Kitabı oxu: «Эгрегор. Последний Индекс»

Часть 1

Квир – не подразумевает никаких конкретных, специфических черт. Это идентичность, лишенная сущности, которая по определению расходится со всем нормальным, легитимным, господствующим.

И. С. Кон

Пролог

Овальный паром не спеша плыл по воздуху над Покинутым Морем. Он направлялся в сторону помпезно величаемого на Материке «Края Мира». В лучах заходящего солнца играли огнем начищенные поручни и бортики этого вытянутого, невероятного размера диска из металла и дерева. Паром неспешно продвигался вдоль мерцающей чародейской цепи, застывшей в воздухе золотистыми звеньями. Его движение сопровождалось магическим эхом, полным гулких и растянутых звуков, среди которых с большим трудом, но можно было различить лязг и скрежетание анкерных колёс и шестеренок, скрытых в чреве этой, поистине циклопической, конструкции.

Паром был словно сервировочный столик, который уверенно двигался в сторону горизонта. И столик этот далеко не пустовал. Помимо манаварни, что всегда в таких конструкциях занимала центральное место и напоминала эдакую вазу с фруктами, за кои, кстати говоря, можно было бы счесть обломки плавящихся в ней кристаллических стержней, мерцавших тусклым, фиолетовым светом. Так вот, не считая этого устройства, без которого не то что движение, даже нахождение парома в воздухе было бы невозможно, на борту присутствовали во множестве и многообразии сословий те, ради кого, собственно, и устраивались эти многочасовые полеты над бездной вод давно погибшего моря. Хотя такое утверждение слишком явно нагоняло тоску, прибавляя драматизма, и понравилось бы больше той половине присутствующих на пароме, которых можно было отнести к консерваторам того, весьма неоднозначного, периода истории. И, если они относились к магическому катаклизму, повлекшему столь ужасную катастрофу – гибель всего живого в данном море, – критически, даже непримиримо, то вторая половина присутствующих имела совсем иные взгляды. Они видели в магии такого масштаба неустанный двигатель, неумолимо крутивший шестерни в часах уходящей эпохи, приближая будущее, а, вместе с ним, всё новые и новые свершения. Не могло же движение его величества Прогресса, обутого в поистине семимильные сапоги после образования Совета Восьми¹ и консолидации магии и алхимии, обходиться без издержек? А, если вспомнить, сколько досадных недоразумений позднее оказались важнейшими открытиями, стоило прогрессистам приложить к ним руку, то дело и вовсе было в шляпе!

Да, вторую половину публики, собравшейся на пароме и готовой с изумлением взирать на одну из самых больших тайн мироздания – край мира всё-таки, – называли прогрессистами. В сущности, консерваторы это слово придумали исключительно из презрительных соображений, но оно на удивление хорошо прижилось у оппонентов.

Переходя же к чисто визуальным различиям можно было с уверенностью сказать, что они оказывались так же значительны, как социальные, культурные и, да простят оба лагеря за пошлость, политические. Разнилось многое: от пошива платья, украшений у дам и парадного оружия у мужчин, до манеры говорить и вести себя в обществе. В частности, лексика прогрессистов была напичкана новомодными словечками настолько, что, представив вместилищем её, скажем, сарай, можно было бы сказать «до потолка». В общем, по мнению консерваторов, от этих типов редко когда стоило ждать чего-нибудь хорошего, а уж услышать что-нибудь стоящее и подавно.

– Я задолбался! За-дол-бал-ся!!! – хлопнул ладонью по поручню, обращаясь к своему собеседнику, худой, сутулый пассажир. Его голос, истеричный, надрывный тенор с резкими кричащими верхами явно пришелся не по вкусу пожилой паре консерваторов, стоящих по соседству и всецело поглощенных созерцанием «Края Мира». Этого таинственного барьера из стены облаков, отделившего Материк от всего остального мироздания. Барьер как раз возник на горизонте, как возникал там всегда, если к нему приблизиться на расстояние в пару морских миль. Он поднимался буквально из ниоткуда перед глазами изумленных мореходов и недружелюбно сверкал молниями у подножия. Охотников проверить, что же именно могло ожидать по ту сторону, как ни странно, находилось крайне мало. Не говоря уже о том, что никто из дерзнувших так и не вернулся.

Пожилой консерватор нахмурился, одарив сутулого возмущенным взглядом, но тот не заметил, обращаясь к собеседнику в прежней манере:

– Где этот старый бздун?! Подать его сюда тепленького!

– Не ерепенься, всему свое время. Мы столько ждали, так подождем еще немного, – рассудительно ответил собеседник баритоном, который можно было бы назвать драматическим, при этом звучащим достаточно глубоко и насыщенно.

– Господа… – начал было пожилой мужчина, несмотря на попытки жены удержать его, как вдруг сам осекся. Сутулый повернулся к нему и встретил скандальным взглядом красных, как у крысы, глаз, каждый из которых обладал симметрично расположенными в нем сразу тремя зрачками. Мужчина перевел взгляд на второго, который склонился в сторону, облокотившись на поручни, и выглядывал из-за спины первого, – крупные изумрудные глаза с крестовидным зрачками! Это были гомункулы! Причем радикальные модники того сорта прогрессистов, чьи костюмы и сложные прически, помимо отсутствия швов у первых и шпилек у вторых, были простаки напичканы магией. Не говоря уже о самом покрое одежды, а также цвете волос и форме причесок. Например, тот, кто скрывался за спиной сутулого, хоть и имел длинные и белые, как снег, локоны, но они не мешались обладателю. Пусть даже смещенный к левому уху пробор оставлял им такую возможность. Лишь там, у левого уха, волосы гомункула были сплетены в две косы: одна шла у виска, а вторая скрывалась за ушной раковиной. Обе на концах были схвачены в серебряные цилиндры с инкрустациями и вкраплениями бирюзы.

Приятель же белобрысого являл собой редкостный образчик завсегдатая магических парикмахерских Сильвании. Известное дело, эльфам палец в рот не клади, какого угодно мэтра за пояс заткнут. Волосы сутулого были подстрижены коротко и имели потрясающий рубиновый цвет, в то же время хаотично выстриженными прядями создавали ощущение, будто и впрямь вырезаны из этого драгоценного камня. Между тем, в их гуще были сплетены несколько неимоверно узких и длинных кос, доходящих до середины спины и вразнобой украшенные по всей длине толстыми кольцами и нитями из чистого золота.

– Чего уставился? – тонкие губы сутулого скривились в очень неприятной усмешке.

Мужчина знал, зачем создавали таких. Поэтому его рука осталась лежать на эфесе шпаги, даже не порываясь в негодовании вцепиться пальцами в рукоять, как в каком-нибудь романе. Это они только с виду такие холеные и невозмутимые, с тонкими, иной раз женственными чертами мягких лиц, но всякий на Материке знал, что скрывалось за экзотичной внешностью этих созданий. Бледное лицо сутулого, с которого горели ни на что не похожие, красные, будто у крысы, глаза, оставалось холодным. За его плечом – тоже гомункул, смуглый или, скорее, загорелый. Походило на то, что загар был получен естественным путем, во время поездки за море, а не в салоне иллюзионистов. Только вот чёрта с два мужчина поверил бы, что синева, которой отдавали белые локоны, тоже осталась от палящего солнца южных островов! И тем паче не собирался поддаться на напускную меланхолию изумрудных буркал, которыми на него сейчас пялились, то и дело расширяя крестовидные зрачки в чернеющие, ромбовидные дыры. Им обоим просто было скучно. Они хотели развлечься. При это не важно каким способом.

Скучать на столь дорогостоящем мероприятии? Хотя, чего уж там, судя по длинному плащу сутулого, с воротником-стойкой и широкими рукавами швигебургского кроя, тот не бедствовал. Швигебург – столица гномов, и одежду на человека или эльфа там изготавливали лишь под заказ по специальным меркам и лекалам. Не говоря уже о шкуре почти истребленного черного василиска, пошедшей на плащ, перчатки и сапоги этого франта. Так разодеться можно было лишь обладая сундуком, доверху набитым золотом. А откуда такие деньги, спрашивается, могут быть у гомункула? Ниоткуда. Только если он не один из палачей ЭРА. При этом далеко не рядовой кат, колесящий по дорогам от одного мелкого поручения к другому.

Белобрысый тоже был не так прост. Короткая куртка из дорогой буйволиной кожи с бахромой, стянутая небрежной односторонней шнуровкой на груди, не скрывала того, что он был препоясан ларонийским горским палашом. Белые эльфы² славились своим оружием, особенно офицерским, и никогда не делали его без соответствующего зачарования. На ларонийца, пусть тоже беловолосый, гомункул не походил. Следовательно, клинок был ему подарен. «Беляки» редко кому продавали свое оружие. Стало быть, по системе халфлингов, мощность чар составляла не ниже девяноста единиц. На меньшее эльфы просто не стали бы размениваться. Значит, оружие класса Цади, согласно алфавитной калибровке³ Истании. Если не Реш. А уж оружие класса Реш – совсем серьезный разговор. Оно оказывалось вдвое мощнее дозволенного к ношению самым выдающимся героям Материка. Шутка ли? Двести единиц!

– Прошу прощения, господа. Похоже, я обознался, – мужчина отвесил учтивый поклон, тем самым резюмируя сделанные им выводы, которые пришлось дольше описывать, нежели просчитывать в уме. – Честь имею!

Гомункулы ответили кивками и разочарованно проводили сбежавшую от них жертву взглядами детей, которых подразнили сластями, но так и не угостили. Однако долго скучать парочке не пришлось. Как на грех в этот вечер на пароме должно было произойти событие, которое непременно вызвало бы у обоих живейший интерес. По крайней мере, если судить об их пристрастиях из уже имеющихся, пусть пока скудных, но сведений.

Дело в том, что экскурсии на край мира служили не только способом развеяться для скучающих родовитых особ, досугом для высоколобых снобов из академий и поистине медитативной прогулкой для магов из какого-нибудь ордена, но и прекрасным способом покончить с бренным существованием для самоубийц. Поди плохо? Ступить за край бытия при всем честном собрании, предварительно громко толкнув напыщенную речь если не о тщете всего сущего, то уж изобличая какого-нибудь очередного тирана точно.

По правде сказать, в те времена власть имущие, как говаривали мастеровые в Швигебурге, «закручивали гайки» так, что чуть не срывали резьбу народного терпения. Либо же, что было не менее популярно, предсмертный оратор начинал поливать грязью чародейскую аристократию. Впрочем, ей, аристократии, было не привыкать. Поэтому, даже если бы на пароме и затесался молодой адепт или чародей-практикант, то едва ли стал бы ввязываться в полемику, а предпочел, скорее всего, навести на себя заклятие временной глухоты. На зависть всем остальным, кто вынужден был слушать всю околесину, имея в запасе лишь сомнительную альтернативу броситься вниз самому.

Многие, очевидно, хотели бы знать, а почему не направить, скажем, заклятие temporaria torpor⁴ на неугомонного балабола? При всей резонности данного предложения, увы, не стоило забывать, что паром имел в основе своего полета магическую структуру. Манаварни были делом новым для Материка и отличались нестабильность, если в работу вмешивалась посторонняя магия. Началось всё с нескольких прецедентов в прошлом, когда только-только становилась популярной индивидуальная телепатическая связь. Магическая братия, надо признать, ей сильно злоупотребляла, что приводило к печальным следствиям – далеко не одна овальная груда железа и дерева рухнула в море или пропасть. Утешением служило лишь то, что, после сбоя, манаварни взрывались, и пассажиры не успевали толком понять, что происходит.

– Ядрёна вошь! – с сердцем высказался сутулый. – Аир, ты только глянь! Сегодня целых три суицидника!

– Вот им неймётся, – проворчал беловолосый, – может, подпугнешь? А, Фобия? Как ты умеешь. Дай им просраться хорошенько, вдруг передумают? Юнцы ж совсем. Молоко на губах не обсохло.

– Какое молоко? – лукаво скосил красные глаза гомункул. – Даже не вздумай лишать меня такого развлечения! А «просраться» я им дам, будь покоен. Пойдем же ближе, чтобы ничего не пропустить!

Аир нехотя поплёлся следом, задирая от ветра воротник и заодно поправляя два декоративных наплечника из матового металла. На одном было выбито изображение паука-птицееда, а на другом – болотной гадюки.

Трое самоубийц действительно готовились совершить короткий полет в вечность. Со всей помпой, у самого края мира, словно другого места для этого не нашлось. Беря начало с одного неудачного признания в любви, вылившегося в трагедию: отверженный в итоге спрыгнул вниз на глазах предмета своего обожания, который, в свою очередь, не преминул грохнуться в глубокий обморок, – данный поступок породил весьма своеобразную традицию. Некоторые цинично напоминали, что зачинатель пагубного развлечения сам улетел вниз не проронив ни слова, и в этом суицидально настроенным личностям следовало бы брать с него пример. А совсем хорошо: соблюсти, наконец, приличия, и не заставлять остальных быть свидетелями такого зрелища. Раз так приспичило, неужели нельзя убить себя ночью, когда на пароме никого нет?

Однако, походило на то, что трое молодых людей не собирались внять здравому смыслу. Первый из них, прогрессист, набирал побольше воздуха, дабы разразиться бурной речью. Надо сказать, с полдесятка голов уже повернулось в его сторону. Даже несколько бровей поднялись в изумлении того рода, когда еще неуместно воскликнуть в голос: «Как?! Опять?!» Ведь снова кто-то решил покончить с собой, и это не повод для насмешек и возмущения. Тем не менее, надежда жила в сердцах зрителей. И многие из них, если не все, тайно уповали, что явится спаситель, который либо отговорит троицу от этого «падения» во всех смыслах, либо же поможет им в этом деле и ускорит процесс, самолично вышвырнув за борт.

– Опа-опа-опа! – ворвался в скорбный финал человеческого отчаяния Фобия, откровенно напугав всех присутствующих.

– Что я вижу?! – картинно раскинул руки гомункул. В левой он сжимал нечто, что напоминало короткую, слишком толстую трость с инкрустациями, но без оголовья.

– Вот это так сюрприз, дамочки и господишки! – еще громче гаркнул Фобия, подскочив к крайнему самоубийце, по виду консерватору. – Эти трое собираются на наших глазах покинуть сей бренный мир. Так что же мы? Так и будем стоять и пялиться, пропуская мимо ушей полные горечи слова?! Нет! Я требую всеобщего живейшего участия!

Один из зрителей, стоявший ближе, дородный бородатый купец в не по сезону теплом кафтане, открыл было рот, чтобы высказаться в адрес беспардонного гомункула. Однако эта инициатива была мгновенно пресечена ударом трости, ощутимо пришедшемся на левое плечо толстяка:

– А ты помалкивай, жиробас! – резанул по ушам тенор Фобии. – Нынче их время говорить!

Трость, словно жезл придворного шута, крутанулась в пальцах гомункула, когда тот ловко повернулся на каблуках и упер ее основание в подбородок первого самоубийцы:

– Излагай же! Мы все застыли в нетерпении. Ну?!

– Ах ты дрищ! – вскипел купец, замахиваясь перначом.

Аир неожиданно возник перед толстяком, проворно ухватил того за бороду, дернул вниз и отвесил тычка. После чего встал перед пассажирами, сложив руки на груди и одарив их ледяной ухмылкой. Те покосились на бездыханное тело купца, особенно на его челюсть, которую заметно своротило на сторону, и попятились.

Капелька пота скатилась со лба припертого к перилам консерватора-самоубийцы и упала на брыжи великолепного, пусть и немного потертого, камзола:

– Я… я… Не могу пережить позора.

– О-о! – протянул Фобия, картинно склонив голову на бок. – Что же стряслось, мой бедненький дворянчик?

– Невеста, обещанная мне… – консерватор запнулся. – Отдана другому, потому что тот богаче. Хоть и гораздо старше ее!

– Твоя дражайшая маменька еще не надрала тебе уши за то, что ты являешься великовозрастным слюнтяем? – бросил через плечо Аир. – Вызови этого старпёра на дуэль, понаделай в нем дырок и делу конец.

Фобия активно закивал, состроив крайне озадаченное выражение.

– Я не смею.

– Он знатен? – безразлично уточнил беловолосый.

– Нет, едва ли.

– Искусный фехтовальщик?

– Калека с войны.

– Так в чем же дело?

– Я опасаюсь…

Фобия воззрился на самоубийцу, запрокинув голову назад. Напоказ задыхаясь, словно подбирая слова, он вдруг истерично выпалил с интонацией провинциального трагика:

– А! Ничтожество!!! – рука с тростью надавила на горло, и юноша с истошным воплем перевалился за перила.

– Что вы себе позволяете?! – возмутился немолодой полуэльф, протолкавшись через зрителей. Его седая голова была увенчана бордовым беретом сильванийской гвардии с павлиньим пером. Вслед за фразой волной поднялся гул возмущения. Аир шагнул навстречу. Гул заметно поутих. Улучив момент, когда обладатель бордового берета не на шутку горячо схватился за рукоять кавалерийской сабли, беловолосый ловко выхватил из ножен на пояснице изящный кинжал и направил кончик в грудь полуэльфа. Тот остановился, но не потерял решимости, многозначительно заиграв желваками. После этого, как по команде, из толпы выдвинулось подкрепление. Двое, гораздо моложе, в таких же беретах и легких кирасах. Руки гвардейцев в перчатках с широким раструбом легли на оголовья клинков в ножнах. Гомункул не шелохнулся. Состроив скептическое выражение лица, Аир надавил на пластину в рукоятке, и кинжал, который оказался на поверку дагой шпринг-клинге, раскрылся еще на два клинка, влево и вправо от основного.

– Вы слишком горячитесь, лейтенант, – вкрадчиво произнес гомункул, поигрывая лезвием на камзоле. – Должно быть, вам жарко? И не мудрено, вы же застегнулись на все эти чертовы пуговицы.

Неуловимым движением кончик лезвия срезал верхнюю. Подхватив её рукой, Аир услужливо ослабил ворот полуэльфа. Тот хмыкнул и требовательно протянул ладонь. Гомункул отдал пуговицу, и бордовые береты вернулись к зрителям.

– Почтеннейшая публика! – вновь раскинул руки Фобия. – Мы продолжаем! Ведь остались еще два злосчастных вестника нашей эпохи горя и несправедливости! Выслушаем же их! Готов побиться об заклад, будет не менее удручающе!

Краем глаза Аир заметил, что с одного конца трости стекала струйка крови. Беловолосый цокнул языком. Если Фобии пришлось помочь первому из дворян перевалиться за борт, значит всё было не столь уж безнадежно.

– Ерничай же, искусственная тварь! – вдруг выпалил один из самоубийц, тот самый прогрессист, который собирался толкнуть речь прежде, чем двое гомункулов вмешались. – Ведь это из-за вас мы сегодня здесь!

– Ась? – Фобия медленно развернулся, поднося ладонь к уху, словно ослышался. – Опля! Это ново. Продолжай!

– Мне не нужно позволение какого-то квира,⁵ чтобы говорить всё, что я считаю нужным!

– Прелестно! – издевательски промурлыкал гомункул, откидывая рубиновую косу за плечо и опираясь в поддельном умилении щекой на ладонь. – Пой же, птичка.

– Весь ваш гнусный род извратил вековые устои. Вы – наемные убийцы на поводу у магов. Во что вы превратили Материк?!

– Мы?! – неподдельно изумился Аир, что с ним, надо признать, случалось редко.

– Да! Вы!!! – не унимался самоубийца, словно ощутив, как на его плечах вырастает прокурорская мантия. – Отчего, по-вашему, тот, кто стоял от меня по правую руку, был доведен до такого отчаяния? Так вам и этого было мало. Не оставили в покое даже на грани!

– Оступившегося подтолкни? – развел руками беловолосый с таким видом, будто его заставляли объяснять очевиднейшие вещи.

– Всё у вас просто, – презрительно фыркнул самоубийца. – Посмотрел бы я, как вы…

– Молодой человек! – неожиданно громко оборвал полуэльф в бордовом берете, между делом рассматривая отрезанную пуговицу. – Мне доводилось биться с квирами плечом к плечу. Я скажу вам вот что: они сражаются храбро, гибнут нечасто и молча. При этом им всегда достается самое пекло.

– Это на войне! – быстро нашелся оратор. – А сейчас…

– А где ты видишь мир? – еще больше изумился Аир. – Не путай слова, дворянчик. Мир и перемирие – это две большие разницы. Мир нынче остался лишь коротким словом на страницах атласов и уже пару веков начисто вымаран из словаря дипломатии.

Лейтенант и беловолосый гомункул обменялись короткими понимающими взглядами.

– Ей богу, наивно! – вскричал выведенный из себя прогрессист. – Наивно полагать, что, даже вызови мой несчастный товарищ того старого хрыча на дуэль, всё разрешилось бы справедливо. Явился бы очередной кат из ЭРА и снова «зачистил» всех до блеска!

– Не-ет! – протянул Фобия. – Ты всё слишком упрощаешь, правдоруб недоделанный! Во-первых, у твоего приятеля кишка тонка решиться на такое самолично. Значит, этот гнусный трус начал бы искать героя и заступника, а сейчас их пруд пруди! В каждом захудалом городишке, в самом занюханном трактире всегда найдется парочка завшивевших, но благородных бродяг в поисках приключений. Во-вторых, все дело будет изложено им так, что старик-калека окажется вдруг одержим самим дьяволом или еще чем похлеще. В итоге, охотники на демонов устроят драку с доблестно выполняющими свой долг стражами родового замка. Будет куча трупов, море крови, а прибирать весь этот бардак кому?

– Уж не вам ли?! – поддержали оратора-прогрессиста из толпы.

– Именно!!! – рявкнул Фобия. – Я с детских лет держу в руках оружие и утрясаю ваши людские, эльфийские, гномьи и даже халфлингские делишки. Мне плевать кто прав, кто виноват, но в процессе выяснения вашим родом своих неурядиц в мире почему-то прибавляется выжженных полей, разрушенных городов и кладбищ! И так было всегда, не юлите! Вы взываете тут к совести своих созданий, считая нас вторым сортом, потому что у нас нет души, а сами, такие духовные, не можете найти общий язык! И вот уже несколько тысяч лет продолжаете резво отнимать то, что сами же возводите в абсолют ценности – Жизнь! Мы же, гомункулы, ваш очередной инструмент в этом деле. Только и всего.

– Тогда чем вы лучше?! – взвизгнул оратор.

– Да ничем, – спокойно ответил Аир. – Мы просто следим, чтобы ваше кипящее в чане мироздания дерьмо не полилось через край. Даем укорот. Ведь в век, когда магия накормила голодных, когда чародеи победили почти все болезни, когда благоденствие воцарилось чуть ли не повсеместно – вдруг оказалось, что для Материка и его обитателей такое положение…

– Такое положение вещей для вас хуже сраной орочьей жопы! – грубо закончил за беловолосого Фобия. – Кстати говоря, а где орки?! Перебиты, истреблены под корень! Из-за чего?… И кентавры могли бы к ним присоединиться, если бы вовремя не унесли копыта на острова! Правда, сейчас они там медленно вымирают, но всё равно. Браво, черт возьми!

Квир заложил трость подмышку и принялся размеренно хлопать.

– Так, может быть, скажешь, с чего вдруг надумал прыгать? – спросил Аир, отмечая для себя, что паром достиг противоположного конца чародейской цепи, где в воздухе одиноко плавал зачарованный буёк. Скоро следовало ждать возвращения.

– В одной из ваших «чисток» погибли все мои родные. Все те, кого я любил.

– Так отомсти?! Валяй! Пырни, например, меня ножом! Ведь люди так дела делают. Разбираться им не досуг! – не на шутку разошелся Фобия. – Да что ж за поколение?! Приходится объяснять элементарные вещи!

Прогрессист неожиданно развернулся, шагнул на перила, сорвался вниз и был таков.

– Бывает, – после неловкой паузы заключил лейтенант, медленно стаскивая с головы берет.

Фобия посмотрел на стену густых облаков, собираясь с мыслями. Наконец, набрав в грудь воздуха и резко выдохнув, изрек:

– Не самый дурной вариант окончания диспута. Ладно, проехали. У нас же остался еще один. Последний из последних, так сказать.

Зрители, ощутив спад настроения главного заводилы всего действа, заметно оживились. Сначала гул оказался недостаточно силен, но вскоре до заостренных ушей Фобии долетела парочка особенно язвительных комментариев, и он вконец осатанел:

– Не можете дождаться, когда я заткнусь?! О, да-а! – протянул гомункул выделывая своими длинными пальцами в обрезанных перчатках настолько грубые жесты, что не одно мужское лицо стало багровым как помидор, а женское побледнело словно холст. – Давайте-давайте! Это же позволяет мне ощутить себя конченным засранцем! Багровейте, бледнейте, сотрите зубы в порошок, а языки проглотите хоть до диафрагмы, но я закончу то, что начал!

– Ты, – направил кончик кинжала на последнего самоубийцу Аир, подыгрывая товарищу. – Почему ты здесь?

– Почему ты всё еще здесь?! – вытаращил глаза Фобия, внося уточнение.

– Я? – промямлил совсем юный прогрессист, вцепившись в поручни так сильно, что костяшки на руках побелели.

– А кто же еще, черт возьми?! – потерял терпение даже полуэльф лейтенант. – Мы тут больше не видим других дурней, готовых сигануть с этой верхотуры башкою вниз!

– Хотя, подождите! – сощурился Фобия. – Знакомый профиль! Уж не родня ли ты тому, кто только что шагнул в пропасть? М-м?!

– Мы сводные братья по отцу! – выпалил прогрессист с силой зажмурившись и отворачиваясь, когда гомункул навис над ним.

– Тогда как понимать, что во время чисток погибли все, кого любил твой брат? – опешил Аир. – Ты же жив!

– Вам мало. Да? – хрипло произнес Фобия, зловеще сверкнув глазами. – На меня смотри, сопляк! Мало?

– Чего?

– Кого! А не чего! – рявкнул в самое ухо прогрессиста гомункул. – Мало, что с тобой рядом есть близкий по крови человек… Вам всегда мало! Мало материнского тепла, которое вы не цените и принимаете как должное. Мало заботы близких, которые в вас души не чают. Мало опеки, которой наполнена ваша жизнь с самого детства. Едва впервые открываете глаза – вас ждут с распростертыми объятиями и безмерно счастливы явлению на этот свет!

Фобия отошел к Аиру. Беловолосый удивился выражению лица друга и даже успокоительно положил руку ему на плечо, но тот моментально сбросил её раздраженным движением.

– Жаль. Как жаль, что я не могу отобрать это у тебя, – прошипел гомункул, откидывая рубиновые косы и испепеляя прогрессиста взглядом. – Раз всё равно не ценишь и оно тебе не нужно, отдал бы мне! Нам, квирам, никогда не суждено услышать голос, да хотя бы легкий шепот той, что породила нас на свет. За тепло её рук и одно ласковое слово мы готовы полжизни отдать! Меня заставили убить… поглотить свою сестру ещё в утробе, а ты преспокойно даешь брату умереть прямо на глазах, даже не попытавшись остановить его?! Мразь!!!

Аир попытался удержать, но Фобия вырвался:

– Что ж, раз во всём, по-твоему, виноваты мы, так будем же виноватыми до конца!

Один красный глаз пришел в движение. Зрачки, образовывавшие равнобедренный треугольник, начали вращаться, будто водили хоровод. Прогрессист остолбенел и, не моргая, смотрел на гомункула. Потом задергался, все еще не отрывая рук от поручня. Молодой человек извивался, бросая голову то на левое, то на право плечо, не в силах отвести взгляда от красных глаз. Его рот искривился, сообщая лицу бледность и почти театральную гримасу дикого, животного, ужаса.

Раздался крик. Яростный и надрывный.

Колени согнулись, ступни подвернулись, и прогрессиста начала бить нешуточная дрожь. Глаза распахнулись настолько, что, того и гляди, вывалятся из орбит. На светло-бежевых панталонах расползлось темное пятно. Аир потянул носом воздух и сморщился. Как и было обещано, просраться и не только Фобия дал на славу.

Когда паром двинулся в обратный путь, пассажиры разошлись по палубе. Они старались избегать того места, где осталась неприметная лужица с кусками вырванных ногтей и подтеками крови на поручнях, а также образовали значительное пространство вокруг двух квиров, которые терпеливо дожидались прибытия на пристань.

Обыватели боялись их. Гомункулы в те времена являлись чем-то вроде эгрегора – ментального конденсата мыслей и чаяний многих и многих поколений, которые жаждали спокойствия от потрясений – любой ценой. Жаждали породить бесстрастных судей и защитников – палачей. На это ушло немало времени и сил. Казалось бы, вот он, успех! Однако слишком часто итогам ужасались не только военные чины, но и сами творцы этой изощренной формы жизни.

Смеркалось, когда паром причалил у пристани на высоком обрыве. Оба гомункула тут же пришли в движение и, не спеша, двинулись к сходням, жадно обшаривая собравшихся светящимися в сумраке глазами. Они молчали и размеренно двигались вперед, словно в дурном сне надвигаясь на столпившихся пассажиров. Те же, заметив это, принялись еще сильнее напирать, всеми силами стараясь покинуть паром. Эльфам, обеспечиващим отправку, пришлось спешно освобождать еще несколько секций, перекрытых цепями, чтобы предотвратить начинающуюся давку.

– Вот он, – вполголоса объявил Фобия, меняясь в лице.

– Вижу, – подтвердил Аир.

– Ждать не будем, ударим сразу?

– Согласен.

– Сколько их, как думаешь?

– Он не богат. Вернее, все его богатство – это записи, которые нам и поручили забрать. Так что не больше десятка сбиров.

– Неужели он и в самом деле думал, что Совет Восьми позволит выбросить рукописи за край мира? – фыркнул Фобия. – Почему все гении от магии такие дурни, когда дело заходит о мирской суете?

– Я не уверен, что заказ поступил от чародеев из ордена, – нахмурился Аир. – Скорее уж частное лицо.

– С чего ты взял?

– Щедро платят, а маги – известные скупердяи. Это раз. И второе, наш наниматель не оставил знака стихии. Ни с письмом, ни с посыльным. Это как минимум не вежливо. Ведь орденов – восемь, и заставлять исполнителя гадать, что именно говорить при отчете триумвирату ЭРА, просто свинство.

– Знаешь, – в свою очередь нахмурился Фобия, – мы этим воспользуемся. Если не спросят при отчете, тогда дело точно нечисто и сами дознаемся. Уж больно подозрительно всё это выглядит… О! А ты угадал! И правда десять. Одиннадцатый – капитан Черной Бригады. Я видел его при феларском дворе. Под его началом была серьезная сила из наемников, но в последнее время ходили слухи, будто бы они понесли тяжелые потери. В короткие сроки.

– И осталось их не больше двух десятков? – вскинул брови Аир. – Я тоже слышал об этом!

Гомункулы озадаченно переглянулись.

Пассажиры высыпали на берег и спешно отдалились от парома, проталкиваясь через толпу собравшихся зевак. В итоге закутанный в плащ бородатый маг и одиннадцать его спутников оказались посредине площадки перед причалом одни. Удобнее момента могло и не представиться, поэтому оба квира сбежали по сходням, оказавшись лицом к лицу с наемниками Черной Бригады. Те же без особых прелюдий выхватили оружие, явно готовые ко всему.

Фобия встряхнул трость без оголовья и она неожиданно увеличилась. С обоих концов возникли еще две части, тем самым утроив общую длину. С глухим щелчком показалась пара острых наконечников на торцах.

– Стреляйте! – вскричал капитан, видя, как Аир обнажает свой горский палаш.

– Да щас! – зло ощерился Фобия. Красные глаза гомункула завертели дикие хороводы зрачков, и первые шестеро наемников застыли, словно громом пораженные. Двое из них дрогнули, побросав на землю оружие, и пустились наутек.

– Трусы! – заскрежетал зубами капитан, но в этот момент перед ним метнулась белая шевелюра.

– Берегитесь! – предупредил маг, пуская с пальцев атакующее заклятие.

Капитан наемников отпрянул от беловолосого. Тот припал к земле, выставив над головой левую руку с растопыренными пальцами. Аир почувствовал, что в чародейство вплетено еще одно, дополнительное, подавляющее способности Фобии. Следовало помешать. Рукав с бахромой сполз вниз, оголив запястье, схваченное широким серебряным браслетом с вкраплениями бирюзы. Заметив украшение, маг испустил громкое проклятие. Брошенное им заклинание притянуло к ладони гомункула, будто магнитом. Из браслета молниеносно появились металлические части перчатки с острыми когтями, надежно закрывшие фаланги и ладонь. Пальцы беловолосого затряслись и сжались – Аир издал рык и расколол заклятие.

Капитан поймал хищный взгляд гомункула и тут же сделал выпад. Клинок шпаги встретил пустоту. В то же мгновение отложной воротничок бедняги залило кровью из четырех косых ран, раскрывшихся на горле. Судорожно схватившись за шею, капитан рухнул навзничь.

Правый глаз Фобии, наконец, собрал три зрачка в один большой, и двое наемников упали на колени. Они закрывали уши, из которых лились алые ручейки, и трясли головами. С едва слышным хлопком у крайнего взорвались глазные яблоки и он зарылся носом в землю.

– Умри, чудовище!!! – к Фобии подскочил один из тех, на кого не подействовала эта способность, ведь гомункул мог за раз держать в парализующем страхе только шестерых. Дюжий наемник размахнулся абордажным топором, намереваясь снести квиру голову, но застыл на замахе, взвыв, как ошпаренный кот. Аир замер за спиной несчастного, сжимая окровавленный, мерцающий магией палаш двумя руками. Наемник упал и развалился надвое, перерубленный чуть выше кушака. Беловолосый снова пришел в движение, отрубив руку одному из наемников, который выхватил пистолет, после чего разбил бедолаге основанием эфеса лоб.

Расправа происходила настолько лихо и быстро, что собравшиеся на паром люди и эльфы не сразу уразумели происходящее. Когда же на землю один за другим начали валиться трупы, а воздух наполнился вонью содержимого распоротых кишок и хрипами умирающих, то вопли ужаса и визги женщин не заставили себя долго ждать. Они нарастали в толпе какими-то всплесками. Всё громче и громче, затихая и сходя на нет лишь в краткие промежутки созерцания очередного зверства.

Фобия улюлюкал и кружился в диком танце, напевая какую-то мелодию. Гомункул держал двумя руками шест, с обеих сторон которого орали два насаженных наемника. Они судорожно вцепились в древко, ворочавшееся у них в кишках, завывая от боли. В конце концов квиру это надоело. Он нарочито осторожно ссадил их у края парома.

– Что ж, рукописей пока нет, – заключил Фобия, зловеще ухмыляясь и складывая фаланги пальцев для смертельного удара, – но и выживших тоже!

Аир сцепился с последним из наемников, загородившим отступающего мага. Парень был не промах, и ловко встретил сокрушительный удар сверху «в ножницы», сложив шпагу и кинжал. Извернувшись, придавил оружие гомункула к земле и автоматически уклонился от удара левой руки. Беловолосый хмыкнул. Металлические сочленения перчатки на левой кисти сложились обратно в браслет, после чего кат бесхитростно завел руку за спину и выхватил кинжал. Хоть наемник и пытался толкнуть плечом, но клинок в ту же секунду оказался по рукоять у него в виске.

Фобия одобрительно кивнул на выкрутасы собрата и, в свою очередь, добил двух стонущих наемников. После чего, со свистом крутанув шест, двинулся к магу. Снова его зрачки закружили хороводы, но противник оказался не так прост. Среди метущейся толпы и воплей ужаса маг расслышал плач ребенка и сетования перепуганной матери. Это был, возможно, самый главный шанс в его оканчивающейся сейчас жизни.

Аир насторожился. Фобия недовольно скривился, когда чародей крепко зажмурил глаза и приложил два пальца к виску, пуская заклинание:

– Ах, ты… – разочарованно начал было квир, останавливая вращение зрачков, но, увидев, как маг вскинул руку и из толпы мощнейшим телекинезом выбросило грудного младенца, воскликнул. – Чтоб тебя черти драли!

Вцепившись в грудничка чародей выставил его перед квирами и основательно тряхнул. Ребенок завопил. Гомункулы моментально отпрянули, выронив оружие и закрывая уши ладонями. Их металлический вой сложился в нечеловеческий дуэт, на краткий миг перекрывший вопли ребенка и всех перепуганных пассажиров вместе взятых. После чего оба мученически скорчились, припадая к земле. Маг же не стал терять даром времени и попятился к сходням.

Куратор, скучавший под сенью старого вяза, разочарованно покачал головой. Бросив взгляд на черноволосого метиса ран'дьянской крови, дожидавшегося команды, он тихо произнес голосом без интонации:

– Приступайте.

Болезненно худой снайпер покосился на нанимателя, изготавливая мощный зачарованный лук. Положив на тетиву стрелу и повернув магическое реле на оперении, стрелок приспустил красный шарф на нижней половине лица. Зажав губами ампулу с декоктом, выдохнул и раскусил. После чего задрал голову и сглотнул содержимое. Поморщившись, снайпер натянул шарф обратно и поднял оружие для выстрела:

– Мага? – донесся его спокойный, простуженный голос.

– Вы что, с ума сошли? С его головы не должен упасть и волос! – прозвучал ледяной ответ. – Конечно ребенка.

Снайпер пожал плечами, неторопливо и тщательно прицелился. Его характерный ран'дьянский зрачок расширился на весь глаз.

С натужным магическим свистом стрела отправилась в полет…

Глава 1

Полуденное солнце ярко сияло на небосклоне. В Сильвании, стране лесных эльфов, неторопливо проходил еще один нежаркий, приятный денек в череде таких же, похожих друг на друга как две капли воды. Особенно в конце лета.

Возле тропинки, ведущей с холма вдоль глубокого оврага, чье дно заросло деревьями, на поваленном стволе сидел путник. Кроны деревьев едва возвышались над тропинкой и со стороны напоминали эдакую гигантскую клумбу. На нее-то путник с нескрываемым интересом и любовался, периодически задирая голову и нежась в лучах солнца.

В общем, картина была бы прозаичной до невозможности, если бы не одна странность. На означенном путнике имелся костюм. Пусть прогрессистский, но явно мужского кроя: куртка из буйволиной кожи с бахромой, того же материала и выделки штаны, дополненные массивными сапогами и перчатками с широким раструбом. Однако то, как незнакомец сидел, вызывало удивление: опираясь на ствол широко расставленными руками, выгнув спину, он держал колени вместе, в тоже время отставив ступни друг от друга на полтора фута. Прибавив к этому то, как путник периодически грациозно откидывал падающие на лоб белоснежные локоны и томно вздыхал, можно было предположить, что это был вовсе даже не «он», а «она».

Позвольте, но зачем же понадобился весь этот маскарад? Ровно тем же вопросом, впрочем, задавались редкие прохожие, державшие путь в Ротвальд, эльфийскую столицу. Ведь от бревна до города было рукой подать. Возможно, конечно, переодетая путница решила напоследок полюбоваться видами сильванийской природы или просто ожидала кого-то. Наконец, поймав на себе еще пару косых взглядов, она соизволила проследить их направление. Изумрудные глаза с крестовидным зрачком уткнулась в колени. Спохватившись, она тут же расставила ноги шире, тяжело навалившись сверху локтями, нарочито и смачно плюнув в песок. Пожилая эльфийка, которая в тот момент проходила мимо в сопровождении пажа, еще выше подняла тонкие, без всякой жалости выщипанные брови, после чего отвернула свой напудренный носик.

– Вот ведь вылупилась! А сама-то? Стара, как говно дракона. Польститься не на что, – процедила раздосадованная Хайди. Так звали эту переодетую путницу. Хотя имя, вернее код, который имелся у нее, как у любого гомункула, несколько отличался. Под ним узкие круги знали её, как Хекубу. Впрочем, в ЭРА не возбранялось использование псевдонимов.

Состроив мученическое выражение лица, Хайди основательно почесалась в районе ребер и подмышкой, грустно вздохнув. Ткань сильно стягивала ей грудь, наложенная в полдюжины слоев, и пропускала слишком мало воздуха, отчего становилось нестерпимо жарко. Более того, очень больно. Хотя к последнему квирам было не привыкать с детства, но, из-за провальной попытки замаскироваться и прочих сопутствующих неудобств, квирша пребывала ещё и в весьма скверном расположении духа.

– «Как братишка таскает эту гадость?» – думала она, разминая спину.

Куртка была ей ужасно мала, особенно в плечах, не говоря уже о рукавах, которые её тренированным рукам были впритык по ширине.

– «А штаны и вовсе катастрофа! Хорошо хоть не лопнули, когда я села».

Окинув взглядом бревно и проверив нечто за ним одной рукой, она чуть было не села по-старому, сомкнув колени. Выругавшись, даже по меркам сапожника весьма неплохо, Хайди подумала что нужно будет по окончанию дела снова отправиться на охоту. И в этот раз на что-нибудь редкое. Действительно вымирающее! Например, пустить кровь мраморной выверны. Чем плохо? Ведь такая шкура гораздо лучше подойдет для куртки и штанов, чем эта буйволиная мерзость.

Скорнячество было любимым делом Хайди. С детских лет она пристрастилась к этому, когда совсем маленькой пробиралась зимой через леса, поедая сырыми убитых кроликов, из чьих шкурок худо-бедно умудрилась сшить себе теплую одежду. Она не понимала нарастающих в среде прогрессистов настроений по защите редких видов и вообще всего этого перехода на магический синтез тканей. Неужели они не понимали, как это здорово ободрать кожу с убитой тобой добычи и скамстралить себе какую-нибудь шмотку?

Квирша опять откинулась назад, мечтательно зажмурилась и облизнула выразительные губы. Внешностью она напоминала имперских женщин: высоких, статных, крутобедрых, слегка надменный и дикий взгляд которых завораживал мужчин Материка испокон веков. Правда, не самая умелая маскировка едва ли позволяла сейчас оценить все достоинства её фигуры и лица, но что поделать? Пришлось перепланировать операцию ЭРА второпях и в последний момент. Такое не раз случалось и, если бы она и сетовала, то совсем немного. Хайди за долгие годы успела привыкнуть к непредсказуемости и перетряскам настолько, что даже находила в этом своеобразный шарм профессии.

С кряжа, возникнув из зарослей, по тропинке начала спускаться фигура закованного в латы воина, ведущего лошадь под уздцы. Он шел не торопясь, особо не оборачиваясь. Походило на то, что местность ему была знакома. Хайди пристально следила. В лучах солнца золотые кудри особенно ярко блестели на его непокорной голове с горделиво поднятым подбородком. Такой тип кавалеров, пусть даже они были людьми, неизменно вызывал восхищение у дам при дворе эльфийского короля. Однако поддельные изумрудные глаза не зажглись и искрой этого восхищения. Совсем наоборот, взгляд, перешедший в положение исподлобья, стал до крайности колючим.

ЭРА держали за правило никогда не поручать таких героев-любовников квирам женского пола, потому как тяжело было бы поручиться за исход поединка, не говоря уже о высокой вероятности ренегатства. Но Хайди была совсем другое дело. Она всегда бралась за такие поручения с пристрастием, потому как относилась с огромной долей презрения к таким расфранченным кавалерам из-за их своеобразной манеры обращения с женщинами. Глупо было ожидать снисхождения от того, кто тебя всей душой презирает. Но всё равно с завидной регулярностью ей приходилось выслушивать мольбы таких вот «рыцарей», кто в мгновение ока становился жалок, будучи заносчив всего минуту назад, стоило ей начать резать и бить. Секрет же лично её стойкости перед мужскими чарами объяснялся довольно просто: она воспринимала их как соперников и только.

– Куда чешешь, груда железа? – окликнул рыцаря ее искаженный магической маской голос.

– Что вы сказали?! – молодой человек остановился, с изумлением воззрившись на нахала.

– Ты что, глухой, рыцаренок? – металлический голос не позволял ясно понять, какого пола квир к нему обращался, но, быстро осмотрев того, кто искал с ним ссоры, рыцарь заключил, что имеет дело скорее с мужчиной. Если вообще можно было различать по половому признаку этих оксюморонов от алхимии.

– Да вы наглец, сударь, как я погляжу, – молодой человек протянул руку к свисающему с седла длинному мечу. – Советую вам извиниться и сменить тон, иначе мне придется дать вам укорот!

– То дело, за которым ты намылился в столицу – пропащее дело, – продолжил квир, поднимаясь и не уделяя должного внимания угрожающим телодвижениям. – Король не отдаст руки дочери. Особенно недалекому балбесу, который решил прославиться, убив священную тварь в чаще Сильвана.

– Было же пророчество, – высокомерно начал рыцарь, – а теперь я лишь собираюсь получить свое по праву. Я и мои друзья славно потрудились…

– Конечно! Зарубить в пещере и без того умирающего хранителя леса, обозвав его чудищем, это нетривиальная задача! Сильванийцы старой веры теперь места себе не находят. Кстати, само пророчество было написано под заказ знакомым магом короля. После чего добавлено в хроники столь же знакомым архивариусом короля. Однако шутка затянулась, и вот я здесь.

– Зачем? – стиснул зубы рыцарь, на чьи «белые» доспехи только что будто опрокинули ушат помоев.

– Предложить тебе поворачивать и убираться восвояси. Ты – единственный из всей группы не знал, на кого отправился охотиться. Но твои друзья ответят за злодеяние. Они давно живут на землях эльфов и в курсе, кого прикончили. Слово ЭРА!

При упоминании столь известной аббревиатуры рыцаря заметно передернуло:

– А если я не откажусь от своей цели?!

– А если не откажешься, я тебя убью, – без эмоций ответил кат, слегка нажав на последнее слово.

– Ну уж нет! – взревел рыцарь, хватая свой двуручный меч. – Это я тебя убью, чертово отродье! Кем вы себя вообще возомнили в этой ЭРА?!

– Ты позволишь досаде так просто погубить себя? – квир озадаченно склонил голову на бок. – О, а этот огромный и неуклюжий меч… Хм… проблемы со статусом?

Последнее язвительное замечание попало в цель.

– Доставай лучше свой клинок. Иначе у тебя начнутся проблемы со статусом! – неумело передразнил рыцарь, зардевшись от злости.

– Едва ли, – кат ловко перемахнул за бревно и подхватил ожидавшее там своего часа оружие.

– Боже! Какой большой… – выдохнул рыцарь, оторопев от увиденного.

Хайди подняла свою бессменную Дурынду. Так ласково она её называла. Это оказался меч шести футов в длину и около полуфута в ширину клинка. Рукоять была обмотана посеревшей от времени человеческой кожей, а длинные вороненые усы гарды были заточены на концах. Согнув ноги в коленях, она встала по-феларски, направив острие клинка в сторону рыцаря, плоскостью вверх, уперев большой палец левой руки над гардой.

– «Он собирается орудовать этой оглоблей в фехтовальной позиции?» – изумился молодой человек, но не успел опомниться, как квир спружинил, вывернулся и всадил сбоку ужасающей силы удар.

Несмотря на все приложенные усилия и довольно высокую мощность зачарования собственного клинка, рыцарь был отброшен на добрых три ярда и растянулся на земле, громыхая доспехами, оглушенный и растерянный. Гомункул же сгорбился, медленно заводя свой неимоверный меч назад. При этом одной рукой. Его изумрудные глаза маниакально блестели, а язык напряженно замер в полуоткрытом рте, почесывая резцы.

Кат медленно приближался, по волчьи, полукругом, снова заходя с боку. Не торопился. Опытный, знает, что латы нынче не только для защиты от острых железяк, но могут содержать в себе множество магических сюрпризов.

Окончательно придя в себя, рыцарь поднял руку, активируя печать в латной рукавице. Резко подскочив он с торжествующим ревом перехватил меч двумя руками и обрушился сверху. Но квир ускользнул. Буквально мгновения не хватило, чтобы впечатать его в землю и развалить беловолосую башку. Вонзившись и разметав лишь комья земли, рыцарь уже знал, что последует дальше. Он грязно выругался, спешно хлопая себя по наплечнику. Хотелось бы придержать это до последнего, но, увы, если не сейчас, то последнего вообще не будет. Дурында с чудовищного вращательного движения врезалась в латную спину. На мгновение рыцарю показалось, что из легких вынули весь воздух. Но магия сработала, и он остался жив, лишь пропахав носом землю возле бревна.

– Вставай, – донесся сзади металлический голос квира, – собирай свои манатки и проваливай! Пока в твоем доспехе не кончились магические печати.

Однако рыцарь не собирался сдаваться так просто. Он знал, что фамильный клинок, доставшийся ему от отца, был оружием класса Аин, то есть никак не меньше семидесяти единиц. Поэтому он просто не мог вот так отступить.

Повернувшись, он застал гомункула в выжидающей позиции.

– Ни за что! Я спасу своих друзей! – выпалил молодой человек, занося меч над головой.

Изумрудные глаза гомункула покосились на слабое свечение, котором зажегся магический клинок. Выразительный рот выпустил лукавую усмешку:

– О! Вот это разговор. Смахнемся по-взрослому, сладкий? – ответил он странным голосом, будто мурлыкающим сквозь металл. – Ты мой кудрявенький блондинчик!

Брови квира взлетели вверх, разверзая кишащую в глазах жажду убийства. Чистую, без примесей настроения или желания казаться. Он этим жил и дышал каждый день своего жестокого существования.

Рыцарь рванулся навстречу. Гомункул тоже не заставил себя ждать. В последние мгновения, прежде чем их клинкам схлестнуться, молодой человек заметил, как вокруг меча его визави клубится пурпурный с черным туман. Он никогда не видел подобного раньше.

Удар.

Перед глазами рыцаря встала беззвучная сцена. Сияющий, словно сотканный из солнечного света, стриж летит по небу. Набрав высоту, он срывается вниз, сложив крылья в восхитительном пике, как вдруг из земли выворачивается чудище, змееподобная тварь с огромными зубищами, и набрасывается на птицу. Рыцарь протягивает к ним руки, бессильно распахивая рот в беззвучном вопле – черные зубища перекусывают птичку, и она раскалывается на мириады блестящих осколков.

Магический взрыв разбросал их в стороны. Рыцарь тяжело приподнялся на локте, сплевывая кровь. Похоже, у него осталось не так много целых ребер. Едва ли он сможет еще двигаться. Квир стоял рядом. Из-за пелены едкого дыма смотрели, не моргая, безжалостные глаза. Рыцарь не видел, но чувствовал этот взгляд.

– И это всё, что ты можешь? – прошипел грубый женский альт.

Дунул ветер. Дым рассеялся, и молодой человек увидел перекошенное лицо квира: с левой стороны, на скуле, царапины от осколков клинка уже затягивались, осыпаясь песком магической иллюзии, которая кое-где обваливалась целыми кусками и был виден янтарный глаз с кошачьим зрачком. В руке же гомункул сжимала…

Молодой человек остолбенел, снова узрев черное чудище в пурпурной дымке. Оно выходило прямо из рукоятки меча. Своими длинными зубищами тварь с треском пережевывала его оторванную ступню! Прямо в латах!!

– Откуда у тебя… Живой клинок?! Это же класс Тав! – прохрипел рыцарь, чувствуя, как силы оставляют его. – Четыреста единиц! Невозможно…

Хайди подошла к потерявшему сознание противнику. Минуту колебалась, но потом всё же решила закончить дело быстро, как ей было велено. Она опустила руку, и Дурында с голодным урчанием набросилась на бездыханное тело.

* * *

 
Es ist ein Schnee gefallen,
und ist es doch nicht Zeit:
Man worf mich mit dem Ballen
der Weg ist mir verschneit.⁶
 

Падал снег. Маленькая девочка ступила на мост, сжимая в руках огромный и длинный сверток из кусков невыделанной оленей кожи. На другом краю рва ожидали две фигуры в мантиях с надвинутыми капюшонами. Шмыгнув носом, она крепче обхватила сверток и пошла вперед, торопливо стуча по доскам моста деревянными башмачками на босу ногу. Где-то на середине девочка замешкалась. Плохо сшитые вместе кроличьи шкурки неказистой одежки путались под ногами, и она чуть не упала. Но в этот момент ее снова позвал мягкий и вкрадчивый голос. Тот самый, что обращался к ней, пока она пробиралась по лесам. Вернее, сперва он обратился не к ней лично. Просто обещал защиту и кров тем, кто последует его указаниям. Однажды, разбудив ее морозным утром и исходя словно изнутри головы, он изредка напоминал о себе, пока она в сомнениях шла сквозь пургу имперских степей. Наконец, она обратилась к этому голосу и, о счастье, он ответил. Не сразу, но вскоре. Никогда ей так быстро не откликались…

Девочка сделала всё, как велел голос, и теперь переходила мост над пропастью. Всем сердцем она жаждала ступить под врата цитадели ЭРА, из-за черных стен которой возвышалась высокая пирамида белого оникса.

– Не бойся, – мягко произнесла та из фигур, которая была ниже ростом, и протянула руки навстречу девочке. Усталая с дороги, она засопела, из последних сил поднимая сверток, с которым никак не хотела расстаться, и снова бойко застучала башмачками по доскам. Фигура склонилась ей навстречу и даже присела на корточки. Девочка так заспешила, что всё-таки запуталась в шкурках и споткнулась. Фигуры среагировали на удивление слаженно и быстро. Рослая, если быть точным, то в два раза превосходившая ростом обычного человека, выкинула вперед длинную и узкую, словно копье, руку, без видимого усилия схватив и удержав сверток. Вторая же подхватила девочку, не дав той упасть. Очутившись в бережных объятиях, ребенок смутился, пряча взгляд янтарных глаз с кошачьим зрачком. Пар ее дыхания поднимался к чернеющему пространству капюшона, откуда пристально смотрели теплые, серые глаза. Пальцы в перчатке провели по ее впалой щеке, горящей нездоровым румянцем.

– У нее жар, – посетовал мягкий голос.

Ноги девочки в тот же момент подкосились, и она обмякла в заботливых руках.

– Бедное дитя!

Фигура поднялась, бережно взяв девочку на руки.

– А что вы хотите, мэтр? – бесстрастно отозвался другой, металлический голос рослой фигуры, которая перехватила огромный сверток подмышку, словно тот ничего не весил. – Если я верно помню, этого квира мы призвали из глубин степей. С тех пор она прошла без малого двести миль, прежде чем оказаться у нашего порога. Неудивительно будет, если она умрет от истощения.

– Но вы же не допустите этого? А что она несла с собой? Полюбопытствуйте, например.

Долговязая фигура осторожно скинула пару оленьих шкур и остановилась:

– Спящий клинок… – в металлическом, бесстрастном голосе послышались едва различимые нотки удивления. – Откуда у нее эта дурында? Видать, квира создал какой-то коллекционер или алхимик крайне консервативных убеждений, если еще держит в доме такие опасные и… Хм, старые вещи.

– Вы думаете, она украла меч?

– Несомненно. Если не что-нибудь похуже. Но вот вопрос: почему клинок ее не сожрал? – долговязая фигура осторожно провела черным, кинжалообразным пальцем по рукоятке.

– Проклятье! Она еле дышит! – всполошился мягкий голос, едва они миновали ворота. – Прошу. Она же ценная, раз меч ее не тронул… Так ведь?

– Полноте, – металлический голос перешел в трубный. – Вы – известный добряк. Вас послушать, так нужно сохранять жизнь им всем без разбора. Но в данном случае вы правы. Факт дружбы со столь прожорливым мечом интересен. Отпустите-ка ее.

Фигура спешно положила девочку во внутреннем дворе прямо на землю, после чего отошла в сторону. Черные, кинжалообразные пальцы долговязой протянулись к груди девочки, разгребая кроличьи шкурки – она очень тяжело дышала. Каждый вдох ребенка вырывался выдохом с сильным хрипом. Пальцы проникли под бесхитростную одежонку. С минуту фигура слушала биение сдвоенного сердца гомункула. Слушала внимательно. Наконец, видимо, удовлетворенная своими изысканиями, вознесла вторую руку, пошевелила пальцами и вонзила всю пятерню в ребра девочки, залив кроличьи шкурки молодой кровью.

Вторая фигура отвернулась, что-то бормоча.

Вдоволь накопавшись в сердце и легких гомункула, долговязая поднялась с колена и обратилась к коллеге:

– Пожалуйте сюда. Готово.

Руки в перчатках снова взяли тело девочки, и капюшон обеспокоено склонился над ней, прислушиваясь к дыханию. Она дышала спокойно и ровно. Пылающий румянец сошел со щек.

– Кстати, не желаете узнать, с чего вдруг меч не стал ее жрать? – поинтересовался металлический голос. – Поднимите-ка ей веко.

Сказав это, долговязая фигура отвернулась и неспешно двинулась вглубь двора через аллею можжевельников, ведущую сквозь сад к ониксовой пирамиде.

Теплые серые глаза пытливо всмотрелись в лицо девочки. В то же время зубы торопливо стаскивали перчатку. Немного приподняв морщинистым пальцем веко ребенка, алхимик опешил – у янтарного глаза был теперь другой зрачок: горизонтальный, в виде полоски, как у коз.

– Примесь крови демона? Действительно любопытно, – заключил он, хмурясь.

Окончательно в себя девочка пришла лишь под вечер. Она очнулась на софе посреди огромной гостиной, заботливо укрытая пледом. В камине весело потрескивали поленья, в воздухе витали заманчивые ароматы съестного. Казалось, прошла вечность с тех пор, как ей доводилось в последний раз пробовать не сырую пищу. Она села и опустила ноги на пол, озадаченно уставившись на длинную, белоснежную рубаху, в которую ее переодели. У нее никогда в жизни не было такой красивой одежды. Она обхватила руками мягкую ткань и зарылась носом в широкий, пышный воротник, вдыхая приятный запах сильванийских духов. Влажные после мытья, её каштановые волосы упали на лицо, отдавая цветочным ароматом эльфийских шампуней.

– Проснулась? – поинтересовался знакомый голос.

Девочка порывисто обернулась, желая увидеть этого доброго волшебника, который так заботился о ней. Он сидел в глубоком кресле возле столика, на котором были свалены рукописи и книги. Одетый в просторную рубаху и бежевые панталоны, как часто носили мужчины у нее на родине. А вот и халат, закинутый на спинку соседнего кресла. Очевидно, чародей бросил в камин слишком много поленьев, чтобы ребенок быстрее согрелся, поэтому в гостиной и стало так жарко.

Она осторожно встала. Босые ступни утонули в толстом ковре.

– Какая ты крупная для своего возраста, – мягко улыбнулся волшебник, отняв руку от лица. Все это время он скрывал пятерней добрую его половину, облокотившись на ручку кресла. Девочка увидела седого, рано состарившегося человека, с огромным магическим ожогом на всю щеку, висок и четверть лба. Но его теплые, серые глаза смотрели так приветливо, что она могла бы легко не обращать на это внимания, если бы… Если бы сама не испытала, что такое магический ожог и как это больно.

Когда она робко подошла и прикоснулась подушечками пальцев к изуродованной коже, маг растрогался:

– Ты жалеешь меня, в то время как у тебя самой на теле нет живого места? Какой же злодей так издевался над тобой?

Девочка молчала потупившись. Послышалось урчание. Она смутилась, обхватив руками живот и густо покраснев. Чародей поднялся из кресла и легким, но настойчивым движением направил ее обратно к софе. Усадив ребенка, он опустился на одно колено и выдвинул из-под стола две коробки. Сначала раскрыл более крупную.

– Выбирай, что будешь носить. Не думаешь же ты расхаживать в одной рубашке? – улыбнулся маг, извлекая из коробки платьице и штанишки.

Девочка мгновение колебалась, но все же взялась за штанишки. Чародей понимающе кивнул и открыл вторую коробку, меньше первой. Там находились чудесные башмачки из мягкой кожи с красными бантами. Она захлопала в ладоши, но снова не произнесла ни слова. Маг немного огорчился. Он же проверял ее голосовые связки – всё было в порядке. Признаки мутации оказались такими же, как и у всех квиров. Даже менее выраженными по ряду критериев, а это означало, что у нее не будет проблем с женственными интонациями, пусть она и не сможет говорить на два голоса без помощи магии. Большинство гомункулов этого типа были способны менять свой голос с мужского на женский когда им заблагорассудится, сбивая тем самым обывателей окончательно с толку. Ведь многие из них, помимо этого, отличались еще и андрогинной внешностью. Не мудрено, если вспомнить тот способ, каким предваряли в жизнь алхимическую гипотезу, лежавшую в основе создания индекса.

Когда она оделась, волшебник препроводил ее в общий зал. Там готовились вкушать свой полдник такие же, как она – воспитанники ЭРА, гомункулы, собранные по всему Материку. Нужно было спешить и представить ее остальным. Совсем не оставалось времени, ведь скоро придется разбивать подрастающих квиров на звенья. По трое в каждом. Увы, таково было их наследие. Ничто не исчезало без следа, как гласил один из законов не только алхимии, но и магии, и именно поэтому воспитанникам цитадели в скором времени предстояло жестокое испытание. И никто не смог бы помочь им в этом, кроме себе подобных.

На примете у волшебника была парочка сдружившихся квиров, которые поразительно хорошо ладили. На этих двоих маг возлагал большие надежды и считал, что новенькой подойдет такая компания. Пусть даже один был на два года старше, а в таком возрасте у детей это имело значение. Ведь они всё еще были детьми, пусть и искусственно созданными. Сиротами при живых отцах, изгоями, всё прегрешение которых состояли лишь в том, что они появились на этот свет не такими и не так, как остальные.

– Акорус! – позвал маг, как только нашел среди резвящейся в зале детворы беловолосого мальчишку. – Подойди ко мне, пожалуйста!

Девочка с изумлением уставилась на робко приблизившегося квира с длинными волосами и огромными изумрудными глазами. Она и не думала, что существуют еще дети с такими же странными зрачками, как у нее.

– Акорус, – продолжил маг. – Познакомься, это Хекуба.

Услышав свой код девочка вздрогнула и поджала губы, но беловолосый взял ее ладонь в руки и, приветливо улыбаясь, произнес:

– Привет тебе, Хекуба!

У него были на удивление нежные руки, а голос окончательно вводил в замешательство. Если бы не одетые на нем штанишки, она бы подумала, что перед ней девочка.

– Учитель! Поглядите сюда, учитель! – раздался пронзительный писклявый крик.

Худенький мальчишка с короткими, рубиновыми волосами балансировал возле стола, удерживая на носу вертикально поставленную деревянную ложку для варенья, поверх которой колебалась горизонтально возложенная тарелка.

– О! – всплеснул руками волшебник. – Ты же ее разобьешь!

Им еще не сказали.

– Ничего, моя хорошая, все в порядке, – ответил беловолосый, с усилием проглотив тот ком, что упрямо стоял в горле.

Он должен. Потому, что старше. Потому, что обязан.

Мальчишка поблагодарил Фобоса и побежал в обеденную залу к остальным, куда зазывал куратор, обещая горячего чая и ватрушек. Красноволосый квир остался стоять, словно статуя. Наставник, проходя мимо, забрал у него полотенце. Старик положил было руку на плечо подопечного, но Фобос раздраженно стряхнул. Не любил он этого. Не любил сочувствия и жалости в свой адрес. Те5 м более сейчас он прекрасно знал, что облажался. Как никогда облажался и уже раз десять мысленно смешал себя со всеми мнимыми сортами дерьма. А жалеть дерьмо – последнее дело. Так он сам часто повторял.

Девочка терпеливо дождалась, пока Акорус рассеяно вытрет ей волосы, обняла его за шею и поцеловала в щеку. После чего смущенно убежала в трапезную следом за остальными младшими. Посмотрев ей вдогонку, квир обернулся и встретил взгляд красных глаз. В свете канделябра кожа на щеках его друга мерцала влагой. Страшный шрам от рваной раны подживал на левой скуле. Еще слишком свежий, но гомункулы регенерировали весьма сносно. Акорус протянул руку, предлагая свою помощь. У него имелись для этого кое-какие способности. Пусть не целительская магия, но все же. Фобос сначала порывался ему что-то сказать, но вдруг потупил взор. Резко развернувшись, он пошел к двери. Наставник окликнул его, но квир с размаху выбил дверь ногой и растворился в стене дождя.

– Мальчишка! Всё еще такой мальчишка! – вздохнул старик и направился следом, бросив по пороге. – Акорус, разыщи Хекубу. Кажется, мои мази и магия Триумвирата совсем не помогают. Остаешься только ты. Подобное к подобному…

– Я понял, мастер, – кивнул гомункул.

Аиру пришлось изрядно побродить по коридорам. По ходу дела мрачные мысли никак не хотели покидать головы и кружились там хороводом, периодически наскакивая и спотыкаясь друг о друга. Должно быть, Фобии действительно было сейчас невыносимо. Ведь до этого каждую осень, в период листопада, кто-нибудь из кураторов или старших квиров водил младших на прогулку в кленовую рощу. Там они играли и собирали листья, веточки и прочую дребедень, а потом вечерами делали гербарии. В этот раз группу молодых гомункулов доверили Фобии. Местность вокруг цитадели была тихой, и редко когда Триумвират посылал больше одного провожатого. Иногда двух, но такое случалось только зимой. В этот раз всё будто бы шло своим чередом. Однако к вечеру группа начала запаздывать с возвращением. Прождав лишний час Наставник послал Хекубу и Акоруса на поиски. Старик полагал, что младшие просто заигрались, а Фобос, из-за своего мягкосердечия, потворствовал. Но всё оказалось далеко не так благополучно. Придя на место, Хекубе пришлось вдавить Фобоса в землю в болевом захвате, чтобы утихомирить. Иначе от пятерых тел охотников, которые и так валялись кусками по всей поляне, не осталось бы и мокрого места. Фобос выл и вырывался. Акорус осмотрелся, но не сразу нашел причины совершенного зверства. И не мудрено. Пятёрка мужчин использовала разрывные магические стрелы. Судя по остаточной ауре, мощность составляла не меньше пятидесяти, а то и шестидесяти единиц, настолько мало осталось от одной маленькой квирши. Разорванное в лоскуты тельце Аир нашел на берегу пруда, где он сам в детстве гулял с Наставником.

Позже в ЭРА узнали, что эти пятеро решили развлечься небывалой доселе охотой после того, как обычные выезды им наскучили. Поместья располагались не сказать, что по соседству с цитаделью, но в радиусе дневного перехода. Знакомые егеря поведали скучающим охотниках, где находился выгул младших квиров. От кого-то прознав самый действенный способ убить такого гомункула, охотники достали через контрабандистов сильванийские стрелы класса Нун и Сомех. Такие боеприпасы обычно использовались, чтобы остановить на полном скаку латника или крупную боевую химеру.

Ещё через час Акорусу удалось собрать разбежавшихся квиров и увести их в цитадель. Благо те до конца не поняли, что произошло, так как пятеро убийц застрелили девочку, когда она отстала от группы, слишком увлекшись сбором коры.

Поздно ночью вернулись Фобос с Хекубой. Красноглазый квир сразу отправился на доклад к Триумвирату, волоча за собой жуткий трофей – привязанные к верёвке, словно гирлянда, руки убийц, отсеченные от локтя. Именно те руки, которыми они спускали тетиву или нажимали на крючки арбалетов. На удивление, четверо из пятерых оказались левшами.

Триумвират оказался снисходителен и одобрил даже показательное отсечение конечностей. В этом квир следовал традициям Ран'Дьяна, своей родины, если так можно было назвать место его генезиса. Тем не менее Фобос вернулся с распоротой раной на левой скуле, хотя до этого был невредим. Таков оказался жесткий ответ на его последнюю фразу: «Лучше бы на её месте оказался я». Триумвират посчитал это глупостью и довольно опасной, потому как больше защищать молодняк в лесу было некому. Не говоря уже о том, что обмен получился бы всё равно не равноценным. У несчастной девочки оказывались довольно заурядные способности, в отличие от Фобоса, бывшего классом Бета, в то время, как убитая принадлежала всего лишь к Пси.

Именно в тот вечер Аиру впервые показалось, что Триумвират руководствуется логикой не человека, а тоже гомункула. Хотя, сколько бы раз он сам не держал ответ перед ними, все трое были людьми. Они пахли как люди, говорили как люди, их голоса имели интонацию и звучание, свойственное людям. Глаза, походка, жесты, черты лиц, – всё было людским. Но суждения, логика, сочащаяся сквозь высказывания, как смола по трещине на стволе дерева, выдавала разум иного существа. Порою и самим гомункулам становилось не по себе от этой трезвой и какой-то уж чрезмерно рассудительной позиции. В иных случаях даже у квира язык не повернулся сказать то, что бросалось Триумвиратом походя, словно в порядке вещей.

Хекуба нашлась в одной из северных башен. Она сидела возле бойницы, через которую проникал скупой свет, и периодически терла сквозь мокрую рубаху плечи и ребра. В непогоду старые раны, видимо, причиняли ей особенно сильные страдания.

Акорус приблизился.

– Я больше не пойду к ним! – неожиданно плаксиво зазвучал в каменных сводах голос квирши. – Если ты пришел забрать меня, уходи!

– Едва ли, – отозвался он, – похоже, они махнули рукой.

Хекуба осеклась. В янтарных глазах явственно читалась обида. Причем какая-то привычная, но от того не менее горькая.

– Вот. Так всегда, – на её губах возникла грустная улыбка. – Как и мой создатель. Он считал, что кровь демонов придаст моей регенерации новые свойства и возможность восстанавливаться после магических атак, но у меня лишь немного увеличился болевой порог. А он все продолжал и продолжал делать мне инъекции. После них я неделями не могла встать с кровати. Как только приду в себя – снова пробовал заклятия, снова ожог не исчезал и он снова брался за свои эксперименты. А потом так же… Махнул рукой. И дальше были только заклятия. Разной силы, в связке и без. Под конец каждой недели он приходил, усаживал меня за стол и требовал, чтобы я в подробностях рассказывала, какие ощущения испытывала и в какие фазы. Очень любопытен был. Всегда всё записывал.

Она уткнулась носом в колени:

– Лучше бы и вовсе не появляться на свет. Сначала тебя терзают, постоянно требуют чего-то, измываются, а потом вот так же… Махнут рукой. И всё. Мир заставляет меня быть чем-то, когда я вообще не хочу… быть.

– Нас всех насильно исторгли из Бездны, – тихо произнес Акорус, развязывая шнуровку рубахи у неё на манжетах, – конечно, не спрашивая. Кто же добровольно согласится появиться в этом мире?

– Что ты делаешь? – она настороженно подняла голову и воззрилась на него.

– Намочив рубаху под дождем ты не снимешь жар застарелого ожога. Особенно магического.

– А ты откуда это зна…?

Квир задрал ей рукав, решив делом показать, зачем он здесь. Хекуба ойкнула, когда его язык прошелся по косому, вспухшему ожогу на левом предплечье. Акорус ещё несколько раз провел языком, после чего стал дуть на влажную от слюны кожу. Краснота вскоре спала, и квирша ощутила легкое покалывание. Она не сопротивлялась, когда он снял с неё рубаху. Хотя за попытки всего лишь прикоснуться к себе иной раз отвешивала собратьям настолько весомых оплеух, что иные отлетали на другой конец двора. Она была крупной и её сторонилось большинство погодок, поэтому большую часть времени проводила в компании Фобоса и Акоруса. Тогда-то квирша и заметила одну странность: от прикосновения беловолосого она часто испытывала негу, как в тот, первый раз, когда их только познакомил Наставник.

– Ако… – её шёпот сорвался на стон, когда квир взялся за круглый ожег, переходящий на груди в шрам.

– Тебе больно? – услышав собственный голос Аир закашлялся.

– Да что с тобой? – выдержав паузу спросила Хекуба. Не каждый день ей приходилось слышать, чтобы беловолосый начинал говорить женским голосом. Однако в последнее время это случалось всё чаще.

– Понятия не имею, – нахмурился Акорус, потирая горло. – Должно быть проявляется след поглощенного во время генезиса близнеца.

– Ладно, говори как тебе удобно, – прищурилась квирша.

– Мне продолжать? – снова отозвался странный голос из-под белоснежных волос.

– Да. Но… Почему боль уходит?

– Наставник говорил, будто в моей слюне содержится сильная концентрация одного растения, которое часто используют лекари.

Хекуба снова вздрогнула. Помедлив немного, она обняла Акоруса за плечи и мягко притянула к себе…

Наставник поджидал обоих в компании высокой фигуры в робе. Той самой, которая впервые встретила вместе с ним Хекубу на мосту.

– Фобоса мне так и не удалось найти. Поэтому пока что идёте вдвоем, а ему позже расскажете, – объявил Наставник.

– Я смотрю, тебя больше не мучают старые ожоги? – произнесла своим жутким голосом высокая фигура, поворачивая чернеющий провал капюшона в сторону квирши.

– Д-да, – запнулась Хекуба. Её всегда пробирала дрожь при встрече с этим долговязым куратором.

– Куда мы направляемся? – поинтересовался Акорус, когда они стали спускаться по лестнице.

– В ваше новое обиталище, – сухо ответил Наставник.

– Мы чем-то прогневали Триумвират? – забеспокоилась Хекуба. – Не можете простить нам гибели той младшенькой?

– Тогда было бы логично покарать Фобоса, а не вас двоих, – прогремел где-то под потолком голос куратора.

– Нет-нет, вы ни в чем не виноваты, – поспешил успокоить гомункулов Наставник, – но, увы, способ вашего создания влечёт за собой некоторые последствия. Нам следует быть к ним готовыми.

– Отселяем вас в подвалы временно, – добавила рослая фигура, отворяя одну из решеток, – чтобы не пугать младших гомункулов.

Оба квира дружно шагнули в камеру. Слева и справа от входа располагались две лежанки, а посредине, у зарешеченного окна, стояли грубо сделанные стол и стул. Присмотревшись, они увидели, что снизу, в крышку стола, были заколочены длинные, острые гвозди, которые прошивали дерево насквозь и торчали с другой стороны ровными рядами.

– А в какой камере будет жить Фобос? – изумленно произнес Аир.

– Он будет жить здесь, вместе с вами, – как-то отрешенно сказал Наставник.

– Да, но где же он будет спать? – поинтересовалась Хекуба.

– Один из вас не должен спать во время заключения, – донесся из коридора зловещий голос куратора. – Только двое. Третий всегда на стороже. Хорошенько уразумейте это, если хотите выжить.

Глава 2

«Очередная ночь без сна. Каждый раз, едва я закрою глаза, снова вижу их. Гомункулы… Вернее, их части. Та самая толика, избежавшая поглощения. В остатке двадцать пять долей от сотни. Так мы полагали, когда изучали процесс трансформации. Какая глупость!

О, порою самоуверенность наша не знала границ! Мы мысленно парили над миром, казались себе равными богам. Хотя, это уже наверняка где-то было. Кто-то это писал. К черту! Надо суше. Чище. Иначе снова не увижу, не смогу понять, познать ту глубь, в которую мы ныряли очертя голову. В Бездну. Туда, куда все мы уходим и откуда возвращаемся вновь.

Двадцать пять долей от сотни… Четверть. Как же привыкли мы всё считать. Ни созерцать, ни внимать новому, а поверять его сухой цифрой. Не видеть при этом в упор очевидного! Еще двадцать пять… Поверх этой сотни! Конденсат магической силы в реакции, помимо самого вещества. Вот она, высшая арифметика гомункулов! Двадцать пять неучтенных долей, и остаток сущности получает возможность жить. Обитать в Мертвом Пространстве между Бездной и нашим миром.

Двадцать пять в остатке после поглощения, и еще двадцать пять, которые никогда не будут участвовать в завершении реакции. Итого уже пятьдесят. Как же был слеп тот, кто считал всё по «формуле сотни»! Живое тело и душу представить в сто долей, как какую-нибудь дребедень в алхимической пробирке! Может статься, в этом и была главная ошибка? В снисходительном отношении к расчетам у того, кто первым взялся за формулу генезиса и магической реакции?

Нет! Нет и нет!!! Я не верю в это. Её с тех пор, как была написана Книга Камней, с тех пор, как Материк впервые услышал слово «таквин»,⁷ произнесенное алхимиком с южных островов. Плевать, что не до конца ясно, говорил ли он о создании искусственной жизни буквально или таковым оказался эзотерический код, но с тех самых пор многие решились повторить опыт. Создать подлинного гомункула!

Эта решимость прошла с нами через века, тысячелетия. Иногда сворачивая с пути, оставляя на ответвлениях неимоверного тоннеля в граните познания то големов, то химер, но неизменно возвращаясь на прежний курс.

Основываясь на древнем четверокнижие, самом раннем труде об алхимии, мы шли вперед на ощупь, подкрепляя верность своим корням хотя бы тем, что давали каждому гомункулу код на языке автора тех книг.⁸ Потом был составлен Компендиум Сорока.⁹ Снова на южных островах. Похоже, они были ещё более одержимы этой идеей, чем обитатели центральной части Материка. То оказался поистине титанический труд, свершенный одним человеком: перевод сорока творений сорока авторов, которые навсегда стали вместилищем, монолитом и символом этого зловещего знания.

С тех пор нас было не остановить. Первые подвижки, снова роем носом землю. Появляется целый ворох теорий. К делу подключаются с нашей легкой руки философия, магия, зачаточная фармацевтика и даже примитивная металлургия. Индексируются новые поколения гомункулов. Казалось бы, вот они, первые успехи, но то были лишь ожившие куклы, не превосходившие даже то, что осталось в «ответвлениях тоннелей» знания, то бишь химер и големов. Да и материалы не годились для изначальной формулы. Неважно, вырезал из полена одинокий столяр себе сынка на забаву, или одержимый мегаломанией плотник ставил производство марионеток на поток и вдыхал жизнь в свои творения, создавая армию, – всё это было не то. Как если бы вместо живого человека платье повесили на вешалку и предложили оценить, хорошо ли оно сидит. Нет. Нам нужен был образец из плоти и крови. Преобразованная химера или оживленный труп годились лишь на первых порах.

Многие в то время считали, что идеальное существо, как было обозначено в более поздних трудах, являлось одним из основных мотиваций создания гомункула. Оно могло получиться только тогда, когда в нем соединяли два начала из тех, на которых зиждется мироздание. Смерть и жизнь, огонь и вода, земля и воздух, хаос и порядок. Выбор был завидно широк. Один из алхимиков решил использовать для этого Анимуса и Аниму, мужское и женское основание. Никто толком не знал, с какой целью он намеревался породить гомункулов, индексировав их как «квиры». Однако прожект сразу посчитали удачным, благо способы и средства уже имелись, а вопросы этики в век прогресса опускались с завидной регулярностью.

Мы создавали их. Как? Находили мать, которая носила под сердцем близнецов, обязательно мальчика и девочку, и, с помощью магии и алхимии, сливали их воедино. Стравливали прямо в ее чреве, запуская самоубийственную для организма реакцию. Наверное, поэтому любой квир терпеть не мог детские крики и плач, потому что наслушался воплей гибнущего близнеца, не говоря об умирающей в жутких муках роженице.

Иногда, по ночам, когда сон ещё плохо овладевает моим разумом, посылая искаженные видения прошлого, я слышу эти крики. Вижу муки поверженных близнецов на бескрайних полях Мертвого Пространства. Неприкаянные, они бродят там оборванными кусками некогда целых душ. Едва ступившие на порог этого мира, еще толком не приоткрывшие дверь, они уже изгнаны в предбанник Бездны! Пятьдесят долей – достаточно, чтобы эти остатки имели разум и стремление. О! Знали бы мы тогда, во что нам обойдется этот просчет в формуле. Сколько горя и бед принесет он нашим новым детищам…

Мы разбиваем квиров на звенья потому, что они больше никому не нужны во всем необъятном мире после своего рождения. Вернее создания. Ведь рождение – это не выход победителя после смертельного поединка со своим братом или сестрой. Это все-таки генезис. Когда смерть одного дает жизнь другому. И они вырастают. Выживают. От них отреклись родственники. Их ненавидят обыватели… Почему? По привычке. Непонятное и незнакомое отвергают все и всегда. Но они живут. Озлобленные, безразличные, обиженные и презираемые. А потом мы называем их жестокие и циничные деяния правосудием и соблюдением баланса, на страже которого они нынче стоят. Забавно, столь важную службу справляют те, кто получил от этого равновесия меньше всех. Глупо вышло, но что поделать? Ведь им и правда плевать, даже если завтра весь мир рухнет. В конце концов, они-то окажутся дома. В начале начал. В Бездне.»

Из записей в дневнике Наставника – библиарий ЭРА.

* * *

– Что за чертовщина?! – прозвучал под сводами беседки громкий скрипучий голос.

– Ты разве никогда не видел порталов? – делано изумился Аир.

– Нет, я не об этом! – пожилой эльф грубо оттолкнул мага, шагнул в сторону квира и вцепился своими сухими, крючковатыми пальцами в ошейник. – Это что за хренотень?

– Аксессуар… – протянул гомункул, сжав зубы и мысленно кляня Хайди, что та заставила его нацепить даже это.

– И не делай тут морду кирпичом! Что за прикид? Откуда… Какого лешего ты так вырядился, сученыш?!

Любопытно, но это было сказано худым как щепка эльфом, одетым в широченные оркские шальвары с начесом, деревянные сандалии на босу ногу с дюймовыми стальными шипами на мысках, кожаную безрукавку на голое тело и перчатки с широким раструбом до локтя. Прибавив к этому своеобразную манеру речи, лексику, а также выбритые виски седой шевелюры, собранной в короткий гребень, и козлиную бородку на вытянутом сухом лице, вкупе с огромным двуручным ятаганом, который висел на цепях под широким кушаком, можно было сделать вывод, что собеседник Аира являлся убежденным прогрессистом. Причем представителем краевого ответвления. Взять хотя бы его пристрастие к орочьей племенной традиции, что почиталось сущей дикостью и не только среди эльфийских сородичей.

– Ты сказал «срочно», – оттолкнул крючковатые пальцы квир, – и в ЭРА тоже сказали «срочно». Вот и пришлось махнуться тряпьем с моим дублером. А что было делать? Разорваться надвое?

– Нет конечно. Надо было разодеться как бесстыжая курва! Очень подходяще, чтоб предстать перед кузеном короля! – сверкнул глазами старый эльф. – Кажется, я догадываюсь, кто ссудил тебе этим шмотьем.

Оборвав свою речь, он вдруг принюхался, подозрительно морща длинный тонкий нос:

– Что еще за амбре?

– Почем мне знать?! – вскипел Аир, который, по чести говоря, не понимал не столько самих упреков, сколько их причины. И от кого? Будучи в охране одной из принцесс им с Фобией приходилось рядиться и не в такое. Какая кому разница, в конце концов, какие штаны и куртку он нацепил? Палачей из ЭРА сильные мира сего призывают не для того, чтобы приятно проводить время за чашкой чая.

– Решил себе гарем собрать что ли?! Это же усиленные феромоны, дурья твоя башка!

– А ты-то откуда знаешь?! – вытаращил глаза Аир, пока старик выталкивал его из беседки на дорожку, ведущую к усадьбе.

– От верблюда! – отрезал эльф.

Маг закрыл портал и поспешил ретироваться, пока и ему не досталось от этого бойкого старикана, принадлежащего к древнему роду того сорта, чьи отпрыски, словно вино, становятся только лучше со временем. Звали этого престарелого отпрыска Зан А'Ксеарн.

– Ещё и корсет напялил поверх рубахи, – закатил глаза эльф, широко шагая к усадьбе герцога.

– Декоративный, – невозмутимо заметил Аир.

– Да уж куда тебе? Все ребра и так наружу!

Эльф неожиданно развернулся, продолжая путь спиной вперед, и с любопытством стал разглядывать куртки Хайди.

– Что опять не так?! – зашипел гомункул, прикрывая глаза ладонью от солнца.

– Шельма, как она эта делает? – цокнул языком старик, проводя подушечкой пальца по выпуклым черепам, словно порывающимся наружу из черной кожи. – Все дальше и дальше заходит в своих украшательствах. Хорошо! Эта хреновина придаст тебе должной зловещности.

– Разве герцог не прибегал к услугам ЭРА раньше? – простодушно удивился Аир, которому казалось, что за те годы, пока он служил катом, через картотеки Триумвирата прошли все значимые особы Материка.

– А разве у нас их так мало? Герцогов этих? – ответил встречным вопросом Зан, едко усмехаясь. – С тех пор, как маги поднаторели в целительстве и организовали ордена на проклерикальной основе, не только простые смертные, но и власти предержащие стали плодиться, как кролики. Так что на сегодня в каждом королевстве имеем по целому пучку родни их величеств, от которых вьется длиннющий хвост из дочек и сынков. Избалованных и страдающих от скуки, впрочем, как и многие подданные. Посему тебе и твоим собратьям не грозит уйти на покой в обозримом будущем.

Аир испустил тяжкий вздох.

Преодолев сад, оба вышли к небольшому фонтану, окруженному клумбами, обогнули его и ступили по широкой мраморной лестнице, поднимающейся к усадьбе. Мимо них торопливо пробежала молодая горничная, держа на боку корзину с бельем. На мгновение эльфийка остановилась, в каком-то странном изумлении уставившись на Аира. Ноздри ее маленького носика чуть заметно вздрогнули, и на квира обратился маслянистый взгляд крупных глаз. Мгновение замешкавшись, она порывисто отвернулась и ускорила шаг. Однако от Зана не ускользнуло, какими пунцовыми стали ее пухлые щечки.

– Опля! – развел руками эльф. – Теперь ясно, почему у нас с ней ничего не вышло. Эвон, как ее от твоего амбре закрутило. Значит из «этих».

Аир чуть не поперхнулся сорванной травинкой, которую жевал некоторое время:

– Побойся Сильвана! Ей же не больше шестнадцати!

– Семнадцать с половиной, если быть точным, – поправил Зан.

– А тебе – триста!!!

– Но-но! Не триста, а двести девяносто восемь!

– Какая разница?!

– Одним дают – другим лишь дразнятся.

– Ты просто старый извращенец. Признай это наконец! – прорычал Аир.

– Попрошу без инсинуаций! – убавил шаг Зан, сохраняя завидное спокойствие. – Я – не старый извращенец.

– Кто же ты тогда? – поднял одну бровь гомункул.

– Я – пожилой извращенец, – приосанившись, ответил эльф.

Старик оказывался поразительно остер на язык и за словами в карман редко когда заглядывал, не важно перед кем, пусть даже перед сиятельным ликом его величества. При дворе тогдашнего эльфийского короля Зан пользовался редкой свободой, как и при дворе предыдущего, и даже предшествующего ему правителя. Политическая живучесть этого сварливого эльфа оказывалась феноменальной для того непростого времени. Впрочем, как и физическая.

Войдя в распахнутые двери поместья оба поначалу растерялись. В загородной резиденции монсеньёра, которая располагалась в пригородах Штерна, небольшого сильванийского портового города южных морей, они оказались впервые. Пока крутили головами по сторонам, пытаясь выбрать из нескольких лестниц и коридоров, к ним вышел эльфийский юноша с круглыми от удивления и синими как море глазами. Судя по ливрее, а также коротким штанам с чулками и башмакам с золотыми пряжками, это был камердинер. Правда, удивляло то, насколько молод оказался представитель столь непростой для исполнения должности. Впрочем, это, в конечном итоге, он и не замедлил продемонстрировать, зардевшись и тыча пальцем в шальвары Зана. Переведя взгляд на Аира и будто узнав его, так как внешность квира для Сильвании была запоминающейся, камердинер обрел дар речи и смог выдать следующее:

– Во имя Сильвана… что… ка-ак? Только не говорите, что к монсеньёру в таком виде! – после чего, повернувшись обратно к Зану, молодой эльф совершил главную ошибку. – Вы вообще кто такой, сударь?! И как смеете входить в дом сиятельных господ в этом… этом… возмутительном тряпье?!

– Внучек, ну-ка пробей ему! – не моргнув глазом, спокойно, даже буднично произнес старый эльф, доставая из кошеля на поясе кусок тончайшей бумаги. – Для ума…

– Как скажешь, деда, – сверкнул глазами Аир.

– Внучек? – опешил камердинер, пятясь от наступающего на него гомункула, с хрустом разминавшего пальцы. – Деда?! О, Сильван! Так вы и есть коннетабль?!

Зан отвернулся, зачерпнул в кошеле табаку и принялся распределять его по бумаге указательным пальцем, придерживая снизу:

– То-то и оно, салага.

Раздался грохот перевернутого изящного столика и звон разбитой вазы. Затем последовали оборванные крики, удары и всхлипывания. Похоже, Акорус нашел того, на ком мог выместить досаду за проигранную деду словесную баталию. Возможно, на радостях он даже окажет снисхождение.

Коннетабль Сильвании увидел, как между ног по ковру покатился эльфийский зуб. Маленький и ровный, он одинокой овечкой попрыгал по красному ворсистому полю, пока не исчез под сервантом. Зан достал огниво и закурил. Видать, настрой гомункула был совсем скверным. Причем настолько, что тот мог и не оказать снисхождения вовремя.

Коннетабль поморщился, когда до его слуха долетели хриплые мольбы о пощаде. Сделав глубокую затяжку, он выпустил облако дыма и подумал, что квиры действительно отличались. Поразительно, как легко можно было избаловать их ещё детьми. Всего лишь толикой внимания поверх положенного, чуть отпустив поводья, раскрыв ежовые рукавицы – и уже не загонишь обратно. Гомункулы жадно поглощали оказываемое им внимание. Хоть весь день проведи с ними, играй и забавляй, покупай сласти или катай на лошади, им будет мало. Словно… Словно за двоих.

Зан подавился дымом и закашлялся. Аир бросил на него обеспокоенный взгляд, но дед поднял ладонь, давая понять, что с ним всё в порядке. Квир вернулся к своему занятию, разглядывая забившегося у стены камердинера, которого он последнюю минуту бил исключительно ногами, уперев руки в старинный гобелен. Гомункул хмыкнул и продолжил. Коннетабль не стал останавливать, рассчитывая на то, что, рано или поздно, на шум явится кто-нибудь ещё. А если не явится… Ну что ж, камердинер мог и не увидеть закат этого дня.

Согретый лаской родства, гомункул вырастал будто вдвое злее, вдвое эгоистичнее, вдвое убежденнее в принадлежности ему благ, однако была и другая существенная разница с обычными отпрысками: любой гомункул был предан вырастившему его какой-то звериной преданностью. Ради того, кто одарил его ласковым словом, теплом и едой в ранние годы он способен был на всё. Но только в том случае, если благоволение оказывалось ему одному. При этом не имея никаких моральных границ, даже если в обычной ситуации таковые у него имелись. Это, впрочем, было редкостью среди гомункулов, особенно из ЭРА. Дело в том, что Акорус являлся практически единичным экспериментом, который дозволил Триумвират.

– О-о! Сеньорэ! – раскинув руки, воскликнул второй камердинер с щегольски завитыми усами, сбегая по лестнице через три ступеньки.

Услышав знакомое обращение, коннетабль повернулся. Смуглый человек затараторил с акцентом, беспокойно перебегая маслинами глаз с одного гостя на другого, будто вовсе не замечая экзекуции над коллегой:

– Господин уже дважды справлялся о вас, сеньорэ! О вас и вашем внуке. Он непременно желает видеть обоих, – камердинер прервался и вытер платком пот с толстых щек. – Дозвольте проводить вас, сеньорэ? Если, конечно, вы тут закончили?

– Внучек, довольно! – крикнул через плечо Зан, после чего вопросительно воздел в пальцах самокрутку.

– Как вам угодно. Герцог не против, – камердинер поднял ладони к груди.

– Ведите нас, – сказал Аир, с фырканьем откидывая прядь волос.

– Прошу за мной, сеньорэ! – небрежно осмотревшись, словно вспомнив о чем-то, камердинер дал знак скрывавшейся за портьерой страже. Те поспешили поднять с пола избитого эльфа.

– Прошу за мной!

Втроем они поднялись по ступеням и продолжили путь по коридору, ведущему вглубь поместья. Там, очевидно, располагался кабинет, где монсеньёр собирался их принять. Зная мрачный нрав герцога, Зан не рассчитывал на прием в саду, среди благоухания цветов и пения птиц, или на залитой солнцем веранде.

– Откуда взялся тот молодой болван? – поинтересовался коннетабль, так как, признаться, был несколько озадачен тем, что роль камердинера заставили справлять какого-то молокососа.

– А вы разве не знакомы с королевским эдиктом, сеньорэ? – со вздохом ответил имперец. – Его величество решил, что чужестранцам не место в домах высокородных сильванийцев. Даже в качестве слуг. Теперь, таким как я надлежит в двухнедельный срок собрать вещи и покинуть господ, передав должность представителям исключительно эльфийской крови.

– Похоже, в преддверии войны с Феларом идет очередная «охота на ведьм, – вполголоса произнес Аир из-за плеча Зана.

– Соображаешь! – усмехнулся старый эльф. – Так и есть. Как я слышал, с особенным упорством требуют выметаться уроженцев именно людских королевств.

Камердинер воздел очи горе.

– Незачем так убиваться! – опустил ладонь на плечо имперца коннетабль. – Я похлопочу. Может быть, герцог позволит небольшое допущение.

– О! Храни вас Сильван, сеньорэ! – встрепенулся камердинер, молитвенно сложив на груди пухлые руки. – Наш род всегда был так предан короне!

Герцог ожидал в кабинете. Из приоткрытого окна в комнату проникал свежий воздух из сада и своими порывами волновал портьеру у противоположной стены. Эльф сидел за массивным дубовым столом, сцепив пальцы рук на уровне лба и просматривал какие-то бумаги. Иногда в воздух поднимались клубы дыма из его длинного чубука.

– Рад приветствовать вас, коннетабль. Вас и вашего внука, разумеется, – расцепив пальцы и не отрывая взгляда от документов, герцог указал на кресло у окна.

Зан кивнул и воспользовался приглашением. Аир же покосился на портьеру, которая колыхалась аккурат за креслом, и встал возле камина. Старая привычка давала о себе. Даже в кабинете высокой особы следовало сохранять диспозиционное преимущество.

– Чудовище!!!

– В городе монстр!

– Стража! Стража!

– Какого лешего?! – разбавил вопли с улицы Зан А'Ксеарн, грохая кружкой по столу. Бросив пару серебряных монет на бочку, куда водрузил усталые ноги, старый эльф, кряхтя, поднялся и вышел из трактира. Как-никак, он был коннетаблем Сильвании. Стало быть, положение обязывало принимать посильное участие в судьбе страны и её населения, чью безопасность и суверенитет ему вверял уже не первый правитель этого чудесного королевства. Посему Зан не мог остаться безучастным, вытянув длинную жилистую руку и заловив одного из беглецов с площади. Приподняв того над землей и повернув к себе лицом, он произнес:

– Еще раз спрашиваю: какого…?

Пойманный за шкирку эльф с изумлением выслушал куда более грубое повторение первичного вопроса, с прибавкой довольно резкого перехода на личности да еще и в повелительном наклонении. Однако, пусть одежда старика и походила на тряпье бродяги, но взгляд, осанка и интонация неизбежно выдавали в нем знатного вельможу, причём военного, явно значительного ранга. Поэтому горожанин, будучи простым дубильщиком, решил не испытывать судьбу и выложил всё, как на духу.

К площади коннетабль шёл жутко ругаясь. Дело в том, что он ехал в одно укромное место, собираясь нанести первый за долгое время визит одному своему приятелю. Ему он доверил последнее, что осталось у него от убитого на войне зятя и почившей в бозе дочери. Теперь же походило на то, что путь был напрасен. Старый эльф редко испытывал страх, но сейчас трясло только при одной мысли…

– А если не он? Если другой? Да что там стряслось?! – бубнил себе под нос коннетабль, расталкивая прохожих. – Почему гомункул в городе? Неужели посмели? Неужели?!.. О! Сильван, я редко просил тебя о чем-то и еще реже посещал святыни. Ногам убийцы и палача там не место, но сейчас молю: сделай так, чтобы это был мой! Чтобы он выкарабкался! Я разыщу остальных, если они живы, но чтобы этот был моим!

Подвернувшийся стражник пытался удержать, но тут же отлетел на два ярда к стене, ударившись головой и осев на землю.

– Прочь с дороги!!! – рявкнул коннетабль в магический усилитель. Да так, что в мгновение ока на площади не осталось ни души.

Мальчик сидел у фонтана, уронив голову на грудь. Он держал изодранную руку на коленках и гладил её пальцами, словно котенка, вздрагивая от рыданий. Рядом на песке валялось тело рослого эльфа с палашом, загнанным в грудную клетку по самую рукоять. Коннетабль ступней выгреб из песка кинжал убитого, оказавшийся на другом краю площади. Вот это удар! Парень умудрился выбить у напавшего столь малое и быстрое оружие. Эх, остановиться бы смельчаку после такого-то, но…

– Мальчик! – позвал Зан.

Гомункул подпрыгнул, как на пружинах, и мгновенно вывернул палаш из трупа. Старый эльф едва успел среагировать – он!

– Акорус!!!

Окрик повис в воздухе. Мальчик застыл, подняв пустой взор на коннетабля. Зан крепко держал палаш за эфес.

– Так-то привечаешь своего дедушку? – мягкий укор в голосе заставил тело квира вздрогнуть.

– Неправда. Мы… Гомункулы! – он обиженно посмотрел на эльфа. – У нас нет родни.

– Ну и что? А у тебя есть! – Зан опустился на колени и обхватил худое тельце своими длинными руками.

Палаш с лязгом упал в песок.

– Деда! – вскричал металлический голос, на минуту замешкавшись, после чего повторил во всю силу легких. – ДЕДА!!!

Чувствуя, как от молодых слёз намокает рубаха, как тонкие руки обхватили его плечи и сжались на них последним усилием, Зан с горечью поднял в пальцах прядь совершенно седых волос. У матери Акоруса были чудесные, белокурые локоны с перемежающимися золотистыми и медными оттенками. Сын, пусть и такой, унаследовал эту красоту сильванийской породы. Теперь же от нее ничего не осталось. Старик сжимал белые пряди внука в пальцах и клялся. Клялся отомстить. Во что бы то ни стало!

Глава 3

Гостиница, где остановилась на ночлег лучница, располагалась на краю шикарного сквера. Впрочем, каким же еще мог быть сквер посреди эльфийской столицы? В Сильвании короли всегда уделяли должное внимание атрибутам государственного престижа, даже если благосостояние подданных далеко не отвечало внешнему лоску.

Двое гомункулов не спеша шагали по тропинкам вдоль газонов, мимо утопающих в цветах клумб и кустарников. Вечерняя прохлада опустилась на город, и Хайди стало гораздо легче терпеть магический ожог под магической же иллюзией. Из-за соприкосновения остаточной и полной структуры между слоями заклятий происходило нагревание, и квирша изнемогала от жары. Фобия сочувственно косился на нее и периодически протягивал бутылку рома. Хекуба не была сторонницей закладывать за воротник во время дела, но в этот раз не отказывалась.

– Как будем? – первым нарушил молчание Фобос и продолжил в своей привычной манере. – Эта лучница – не тот кретин-рыцарь, которого требовалось отпугнуть, но и не педрило-маг, способный спалить полгорода. Кроме того, на последних карточках стоит метка: ПАО. Ха! Так что можем творить всё, что вздумается!

– Прямой Адекватный Ответ… – протянула Хайди задумчиво. – На самом деле банальное уничтожение без права на помилование. А достаточно ли получают эти герои за свои так называемые «подвиги»?

– Думаю, надо следовать директиве, – зло усмехнулся Фобия, – и всё пройдет гладко, как пика через дерьмо! Возится с каждым таким вертопрахом не хватит ни сил, ни времени. Как думаешь, почему ты сейчас торчишь посреди Ротвальда в этом дешевом маскараде? Потому что у ЭРА рук не хватает! Если на одного ката одновременно приходят два запроса, и оба неофициальных, это лишь подтверждает в какое напряженное время нам посчастливилось коптить небо.

– Они выжгли целую рощу, перебили многих хранителей, а старейшину и вовсе заткнули стрелой в горло. Не добили. Нет. Лучница попала мимо артерии и оставила старика мучиться.

– Эй! – квир резко хлопнул её по спине. – Никакой агрессии! Забыла, чему нас учили? Не распаляйся! Пусть они бесятся и теряют разум, но не мы. Только на публику. Они делают это от души, а у нас нет того, от чего это делают. Так что убивай беззаботно и с улыбкой. Как всегда.

Хайди подхватила бутылку и сделала ещё пару глотков. Немного помолчала, опустив голову и притопывая мыском правой ноги. Мускулистая рука нырнула за спину и сняла меч с цепи. Подняв Дурынду лезвием вниз, квирша опустила её кончиком в песок у клумбы. Клинок едва слышно зарычал, когда она провела по нему ладонью – с лезвия начала подниматься пурпурная с черным дымка.

– Выкликнешь её за меня? – тихая просьба слетела с губ интонацией убежденного палача. – Не хочу тратить дыхалку на эту дрянь раньше времени.

– Конечно! – ощерился гомункул. – Я-то уж думал, что будем воевать как в прошлый раз: в тесноте комнат, среди вони пережаренного лука, клопов и нестиранных простыней.

Взгляд.

– Эй-эй! Не надо так зыркать. Для тебя я готов вызвать хоть весь город.

Откашлявшись и взъерошив волосы, Фобия закинул косы за спину и шагнул в сторону здания гостиницы. Вытащив из-за лацкана швигебургского плаща брошь с крупным гранатом в золотой оправе, квир пристроил её так, чтобы тонкий медный усик с каплей слюды на кончике соприкасался с горлом. Такие магические приспособления, только куда менее изящные, часто использовали командные чины на поле брани или во время парадов, чтобы усиливать мощь собственного голоса. В том числе Зан А'Ксеарн любил пустить это достижение магической мысли в дело не по прямому назначению. Например, чтобы распугать любопытствующих горожан где-нибудь в приграничном городишке, куда внезапно забрел израненный гомункул…

Широко расставив ноги посреди газона и уперев руки в боки, Фобос заметил, как лавочники с изумлением пялятся на него. Посчитав их удачными объектами для проверки приспособления, квир пощелкал ногтем в гранат, увеличивая мощность, и громогласно объявил:

– Чего бельма пялим, торгашня?! Здесь и сейчас будет дуэль, так что запирайте лавчонки и пошли все в жопу!

Большинству торговцев повторять дважды было не нужно, но нашлась парочка возмущенных и, что примечательно, не эльфов, которые погнали своих приказчиков за стражей. Стража явилась скоро и не об одном патруле, надо отдать им должное. Солдаты остановились на краю газона, как у своеобразной черты перед угрозой спокойствию горожан, и, под науськиванье торговцев, обратили на гомункула вопросительные взоры.

Фобос фыркнул, сунув под нос офицерам карточку ЭРА:

– Мы – каты. Явились по директиве ПАО, которую запросил ваш же правитель, – склонившись так, чтобы видеть жалобщиков за спинами солдат, квир добавил. – Так что, слышь, торгашня, снова пошли в жопу!

После того, как инцидент с торговцами был исчерпан, а на все злобные взгляды в свою сторону Фобия воздел оттопыренный в грубом жесте палец, настал черед самого вызова.

– Слышит ли меня имперская лучница, которая укрылась за этими стенами?! К тебе нагрянула рука правосудия ЭРА! Выйди и прими бой, согласно ларонийской традиции, которую узаконил король этих земель!

– Прекрасно слышу, проклятые мясники! – на втором этаже с грохотом распахнулось окно. – Убийцы моих друзей! Презренные палачи!

– Так спускайся, – квир запнулся, сверяясь с карточкой, после чего пробормотал, забыв об усилителе голоса. – О! Как же тебя ненавидела родня, раз так нарекла?

Рослая женщина в старом охотничьем костюме с грацией дикой кошки вскочила на подоконник и спрыгнула вниз. Она оказалась всего в паре шагов от того места, где стоял Фобия. Судя по смуглой коже, а также черным, вьющимся волосам она была родом из имперских южных земель. Это лишний раз подтверждало её имя:

– Бернардита! – зло закончила за квира лучница, сверкая карими глазами. – Что значит «смелая, как медведь»!

– Фу-ты, ну-ты! – всплеснул руками Фобия. – А мне как раз медвежья шкура у камина нужна!

– Так попробуй ее содрать, выблядок красноглазый!

– Не рычи! Посмотрим, какова ты на деле. Вон, тебя мой дружбан дожидается, – гомункул махнул рукой за спину, где возвышалась беловолосая фигура с огромным мечом.

– А ты что же? – хмыкнула лучница ему в спину.

– Я-то! – Фобия уже шагал прочь, но резко обернулся, скалясь в такой кровожадной улыбке, что Бернардита невольно отпрянула. – Мне и троих как ты мало будет!

Снова развернувшись и убирая брошь за лацкан, квир пошел по тропинке. Прочь от места будущего поединка. Попутно он машинально задрал ворот своего швигебургского плаща, сутулясь сильнее, чем обычно. Это не ускользнуло от Хайди и она чертыхнулась про себя: всё-таки не удержался и основательно припугнул лучницу. Агрессивно настроенному противнику Фобос мог внушить страх за считанные мгновения, используя обратную негативную связь. Тем паче квир всегда, будто кожей, чувствовал отрицательные эмоции окружающих.

– На меня смотри! – рыкнула Хайди, сверля лучницу взглядом изумрудных глаз с крестовиной зрачков.

Она старалась копировать поведение Акоруса как могла, но это было не так-то просто. Особенно во время схватки. Беловолосый гомункул вел себя совсем не так, как они с Фобией. Запал боя и азарт поединка будто вовсе не касались его. Словно где-то в глубине естества он вёл какую-то свою и только свою игру. Изолируя горячность, поддерживая чисто ларонийскую решимость и холодность, гомункул не останавливался, тем не менее, перед всеми известными грязными трюками. Скрупулезно высчитывая слабости противника, но не в целом, а именно на момент конкретной драки. Его первый наставник, ларониец по имени Лэ из рода Даэран, по словам Акоруса, придерживался точки зрения, что постоянных слабостей у оппонентов не бывает. Они, эти слабости, разумеется, дают о себе знать, но не всегда, а лишь с большей или меньшей долей вероятности, подразделяясь на два типап: ментальные и физические. Первые диктовали характер и темперамент, можно даже сказать, философия противника, а второй – увечья, перенесенные раны и болезни. От этого беловолосый гомункул и начинал свою игру, внимательно наблюдая за противником и собирая сведения всеми доступными средствами.

Хайди решила попробовать. В конце концов, ей хотелось немного посоперничать с названным братом, ведь из всей троицы именно Аира почему-то боялись больше остальных. И это зачастую сказывалось на приоритете заказчика, когда для дела требовалась не всё звено катов, а один или пара.

– Я знаю, что двое моих друзей погибли от ваших рук, – наконец произнесла Бернардита, всё еще справляясь с внушенным Фобией ужасом. – Весть о смерти магистра быстро облетела город. С моим же рыцарем мы условились встретиться в этой гостинице. Минуло три дня, а он так и не явился.

– И ты рассудила, что на пути к тебе его могла остановить только смерть?! – усмехнулась гомункул.

Наверное, так сказал бы Ако… Нет, он бы точно так сказал! Поднять на смех это страшилище для него явилось бы первоочередным делом. Хайди всегда удивлялась остроте языка беловолосого квира и тому, как он невозмутимо мог забивать слова, словно гвозди, в самое сердце визави.

– А как же обещанная ему по окончании подвига принцесска? – кат не жалела сил. – Думаешь, сильванийская дева будет для него менее ценной, чем имперская деревенщина?!

Бернардита схватилась за лук, но еще не взяла стрелу из колчана. Потупив взор она стояла, напряженная, перед врагом и убийцей своих друзей, будто дожидаясь чего-то. Лук тускло засиял на накладках возле вырезов для тетивы.

Хайди отставила руку с мечом в сторону. Пурпурно-черная дымка быстро окутала клинок и он изменился, приняв истинную форму. Меч начал стелиться возле ног гомункула густым туманом.

– Скажи мне, где тело? Я хочу похоронить его, как подобает воину, – просипела лучница.

– О! Понимаю, но с этим будут трудности, – невольно улыбнулась Хайди, пока из тумана под ее ногами вырастала зубастая голова чудовища. – Видишь ли, моя Дурында проголодалась после боя и…

Стрела!

Снаряд врезался в поднявшуюся черную волну. Дурында дернула хозяйку за пятки, и квирша полетела вверх тормашками, пока в черную массу одна за одной вонзались стрелы, оглушая треском магии.

– Ублюдок! – ревела как раненый зверь лучница, опустошая колчан. – Я тебе яйца выдеру, отродье!!!

– Если найдешь, бешенная сука, – сдавленно процедила Хайди, выбираясь из-за согнувшейся над ней Дурындой.

Бернардита сбавила темп и воздела лук над головой. Наложив стрелу, она медленно натягивала тетиву, в то же время плавно опуская оружие перед собой:

– Узри же мощь лука Девятисот Девяноста Девяти Ангелов, гомункул!

– Скока-скока?! – скептически нахмурилась квирша, материализуя основание клинка и выставляя его навстречу светящемуся наконечнику стрелы.

Фобос успел отдалиться на почтительное расстояние от места поединка. Не оборачиваясь, он торопливо шел, огибая сквер. Своё он успел получить ещё тогда, когда расправился с магом, поэтому теперь настало время последовать одному ценному совету, который часто повторял Наставник: если женщины дерутся, лучше в драку не встревай. Убраться подобру-поздорову сейчас было лучшим решением.

Позади раздался магический треск. Квир замер. Мимо него пронеслась искрящаяся, плюющая во все стороны белым пламенем стрела, и врезалась в одну из лавок. Взрыв… Осколки черепицы и горящие, расщепившиеся балки осыпали улицу.

– Опаньки! – протянул Фобия, опустив взор и пиная кусок того, что некогда было прочной, дубовой дверью.

Гомункул бывал и не в таких переделках, поэтому спокойно продолжал свой путь мимо остова здания, свято чтя правило, согласно которому случайный магический заряд дважды в одно место не попадает. Он хотел было направиться через переулок, но тот был так основательно завален горящими досками и черепицей, что пришлось обогнуть со стороны клумбы.

У деревца с аккуратно остриженной кроной сидел стражник, сняв шлем и держась руками за голову. Контузия… Квир сочувственно посмотрел на эльфа, потом перевел взгляд на его напарника, тупо моргающего на сорванную сильванийскую накидку, догорающую на траве белым пламенем.

– Бывает, – объявил обоим кат и двинулся дальше.

Соседнее с лавкой здание тоже основательно зацепило. Половина обрушилась, а вторая была близка к тому, чтобы последовать за первой. Квир шел, стуча сапогами по кладке мостовой среди огня и едкого дыма, небрежно перешагивая обломки стен и кровли. Этим он соблюдал еще одно доброе правило, что уходить от излишнего внимания следует через самое пекло, куда точно не сунется стража. Несмотря на лицензию Совета Восьми, он не любил постоянные разбирательства с блюстителями закона, неважно в каком городе или королевстве приходилось работать.

Вдруг до слуха Фобии долетели чьи-то причитания и всхлипывания. Квир покрутил головой. Сориентировавшись, оттолкнул кусок стены, кренившийся над осевшей балкой, и подошел ближе к разрушенной половине здания.

Эльфа завалило сразу. Сразу и насмерть. Стена просто раздавила тело, оставив выглядывать голову и правую руку. А вот эльфийку зацепило, но недостаточно, чтобы прикончить. Рубиновые брови поползли вверх, когда гомункул понял, что женщина неспроста из последних сил стоит на четвереньках, приваленная остатками перекрытия. Меж её рук, под грудью, лежал сверток.

– Умоляю! – вырвалось вместе с кровью и хрипами из её рта, когда он подошел ближе. – Ребенок… Ты – гомункул. Я знаю кодекс. Ты обязан!

Фобос повиновался этой умирающей женщине больше из уважения к ее жертве, нежели из почтения перед кодексом. Мгновенно выхватив сверток, квир протащил два пальца через пеленки к грудке младенца – сердце билось.

Он молча смотрел. Трясущиеся руки эльфийки быстро поддались и её тоже завалило. Вот теперь точно настало время уходить.

– Мама!!! Папа!!!

Расщепившаяся от накала черепица лопнула и брызнула огненной крошкой над рубиновыми волосами – гомункул успел пригнуться. Пряча сверток с ребенком под полы швигебургского плаща, он рявкнул мальчишке:

– Стой! Не подходи!

Тот перестал бежать, но не остановился. Будто завороженный, паренек таращился выпученными глазами на тела погибших родителей и, чуть приподняв руки, продолжал подходить.

– Щенок, куда ты прешь?! – осатанел Фобия, видя как кренится и трещит стена. Еще немного и она обвалится прямо на голову парню.

– Посмотри сюда, молокосос! – взревел гомункул, закрывая один глаз и пялясь вторым, с большим и страшным зрачком. Парень лишь на мгновение перевел взгляд на квира, но тут же застыл как вкопанный.

Стена рухнула.

Мальчик очнулся, сидя посреди полыхающих обломков. Напротив него припал на одно колено гомункул. Через перчатку левой руки, которой кат закрывал глаз, текла кровь – слишком быстрая концентрация до добра не доводила.

– С-сударь, – начал было эльфик, подползая ближе, когда увидел за лацканом плаща сверток.

– Сестра?

Фобос кивнул.

Мокрый от слез взгляд:

– Благодарю вас, сударь…

Еще одна стрела прошила воздух, разорвав магическим снарядом крышу соседнего дома. Окровавленная пятерня квира протянулась и схватила парня, подтащив ближе.

– Второй раз в то же место?! Серьезно?! Я вас умоляю! – распахнув над детьми плащ и вжав голову в плечи, гомункул напряг до предела все мышцы тела и издал яростный тигриный рык.

Стена обрушилось на него целиком.

– Фобос! – Хайди застыла на мгновение, расслышав посреди горячки боя знакомый рёв.

Две стрелы тут же вонзились в плечо и грудь. Бернардита издала торжествующий возглас.

– Шлюха имперская! – Хайди, не моргнув глазом, схватилась за оперения и разом выдернула зазубренные наконечники вместе с мясом и кровью.

Иллюзия растворялась. Золотистым дымком пыльца поднималась в воздух и её сносило ветром от искаженного яростью лица.

– Теперь тебе точно крышка! – прорычал низкий голос демона, и янтарные глаза с козьим зрачком хищно впились в побледневшее лицо лучницы.

Дурында извивалась вокруг тела своей хозяйки, жадно клацая зубами и шипя на Бернардиту, словно змея. Мгновение, и монстр ринулся в атаку. Земля заходила ходуном. Черная узкая струя с пурпурной окантовкой вырвалась из-под земли опасно близко и содрала кожу на плече лучницы, буквально испарив половину рукава охотничьей куртки.

– «Двигаться! Нельзя стоять на месте!» – эти мысли вовремя посетили затуманенное яростью сознание уроженки империи, когда чёрные струи принялись вырываться из-под земли, упорно следуя туда, куда несли её перепуганные ноги.

– «Чудовище! Этой ряженной сучке ни по чем даже две освященные стрелы!» – кровь колотилась в висках, пока Бернардита выворачивалась от подземных и наземных атак Дурынды.

Тварь не давала приблизиться к своей хозяйке, которая вонзила материализованную часть демонического меча в землю и рычала, словно раненый зверь, наблюдая исподлобья за отчаянными попытками лучницы выжить.

Бернардита могла стрелять ещё некоторое время, но всё было тщетно – черные струи возникали с направления атаки и разрывали древки и наконечники снарядов в клочья, а магию и белое пламя просто игнорировали! Будто лучница не обладала легендарным артефактом прошлых эпох. Возможно даже тех, которые дали рождение всему миру, каким его знали сегодня.

Зацепило по ляжке. Больно. Даже очень больно! Бернардита подозревала, что лишилась доброго куска мяса со своей конечности, но рассматривать не хватало времени. Она покатилась по взрыхленной Дурындой клумбе. В пору было засеивать, сколь знатно демонический меч все кругом перерыл.

– Всякое оружие достойно хозяина, – послышался голос Хайди.

Зубастая морда Дурынды извернулась перед самым лицом лучницы, вцепилась и вырвала из ослабших пальцев лук. В это мгновение Бернардита успела запустить руку в колчан и со всей силы вонзить стрелу в безглазую морду чудища. Откатившись назад и хватаясь за рукоять короткого меча у пояса, лучница увидела, что всё снова тщетно. Стрелу, будто кислотой, разъела пурпурная дымка, а змеевидное тело монстра изогнулось кнутом и выбросило лук далеко в сторону.

– Я же говорила, – едко заметила квирша, таращась на растерянного противника. – Лук не будет служить в полную силу, если владелец того не заслуживает! Браться за священное оружие такой шалаве – гиблое дело. Хоть легиона ангелов оно, но, окажись в руках безродной бродяжки, у которой веры нет и капли, будет не полезнее обычного самострела. Так-то! Чтоб всякая шобла знала свое место!

Однако Бернардита и без этой отповеди смекнула, что к чему. Уж больно слаженно гомункул и ее меч работали, являлись воистину одним ужасающим механизмом смерти. Мясорубкой, которой все равно кого и сколько перемалывать в своих адских жвалах. Но должно же быть хоть одно уязвимое место! Лучница знала это так же верно, как и то, что ей не выбраться. Не такой организацией была ЭРА, чтобы выпускать из тисков несчастных, которые попали в списки директивы ПАО.

– «Что же?… Да что же?!» – неожиданно подскочив, лучница бросилась вперед очертя голову. Вот оно! Квирша не могла толком двигаться, пока контролировала своё преобразившееся оружие. Это был шанс! Пусть призрачный, но шанс!

Дурында рванулась с боку, разевая зубастую пасть. Бернардита заорала как сумасшедшая. Челюсти сомкнулись на её плече и перемалывали кожу, мясо и кости. Вырвалась… Почти вся левая рука осталась в пасти твари, но Хайди теперь стояла прямо перед ней.

– Я отчекрыжу тебе башку, тварь! – рука с мечом взвилась в воздух, метя чуть ниже подбородка квирши, в середину вытатуированного на шее цветка розы.

Удар.

Меч застрял, но с каким-то странным, жалобным стоном. Замерев на полуобороте, лучница скосила глаза. Гомункул сжимала лезвие зубами. Мгновение, и её ровные белые резцы раскололи металл. Бернардита потеряла равновесие и плюхнулась на землю, отталкиваясь пятками и завывая. Взгляд лучницы заметался между катом и обломком меча в пальцах.

– А ты как думала, шлёндра? В сказку попала? – просипела Хайди, не обращая внимания на разорванную щеку. – Сейчас увидишь, насколько эта сказка стрёмная!

Мышцы на предплечье правой руки гомункула вздулись, рукав многострадальной куртки Аира лопнул в нескольких местах разом. Одним махом она вырвала демонический клинок, который теперь походил на длинную черную ленту с пурпурной окантовкой. Крутанувшись в несколько восьмерок, тот хлестко ударил в землю, где мгновение назад застыла лучница.

– Прыг да скок! – издевательски прозвучал демонический голос за спиной убегающей Бернардиты. – Да прыг, да прыг!

Дикая боль пронзила сразу все уцелевшие конечности несчастной женщины…

Хайди подошла и склонилась над жертвой. В глазах имперской лучницы, вернее, того обрубка, что от нее остался, застыл ужас без крупицы разума.

– Ангелов, говоришь? А вот моё оружие именовали мечом самого дьявола. Тебе и правда сильно не повезло. Грешница с луком ангелов, против демона с клинком хозяина Бездны. Не равноценно, находишь? Но, когда будешь гореть в геенне огненной, обо всём молчок. У вас, людей, в это верят, верно? – тихо произнесла гомункул, поднося палец к губам и подмигивая. – Не хочу, чтобы хозяин Дурынды трёхнулся раньше времени.

Черная с пурпуром лента метнулась через горло лучницы.

Насадив голову Бернардиты на отобранную у стражника пику, как и требовал заказчик, Хайди огляделась и спешно зашагала в сторону обрушившегося дома.

– Братишка! Ответь мне! – гаркнула она, пиная самую крупную часть развалившейся стены. – Ты там как?!

– Ничего! Настоящему гладиатору везде ништяк, – донеслось из-под балок и гор черепицы. – Только тлею немного, а местами и горю, так что пошевеливайся!

* * *

Рослого имперца вели по низким коридорам подземелий арены. Это было хорошо слышно, так как черноволосый детина оказался далеко не кроткого нрава. Похоже, его не сломили месяцы плена, прежде чем охотники за головами из касты драдэивари, наконец, приволокли его в Ран'Дьян, вернее, в столицу – Город без Имени. Брошенный к ногам патриархов он наверняка не сумел вовремя прикусить язык, почему и был отправлен в каземат, где обретались остальные бойцы арены.

– Куда вы меня тащите, педерасты крылатые?! Что молчите? Ссанья патриархов в рот набрали?! Боитесь расплескать?!

В коридоре послышалась громкая возня, перемежающаяся звуками глухих тычков и смачных затрещин. Походило на то, что узник был категорически против заточения и решил сопротивляться до конца. Тем не менее стражи-ран'дьянцы дотолкали его до камеры и, открыв решетку, с проклятиями запихнули внутрь. Щелкнул магический засов, но имперец не угомонился, а бросился обратно, вцепившись в прутья:

– Курвы! Ваши матери и ваши бабки!

Один из ран'дьянцев задержался и протянул щупальце, словно сделанное из жидкого альмандина¹⁰ цвета вишни, к лицу мужчины. Тот скосил глаза на кончик, направленный ему в нос, но тут же нашёлся:

– В гузно себе это засунь!

Страж нахмурился, резко проведя щупальцами, из которых состояли «крылья» ран'дьянцев, по решетке. Сыпанули искры. Имперец отпрянул, но через мгновение обрел присутствие духа и навалился на решетку. Последние его слова полетели уже в спину удаляющихся стражей:

– Да чтоб тебе сраться под себя, выродок!!!

Вроде бы иссякнув на этом, имперец отошел к стене и прижался к ней спиной, громко выдохнув. В камере было темно и сыро, как, впрочем, во всех казематах. Ходили слухи, будто в узилищах южных островов дела обстояли с точностью наоборот, но Габино не согласился бы поменяться. Жару и сушь он любил еще меньше, чем холод и промозглость ран'дьянского подземелья.

Тусклый свет проникал через находящееся под самым потолком небольшое окно. Габино решил подойти ближе, но по пути наткнулся на что-то. Мысок сапога уперся в какую-то преграду на полу.

– Опа! – имперец отшатнулся. – А ты еще что за хрен с горы?!

На самом деле мужчина выразился так, чтобы скрыть изумление. Он не почувствовал присутствия постороннего в камере даже тогда, когда стража удалилась, а это было удивительно для потомственного легионера. Единственное, что могло успокоить его, если бы сокамерник оказался мертвым. Тогда бы всё становилось ясно.

– Чего копыта разложил?! – Габино осмотрел сидящего на полу и отвесил пинка.

– Обойдёшь! – отозвался молодой голос с неестественным призвуком металла. – Не графья!

Мальчишка?! Габино зарделся:

– Чё?!

– Через плечо! Дуй к окну!

У парня были длиннющие волосы, спадавшие по плечам прямо на пол, где он продолжал невозмутимо сидеть, вытянув ноги.

– Слышь, ты! – Габино замахнулся, когда из-за скрывавших лицо волос мальчишки открылся красный, как у крысы, глаз с тремя зрачками, расположенными треугольником внутри радужки.

Этот взгляд… У легионера пробежал по спине серьезный холодок. Почему-то в голову ворвалась тоска, которая приволокла с собой немного страха. Совсем немного. Габино редко когда отводил глаза. Он был упертым и озлобленным человеком, которого жизнь не раз проверяла на прочность. Он всегда был рад выместить это на ком-нибудь, особенно если тот был слабее или даже совсем ребенком. Однако тут ему был дан ошеломляющий по твердости отпор. Он и сам не понимал как это вышло? Навскидку пареньку было лет десять-двенадцать не больше.

Имперец, пройдя к окну и потирая лоб, через некоторое время развернулся. Парень все также сидел возле стены, неподвижно, словно статуя. И снова к легионеру подступало чувство, будто в камере кроме него самого никого нет.

– Меня упекли за то, что вскрыл брюхо одному из дра ,¹¹ – похвалился Габино, сам не понимая зачем, – А тебя-то, сопляка, с чего в казематы упрятали?

– Я убил любимую змею одного из патриархов, – лаконично ответил мальчишка.

– Иди ты! – растянулся в улыбке имперец, подвигаясь ближе. – Ужа ручного задавил ненароком? Ах, ты гнида!

– Не-а, – не выказывая и тени обиды, ответил парень, – она была больше.

– Гадюку? – озадачился Габино, проверяя то, во что еще мог поверить.

– Нет, больше, – мальчишка тоже силился вспомнить.

Имперец готов был побиться об заклад, что собеседник заулыбался там, под своими патлами.

– Удава?!

– Да нет же… Они называли её а… ана…ана-ко…

– Анаконду?!! – вскричал легионер.

– Ага! – парень активно закивал. – Я устал с дороги и хотел искупаться в реке. Там на меня и налетела. Кстати, вкусная была! На костре пожарил.

Габино осел на каменный пол камеры и склонил голову. Водрузив локоть на согнутое колено, он подпер ладонью щеку и прохрипел себе под нос:

– Час от часу не легче. И с этой тварью мне ночевать… Слушай, а ты сейчас, случаем, жрать не хочешь?

Парень отрицательно покрутил головой.

– Вот это зашибись!

Габино предстояло еще не раз удивиться. В скором времени выяснилось, что паренек был далеко не бахвалом. Во-первых, в ретиарии на арене не брали кого попало, это было также верно, как и то, что подобная роль требовала не только сноровки, но и артистизма. Во-вторых, обладая такой ролью, мальчишка на удивление преуспел. К тому времени, как к нему подселили Габино, на счету юного гладиатора имелось свыше двух десятков убитых противников. Имперца же записали в ряды димахеров из-за редкой натуральной способности к амбидекстрии и добавили в пару к пареньку после того, как очередной его напарник погиб на арене.