Kitabı oxu: «На память»

Name: На память
Author: Вадим Бундин

Вадим Бундин

Şrift:

Глава

Эпиграф.

— Они приходят сюда каждый день, чтобы поспать?

— Нет, они приходят, чтобы их разбудили. Сон стал для них реальностью. И кто ты такой, чтобы говорить иначе, сынок?

(из к/ф «Начало» (ориг. «Inception»)

День 0.

Тишина в кабине заметно тяжелела, словно сам воздух стал гуще. За иллюминатором — только полосы света и темнота, напоминающая подвал, в котором навеки копится что-то таинственное и давно забытое. Шум двигателей превращался в гул крови у Макса в ушах, как будто самолёт летел сквозь него самого.

В салоне за перегородкой стояла гробовая тишина. Глухой стук, быстрые шаги. Макс не видел лиц, но ощущал их страх спиной — словно собственный пот на затылке.

Он вцепился в штурвал так, будто пытался укротить не только машину, но и что-то зыбкое, почти забытое: желание быть нужным.

— Говорит… в общем неважно, кто говорит… приготовиться к посадке, — хриплый голос будто всплыл откуда-то из-под воды звучал где-то в стороне. — Пристегните ремни.

Он бы добавил «если хотите выжить», но слова застряли, рассыпались внутри, не имея никакой силы, ни смысла. Поэтому через паузу тихо произнес в гарнитуру:

— И… Удачи всем нам.

Навигационные огни плясали на стекле, впереди неспешно и внушительно приближалась полоса. Макс вдруг поймал себя на странной мысли: а было ли это уже раньше? Или он только мечтал о таком шансе?

Панель светилась размеренно, без каких-то истерик призрачными красными точками — что придавало уверенности, что все идет правильно. Каждая лампочка светила чуть ярче, чем положено для обычной жизни.

Самолёт садился, спустя 25 минут с начала снижения.

Эта минута, казалось, уже случалась с ним: может быть, не единожды. Но только как бы понарошку.

Касание земли — холодное, как ранняя утренняя мгла. Тело отозвалось глухой болью под ребрами, Макс уж и забыл о ранении. Реверс. Тормоза. Самолет уверенно замедлялся, словно говоря Максу «Я тебя понимаю. Мы с тобой одно целое».

Пауза.

В этой жёсткой тишине мир сжался до точки, той, что была еще до Большого Взрыва: правая рука на РУД, красные огни впереди практический уже остановились, сто шестьдесят чужих биографий за спиной. Кто-то хлопнул в ладоши, будто для проверки, существует ли ещё этот мир, и убедиться в его реальности. Его поддержал второй, уже более уверенный, потом бодрый подростковый выкрик «Йу-ху-у» прорвался через открытую дверцу кабины, и вот уже весь салон кричит, вопит, хлопает, превращая, казалось, бы неминуемую гибель в карнавал.

Макс посмотрел в темноту впереди. Облегчение сменилось немым недоумением: всё ли, что произошло, было по-настоящему?

Он вытер лоб о манжет. Вдруг навались ужасающая слабость. Боль в подреберье становилась уже невыносимой. Хотелось встать и выйти в салон, разделить праздник жизни со спасенными, но ноги почему-то отказывались слушаться. В глазах плясали искорки, словно посадочные огни тоже присоединились к карнавальному настроению пассажиров, поддержав их нестройным фейерверком.

Он смог. Он посадил самолёт, он победил смерть и сделал, как казалось вначале, невозможное.

Он герой. Он всегда мечтал сделать вот это. И пусть да, не Газпром, но мечты все же сбываются.

…В глазах потемнело… Мир стал зыбким и продолжал медленно рассыпаться… Макс с трудом откинулся на спинку… Больше он уже ничего не чувствовал…

Первый день.

Я просыпаюсь резко, будто кто-то встряхнул за плечо. Торопливо открываю глаза — первым делом вижу белесый потолок, солнечные полосы по полу и рядом скатанную до края простыню. Всё не моё. В голове легкий мутный звон, кожа зябнет — руки на теле, и вдруг с холодком осознаю: я абсолютно голый. Тело чужое, воздух другой, всё кажется каким-то неловким, будто ворвался в спектакль без текста.

Пытаюсь понять, где я, как оказался здесь, почему в таком виде. Пока мозг тупо сканирует пространство — доски пола, слабый запах пыли и чуть кисловатого белья, — я силюсь вспомнить хоть что-то цепкое, тёплое. Последнее, что всплывает — самолёт: легкий гул, стюардесса что-то говорит соседям сзади, место у прохода, взлёт, теснота ремня… Потом жгучая паника, шум, чьи-то крики, мелькание автоматов в проходе. Холод по спине, страх, борьба, кровь — где-то ближе к ребру, не боль, а уже липкая слабость.

Помню, как оказался в кабине, блеск огней на панели, кто-то бормочет в спину, спокойный голос Леши в наушниках голос. Всё было как в полусне: чёткие команды, руки — не свои, чужое нутро… Потом вспышка, хлопок, иллюминатор — и всё, пустота, небытие.

Я же все помню.

И вот — этот дом, горячая простыня, чужие стены. Между посадкой и этим утром нет ничего. Ни вспышки, ни озарения, ни слов, ни одной зацепки. Ни-че-го. Как такое может быть? Левой рукой непроизвольно ощупываю бок. Пальцы натыкаются на едва заметный бугорок на коже. Взглядом осматриваю это место. Да, новый шрамчик, значит с ранением не померещилось и не приснилось. То есть память до сего момента сработала исправно и все вот это вот с самолетом тоже правда. Но какого же… хрена тут происходит?

Пытался найти хотя бы знакомый и понятный запах, но ничто не вспоминается. В груди двойной страх: не от того, что проснулся голым неизвестно где, а от ощущения, будто прошлое просто выдернули с корнем, и всё, что осталось — это место, в котором я ничего не значу.

Я сажусь, прикрываясь простынёй, слушаю: ни шагов, ни голосов, только редкий хруст стула, иногда половиц, за дверью. Значит все-таки в доме кто-то есть кроме меня. Интересно, кто же это? Сердце стучит глухо и быстро, как будто я сам себе враг.

Я не был по жизни мальчиком-колокольчиком. Молодость, особенно студенческую, я провел достаточно бурную. Да я и сейчас еще не старый. Тридцать лет это как раз тот возраст, когда чувствуешь себя все еще молодым, неубиваемым и бессмертным. Поэтому с ощущениями удивления и недоумения, когда я просыпался одному богу известно где с полным провалом в памяти о последних часах бурной вечеринки, был знаком. Так себе конечно. Но тем не менее, все что было до я же обычно помнил. Ну то есть все же всегда начиналось достаточно невинно и целомудренно. Это же только спустя несколько часов превращаешься в животное. Но сейчас-то не тот случай. Получается какая-то странная цепочка событий, приведших меня сюда: обычный рутинный рабочий день – вечерный вылет в командировку в город Н – самолет – полет – захват самолета – борьба с террористами – ранение – кабина – штурвал – посадка – потеря сознания. И вот эта комната в каком-то неизвестном доме с неизвестной кровати. Голышом. Повторюсь – какого ж хрена?

Голова ищет хоть какой-то смысл, и вдруг в ней, как гвоздь, вбивается одно: где‑то, совсем недавно, был ещё «я” — человек со своей историей. А теперь я — только эта дрожащая оболочка в незнакомом доме, в новом утре.

Дверь скрипнула — я дёрнулся, натягивая на себя простыню неловкими руками, пытаясь одновременно сдержать панику и прикрыться так, чтобы не выглядеть полным идиотом. В комнату вошла девушка (девушка, чтоб ее!!!)— молодая, изящная, рыжие волосы сбились в пучок, ничего потустороннего и волшебного на ней не было, значит версия с внезапным попаданием в Нарнию отпадает: только короткое, домашнее платье, чуть мятая ткань и загорелые ноги. Ни макияжа, ни намёка на игру — лишь естественность, как у ветки, только что принесённой ветром. Ни эльфьих ушей, ни хвоста, ни огнедышащего дыхания. Простая, земная довольно миловидная девушка с выразительными голубыми глазами.

Меня прошибло жаром: так не по себе я не чувствовал себя со студенческих лет. Вот бы сейчас оказалось, что это плохой сон! Я судорожно натягиваю простыню, прикрываясь до груди. Ты голый, Макс. Абсолютно и бесповоротно.

Девушка стоит у дверей, руки сцеплены на груди, улыбается, не пытаясь поправить прядь у щеки. Со взглядом, в котором больше спокойствия, чем она явно переигрывает меня. В её глазах — сразу и смешинка, и что-то чуть дерзкое, но добродушное; как будто ей и правда забавно видеть «нового» жильца вот так.

— Доброе утро, — говорит она мягко, но уверенно, будто ну вообще в данной ситуации ничего необычного. — Ты Макс. Я — Марина. Ты в моем доме. В лесу, между прочим.

Я соглашаюсь хмурым кивком, прикрываюсь простынёй, стараюсь не смотреть лишний раз туда, где у девушки вырез в платье и забавная жилочка на ключице сбоку. Смущение льётся под кожу, будто впервые остался ночевать не у себя.

Вместо неловких комментариев Марина машет рукой на стул, где аккуратно лежит одежда:

— Одевайся. В лесу так иногда бывает: люди оказываются и без вещей, и без воспоминаний. Не бойся — я не кусаюсь. Если что, спасу от комаров и любого свирепого хищника. Ну как свирепого? Так… Но любого.

Я киваю, изо всех сил жму простыню, только чтобы не соскользнуть самому с кровати. Марина поглядывает на меня чуть дольше, чем надо, но с откровенно добрым весёлым взглядом:

— На кухне жду тебя. У нас тут завтрак скромный, зато компания необычная.

Уходит легко, по-девичьи изящно двигая бедрами, и вдруг мне становится ужасно неловко из-за того, что я стесняюсь — и одновременно почти по-детски хочется ей поверить.

Макс одевался медленно, всё ещё смущённый. Вид чужих удобных штанов и рубашки на чистой стопке почему-то вызывал тревогу: даже дома не заблудишься так, как в новых вещах после чужой ночи. И кстати, интересно знать, почему всё это чужое? А где моё, подумал Макс с недоумением.

Пока натягивал носки с солнцем и лимоном, с трудом перебарывал желание снова спрятаться под одеяло — или хотя бы не встречаться глазами с хозяйкой этого странного лесного дома.

Коридор встретил тишиной и запахом каких-то сушёных листьев, кто-то где-то тихонько напевал, и на полу валялась бумажная закладка. Световые пятна ползли по дощатому полу, а сердце стучало так, будто за каждым углом был скрыт экзамен.

На кухне уже пахло хлебом и лёгким дымком масла. Марина насмешливо скользнула по Максу, чуть смерив его проверяющим женским взглядом, тихо улыбнулась.

— Выглядишь помятым, но уже хотя бы одетым. Пока не садись, — сказала она. — У нас утренний ритуал: сначала умыться. Ванная — через левую дверь.

(Пауза, кривой смешок.)

— И, чтобы два раза не вставать: можешь удивиться, но у нас даже унитаз есть, настоящий, с бачком и смесителем! Мы ж не дикари тут! Туалет на улице с дыркой оставили дедам, мы тут — за цивилизацию. Не бойся, экспериментировать не придётся. А мне что-то подсказывает, что данная информация тебе после сна очень к месту.

Макс кивнул, впервые улыбнулся чуть искреннее: простая забота сбивала остроту утренней паники. Он уже шагнул было в сторону ванной, как Марина, оценивающе проводив взглядом его походку, вдруг хмыкнула:

— Хотя, если что — инструкцию по крану и смыву могу начертить в трёх актах. Но вроде не создаешь впечатление совсем уж жителя из далекой таежной глубинки. Только не сломай ничего важного.

Макс почувствовал, что сжимается не только от стыда, но и от неожиданного облегчения: казалось, даже дом перестал быть таким чужим.

В ванной он впервые взглянул на себя по‑другому — умытый, с чуть мокрыми волосами, стал казаться себе не таким уж «сбежавшим», каким был минуту назад. В зеркало на него смотрел вполне знакомый молодой человек лет тридцати от роду. Короткая стрижка (парикмахерша Наташа называет это «сгодиться-и-для-Кремля-и-для-ночного-клуба»). С легкой небритостью, но вполне себе ничего. Только… Куда же ты попал, Макс, твою же мать?

Выйдя на кухню, поймал себя на том, что дыхание стало ровнее, ноги — увереннее. Может, именно для этого нужны шутки и домашняя история: чтобы не помнил зачем ты здесь, но знал, что бить тебя сразу не будут, и тебя ждет обычный разговор, а не допрос.

Макс аккуратно ковыряет вилкой свежую яичницу с колбасой: в доме пахнет едой, топлёным маслом и чем-то новым – Макс никак не мог идентифицировать запах, но точно его знал. Марина склоняется к столу, чтобы взять хлеб, невольно вырез платья оказывается перед глазами Макса – и он вдруг видит её красивую грудь. В ушах шумит кровь, щеки заливает жар. Он едва не опрокидываю вилку, судорожно прячет взгляд куда-то в свою тарелку.

Марина всё мгновенно замечает и смеётся легко, даже не обижающаяся, скорее подначивая:

— Осторожно, Макс, подглядывать за девочками в раздевалке это уж совсем того… Иначе запишу замечание в дневник! – Она пальцами чуть манерно и кокетливо поправляет вырез, и смешинка в глазах становится почти ласковой. Как и любой девочке ее лет, ей одновременно и льстило, что мужчина увидел и оценил ее прелести, и в то же время она испытывала неловкость от этого, но виду конечно старалась не подать.

Макс мямлит что-то неразборчивое, что мол а нечего тут хвастаться, пытается скрыть ухмылку в хлебе. Старается казаться занятым едой.

В этот момент слышится частый топот маленьких ног, и на кухню уверенно входит рыжая девочка лет четырёх – серьёзная, как крошечный директор большого завода. Она окидывает Макса быстрым взглядом – и он невольно замирает: привычная тут, как будто неотъемлемая часть здешней реальности, но такое же необъяснимое явление, как и все кто вообще находятся здесь. Впрочем, как и вся окружающая Макса реальность этого утра.

Марина моментально берёт инициативу на себя:

— Макс, знакомься — это Аня, мой главный эксперт по завтракам. Она решает, кто у нас достоин второй тарелки и поцелуя после каши! Аня, это Макс. Новый гость, ничего не помнит, но хлеб от яичницы отличает, туалетом пользоваться умеет.

Макс пытается улыбнуться:

— Привет… э… Аня.

Девочка серьёзно смотрит на него, буркнула «Привет», и потом больше не обращает внимания и принимается за свою яичницу, словно это её личный экзамен.

Марина с доброй иронией:

Глава 5.

— Всё, теперь ты принят. Если будешь хорошо себя вести – за тобой закрепим авторское право на «Привет… э… Аня».

Макс тихонько вздыхает с облегчением. И вдруг в голове мелькает страшная мысль, от которой по спине поехал заливщик льда: «А если сейчас сюда зайдёт ещё и муж Марины или ее мама, или еще полтора десятка родственников – вот это будет номер…»

Девушка рядом. Дрожит, руки сжаты в кулаки.

Запах страха — насыщенный, с кислым тоном.

Тонкий крик где-то сзади, короткое «что происходит», кусок чужой фразы.

Пилоты…

Полузакрытая дверца кабины, хлопает — стук, резонирует в грудной клетке.

Моргнул — все лица спутаны, будто размылись в воде.

Мужчина с телефоном, белые суставы пальцев, шепчет что-то — слова не разобрать.

Тела — все пристёгнуты, но каждый будто готов выпрыгнуть из своей кожи.

Резкий толчок, не тряска даже, а как укус под рёбра.

Люди в масках. Молчаливые, тяжёлые. Оружие — тёмное, неясное, кажется слишком большое для этого пространства.

Гул в двигателях. В ушах нарастает дрожь, будто внутри играет электронный сигнал.

Стюардесса. Розовое пятно лака на ногтях, закусила губу, смотрит потерянно на проход.

Вижу перекресток в проходе, детская игрушка катится под сиденьями.

Окно. Ночная белёсая пелена за стеклом, внутри отражения — только свои большие глаза, полные немого вопроса.

Кабина. Лампочки то гаснут, то горят. Кто-то рывком дёргает панель. У пилота на шее пятно крови, кто-то кладёт руку ему на плечо — неясно, помощь или прощание.

Звук щёлкающей защёлки ремня рядом — кто-то уже выламывался из кресла.

Стук — банальный предмет или выстрел? Звякает посуда, летит по полу ложка, на двух рядах впереди девочка прижимает к лицу мягкую игрушку.

Макияж у женщины слева размыт, слёзы текут по щекам, губы дрожат.

Легкость от «ямы» в животе — тянет вниз, будто падение сквозь облака.

Красная лампочка на потолке мигает, за ней в темноте ничего не видно.

Хлопки дверцы. Ещё чужой крик. Вот и всё.

Всё смыты, потеряно, унесено ночью и страхом. Остаётся только дрожь, рваные образы — и тёмная тишина.

Марина.

Теперь, когда прошло уже столько настоящего времени, странно вспоминать, как выглядело то первое — и все остальные — наши утра. Иногда кажется, я жила эту жизнь в другом теле — или смотрела со стороны, как за нелепым спектаклем, где сама не понимаешь, кто сценарист.

Память Макса тогда напоминала дуршлаг: он мог «познакомиться» со мной в спальне, а на кухню выйти — и уже снова пугливо озираться, словно попал напрямую в чужую квартиру. И смотреть на всех — на меня, на тарелку, на хлеб — так, будто ждал, что его вот-вот выставят обратно, в неизвестность. Честно? Я сама тогда совершенно не знала, что с этим делать. Как будто дали в руки редкую породу животного, забыв приложить инструкцию. Каждый божий день я училась — шаг за шагом, часто на ощупь, по собственной растерянности, то ли подражая, то ли изобретая заново этот наш ритуал «первого утра».

А один знатный «каприз» Макса до сих пор помню с особой нежностью — его невосприимчивость ко всему, что можно назвать «одеждой для сна». Не принимал ни футболки, ни майки, ни хлопок, ни вискозу… Вот трусы — вообще отдельная потеха! Каждое утро начиналось с попытки их надевания, а ночью всё это оказывалось скомканным где угодно, только не на теле. Поначалу — не скрою — мне самой было неловко смотреть на голого мужчину в своей спальне. Я же как бы приличная девочка! Макс тоже прятался, каждый раз прикрывался, стыдился, чуть ни лбом к стене… С одной стороны, мне было его жалко, с другой — совершенно не знала, как выстраивать эти границы: то ли разбудить в нем чувство собственного достоинства, то ли заботиться, не дожидаясь его согласия.

В итоге выбрала самый простой, по-женски честный способ: после того как засыпает, аккуратно и почти машинально его раздевать. Чувствовала себя какой-то «извращенкой», женщиной с сомнительной социальной ответственностью, как принято нынче говорить… Но что делать? Забота — она, наверное, и есть немного «омерзительно простая»: порой раздеваешь взрослого мужика, только чтобы он хоть утром был как дома. Теперь-то понимаю: это был самый безвредный и, наверное, единственно правильный вариант.

И — наверное — именно это и было началом дома: когда стираешь стыд и страх, оживляешь ритуалы через заботу. Или просто живёшь утро за утром, где ни у кого нет заранее прописанной роли.

Иногда думаю: вот с этим «раздеванием чужого взрослого» и началась настоящая моя революция против самой себя. Потому что если бы мне кто-то описал это всё, ещё лет десять назад — я бы фыркнула: «Фу, так нельзя! Это же позор, вот уж точно не про приличную девочку». Каково — ночами снимать трусы с мужика, которого знаешь… да на самом деле не знаешь совсем. Всё наше представление о «стыде», «приличии», «норме» — это же только оценки, только наши слова для чужих поступков, когда (по нашему разумению) кто-то делает «не так». И тогда включается судья в голове: это неловко, это неправильно, это «беспамятство — позор». Это «женщина не должна», это «почему взрослый мужчина делает так». Смешно, если вдуматься. Макс ничего не помнил, не умел, просто каждый раз сбрасывал с себя то, во что его облекал прошлый мир — и ложился спать так, как ему было естественно. Не потому что протестует, не потому что меня дразнит или проверяет границы. Просто ему так комфортно, телу — спокойно. Как он мне однажды сказал… «Ну я так чувствую.» Как художник, только не в живописи, а просто в жизни.

Сложнее всего было не привыкнуть к его «голому» телу, а к этой невозможности судить, назначать виновного, навешивать клеймо — принимать факт, что человек делает что-то беспричинно. Не для того, чтобы позлить или чтоб «навредить маме», а просто, потому что именно так спокойно, тепло, природно для его сегодняшнего «я». Это было… и остаётся самым трудным: позволить себе отпустить страх неловкости, злость на то, что «другой — не по инструкциям», снять судейский мундир и просто принять — как есть.

Бывает, уйдет — и кажется: ну, ровно на такой случай придумали поговорку «лучше бы я родилась крокодилом», потому что нервов этот мужчина съел больше, чем все детсадовские сборы за десять лет. А потом затихнет во сне — и вдруг в тебе что-то смягчается настолько, что реальность будто перетекает в кино, и ты забываешь, что «надо быть взрослой, ответственной», просто становишься рядом для него мягкой, даже если очень стыдно. И вот так, шаг за шагом, учусь быть женой, мамой и человеком сразу — без права на оценки, как будто живу в первый раз.

А ведь если задуматься… весь этот наш «стыд», «фу‑фу‑фу», «так не делают» — штука до смешного условная. Это же у кого-то в голове так заложено: вот девочке приличной нельзя разглядывать взрослого мужчину, а если пришлось — потом всю жизнь краснеть и записывать себя в позорницы. Раньше была уверена: ну, настоящее унижение — это снимать трусы с мужика, и не по любви, а по медицинским, так сказать, показаниям. Про себя думала: «Мариночка, вот тебе и вся твоя социальная ответственность. Поздравляю с карьерой: теперь ты ночная раздевальщица потеряшек».

А Макс… У него вообще никаких заморочек, он честно не принимает ни майки, ни трусы — не потому что хулиганит или выпендривается, а просто не надо, не комфортно. Не протест. Не троллинг. Не эротика даже (вот уж обидно, между прочим!). Просто сбросил — и всё, утром в глаза боится посмотреть, как мальчик на линейке. Иногда мне кажется, что этот его «голый каприз» был наш первый совместный опыт свободы.

Честно, я тоже не сразу радовалась: фу, стыдно, неловко, куда смотреть? А потом подумала: а ведь смешно — половина жизни состоит из оценок. Не то сделал — виноват. Спит не так — странный. А если человек просто хочет спать голым? Ну вот, художник в мире постельного быта. Видит так! (Сравнивать с Врубелем или Серовым не буду — хотя после пяти снесённых маек стала сомневаться, не поэт ли он тела.).

Со временем поняла: проще не придумать. Надо — раздену, надо — укрою, надо — не обращу внимания, если вдруг уронил подушку на пол и ушёл спать за угол, потому что там, видите ли, «сон лучше ловится». Мои моральные подруги бы сбежали с первым «фу‑фу‑фу», я выстояла. Спасибо соплям, слезам, бессонным ритуалам — и, возможно, алекситимии, если это вообще так называется. Зато теперь есть что вспомнить: если у людей в доме тепло, то всё остальное уже можно не считать в баллах приличия.

Если бы кто‑нибудь, когда‑нибудь сказал мне, что главный ритуал моих почти тридцати наступит не на свидании, не в ЗАГСе, и даже ни в кабинете у пары хороших психотерапевтов, а… в момент, когда ты начинаешь тайком — ночью! — снимать с мужчины трусы, я бы только посмеялась.

Ну, правда. Вот живёшь и веришь, что все эти «стыд», «запреты», «правила приличия», «женщина так не делает, а мужчина должен» — истина, высеченная на известняке ещё до Эдипа.

А на деле — вот она я, приличная (ещё бы) барышня, не то чтобы ханжа или святоша; и вот мужчина, да ещё какой! Восемь раз за одну ночь можно было наблюдать академические трусы —только надевались они один раз, а оказывались в самых неожиданных местах: под подушкой, в шкафу, однажды даже на батарее (этот случай — отдельная песня, до сих пор не знаю, как они туда попали).

Футболки мы хоронили с почестями. Пижама ушла в утиль практически в первый же день, как только я решила «быть настоящей хранительницей уюта».

Ты пытаешься сначала уважать чужие границы (\«ну вдруг ему так надо, психологическая защита и всё такое\»), но когда ночью обнаруживаешь, что всё опять скинуто, а «голышом спать легче» — у тебя выбор небольшой: стать ночной садисткой или утренней раздевальщицей. Ну или, если по современности — «дамой с пониженной социальной ответственностью», заведующей ночным мужским раздеванием с частичной занятостью.

— Марин, а что ты чувствовала в этот момент? Можешь как-то описать простыми словами?

— Первое время, признаюсь, стеснялась. Непонятно правда кого… Ну как это — взрослого мужчину раздевать, ещё и при свете ночника: спит… молчит… как-то даже не по‑русски, а ведь вроде свой. Но потом эта стыдливость сдалась: никакой это не каприз, не «мужская хитрость», не протест. Просто его мозгу так удобно. Всё, точка.

Запаслась терпением (будто у меня его мало!). Бросила пытаться «рассуждать», стала воспринимать как реальность. Иногда даже ловила себя на мысли: может, это не его откаты, а просто такая новая эволюционная ветвь мужчин — «гомо беспамятикус раздевант». И чем длиннее тянулся наш утренний марафон, тем меньше я видела в этом трагедии. Ведь если каждый новый день — первый, если каждый вечер может закончиться тем, что тебя снова забудут, то уж за трусы обижаться смешно. Главное — помнить, кого ты хочешь видеть утром. Мне кажется, самый милый момент — не наш психологический «прогресс» или очередная победа социальной адаптации, а то, как неожиданно для себя самой перестаёшь обижаться на самого забытого человека. Потому что в этот миг понимаешь: ну и пусть. Самое дорогое — не правила, а капля тепла на голой коже и возможность смеяться вместе с кем‑то, чью «память» собираешь по всему дому, как раскиданные трусы.

Это и есть дом. Дом «без стыда и без правил», дом, где, когда, не думая и не падая в обморок можно просто переодеть мужчину (или по‑быстрому утащить у него последний кусок хлеба на завтрак) — и от этого даже посуду мыть приятно.

Ещё одно странное, но бесценное открытие за эти годы — ритуальная фраза. Знаешь, как у племён есть определённые заклинания для вызывания дождя? Так вот, мне понадобился свой обряд — чтобы по-настоящему начался день. Поначалу думала: может, встретить его с чаем, сделать вид, что просто «обычное утро»? Не помогало. Потом пробовала шептать что-то подбадривающее: «это нормально, не бойся, я с тобой»… Но всё оказывалось лишним. В этот миг ему было не нужно ни сочувствие, ни разъяснения («мы уже говорили — да, память амнезия, да, всё хорошо»). Он только смотрел — холодный, голый, почти чужой, и во взгляде читался один простой вопрос: «Где я? Кто ты?»

И вот тогда на утреннем эксперименте я поняла: нужно не утешать, а звать по факту. Как на опознании в полиции: чётко, спокойно, с максимальной определённостью. Накидывала десятки вариантов: «Я Марина. Ты — Макс. Ты в моём доме. В лесу.» Повторяла каждый раз ровно, спокойно, без дополнительной нежности и женского нытья.

Первое, что Макс должен был увидеть — меня, без «сексуальности», без «брошенной любовницы», а просто — женщину, человека, Женщину с большой буквы жэ, ту, кто может быть домом, матерью, и свой-вашему спасателем после любого ночного кошмара. Смеюсь теперь: выглядела специально как бюстгерл из старого журнала про «дачные ритуалы» — никаких намёков, макияжа — только платье, собранные волосы, спокойные глаза. Ну не смотрите на меня так. Ну да, было пару раз, когда захотелось по-худиганить и что-нибудь начудить. Ну хороший же парень, симпатичный. А я ж девочка, как тут без провокаций-то. Поэтому то вырез ему «нечаянно» засвечу, то платьишко надену совсем уж коротенькое «под попу». Ну а чего?

Ладно, это все лирика. Выработала, в общем, хитрую привычку — просыпаться чуть раньше Макса. Не поверишь, для этого пришлось изучать его циркадные ритмы: сначала будила себя по любым звукам, потом уже чуяла, когда он во сне начинает ёрзать — значит, сейчас. Старалась, чтобы открывал глаза и видел только меня. Не дверной косяк, не пустую комнату, не взгляд в потолок, а чёткое, спокойное, уверенное женское лицо. А фраза… вышла из практики: ни жалости, ни уговоров, ни простынь объяснений. Только «кто я», «кто он», «где мы». Всё.

Иногда после «Доброе утро! Я — Марина. Ты — Макс. Ты у меня дома» — у него дрожали губы, глаза заполнялись тревогой, но в этой простоте включался механизм доверия. Так строился наш день: с ясности, с честности, с минимального, что было возможно дать.

Чудеса, конечно, не происходили. Но с этого ритуала начиналась каждое настоящее утро. Опора для двоих, если уж память у одного дырявая, а у другого — почти слишком крепкая. Теперь иногда ловлю себя на мысли — может, мне и самой в жизни не хватало такой фразы: «Ты, Марина, ты дома. Всё остальное — потом». А самое удивительное — что после этой фразы, в которую я вложила всё своё «честное» и почти магическое ожидание, у Макса буквально по сигналу включались человеческие вещи. он вдруг резко осознавал свою «мужскую гордость», начинал вертеться, прикрываться как мог — то рукой, то простыней, то зачем-то тянул к себе подушку (надо сказать, «гордость» была у него вполне достойная — я, может, не скромная, но всё же внимательная женщина, — хихикнула бы здесь любая моя внутренность). Появлялся не тот первобытный страх — а вполне себе бытовой: кто я, почему здесь, почему эта рыжая рядом, не слишком ли я голый для такого утра? Похоже на стандартный синдром «утро после вечеринки», когда просыпаешься невесть где, невесть с кем — мучительно вспоминая, как тебя занесло в этот сериал. И вот это уже был не животный ужас, не откат к зверю — а настоящее возвращение к нормальной, даже смешной, взрослой растерянности, из которой уже можно было вытаскивать человека шутками: спокойно, Макс, ты дома. Никто не снимал компрометирующих фото, всё, что ты забыл — теперь моё, остальное решим за завтраком. И в этом и есть прелесть простых слов—паролей: они возвращают в одно и то же утро, где память не нужна, если есть кто-то рядом, кто точно знает, кто ты для неё.

А сколько раз я его раздевала — честно, даже считать устала. Ни один новый факт (ну, кроме, может быть, пары неожиданных анатомических открытий) уже не пугал и не смущал. Всё становилось просто частью ритуала: он забыл — я объяснила, он растерян — я обняла. Все границы тут были только для того, чтобы на следующее утро вновь их пересекать. Самое большое счастье было — видеть, как из этого испуганного, отдающегося только инстинктам чудака за пару часов (или даже за одно «спасибо») вырастал тот самый мужчина. Настоящий, умный, красивый, сильный (и да, обаятельный, хоть и застенчивый до умопомрачения). Быть свидетелем этого превращения каждое утро — вот за этим я, может быть, и прожила с ним столько разных «сначала».

Наверное, теперь за это я и люблю утро.

Первый день.

Я же все помню.

Я не был по жизни мальчиком-колокольчиком. Молодость, особенно студенческую, я провел достаточно бурную. Да я и сейчас еще не старый. Тридцать лет — это как раз тот возраст, когда чувствуешь себя все еще молодым, неубиваемым и бессмертным. Поэтому с ощущениями удивления и недоумения, когда я просыпался одному богу известно где с полным провалом в памяти о последних часах бурной вечеринки, был знаком. Так себе, конечно. Но тем не менее, все, что было до, я же обычно помнил. Ну то есть все же всегда начиналось достаточно невинно и целомудренно. Это же только спустя несколько часов превращаешься в животное. Но сейчас-то не тот случай. Получается какая-то странная цепочка событий, приведших меня сюда: обычный рутинный рабочий день – вечерний вылет в командировку в город Н – самолет – полет – захват самолета – борьба с террористами – ранение – кабина – штурвал – посадка – потеря сознания. И вот эта комната в каком-то неизвестном доме с неизвестной кровати. Голышом. Повторюсь – какого ж хрена?

Дверь скрипнула — я дёрнулся, натягивая на себя простыню неловкими руками, пытаясь одновременно сдержать панику и прикрыться так, чтобы не выглядеть полным идиотом. В комнату вошла девушка (девушка, чтоб ее!!!)— молодая, изящная, рыжие волосы сбились в пучок, ничего потустороннего и волшебного на ней не было, значит версия с внезапным попаданием в Нарнию отпадает: только короткий, можно сказать провокационный домашний халатик, подчеркивающий все нужные женские выпуклости, и стройные ножки. Ни макияжа, ни намёка на игру — лишь естественность, как у ветки, только что принесённой ветром. Ни эльфьих ушей, ни хвоста, ни огнедышащего дыхания. Простая, земная довольно миловидная девушка с выразительными голубыми глазами.

— Доброе утро! Я Марина. Ты Макс. Ты в моём доме. В лесу, — сказала она размеренным голосом, будто только этим утром пригодились все её навыки хладнокровия.

Марина положила поверх стула аккуратную стопку одежды: футболка, штаны, носки… Трусы (трусы!).

— Всё теперь твоё, чистое. Не стесняйся, будь здесь как дома, — бросила она, чуть собирая улыбку, — но с дверьми поосторожнее, там опасные для задумчивых тюленей пороги. Есть ещё кое-кто — белка, если интересует.

Она не задержалась, дверь за ней мягко прикрылась.

Макс выдохнул и оделся быстро, привычно, как человек, который не очень верит, что может быть кем-то ещё. Только потом сообразил, что одежду эту видит впервые. Хм… Что за хрень тут происходит? Он ощущал лёгкую дрожь и в ногах, и в животе; имя реагировало внутри откликом: Макс. Всё остальное будто стерто растворителем.

Выйдя в коридор, он отметил: стены здесь не такие уж и мрачные, как казалось вначале. На кухню вёл короткий коридор — половицы пели под ногами, из окна падал молочно-зеленый свет, на подоконнике стояли прошлогодние сухие цветы в стеклянной банке.

Марина ждала за столом, и стол этот казался слишком настоящим: миска с малиной, хлеб, резанный толстыми ломтями, на другой тарелочке колбаса и сало кусочками, простая кружка для чая и ещё одна, с веселенькими цветными разводами.

— Завтрак сегодня классический, — объявила она, разливая чай, — без сюрпризов и без воспоминаний. Ты у нас и так пока что человек загадочный, и это меня даже радует. Обычно всё куда прозаичнее: звери, грибы и местная глушь. А тут гость с амнезией, — она слегка хмыкнула, — наконец-то что-то интересное.

Макс невольно усмехнулся, заметив у неё ту искру в глазах, благодаря которой даже самый нелепый завтрак мог стать событием.

— Спасибо,.. — начал он, — так выходит, я…

— Да-да, всё по новой, — дружелюбно перебила Марина, — спрашивай, если что-то тревожит. Я тут, вроде как и психолог, и завхоз, и экскурсовод. Но если честно… — она подалась вперёд, — двоих с провалами памяти я бы точно не вывезла. Так что ты пока тут уникальный экземпляр.

Макс приободрился, почувствовав, что пусть здесь и начинается всё с нуля, но это — лучше, чем вовсе ничего.

В дальнем углу печка почихивала, чай грел руки. За окном медленно расступалось утро: новый день, новая жизнь, новый (пока ещё единственный) Макс. На кухне стоял аромат свежего хлеба и горячего, густого чая. Воздух был чистый, немного влажный от прохлады, доносившейся от окна. За оконным стеклом — шуршащие золото-жёлтые листья, тонкие полоски света на полу, на подоконнике стакан с гроздью рябины. Холодок под ступнями ощущался отчётливо и терпко, но больше бодрил, чем тревожил.

Макс сел за стол, неся перед собой простую, несложную уверенность того, кто в первый раз оказывается там, где ему рады. Он взял хлеб — тёплый, с хрустящей корочкой, положил на него аккуратно нарезанное сало и несколько долек свежего лука. Марина уже разливала по чашкам крепкий чай: облако пара тянулось вверх, медленно растворяясь в тёплом воздухе.

— Ешь, пока горячее, — улыбнулась она и села напротив, взяв для себя простой кусок хлеба. Её улыбка была короткой, чуть уставшей, но спокойной, будто этот завтрак она организовывала много раз и для самых разных людей.

Макс попробовал хлеб с салом — вкус получился ярким, немного острым, совсем как запах леса за окном: чуть терпкий, чуть солоноватый, честный.

— Люблю осенние завтраки, — сказала Марина, не отрывая взгляда от кружки, — Есть что-то очень правильное в хлебе, сале и горячем чае, когда в доме тихо, а лес за окном золотой.

Он не возразил. Просто ел молча, иногда бросая взгляд на окно, где уже шевелились от ветра редкие листья. В доме было прохладно и хорошо. Время будто тянулось лениво, но не скучало.

Марина рассказала историю о кошке, которая победила местного ежа («он теперь её очень уважает и больше не наглеет»), предложила ещё хлеба. Упомянула, что после дождей тропинка к озеру стала скользкой, так что осторожнее — «а то запутаешься не только в памяти, но и в грязи». Несколько раз спокойно и даже с лёгкой шуткой прокомментировала погодные перемены («осень она и есть осень — тут, в лесу, без шансов на сюрпризы»).

Макс слушал, по-настоящему наслаждаясь этим простым разговором и вкусом тёплого хлеба.

Когда завтрак закончился, он благодарно отставил кружку и минуту просто посидел, глядя на солнечные пятна на столе, и думал лишь о нежности этого утра и об уютной неизвестности, в которую он только что вошёл.

Макс ещё немного огляделся, втайне надеясь хоть на какой-то отклик в памяти, вглядывался в полки с посудой, баночки с травами, смешные картинки на холодильнике. Дом дышал простотой и уютом; здесь никто не спешил, время текло, как горячий чай — неспеша и по‑домашнему. Но в голове Макса на это все был только абсолютно девственный вакуум.

Марина, вытряхнув полотенце, вернулась с прихожей. В руках у неё оказалась тёплая куртка — плотная, мягкая и мужская, и тапки со смешными ушками, каких обычно не бывает у взрослых.

— Тут осень бывает коварной, — коротко заметила она, протягивая ему куртку и тапки. — Если соберёшься на веранду, советую вооружиться по последнему писку моды.

— Иду покорять местные просторы, — улыбнулся Макс, примеряя обновку.

— Главное — не потеряй тапки. Они мне дороги, как память, — отозвалась Марина и хихикнула.

Макс вышел на веранду, одёрнул куртку, сунул руки в карманы — и вдруг нащупал там пачку сигарет и зажигалку. Пальцы задержались на пластике, в голове щёлкнула новая мысль: оказывается, очень хотелось курить— так хотелось, что он этого даже не знал. Он достал сигарету, прикурил, вдохнул терпкий дым, прищурился от удовольствия — и ощутил, как впервые за этот день он по-настоящему что-то сделал сам. Вдох был глубоким, затяжка — неторопливой, дым расползался по веранде, смешиваясь с утренней прохладой и запахом опавших листьев. В этот миг Макс не вспоминал и не гадал, просто наслаждался — своим поступком, вкусом табака, тонкой свободой выбора. Пока ветер перебирал золотую листву за домом, он стоял, чувствуя куртку на плечах, нелепые уши на тапках и редкое, абсолютно простое, счастье быть сегодня тем, кто он есть.

Дверь позади неспешно скрипнула, и Марина вышла на веранду, облокотилась о перила рядом. Она внимательно посмотрела на сигарету в его руках и вдруг, облокотившись плечом, сказала с притворной учтивостью:

— Кавалер, не угостите даму сигареткой?

У неё, похоже, вообще всё было неслучайно: даже игривый тон подкупающе сочетался с этой лёгкой, почти тёплой домашней иронией. Макс с коротким смешком протянул ей пачку:

— Конечно. У меня тут… — он слегка запнулся, пытаясь подобрать слово, — премиальная коллекция.

Марина приняла сигарету, посмотрела на него в упор и, подмигнув, добавила:

— Честно говоря, я тебя никогда другим не видела. Сигарета сразу придаёт тебе лишних пятнадцать таинственных черт.

Он ловко чиркнул зажигалкой, Марина прикурила: дым повис между ними лёгким облаком. Пару секунд они стояли, деля тёплый выдох друг на друга, а потом Марина наконец улыбнулась по-настоящему и чуть подсела на перила, болтая ногой в воздухе.

— И странно… — сказала она негромко, смотря в сторону леса, — Только я вроде бы всё про тебя уже знаю. А у тебя в глазах снова абсолютная первая страница.

Макс выпустил очередное облако дыма и неожиданно для себя прервал уютную паузу:

— А вот вообще… где я? И ты кто на самом деле? Почему у меня, черт возьми, не покидает ощущение, будто ты знаешь про меня больше, чем я сам про себя? И почему мне кажется, что я тебя уже видел, но при этом не помню, где? Но по ощущениям так себе. И… я же помню, у меня есть квартира на Ломоносова, друзья, ещё работа вроде была. А я сижу тут, в лесу, в этой куртке, курю… Почему ощущение, что всё это норм, хотя не может быть нормальным?

Марина улыбнулась — сначала уголком губ, а потом шире, играючи, будто перекидывала между пальцами что-то острое и тёплое одновременно.

— Ну что, приступ экзистенциальных вопросов случился, — с лёгким сочувствием кивнула она, — если по существу… Восемь месяцев назад тебя выписали из больницы. Я-то туда пришла за грибами (ну, почти), а там ты. Без штанов, почти без памяти, зато с лицом как в криминальной хронике.

Она умело докурила сигарету и постучала ею по перилам, потянулась за второй:

— Мне стало жалко — вдруг тебя эти изверги в белых халатах разберут на органы. А я человек внутри ужасно добрый, а снаружи… ну, вот это всё, — она развела руки, показывая неопрятную куртку и старые кроссовки, — вот я и оформила опеку, выписала тебя, забрала. Никто особо не возражал — больница твоя была районная, скучная и поэтому она очень рада, если найдётся кто-то, кто тебя кормить будет за свой счёт.

Макс слушал, будто всё происходящее чуть отдалено от него самого. Слегка взъерошенный, он всматривался в её лицо, будто видел впервые.

— А я… — он замолчал, — наверно, действительно хотел, чтобы кто-то так сделал?

— Ну ты очень сопротивлялся, кричал, вопил. Но я девушка сильная, не смотри что красивая. Скрутила в бараний рог и привезла сюда для дальнейших опытов, — несло Марину тоном, как будто подводила итог семейного совета. — так и живём. С тобой, твоими тапками с ушами, курткой и этим лесом, который по осени вообще идеально подходит, чтобы задавать лишние вопросы.

Она посмотрела на него — спокойно, с лёгкой усталой нежностью.

— Память к тебе приходит неспешно… Иногда она занимается другими делами. Но ничего, я тут, если что, подскажу.

Макс кивнул, чувствуя себя одновременно потерянным и впервые за долгое время никуда не спешащим.

— А сигареты мои?

— Теперь — твоё всё, что в этих карманах. И штанах, — подмигнула Марина. — Объявляю церемонию открытия табачных запасов в новом доме официально состоявшейся.

И он понял, что Марину отныне можно считать почти безопасной.

Макс замялся — ощущение беспомощности сливалось с удовольствием от этой странной свободы, будто первые собственные поступки заметно окрашивали этот день. Всё вокруг казалось новым, но Марина всё чаще смотрела на него так, будто он не раз уже спотыкался о вот эту досочку в полу, курил на этой самой веранде, смеялся её шуткам.

— Вообще, — сказала она с этой же лёгкой игривостью, — мне иногда кажется, что я живу с привидением, -сегодня ты вот такой — задумчивый, в тапках с ушами и с табачным лицом. А завтра ещё кто попадётся.

— А для меня — ты будто… — Макс подыскал выражение, — троюродная сестра. О существовании которой как бы знал, но увидел впервые. Или книга. Содержание которой вроде знаешь по чьим-то рассказам, но читаешь впервые.

Марина тихо рассмеялась:

— Главное, не читай меня через строчку и не пытайся найти краткое содержание, — тут и так каждый утренний выпуск отличается, — бросила она и заглянула ему в глаза с бесстыжим вниманием. — А если вдруг снова захочешь проснуться голым, только предупреждай. Я-то привыкла, но наш кот — нервный.

Макс рассмеялся и — с облегчением — почувствовал, что смех разогревает что-то внутри глубже, чем горячий чай.

На веранде на минуту стало совсем тихо. Осенний лес шумел за домом, ветер потряхивал страницы открытой книжки.

Марина стряхнула пепел, глянула на него с лёгкой улыбкой, чуть поближе — уже не как к «новому знакомому», а словно между ними есть неразрывное, очень личное прошлое, которого он всё ещё не помнит.

Он сделал очередную затяжку. Вдох был крепким, в груди разрасталось странное чувство уюта и волнующей тревоги. Здесь, на этом желтом свете веранды, всё впервые и всё будто было уже недоступно привычно простым объяснениям. Макс уставился на перила, переваривая сказанное, потом вдруг нахмурившись продолжил:

— Восемь месяцев… А почему я тогда проснулся голым? Стесняюсь, конечно, спросить. Всё-таки, насколько помню, волонтёры за больными ухаживают, но не как в том анекдоте, где самая трудная задача окулиста — это заставить пациента раздеться догола.

Марина рассмеялась так, что у неё блеснули глаза, и с некоторым удовольствием откликнулась:

— Тут всё просто: у нас свой «ритуал начала». Раз уж пришлось начинать жизнь сначала, пусть будет и без штанов. А вообще, пока тебя по больничным коридорам таскали, твои вещи давно потеряли. Пришлось собирать гардероб заново. Теперь всё, что носишь и куришь — по сути твоё. Но почему ты предпочитаешь спать вот в чем мать родила – не ко мне вопрос.

Она стряхнула пепел, прищурилась в сторону леса и добавила:

— Не переживай. Каждый новый день — это чистый лист. Здесь другие не выживают. Так что пользуйся — выбирай любой костюм: хоть в шерстяных носках, хоть в ушастых тапках. Ты у нас теперь почти местный.

Макс глянул на неё и рассмеялся без остатка стеснения — а потом обеими руками прижал к себе куртку, словно защищаясь от осенней неизвестности:

— Ну, тогда с сегодняшнего дня буду привыкать быть чистым листом. Главное, чтобы на органы всё-таки не разобрали.

— Не дрейфь, — подмигнула Марина. — В нашем лесу максимум, что разберут — так это снасть для рыбалки и всякие городские иллюзии.

Они стояли рядом, затягивались дымом и у каждого на лице была своя, особенная, первая улыбка этого утра. Стояли они втроём — Макс, Марина и их осення тишина вокруг. Куртка грела плечи, табачный дым размывал утреннюю хмурую прохладу. Было странно и смешно ощущать себя почти счастливым в тапках с ушами, среди чужого леса и прохладного воздуха.

И вдруг тишину рассёк сонный детский крик, без прикрас, без стеснения:

— М-а-а-м!

Из дома, кутаясь в ткань спортивной курточки, взъерошенная, с полуоткрытым ртом и большими серьёзными глазами, на веранду вышла маленькая девочка. Вид у неё был такой, словно каждое утро для неё — вечерняя вечность, и долгое время просто не существует. Она сонно потёрла кулачком щёку, зевнула, взглянула на Макса, потом на Марину, потом снова на Макса, словно примеряясь к этому странному новому лицу.

Марина отбросила окурок вниз, мгновенно смягчилась, присела и обняла девочку:

— Проснулась, солнце?

Девочка немного упрямо кивнула, пристально уставившись на Макса, словно примерялась — знакомится или удивляется.

Макс вдруг понял: этот дом, этот лес и даже этот день — всё только начинается.

Марина.

— А можно закурить? — почти шепчу я, оглядываясь по сторонам.

— Марин, здесь же больница, ты чего?

— Ой, да ладно вам… Вы сами тут курите, а то я не знаю. И Павел Николаевич к вам ныряет — чтобы на улицу не бегать. У вас в верхнем ящике стола Лаки Страйк лежит. И зажигалка. Ну угостите даму сигареткой, не жмотьтесь!

— Всё ты знаешь, — фыркнув, — ты только недавно очухалась же, тебе еще туго соображать положено. И вообще, Марин, это вредно. А тебе — тем более.

Я закатываю глаза, чуть смеюсь над двусмысленностью фразы:

— Это всё ваш Макс виноват! Я сколько с ним на веранде сигарет выкурила за столько лет — вам и не снилось. Честное слово: теперь я, кроме как курильщица с чердака, ещё и звание «святая мать Тереза» имею, и, к вашему сведению, озабоченная нимфоманка по совместительству. Даже не спрашивайте, как оно совмещается, — сама до сих пор изумляюсь.

— Ох, бери уж, бери сигарету, — сдаётся мой собеседник. — Изведёшься же, если не закуришь. И окружающих изведешь.

— Спасибо! — почти церемонно улыбаюсь, чувствуя, как сигарета в руке возвращает память всей этой странной жизни.

Зажигаю, медленно делаю первую затяжку и вдруг понимаю: невозможно жить честно, если не позволять себе хотя бы немного вреда. Вокруг пахнет больницей, едва заметно — перекисью и чайной розой. Всё новое — и при этом знакомое, как старая депеша счастья.

— Ну что, — звучит голос в тишине, — расскажи дальше свою занимательную историю.

Я прикрываю глаза, откидываюсь:

— А о какой из моих жизней вам сейчас хочется послушать? Ту, где я сначала была «самой правильной» и про всё стыдилась, или ту, где потом сама удивилась, что могу столько лет заново учиться жить?

Где‑то на границе этих двух «я” — затишье, из которого и начинается каждое настоящее утро. И не дожидаясь ответа, продолжила:

— Тогда расскажу вам про то, как у нас появилась Аня. Не‑не,— сразу уточняю и энергично делаю отрицательный жест рукой, — не откуда дети берутся (хотя, знаете, первый наш с Максом секс под открытым небом, у озера, после купания… м-м-м-м… это, честное слово, достойно отдельной главы — но мне стыдно тут расписывать такое, а то ваше воображение, доктор, попрёт не в ту сторону!).

Закатываю глаза, в голосе даже самой слышно — улыбаюсь, да ещё и вспоминаю со смачнейшим удовольствием. Ну бабочки в животе и все такое…

— Так вот… Аня. Она просто однажды появилась для Макса в «первом дне» — и всё тут, как будто всегда была. Просто вот: в одном из новых его первых дней он входит на кухню— а на полу башню из кубиков строит девочка. Рыжая, незнакомая и совсем кому-то неожиданная.

Первая же реакция Макса — это, простите, триумф эволюционного сюрреализма. В каком бы она ни была возрасте, в какой бы обстановке это ни происходило — это топчик всех мужских «моя твоя не понимайт».

Ну вот представьте: если бы Макс, открыв глаза, увидел меня голышом, танцующей твист в розовой шляпке, он бы и то растерялся меньше. Серьёзно. Сначала у него на лице — смесь смущения, робости, спрашивания себя «где я, чей я, куда идём, зачем я здесь и вот это всё…», потом — о ужас — взгляд на ребёнка: лицо посерело, взгляд метнулся ко мне, потом обратно к ней, потом снова ко мне… И тут наступает пауза: секунды три он смотрит на Аню с таким выражением, словно мир окончательно и бесповоротно распался на два типа вещей — очень привычные (хлеб с маслом, чужая рубашка, яичница) и абсолютно не вписывающиеся в правила нового бытия (маленькая рыжая девочка в доме). И честно скажу — я в этот момент словила все эмоции мира: мне было и смешно, и до боли мило, и немного грустно (ну как же он, бедолага, теперь отсюда выберется?), и безумно залипательно наблюдать, как он с трудом, но мгновенно пытается «наладить контакт».

Макс смотрел на Аню так, словно вот она, эта та точка удивления, где даже сам ритуал нового утра перестаёт быть привычным. Стоит/сидит такая девочка — а у него, кажется, впервые треснула эта его «ежедневная оболочка».

Тут, возможно, и началось новое остаточное счастье. Понимаете, весь первый год я пыталась встроить Макса в наш домашний уклад, чтобы он не чувствовал себя этим… бесполезным чурбаком на чужой даче. Да, я тот человек, который с раннего утра искренне считает: если мужчина уже проснулся в твоём доме, то он должен хотя бы разок помочь колоть дрова – ну например— иначе какой вообще смысл таких находок судьбы?

Как‑то попросила его нарубить дров для бани. Макс, надо признать, согласился без дополнительных уговоров, не испугался топора, хотя и было видно, что с детства больше по макбуку, чем по топору упражнялся. Поленья полетели сразу в разные стороны, но кое-что получилось даже ровно.

(Здесь я хохочу: «Не для протокола скажу — у Макса всегда был правильный замах, просто иногда забывал, зачем ему это все…»)

А потом я, не выдержав женской страсти к прекрасному и желания припахать любого попавшегося под руку, затащила его в эпопею под названием «Построим элитный гараж за пару дней». Ну, не получилось за пару, тут есть, конечно, нюансы. Каждый новый день приходилось не только напоминать Максу, как его зовут, но и проводить заново весь инструктаж по предыдущим этапам строительства («Смотри, Макс, тут — гвозди, там — молоток, здесь ты вчера соорудил шедевр, который мы теперь называем ‘перекошенная дверь №3’»).

Но знаете что? Мы всё сделали. И как по иронии судьбы, гараж получился такой, что любая дачная мадам обзавидовалась бы: ровный, с человечьей дверью и даже с честным крыльцом.

И вот что удивительно — ко всем этим мужским делам Макс относился абсолютно спокойно. Даром что для него я была каждый раз то «рыжей незнакомкой», то «приютившей странную бродячую собаку».

Он не спрашивал «кто ты мне», не уточнял: денег должен или, не дай бог, ночь любви. Просто помогал, и всё. Было в этом что-то очень простое, очень мужское. Принцип «Базовая настройка любого нормального мужчины – быть нужным» соблюдался неукоснительно.

Но когда дело доходило до Ани — тут всё становилось совсем иначе. Первое появление Ани, каждое новое утро, она, та самая рыжая малышка — для него, кажется, была большим потрясением, чем холодный лес, новый дом, или мои «бабские» вопросы о том, где лежит лом и почему нельзя кидать трусы за дверь. Я для себя это объясняю двумя вариантами.

Первый — чисто мужской: пока женщина тебя терпит (ещё и симпатичная!), мужчина до последнего уверен, что он тут прижился по всем параметрам. Хочется быть нужным — особенно если тебе не остались даже воспоминания для самооправдания.

А второй… Просто есть в мужчине такая встроенная программа: работать руками, чинить, забивать гвозди, помогать, когда попросили, — понятно, безопасно, по-человечески. А вот объяснить себе ребёнка, совсем маленькую девочку, которая каждое утро смотрит на тебя, как кот на Новый год, — тут ни одна инструкция не поможет. И чего-чего, а ощущения, будто вся Вселенная по-троллила именно его, Макс скрывать не умел никогда.

А вообще, если честно, у меня был ещё и третий вариант объяснения его реакции. И, мне кажется, этот — самый жизненный.

Молодая, симпатичная девушка в доме: ок, с этим Макс — как и любой нормальный мужик — наверное, думал, что раз его не выгнали сразу после завтрака, значит, хоть как-то «управится». Не знает — кем тут приходится, но не требует пруфов, просто «существует» скромно и по делу. Но вот появление ребёнка, особенно такой рыжей, эффектной, самостоятельной (и явно не случайной), как Аня… Аня моментально разрушала всю его внутреннюю уверенность.

Я-то быстро поняла: за каждой, даже самой милой и «легкомысленной» девушкой, если рядом вдруг обнаруживается маленькая смышлёная девочка, почти всегда где-то должен быть хоть какой-то мужчина. И вот к встрече с «каким-то мужчиной» Макс в своём замороженном состоянии не был готов вообще. Ну совсем. Вид у него в такие моменты был будто у кота, который случайно выпал из окна и оказался среди незнакомых собак. Приходилось его, буквально, словом, вытаскивать из ступора, шутками рвать паузу:

— Не бойся, Макс, дома у нас только я, Аня и злобный домовой. Никаких мужей, любовников или соседей по коммуналке. Спи спокойно. Всё самое опасное уже здесь — перед твоими глазами.

По‑моему, только тогда он по-настоящему начинал дышать — и даже улыбаться этой своей застенчивой мальчишеской улыбкой «разведчика в тылу противника». И тут же я видела переключение: понимал Аню, принимал её за «свою» маленькую леди — и начинал играть, рассказывал ей сказки, строил башни, отдавал последнее печенье, таскал на плечах через лужи, если шёл дождь. И вот эта его способность «включаться» в дом, в заботу, в женское и детское пространство, — это и была та самая деталь, за которую я в него и влюбилась сильнее, чем во все странные «провалы» и откаты вместе взятые. Потому что что бы там ни забыли его нейроны, какая бы ни была каша у него в голове, где-то глубоко внутри у Макса всегда жило вот это чувство: девочку надо защищать, поддерживать, делать так, чтобы она чувствовала себя уверенно и смешно.

А разве не в этом настоящая прелесть — когда «настоящий мужчина» проявляет себя не в превосходстве, не в деньгах или кулаках, а просто в умении быть нужным, настоящим другом и поддержкой для маленькой рыжей радости?

Глава 6.

Самолёт трясло, словно он потерял маршрут и волю. Турбулентность, Макса мотало в кресле. Кожаный ремень впивался в грудь, но не спасал ни от страха, ни от чувства полной оторванности от реальности. Он сжимал в ладони руку молодой девушки рядом — видел, как она изо всех сил старается не закричать. Щёки у неё были белые, губы искусаны до крови, в глазах слезы. Она смотрит на Макса умоляюще-просительно. Беззвучно шепчет «Ну пожалуйста».

В проходе эконом класса — двое в балаклаве, между кабиной и бизнесом – еще один, автоматы висят на ремнях, и всё движение у них будто в замедленном кино: в проход медленно, лениво, без угроз. Террористы не говорят, не кричат, даже не смотрят по сторонам. Просто вышагивают взад-вперёд, будто отсчитывают кому-то последние минуты.

В передней части самолета хлопает дверь кабины. Макс не сразу решился посмотреть туда — боялся, что это добавит ужасу веса. За дверью — два неподвижных тела. Пилоты. Один свалился набок, другой — лицом на порог. Дверь снова хлопает. Не слышно ничего, кроме стеклянного перестука, будто самолёт играет с мёртвым грузом.

И тут Макс вдруг понял: самолет даже не делает вид, что собирается садиться. За иллюминаторами расползался бледный, чужой свет. Земли не видно, горизонта тоже нет. Только молчание технической смерти — искусственная рутина автопилота, которого кто-то где-то переписал на новый, неизвестный маршрут.

Тут же режущий стыд полоснул: девушка рядом едва сдерживает себя, пальцы у неё синевато-белые, и всё же она смотрит на проход с какой-то мрачной решимостью. А он… он впервые за много лет чувствует себя даже не беспомощным, а безвольным, почти ребёнком, таким, которому просто хочется закрыться, исчезнуть, переложить ответственность хоть на кого-нибудь.

Макс покосился на свои дрожащие колени, злился на себя за эту слабость. Внутренний голос с усмешкой подхлёстывал: ты же мужчина, взрослый. Должен быть сильным. Террор — не повод трястись как малолетка.

Он попытался ослабить хватку на руке соседки, выпрямиться, кое-как подобрать в себе что-то от прошлого уверенного «я». Но всё в теле отзывалось сбоем, безучастием, одинаковым криком: «Не знаю, что делать!»

Самолёт летел всё так же ровно, будто ни у кого на борту не дрожали руки. Мимо окон скользили плоские далекие земные огни, мешая понять — летят ли они домой или давно уже за его гранью. И в этой неизвестности, среди чужой и своей паники, Макс впервые растерянно устыдился самого себя. Он глотнул ещё воздуха — вязкого, тяжелого, донельзя нервного. Всё отчётливее ощущал, что остаётся просто слитком страха, зажатым между ремнем и судьбой.

Но, повернув голову влево=назад, сквозь будто сгустившийся воздух салона и судорожные вздохи, он вдруг увидел двоих парней. Сидели через пару рядов позади, выглядели странно спокойно на общем фоне: короткая стрижка, плечи широкие, лица холодные, будто отлитые из камня. Оба — спортивные, не те, кто привык подчиняться. Один из них подмигнул другому, и тот кивнул тихо, почти неразличимо. Ни растерянности, ни ужаса. Только напряжение мускулов и тяжёлый, цепкий взгляд поверх сидений — не на пассажиров, а на террористов, с повышенным вниманием. Возможно, они – это подарок судьбы и единственная надежда. Возможно, у каждого за плечами было что-то вроде небольшой войнушки, в крайнем случае — регулярные тренировки в зале с грушами потяжелее.

Неожиданно для себя самого Макс почувствовал — эта находка дает призрачный шанс. Даже шансик. Если тянуть — тянуть не одному.

Он слегка подался вперёд, перехватил взгляд стюардессы с дрожащими губами и, нашёптывая, передал ей свой план:

— Передайте тем, на 4С и 4D… по сигналу, когда террористы расходятся на концах салона… попытаемся перевести атаки на себя — пусть действуют резко, быстро. Я — дам отмашку, когда один пройдёт ближе к эконом-классу. Оружие, если сможем, выбить из рук.

Её глаза округлились и, секунду поколебавшись, она, чуть дрожа, приняла этот рискованный жребий.

Пока автоматчики снова пошли медленным патрулём вдоль прохода, стюардесса наклонилась и зашептала парням, едва заметно, поглядывая в его сторону. Один из них коротко посмотрел в глаза Максу и едва заметно кивнул. В этот миг его страх будто накрыл холодной водой: в действиях нашлась какая-то твёрдая точка, и даже жуткая невозможность происходящего сделалась чуть ближе к острому азарту.

Макс плотнее сжал ремень безопасности, будто собираясь выстрелить всем своим присутствием в новую реальность. Пожелал себе быть менее трусом. Девушка рядом всё крепче сжимала его руку, но теперь он кивнул и ей — будто передавая мимолётную уверенность.

Самолёт продолжал ровно лететь в незнамо куда, и внутри у Макса впервые за долгий час мелькнула мысль: лучше уж что-то делать, страх и отчаяние не хуже автопилота. Да хотя бы ради вот этой вот симпатичной девчонки.

План был прост — и оттого безумный. Но безумие в данную минуту казалось куда надёжнее привычной слабости.

Моменты тянулись мучительно долго. Сердце стучало в груди слишком громко — так, что казалось, его вот-вот услышат автоматчики. Макс чувствовал: он вообще не борец, ни разу не храбрец, уж тем более не герой блокбастера. Но страх — хуже смерти, и остаться до конца «маленьким человеком» в этой ситуации казалось ещё страшнее, чем пустить в себя пулю. Пальцы холодели, ладони покрывались липким потом. Девушка рядом стиснула его руку, уже ничего не спрашивая.

Один террорист, как по неуловимой команде — или из рутины — повернулся к хвосту, второй задержался у перегородки между классами. Бортпроводница — бледная как мел — осторожно проползла взглядом по салону, дала почти невидимый кивок парням и Максу.

Время будто остановилось.

Макс встал — сам не решив, почему и как; толкнул себя вперёд тупой упрямой смелостью, которой хватило бы только на один реальный бросок за всю жизнь.

Все действовали мгновенно, на самой режущей грани отчаяния и страха: один из парней прыгнул с сиденья, второй перехватил движение террориста со спины, Макс с криком, о котором он вряд ли когда-нибудь вспомнит без дрожи, вцепился руками в автомат.

Мир мелькнул отдельными картинками: чёрная ткань балаклавы, вскрик, чей-то локоть, падение на пол, бешеный удар каблуком по лицу, звук выстрела — будто петарда лопнула где-то совсем рядом. В животе, под рёбрами, резануло болью — Макс не сразу понял, где его, а где чьё плечо. Но автомат отлетел вбок. Крики, паника, блеск крови на куртке одного из парней, женский визг.

Макс попытался дышать, но каждое движение отдавалось раскалённым гвоздём где-то сбоку. Неизвестно чем, неясно как, он был ранен — пуля ли, или нож, или просто жестокий удар. Но отчётливо понимал — теперь он больше, чем статист: он бросался, он выл, он, криво залитый адреналином, пытался выжить.

Из-за кресел раздался ещё один крик, кто-то повалился на проход, в небе с воздуха капали кровавые капли.

Макс успел подумать, что сейчас не время для слабости. Главное — хоть ненадолго отобрать у судьбы право делать всё по расписанию. И он это сделал не мастерски, но честно.

А потом время снова оборвалось.

Боль резала бок оголенным ножом. Всё вокруг рассыпалось на обрывки криков, светлые пятна вспышек, хлопок выстрелов. Макс сжал зубы; в доли секунды тело врага напротив стало мягким, как сдутый мяч, вдруг перестав сопротивляться. Он, не помня, как, сбросил его с себя. По салону распространилась тишина, электрическая, недоверчивая. Один из парней поднял автомат, прокричал что-то другим — и всё в нем, вся поза говорила: можно дышать.

Сзади к нему бросилась девушка в униформе, бортпроводница, на её руках уже были хирургические перчатки из борта аптечки. Она быстра, решительна, в голосе сталь:

— Всё, дышите, сейчас… вот так…

Перевязала рану — крепко, чуть грубо, но со знанием дела. От неё пахло мятой и чем-то острым, лекарственным, из детства.

Парни затащили три тела террористов в хвост. Их движения были такими же отработанными, как во сне — необычайно точными, но с притяжением настоящей усталости.

Салон медленно приходил в себя: кто-то хватался за голову, кто-то беззвучно плакал, кто-то, наоборот, не шелохнулся вовсе.

Макс сделал едва слышимый вдох. В руке его сжалась женская ладонь.

Он повернул голову — та самая соседка, что ещё недавно вытирала слёзы, смотрела теперь на него с немой верой. На её лице было всё: и восхищение, и благодарность, и что-то почти религиозное — как будто перед ней был не просто выживший, а избавитель. Голубые бездонные глаза. Он в них теперь не тот трясущийся шакаленок, а гордый лев. Мужчина, если переводить на девчачий.

И вдруг сквозь плач и возгласы — напротив, через ряд — пожилая пара. Мужчина поднял голову, выудил в Макса тяжёлый, светлый взгляд и сказал отчётливо:

— Парень, ты откуда такой взялся?

В этот миг Макс не нашёл, что ответить. Он только кивнул — коротко, дрожащей головой, и в этой кивке была смута, стыд и запоздалое чувство, что настоящее испытание, возможно, только началось.

Марина.

Про полёт мы на самом деле почти не говорили. Сначала вообще было толком не до подробностей: его память держалась на честном слове, от силы на один день. Да и то не всегда. Иногда он мог утром узнать меня, а на завтраке уже снова вылавливать меня глазами, будто встретил впервые. Страшно было и ему, и мне. Потом, наверное, к счастью, «первый день» стал держаться с утра до вечера. На следующий день — опять сброс, всё повторялось заново: та же неловкость, тот же ритуал. Поэтому воспоминания о полёте повторялись едва ли не по сценарию: «Самолёт. Сел. Кажется, даже дремал. Потом — шум, паника, пилоты уже мертвы… девушка рядом нервничает… страх, террористы, борьба, боль под рёбрами, кабина, огни, штурвал, посадка. Потом ничего…». Словно тест по сценарию фильма «Бриллиантовая рука», где почти слово в слово «поскользнулся, упал, очнулся – гипс».

Просила его хоть раз попробовать вспомнить детали — лица, одежду, может быть, запахи или цвет волос у стюардессы, которая бинтовала ему бок… Он только качал головой: «Пожилая пара помню. Остальное как в тумане. Может, ещё кто был, но всё размыто\».

А я — вроде бы и хотела «докопаться до истины», но видела: главное тут не в деталях, а в том, что с каждым днём он может задерживать в памяти чуть больше обычного — и даже быть мной довольным.

Когда спрашивала, как он сумел справиться с тем террористом — строить такой план, не струсить, получить ранение…

Он только:

— «Да это от страха всё, не герой я, просто иначе не вышло бы. Лучше пять минут страха, чем ужас без конца»

И было в этом что‑то одновременно трогательное и совершенно настоящее. Особенно когда после таких разговоров он смущался, становился тихим, милым, и в эти моменты его хотелось обнимать и смеяться, потому что был он не героем, а чудом. Для всех в том самолете. И для той неизвестной девушки тоже.

Наверное, именно тогда я и поняла: жить в первом дне с ним — не испытание, а мой собственный рецепт счастья. Даже если детали не складываются в прошлом, у меня всегда было главное — он рядом, пусть для него и всего лишь до вечера.

Глава 1.

В кабине Боинга было полутемно и слишком строго: на потолочной панели ярко светились кнопки «LANDING LIGHTS», «SEATBELT», зелёные, желтые, красные лампочки мигали в унисон со слабым жужжанием вентиляторов. В динамике между фоновым жужжанием иногда голос с механическим спокойствием:

— One thousand…

Макс выдавливает ладонями штурвал, чувствуя под кожей каждый миллиметр движения. На основном полетном дисплее стрелка вертикальной скорости скачет между -700 и -600 футов в минуту. На навигационном локалайзер держится строго по центру, по курсу 324. Шасси уже выпущены, «три зеленых», автотормоза выставлены на две палки. По привычке Макс бросает взгляд на панель индикаторов полета — всё горит в щадящем режиме.

Всё кажется настоящим — даже ремень давит по-настоящему, а в сосудах стучит не обычное волнение, а смесь страха и восторга.

— Five hundred…, — отсчитывает автопилот голосом, который не терпит самодеятельности.

В правом кресле послышалось недовольное сопение, но вдруг кто-то хмыкает, подтрунивает:

— Макс, следи за вертикальной! Если сейчас плюхнешься пузом перед полосой — все окрестные коровы лопнут от смеха, отвечаю.

Инструктор Андрей привычно отслеживает взглядом, но не вмешивается.

— Всё штатно. «Выравнивание» — за 30 футов, все по плану, — бормочет Макс, словно тренируется перед настоящей посадкой.

Инструктор поддакивает:

— Держи нос ровно, не подсекай, не раньше трёх-пяти футов. Только не тяни вверх — вот где теряется весь смысл мужского штурвала…

Макс посмеивается:

— Всё по боинговскому: выравнивание делаем руками, трогаем штурвал, а не палку на Эйрбасе…

— Вот-вот! — доволен инструктор.

— Two hundred…

— One hundred…

— Fifty…

— Thirty…

— Хорошо, flare только не раньше времени! — чуть жёстче подсказывает инструктор.

— Twenty…

— Ten…

Макс Реверс зеленый», «спойлеры сработали», легкий рёв системы. Колёса ложатся в виртуальную бетонку с мягким бум. «Автопилот off», скорость — реверс, тормоза.

Всё отключается быстро. В кабине теперь только тишина и тугая радость, как после школьного экзамена — выжил, посадил, не опозорился.

— Ручной тормоз включен! — устало, почти по чек-листу, выдыхает Андрей.

Кабина стихает, весь пейзаж за окном замедляется, блики полосы бегут в сторону, будто дать ему время прожить момент до конца.

Макс чувствует, как дрожат пальцы, уходит разом весь липкий страх. Всё получилось — не красиво, но коровы остались грустными, про себя ухмыльнулся Макс.

Инструктор хлопает по плечу:

— Хорош, командир. Плавно, аккуратно. Может, и получил бы четыре с плюсом на реальном стаже. Вот так и гуляют взрослые мальчики. На самом деле погодку я тебе выставил дерьмовенькую. Так что реально красавчик!

Макс улыбается медленно — детский восторг не отпускает минут пять. Он держит обе руки на штурвале до упора, левой продолжает по инерции поглаживать кнопку триммирования, даже когда всё позади и уже выключено, Андрей открыл двери кабины.

— Что, снова запишешься? — усмехается инструктор.

— Как только выгоните, — честно отвечает Макс, считая зелёные лампы на выпуск шасси и снова пробегая глазами остальные лампочки на панели.

На выходе вновь бросает взгляд назад: кабина будто застывает на глазах, лампы подёргиваются в панелях, а сердце работает без всякой тренировки уже по-новому. Всегда мечтал — и, кажется, только сейчас это правда.

Смена света в кабине осталась позади, когда Макс, до сих пор чувствуя между лопатками ремень, вышел на улицу. Воздух был мартовский, невесомый — чуть пах костром, чуть резиной, асфальт жижился лужами. После тесного тренажёра всё вокруг казалось из другой реальности — шорох шин, шум редких машин глуше, чем бой приборов в кабине.

Макс шёл неспеша, руки мерзли, улыбка держалась так, будто опасался потерять во рту кусочек настоящего. В груди ещё гуляла посадочная дрожь: лопатки хотелось тянуть вместе, будто руль высоты ещё там, в пальцах.

Он перебирал в голове все детали — «скорость выдержал!», «глиссада держалась», «автоматическая трещотка не сбросила траекторию», «бам оказался мягче, чем у Андрея». Всё казалось удивительно простым — и до невероятности серьёзным одновременно. Правда, чуть смущала память про коров и их «смех», но даже эта шутка теперь становилась своим трофеем.

В мыслях катился внутренний кинотеатр: вот бы — реальный 737, пассажиры там, где сейчас просто воздух, а он выходит из кабины не в свете лампы, а в настоящий закат над полосой. Кто-то хлопает в проходе, кто-то шепчет «спасибо, командир», и он впервые не умел бы притвориться равнодушным. Он шёл и пробовал примерять это к себе честно: не страшно ли, не вдруг ли окажется маленьким мальчиком среди взрослых решений. Но вместо страха росло что-то живое и гордое: «ну вот, не облажался!» — просто и глупо, но, наверное, только ради этого и затевалась мечта. Пальцы всё ещё по инерции крутили воображаемый штурвал. Вспоминался запах кожи кабины, тех же самых «верхних ламп», даже чуть липкий пот за шиворотом. Такой детский восторг, каким бывают только поздние полёты в дождь, когда никто не ждёт новой удачи.

За спиной слышался только свой шаг, в ушах — ещё докручивались слова Андрея: «Ты теперь точно увидишь, чего стоило детство в журнале ‘Крылья Родины’». Макс подумал, что, если бы был у пьедестала, сейчас бы, пожалуй, не стеснялся позировать — пусть мечта и не совсем наяву.

Ветер дергал за ворот, но уходить с улицы не хотелось: хотелось ещё пару минут идти «со штурвалом», чтобы не отпускать победу и не возвращаться сразу в город. Он шёл — не слишком быстро, но с какой‑то внутренней невидимой пружиной в ребрах, словно невидимый руль рулил всю походку, а ступни сами выбирали глиссаду между лужами.

Макс ещё раз улыбнулся: просто, потому что теперь немножко знал, как это — сажать самолёт, даже если в зале за тонкой штукатуркой вместо пассажиров только скучающие «коровы».

Он уже собирался свернуть, когда поймал себя на мысли, вдруг мысленно щёлкнуло напоследок: «И кстати говоря… Скоро же нужно лететь по делам в город Н. Там, если правильно запомнил, как раз на рейсе стоял Боинг 737».

Прикольно, весело подумал Макс.

Первый день.

Макс вышел на крыльцо. Снег блестел, солнце било в глаза, воздух был ярким, колющим, будто бодрил до костей. Он, сам не подозревая, нашёл в кармане куртки сигареты и зажигалку. Затянулся, смотря в морозный белый день и удивляясь, как легко тело вспоминает то, чего не помнит голова.

К нему присоединилась Марина, закутавшись в платок:

— Привычки у тебя бессмертные, — поддразнила она. — Память — как решето, а вот табак всегда помнит.

Он усмехнулся:

— Похоже, всё, что моё — оно во вкусе дыма.

Она глянула чуть серьёзней:

— Может, в этом и есть твоя настоящая привязанность.

Вдруг у него вырвалось сразу — почти испуганно:

— А ты кто? Почему я здесь? Почему я проснулся… голым?

Марина выдержала театральную паузу, расплылась в лукавой ухмылке:

— Ну, год назад тебя «подбросили» в районной больнице. Без памяти, без вещей, да ещё и с лицом явно не чужого человека. Я как увидела — подумала: надо брать, пока не разобрали по органам… и чтобы рассмотреть все детали с чистой совестью.

Он неловко хихикнул:

— И насколько… подробно рассматривала?

— Со всей необходимой медицинской щепетильностью, — ответила Марина с нарочитой серьёзностью, — ну, чтобы не было сюрпризов: вдруг у тебя непереносимость всего красивого и женского. А то мало ли… шутки про мужскую привлекательность у нас тут пользуются спросом.

Потом фыркнула и добавила:

— Вообще, я здесь гуманистов собираю. Кто приходит к порогу в чём мать родила — тому полагается хлеб, тепло и… тапки с ушами в комплекте.

Макс почти впервые непринуждённо рассмеялся.

— Ну что, — Марина снова была вся вниманием, — хочешь доказать свою настоящую мужественность слабой девушке? Хочешь воспользоваться её полным беззащитным состоянием?

Он смутился, но коротко кивнул, изображая решимость.

Марина выдержала паузу, фальшиво-ждущим голосом:

— Тогда покажи свою силушку богатырскую. Помоги с дровами, богатырь. Баню любишь?

— Люблю.

— Тогда поработай, — фыркает Марина и уверенно шагая повела Макса за собой.

Переход во двор был лёгким — солнце слепило, воздух морозил лицо, но его не страшила ни суета раннего утра, ни поддразнивания хозяйки, ни ледяной топор. Полено сначала выскользнуло, потом дало трещину; раз за разом Макс уже улыбался себе — потому что Марина, вместо наставления, только подбадривала:

— Вот теперь вижу: настоящий мужчина! — парировала она, принимая первые аккуратно наколотые дрова.

Вернувшись обратно, он застал Анну на ковре — та лепила фигурки из пластилина.

— Могу помочь? — неуверенно предложил он, садясь рядышком.

— Слон у меня сегодня с фиолетовым ушком и косым хвостиком, — объявила девочка и, не отрываясь от творчества, по-дружески протянула ему кусочек зелёного пластилина, ты думаешь, таких не бывает?

— Бывает… видимо, — не очень уверенно проговорил Макс.

— У тебя есть мечта? – по-детски внезапно перевела разговор Аня.

— Сейчас? — ошарашенно улыбнулся Макс. — Чтобы мама разрешила добавки пирога.

Анна посмотрела на него испытующе и по-взрослому серьёзно и снова ни с того ни с сего:

— Ты смотришь на маму как на рисунок. У тебя в глазах то же солнце, только оно у тебя внутри.

Он не стал спорить; до странности пронзительные слова ребёнка что-то дрогнули в груди. И вообще, Анна почему-то казалось какой-то… не настоящей что ли.

После обеда Марина хлопотала у плиты, а Макс думал о её движениях — как она поправляет локон, как улыбается уголками губ, как щурится, срываясь на шутку. И вдруг сам того не ожидая:

— Может… прогуляемся по лесу?

Марина чуть было не уронила кастрюлю. Улыбается искренне:

— Серьёзно? Сам инициативу проявил?

— Да, — отвечает Макс, уже натягивая куртку, в глазах — азарт мустанга, которого выпускают впервые за месяц из стойла.

— Вот так номер, — фыркает Марина. — А я-то думала ещё пару недель сама тебя по лесу тягать, напоминая, что воздух — это не страшно.

Они, а решили выкурить по сигарете на веранде — маленький «ритуал спокойствия» и единственная неизменная привычка Макса.

— Макс, ты когда бросать курить собираешься?

— Когда проснусь по-настоящему, — парирует он.

Оба смеются, и становится как-то ещё теплее внутри.

Аня сегодня остаётся дома:

— Я не пойду, мне надо рисовать, — сообщает она с видом президента, — а вам всё равно надо быть вдвоём.

Гениальный дипломат, эта моя стрекоза, думает Марина.

Лес пахнет сырой землёй, листьями, что‑то доносит прощальный клёкот. Марина болтает про прошлогоднее дерево, про грибы, про что-то еще, и, как только мысль попробовала закрасться в голову, что всё повтор — Макс вдруг ловит детали и даже вставляет свои «ага», «ничего себе» и «а вот тут пусть всегда остаётся баня».

Гуляют до отчаянного холода в пальцах. По дороге домой Марина замечает: вот бы так снова у Макса правильно «замкнуло» — когда человек хоть однажды сам проявил инициативу, а ты можешь просто рядом идти, дышать и знать, что сегодня этот сценарий и правда новый.

Дома наскоро обед: картошка, хлеб, сыр, какую-то ветчину вытащили из закромов — и всё, как всегда, вкусно, потому что вместе.

Удивительно, но, когда дни кажутся одинаковыми, именно такие сюрпризы, как внезапное «давай погуляем», делают всё не просто сносным, а действительно живым.

Когда Анна уснула, дом разлился тёплой тишиной. Марина в гостиной тепло устроилась под пледом на диване с книгой. Макс пришел с веранды, пахнущий табаком и холодом, присел рядом, молчал, уставившись в одну точку. Сидел так долго. Марина же увлеклась чтением, слегка отпустив внутреннее напряжение дня и пригревшись под пледом. И вдруг Макс выдает:

— И все-таки я тебя откуда-то знаю.

Марина смотрела на него — сначала удивлённо, потом с лёгким испугом:

— Ты, конечно, прямо скажем необычный. Но до того всегда казался предсказуемым. До сегодняшнего дня. Это даже немножко пугает.

Он помолчал, потом почти шёпотом:

Pulsuz fraqment bitdi.