические реалии, притом что сама традиция трупосожжения возводится Стрыйковским к античным временам Энея. В связи с этим кажется естественным стремление хронологически приурочить наказ легендарного князя и реалии обряда ко времени начала литовской государственности и основания Вильнюса.

Для интересующей нас последовательности погребальных действ, выполняемых по завету Швинторога его сыном, характерно, что после сожжения на костре, где с князем лежали любимые конь, сокол и собака (животные разных космических сфер), а также когти рыси и медведя, чтобы он смог взобраться на гору (попасть на тот свет), его кости были собраны и помещены в гроб, над которым насыпали могилу (курган). Этот акт при сравнении со сходным славянским обычаем кажется довольно странным, поскольку для кальцинированных костей, оставшихся после сожжения трупа, достаточно «судины малой» – погребальной урны, известной всем культурам, практикующим кремацию, начиная с бронзового века. Упоминание гроба, куда были сложены кальцинированные кости литовского князя, отражает переход от языческой к христианской кремации.

Биритуализм создавал особую догматическую проблему при становлении монотеистических авраамических религий, проповедовавших телесное воскрешение мертвых перед Страшным судом. Особенно актуальной она оказалась для римского периода, когда господствовала кремация, но также практиковался биритуализм, и умерших членов семей могли как сжигать, так и захоранивать в склепах. Нехватка места в древних некрополях принуждала устраивать массовые захоронения кремированных останков в колумбариях и погребение тел в подземных катакомбах. Эта же проблема характерна для современной эпохи, создавшей «похоронную индустрию»³². Священное Писание поясняло, что кремация не мешает умершему попасть на Суд Божий, потому что Всевышний, создавший человека из праха земного, призовет кремированного в его телесном обличье.

В период зарождения античной культуры, основания полисов и некрополей биритуализм принимал различные исторические формы. Так, в городе Эретрия на Эвбее в западной части некрополя археологи обнаружили только следы кремации, а в восточной части – ингумации. Кремации подвергались взрослые, способные носить оружие, которое включалось в погребальный инвентарь, а в земле хоронили останки детей, поскольку дети не были «приготовлены» к функции воинов и не прошли инициацию, которую в погребальном культе воплощала кремация³³.

Глава 3. Культ черепов и происхождение портрета

Все разнообразие погребальных обрядов, по мнению Сергея Александровича Токарева, было связано с двумя противоположными тенденциями, сосуществующими в погребальном культе. С одной стороны, это было стремление сохранить умершего предка вблизи коллектива, то есть законсервировать его тело в некрополе, могиле на стойбище и т. п. С другой – желание отправить мертвеца, а с ним и духов смерти в далекий загробный мир. Зачастую считалось, что души мертвых постоянно находятся вблизи трупа и отправляются на тот свет лишь после второго окончательного погребения, когда сгниет тело. Духи страны мертвых провожали душу новичка к новому обиталищу.

Смерть как прекращение телесного существования во все времена воспринималась как драма. С нее начинается «Илиада»:

 
Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,
Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал:
Многие души могучие славных героев низринул
В мрачный Аид и самих распростер их в корысть плотоядным
Птицам окрестным и псам (совершалася Зевсова воля)³⁴.
 

Погребальный обряд примирял живых с потерей близких, но неоднозначно интерпретировался в разных традициях. Так, у греков непогребенных мертвецов, доставшихся стервятникам, ждала плохая участь в преисподней, а кельты и унаследовавшие их обычаи ирландцы, напротив, верили, что очищенные от плоти кости открывали павшим воинам доступ в воинский рай. Если от умершего ждали помощи с того света, то у греков он почитался как герой (его память увековечивалась курганом) или как предок в виде особого фетиша у народов Африки.

Африканцы верили, что погребальный ритуал помогает умершему добраться до «деревни мертвых», а затем, уже в иной ипостаси, вселиться в свою статуэтку и занять место на алтаре предков. Весь период от смерти до окончания траура душа умершего находилась в пути, а сопровождали ее помощники-животные – принесенные в жертву или сделанные в виде статуэток (например, обезьяна и собака у догонов), а также боги-проводники. Перед церемонией прощания и плачем по умершему делали перерыв в несколько часов, чтобы убедиться, что душа не желает вернуться и навсегда покинула тело. В Новой Гвинее около головы похороненного папуаса втыкали бамбуковую палку, которая затем выступала над могилой. С помощью этого примитивного надгробия дух предка и тотемное животное могли иногда навещать свои тела в земле.

Совершавшие погребение прибегали ко всякого рода ухищрениям, чтобы дух умершего, если он чем-то недоволен, не смог вернуться в свой дом. Проще всего было вынести его, повернув на живот и завязав глаза, чтобы он не видел обратного пути. Выносили также не через дверь, а через пролом в стене ногами вперед, чтобы шел прочь от дома. (Так же хоронили князя Владимира Святославича, о чем пойдет речь в главе 11.) Папуасы рассказывали, что однажды вдовец, которого изводила супруга, решил отомстить ей после смерти, поэтому не совершил положенного обряда и не снял повязку с глаз покойной. Однако позже страх и угрызения совести все же измучили злопамятного мужа. Жена стала являться ему во сне в виде страшного призрака. Вдовец умолил жреца раскопать могилу, чтобы снять повязку, потому что решил, что с повязкой на глазах жена не может найти себе пищу на том свете и поэтому не дает ему покоя. Когда могила была раскопана, открылось ужасное зрелище: у жены не было головы. Оказалось, заезжий антрополог купил у аборигенов ее череп для музея.

^{Этрусский саркофаг, II в. до н. э.}

^{The Metropolitan Museum of Art}

Надежным способом сохранить рядом с собой благодетельного предка считались ритуалы создания для него нового, неразлагающегося тела. Для этого делали глиняные или металлические урны, а также оссуарии³⁵, куда складывали кости покойника. Многие народы Средиземноморья и древней Европы часто придавали им антропоморфный вид или изготавливали в виде жилища. У многих народов вместилищами душ предков также считались специальные статуэтки – куклы. Например, в могилы детей римляне клали статуэтки богов-покровителей – Орфея или Меркурия как проводников душ, а также Эрота и Венеры.

Африканцы конго до сих пор изготавливают надгробные фигурки минтади. Они хранятся в семье и оберегают дом в отсутствие хозяина. В момент смерти душа вселяется в каменную фигурку, которая становится двойником усопшего, и ее помещают на могилу.

На домашних алтарях аньи и ашанти в Гане принято хранить изображения усопших. Распространены также резные маски – изображения духов мертвых.

В Полинезии дух умершего вселяется в манекен, увенчанный его собственной высушенной головой. После погребальных обрядов черепа помещают в домики мертвых и продолжают заботиться о них: приносят пищу, делятся с ними мечтами и планами и т. п. В Новой Каледонии умершего хоронят в сидячем положении и оставляют голову высунутой из могилы. Череп, лишившийся мягких тканей, используют, чтобы при помощи глины и смолы воссоздать портрет покойника.

Поскольку голову в разных культурах часто считали вместилищем души, развитие получили обычаи ритуального хранения черепов предков, а также охоты за головами, скальпами и т. п.

У африканцев пангве считается, что душа умершего продолжает скитаться среди живых в образе дикого зверя, чтобы отомстить тому, кто умертвил ее тело. Рассказывают, что умерший отец, оставивший сына без наследства, может пожертвовать ему свою жизнь на том свете. Он превращается в тигра и позволяет сыну убить себя (а значит, и свою душу), чтобы сын продал его шкуру и на вырученные деньги женился. Умирающий пангве во время агонии видит души предков и приветствует их словами: «Вот они!» Однако, прежде чем он примет приглашение отправиться вместе с ними в страну демиурга Нзамби, он часто существует некоторое время в тени деревьев, где по ночам можно услышать его шепот. Примерно через год усопший отправляется в страну Нзамби, в честь чего семья устраивает пир и пляски. Под страной душ понимается счастливая местность, где живут так же, как на земле, только без земных забот. «Злые люди» получают там прощение, и каждый мертвый безмятежно счастлив. Однако души не остаются в этой стране навечно. Когда они состарятся и одряхлеют, Нзамби, «который не терпит ничего безобразного», выбрасывает их вон. Они падают на землю пангве, где продолжают существовать в виде слабых и невидимых существ. Термиты чувствуют их присутствие и воздвигают над ними свои гнезда. Поскольку в термитниках заключена частица магического вещества душ мертвых, их части используют в качестве амулетов. Вера в то, что термиты являются носителями вещества человеческой души, распространена также в Океании. Когда термитник распадается, это означает, что души вернулись в свое исходное состояние – стали пылью, из которой образовался весь мир, в том числе живые существа. Отныне мертвый будет жить только в своем черепе, который семья выкапывает и держит в барабане для черепов в собственной хижине. К таким черепам принято обращаться с просьбами о помощи.

Николай Николаевич Миклухо-Маклай (1846–1888) рассказывал об обычае папуасов хоронить умершего прямо в собственной хижине, где продолжали жить его родственники. Через некоторое время родичи отделяли череп от тела, а от черепа – нижнюю челюсть. Такой амулет ближайший родственник умершего носил как плечевой браслет.

Маски в погребальных обрядах изображают покойного и духов, которые провожают его душу. У пангве погребальная маска окрашена в белый цвет, потому что в Африке дух смерти имеет красивое белое женское лицо. При этом устрашающие зооантропоморфные образы, представляющие хтонические силы, выполняют в погребальном обряде охранительную функцию.

У народа фанг из Габона черепа предков хранятся в особом коробе вместе с семейными ценностями. Количество черепов свидетельствует о древности рода. На крышке такого реликвария помещается деревянная статуэтка биери – страж или вместилище духа предка. У бакота прах предков в домашнем реликварии охраняют фигурки мбулу. Чем больше черепов хранится в таком реликварии, тем знатнее семья.

Часто выкопанные из земли черепа предков расписывают красками, украшают мелкими предметами и при помощи глины придают им портретное сходство с умершим человеком, вставляя вместо глаз раковины. Это один из древнейших известных науке погребальных ритуалов человечества. Такие черепа обнаружены при раскопках в Иерихоне (Палестина), их датируют VII тысячелетием до н. э., когда люди еще не научились делать посуду из глины. Один из найденных черепов представляет собой удивительную реконструкцию лица при помощи гипса и является древнейшим образцом портрета. Судя по тому, что черепа были забиты землей, их извлекали из могил. В захоронениях находят и безголовые тела. А значит, охота за головами была присуща не только «дикарям» южных морей и упомянутым собирателям музейных коллекций.

Гомер, создатель «Илиады», упоминает, что обычай добывания черепов был не чужд и ахейским героям. Отрезать голову врагу для ахейцев значило завладеть его душой – псюхе, поскольку голова была ее обиталищем. Библейский Давид, поразивший Голиафа в лоб из пращи, также отрубил ему голову на поле боя. Среди европейских народов культ черепов был особенно развит у кельтов. Головы убитых врагов посвящались умершим героям – покровителям племени или предкам. Такие трофеи хранились в кельтских жилищах.

Пророчествующие черепа: Мимир и Орфей

В древнескандинавской «Саге об Инглингах» рассказывается о войне двух родов богов – асов (главой которых был Один) и ванов. Заключив мир, они должны были обменяться заложниками, которые в стане бывших врагов получали почетный статус. От асов к ванам пошли Хёнир, так как асы сказали, что он будет хорошим вождем, и Мимир. Хёнир получил в Ванахейме («жилище ванов») причитающееся ему место вождя, а Мимир стал его советником. Однако, когда Мимира не было рядом с Хёниром на тинге (собрании богов), тот не смог сам принять решения. «Пусть решают другие», – говорил этот ас. Ваны заподозрили, что асы обманули их и Хёнир не такой уж хороший вождь. Их гнев пал на невиновного Мимира (увы, такова судьба заложников). Ваны отрубили Мимиру голову и отправили ее к асам. Тогда Один взял голову Мимира, забальзамировал ее, произнес заклинание – и голова ожила. Теперь бог мог беседовать с ней о судьбах грядущего, ведь ее обладатель был на том свете и передавал те сведения, о которых не знали даже боги. Кстати, здесь к месту будет вспомнить о судьбе лишившегося головы Берлиоза из знаменитого романа Михаила Афанасьевича Булгакова.

Сборник средневековых валлийских легенд «Мабиногион» содержит схожий рассказ о войне между валлийцами и ирландцами. Предводитель валлийцев герой-великан Бран был ранен отравленным дротиком и, умирая, велел уцелевшим валлийцам отрубить ему голову. С ней его соратники должны были вернуться в Лондон и похоронить ее на Белом холме, лицом к континенту – «стране франков». Их 120-летнее странствие с головой описывается как посещение райского острова, где они заняты бесконечным пиршеством под пение вещих птиц. Голову Брана все же захоронили по его завету на лондонской возвышенности, и она была призвана защищать Британию от нашествий с континента. Согласно преданию, легендарный король Артур велел выкопать ее, поскольку хотел быть единственной защитой британского королевства. После смерти Артура остров завоевали англосаксы³⁶.

Миф о пророчествующем черепе, возможно, был известен еще «древнеевропейцам» – общим предкам германцев-скандинавов и греков-ахейцев. Рассказывали, что спартанский царь Клеомен хранил голову своего друга Архонида в сосуде с медом и совещался с ней, когда нужно было принимать важные решения. Певец Орфей, ослушавшийся Аида и обернувшийся к своей Эвридике, не почитал Диониса, за что был растерзан его служительницами-менадами. Уцелела лишь голова, которая поплыла на остров Лесбос к Аполлону, где продолжала пророчествовать.

В индийском мифе демон Раху, дракон-оборотень, смог отпить из чаши с амритой – напитком бессмертия, приняв облик бога. Но всевидящие Солнце и Луна обнаружили оборотня, и Вишну отсек ему голову. Однако амрита уже пролилась в горло демона, и его голова стала бессмертной. С тех пор Раху преследует Солнце и Луну, стремясь пожрать их, отчего происходят солнечные и лунные затмения.

Череп мертвеца: чукотская баллада и русская былина

Известная европейская романтическая баллада повествует об убитом женихе, вернувшемся за тоскующей невестой с того света (см. скандинавский сюжет в главе 9). Будучи в царской ссылке, отечественный этнограф Владимир Германович Богораз (1865–1936) записал похожую историю у чукчей.

Некая девушка нашла в тундре череп и принесла домой. Она заботливо уложила его в свой вещевой мешок и временами вынимала, ласково с ним разговаривая и улыбаясь ему. Череп улыбался в ответ. Однажды родители девушки заметили нечто странное, а когда увидели общение дочери с черепом, то вместе с сородичами в ужасе бежали со стойбища. Девушка разрыдалась и оттолкнула череп, а тот укатился искать свое тело. Вскоре он вернулся в облике красивого юноши, и молодая пара счастливо зажила вместе.

Рассказы о чудесных женихах и невестах – оборотнях (вспомним Царевну-лягушку) широко известны в сказочном фольклоре. Представление о том, что жениха или невесту нужно добыть на том свете или в далеком Тридевятом царстве, восходит к первобытному обществу, когда главным правилом брака была экзогамия, при которой невесту брали из чужого рода. Череп был воплощением умершего, его духа и жизненной силы, которую он мог проявлять в мире живых как чудесный жених.

^{Распятие с четырьмя ангелами – у подножия креста изображен череп Адама. Гравюра Мартина Шонгауэра, XV в.}

^{The Metropolitan Museum of Art}

У суданских бокко череп считался гарантом чадородия. Через год после погребения могилу предка принято было разрывать, чтобы добыть череп. Его мыли и помещали в специальном домике. Если женщина не могла зачать ребенка, ее отец обращался к черепу: «Ты старый отец, ты уже давно умер. Ты родил меня до того, как умер. Теперь я родил дочь. Она не имеет дитя. А ведь она замужем. Ты старый отец, и я прошу тебя, дай ей дитя».