Kitabı oxu: «Книга отца и сына. Последние битники»
«Ваш папаша сам ещё не знает, что ему делать. То думает, что уйдёт, а другой раз думает, что останется. Всего лучше ни о чём не беспокоиться, пускай старик сам решит, как ему быть. Около него два ангела. Один весь белый, так и светится, а другой – весь чёрный. Белый его поучит-поучит добру, а потом прилетит чёрный и всё дело испортит. Пока ещё нельзя сказать который одолеет в конце концов.»
Марк Твен
«Ли Бо, я всё время о тебе думаю, пока опустошаю эти бутылки вина.»
Чарльз Буковски
«Доброе утро, последний герой.»
Виктор Цой
© В. Месяц, 2023
© Русский Гулливер, издание, 2023
© Центр современной литературы, 2023
Часть первая
Восток
Смерть телевизорам
Сейчас много треплются о моем отце, показывают по телевизору его фото, называют садистом и наркоманом. В новостных промежутках мелькает какая-то карлица, чуть младше меня, которая вытягивает шею к людям как издыхающая черепаха и кричит «вы украли у меня детство». Нефтяные компании украли у неё детство, лесорубы вырубили ее леса, астронавты пробили у неё над головой озоновую дыру. Она даже в школу не ходит, пока эту дыру не заштопают. Люди давно не убивали друг друга в больших количествах и забыли, что такое трагедия. Кто-то украл у них детство, и они теперь превратили в него всю оставшуюся жизнь.
Пусть моего папашу обсирают на каждом углу, а в приюте каждая набожная сволочь пытается погладить меня по голове, я не перестану повторять, что мой отец мне мое детство подарил. Вам, говноеды, такое детство и не снилось. Существование, лишенное опасности, лишено смысла. Ты должен ожидать смерти в любой момент. Только тогда у тебя появляется вкус к жизни.
Не знаю будут ли у меня дети – отец отшиб мне детородные органы – но, если дети будут, я стану для них таким же, как он. Хорошего человека может воспитать только сволочь. Не могу себе представить противоположного. У нормальных людей всегда вырастают подонки. Ненормальным – везёт.
Нужно жить, не думая. Не надо париться, размышляя, какой бутерброд купить. Какой фасон стрижки выбрать. Отец брал все, что попадётся под руку: жратву, деньги, янтарь, украшения, хорошую обувь. Если он что-то любил, то хорошую обувь. Такую в которой можно ходить и по дерьму, и по паркету, если почистить.
Еще он любил брать билеты на самолеты или поезда.
В зависимости от того, сколько у него на тот момент было денег. Он чувствовал, что место обитания нужно менять и тут же переезжал, куда заблагорассудится.
Это происходило мгновенно. Случалось, среди ночи.
Он собирал чемодан и пытался свалить, пытаясь оставить меня одного в какой-нибудь общаге или притоне, где мы часто с ним ночевали. Я с детства привык быть начеку. Я научился читать его мысли. Он не хотел убежать от меня. Я не был ему в тягость. Он просто забывал о моем существовании, когда, как он говорил, «дорога позвала меня в путь». Я слышал щелчок у него в голове. Ловил его за сборами и садился рядом. И мы выходили на улицу, пахнущую весенними почками и недавним дождем, и шли на вокзал. Я – на костылях.
Он – в свеженачищенных сапогах.
Ангелы-хранители
То, что с ним не соскучишься, это – хорошо. Но меня не надо веселить. Я не нуждаюсь в том, чтобы кто-нибудь занимался мною. Отец покупал мне какой-нибудь конструктор или лего, а сам напивался до нужного ему состояния. Я увлеченно собирал модели кораблей, автомобилей, храмов, небоскребов. Мне было достаточно этого для счастья. Особенно, когда задание получалось. Не понимаю смысла дружбы, общения. Вынести вчетвером с приятелями несгораемый шкаф из квартиры – нужное, понятное дело. Помочь товарищу в драке, особенно если у тебя есть свинчатка или нож, благородный поступок. Пилить дрова двуручной пилой удобнее. Но остальное то, что? Чувства?
Папаша был нужен мне не потому, что постоянно наполнял мою жизнь риском, а потому что рядом с ним я чувствовал себя в безопасности. Как за каменной стеной. Большую часть времени он был пьян, вел антиобщественную жизнь, в любой момент был готов попасть в тюрьму или под поезд. Но мне с ним было спокойно. Алкогольное самоубийство, которое от тщательно практиковал, меня не смущало. Я не изменил бы своего мнения, если бы он вскрывал себе каждый день вены. Что бы он ни делал – с ним ничего не могло случиться. Он был волшебным, заговоренным. Я ощущал животным образом, что рядом со мной находится иной человеческий вид. Быть может, инопланетянин.
Постороннее люди говорили, что он заключил сделку с дьяволом, но большей глупости не придумать. К выгоде, даже самой примитивной, он относился с брезгливостью. В сбербанке или у нотариуса ни разу не был. О существовании биржи или лотереи не знал. В азартные игры играл редко, а если играл, всегда выигрывал. В жизни ему что-то помогало, факт. Сверхъестественная или ещё неизвестная науке сила. Сила помогала папаше. А папаша невольно помогал этой силой мне.
Он часто попадал в ситуации, в которых другой человек отдал бы концы. Прыгал с поезда на полном ходу, лазал по крышам, воруя постельное белье, переворачивался на автомобиле, но при этом необъяснимым образом оставался цел. Один раз машину занесло на ледяной дороге, она ударилась о столб электропередачи, потом о скалу по другую сторону серпантина. Встала на бок и вернулась в первоначальное положение – на колеса. Папаша даже не вылез из салона. Вдавил клюшку и поехал дальше, посетовав на плохую погоду. Как-то отобрал кинжал у декоративного черкеса. Выхватил оружие из ножен. Горец был вдвое крупнее папаши, а пьяный отец едва стоял на ногах. У черкеса было при себе и другое оружие: он весь был увешан тесаками. Черная папаха придавала ему еще более зловещий вид. А отец схватил нож и побежал вдоль набережной. Татарин не стал ускоряться. Дождался, когда отец устанет и сядет на лавочку. Он подошел к нему и молча протянул руку. Отец вернул клинок. Я поначалу думал, что папаше сейчас отрежут голову. Но абрек неожиданно оказался тихим и интеллигентным.
Особая история у отца была с бродячими собаками. Пьяный он лез к ним обниматься, какой бы угрожающий вид они не имели. Он обнимал и бешеных собак, из пасти которых лились ядовитые слюни. Прохожие замирали, ожидая увидеть смертоубийство. Но собаки неожиданно успокаивались, доверчиво смотрели папаше в глаза. Он мог бы стать укротителем львов или акул.
В его решительности было что-то завораживающее.
Алкоголь придавал ему сил и вдохновения. Но отец чувствовал, что ему можно, а что нельзя. Он экономил внимание своих ангелов-хранителей. В его поведении была своя логика и смысл. Он испытывал себя и других то ли ради развлечения, то ли для перехода на иной уровень бытия. Состояние бытового сознания презирал. Как поэт или рок-музыкант постоянно пытался выпрыгнуть из кожи, быть на взводе. Мне было уютно быть рядом с таким шальным человеком. На порядочных людей я не мог положиться. Предсказуемость – прямая дорога в смерть.
Папиросочка, гири и книга
Папаша забавно брился. Это запоминалось. Мужчины бреются по-разному. В подходе к этому делу проявляется их темперамент, жизненный опыт, менталитет. Отец не пользовался пеной для бритья, кисточкой для намыливания и опасной бритвой. Старомодные и новомодные штучки прошли мимо него стороной. Подходя к умывальнику, он прежде всего закуривал. Потом тщательно намыливал руки мылом, чтобы перенести пену на шею и щеки. Брился многоразовой бритвой «Жиллет», обыкновенной. Идея заключалась в том, чтобы закончить процедуру до того, как прогорит сигарета. Не испортить ее водой, не выронить изо рта. Ну и самое главное – хорошо пробриться. Без остатков щетины и царапин. Папаша выполнял все это бессознательно. Привык когда-то и – более не изменял привычке. Если с водными процедурами что-то не удавалась – день был испорчен. Трудно сказать, что являлось для него испорченным днём. Он сознательно превращал каждый божий день в руины, чтобы утром тяжело вздыхать. Я спросил его как-то, раскаивается ли он за вчерашнюю драку в аптеке (виноват в ней был он сам), но он дернул головой в мою сторону и отчеканил словно девиз жизни:
– Я никогда не раскаиваюсь.
Утренняя зарядка его была необычной. В домах, где нам приходилось ночевать, часто попадались спортивные тренажеры, гантели, гири. Отец, с похмелья любил уставиться на какую-нибудь из гирь и о чем-то напряжённо думать. О чем можно думать, глядя на кусок чугуна, я не знаю. Отец знал, и подолгу глядел на гири каждое утро, о чем-то размышляя. Иногда он брал гирю себе в кровать, клал на колени как домашнее животное и гладил по чёрным округлым бокам. Он разговаривал с этим железом, корил его за что-то, давал напутствия. Поднимал несколько раз над головой, чтобы проверить сколько сил в нем ещё осталось. Сил оставалось немного. Человек может прожить очень долго, если у него даже совсем мало сил. Просто нужно ничего не делать, экономить энергию. Папаша так и поступал. Он не делал ничего общественно полезного, но и общественно бесполезного тоже не делал. Если бы не необходимость иногда двигаться и маниакальная склонность к перемещениям, он мог бы лежать на кровати всю жизнь и прожить до ста лет. Жизнь предполагала действие, что папаше казалось слишком хлопотливым. Спать летаргическим сном, что практически равнозначно смерти. Лежать пьяным на кровати и делать вид, что погружён в счастливые воспоминания.
Однажды глядя на гирю, он неожиданно растопырил пятерню, посмотрел ее на просвет лампы и сказал:
– Это все истлеет. Сначала сгниет кожа, потом начнут разлагаться кости и вскоре останется какая-то дрянь, слякоть. Я балдею от этого. Вот это по-настоящему мне нравится. А гиря будет стоять у кровати и сто и двести лет, и ничего с ней не будет. И это тоже мне нравится.
Меня его умозаключение не впечатлило. Такое любой дурак скажет. Стоило ли из-за этого часами пялиться на гири?
Книг он не читал. Если читал, то очень давно и сейчас к этому занятию относился с недоумением. Он говорил – я сам книга. Обыденно, без пафоса, хотя имел в виду, что он главная книга мира. Типа Библии или Корана. Эти выходки могли считаться в его мозгу смешными. Он обладал странным чувством юмора.
После занятия физкультурой и чтения книг, он шёл чистить сапоги. Он возил с собою специальную коробку, полную кремов, масел, кисточек и щёток. Сапоги из кожи буйвола он чистил кокосовым маслом, используя бархотку. Вычищенную обувь было не стыдно поставить на стол вместе с чайным сервизом. Наши мимолетные соседи часто посмеивались над ним. «Алкаш, потерянный человек, а прихорашивается».
Камушки в окошко
Однажды дети во дворе не без злорадства сообщили мне, что мой отец подох, и сейчас находится в морге. Родители настраивали их против него, говорили, что батя – чудовище, способное изнасиловать и убить младенца. Мне об этой склонности его натуры ничего известно не было – я не прислушивался к их разговорам. Если он и пытался кого-то убить, то только себя.
Детям я не поверил и направился к зданию судмедэкспертизы, куда доставляют неопознанные трупы. Было воскресенье. Железная, окрашенная зеленой краской дверь, в учреждение была закрыта. На крыше старой кирпичной пристройки росли подсолнухи. С карнизов свисали обрывки колючей проволоки. На окнах – решетки.
Я позвонил в звонок. Нажал ещё раз. Потом в течение минут трёх давил на кнопку, наигрывая спортивные речёвки. Наконец, мне открыл какой-то парень в больничном халате со старыми потемневшими пятнами крови на груди и рукавах.
– Че тебе надо, хромой? – спросил он.
Я не обиделся. Если человек передвигается с помощью костылей, назвать его «хромым» – первое, что приходит на ум.
– Я хочу забрать своего отца, – ответил я серьезно.
– Сегодня выходной, – ответил он. – Завтра начнутся разборки. А сегодня я должен произвести вскрытие.
– Не надо его вскрывать, – сказал я. – Мартышкин труд. Тебе потом его придётся зашивать и восстанавливать.
Парень посмотрел на меня как на идиота.
– Откуда ты взял, что твой отец у нас?
– Ребята сказали.
– Какие ещё ребята, – махнул он рукой.
– В сером плаще с поясом, фетровая шляпа прожжена на полях, твидовый костюм, сапоги фирмы «Вагабонд», – отчеканил я заранее заготовленное.
– Есть такой, – почесал за ухом лаборант. – К нам поступил без обуви.
Он ещё раз окинул меня неприязненным взглядом и захлопнул дверь.
Я подошёл к полуподвальным окошкам, встал на четвереньки и через вековую пыль на стекле разглядел папашу. Он лежал посередине комнаты на складном столе, голый. Голым я увидел его первый раз в жизни. Он был почти черным от татуировок, опоясывающих его тело. Рядом с ним лежала его барышня, тоже голая. Они хорошо смотрелись вместе. Отравились вчера ночью метиловым спиртом. Я постучал в окно и показал парню на папашу пальцем. Тот кивнул, что-то беззвучно крикнул и удалился в другое помещение. Я посидел немного у окна, потом сел на лавочку у морга и стал кидать в окошко маленькие камушки. Они хлестко звучали в утренней тишине. Тюк – тюк – тюк. Такие звуки могут вывести из себя не только мертвого. Такие звуки раздражают все живое, мертвое и ещё не родившееся. Минут через десять в судмедэкспертизе раздался грохот и мат. Я даже не стал вставать со скамейки.
Дверь морга распахнулась и из неё вылетел на улицу лаборант с ссадиной на роже. Он передвигался, согнувшись словно контуженный. Отец вышел из зала в одежде, но босиком. Догнал парня, взял его за волосы и с силой бросил на землю. Пнул пару раз в область живота. Подошёл ко мне и сел рядом на лавочке. Он него нестерпимо воняло перегаром с привкусом химии.
– Подождём немного, – сказал он мне. – Этот упырь обещал вычистить мне сапоги. Я наступил вчера в грязь. Грязный у нас, черт возьми, город.
Папаша носил сапоги шведской фирмы «Вагабонд», изготовленных специально для бродяг и хиппи. Люди, которые его знали, так и звали его – Вагабондом. Клаусом Вагабондом.
Первая ходка
Мы жили в Вильнюсе. В сказочном городе с еврейских картинок, где все дома белые, а мощеные улочки – розовые. Среди белизны и игры светотени попадались лужи. Иногда все исчезало, а оставались только они. Мы жили историческом Ужуписе, куда я больше никогда не захочу вернуться. Не знаю, какая там была в то время власть. Может, никакой не было. Мы не признавали никакой власти. Отец уже отсидел, помотался по миру, потеряв определенный облик и национальность. На литовском он никогда не разговаривал. То ли забыл, то ли не знал его изначально. Он понимал, что говорят люди вокруг и этого ему было достаточно. Он слушал людей и застенчиво пинал листья.
– Sveiki, – отвечал он на любой вопрос. – Аčiū. Eina sau1.
Мы ночевали в спортивном зале какого-то техникума на матах. Знакомый сторож пустил нас сюда на несколько дней. Я проснулся и увидел, что папаша склонился над сумкой с фонариком, и быстро перекладывает в ней вещи. Я подполз к нему поближе, чтобы понять, что происходит. Несколько дней назад мы вернулись из морга, и состояние отца оставляло желать лучшего.
– Собирайся, – резко сказал он, не глядя в мою сторону. – Сегодня ты мне будешь нужен.
Я редко бывал ему нужен. Он понимал, что толка от меня мало. Папаша привёл меня на вокзал. Не на главный, а на какую-то пригородную станцию. Отставил в сторону мои костыли. Поднял на руки и заставил пролезть в узкую форточку одного из зданий. Просунул костыли в форточку вслед за мною.
– Открой окно, – сказал он, и я, обдирая пальцы, выдернул щеколду за щеколдой.
Отец пролез в окно, осмотрелся и одобрительно крякнул. Мы находились в помещении пристанционного буфета. Здесь было тепло. Батареи работали на всю катушку. В углу под блеклым натюрмортом стоял продавленный топчан, и отец уложил меня на него, а сам сел за барную стойку. Утром, когда я проснулся, он уже лежал на полу. Высокий барный стул лежал рядом как павший боевой товарищ. На столе и на полу валялось несколько опустошенных синих бутылок, названия которых я не запомнил.
В буфет вот-вот должны были прийти люди, и нам бы не удалось отшутиться. Я открыл дверь наружу. Кроме нескольких крыс у мусорного бака на полустанке никого не было. Под пожарным навесом стояла тачка с песком, крытая брезентом. Удобная, на трёх колёсах, почти телега. Я опрокинул тачку, высыпал песок и вкатил ее в бар, чтобы забрать папашу. На месте его не оказалось.
К этому времени он стоял за стойкой на месте кельнера и шлифовал бокалы специальной тряпочкой.
– Что желаете, молодой человек? – спросил не без иронии. – Рекомендую «Кока-колу». Холодную. Только что из холодильника.
Он поставил бокал передо мною, бросил туда пару кубиков льда и продолжил прибираться в буфете. К нам зашла какая-то старушка купить пива, и папаша умело обслужил ее.
Батя продолжал работать кельнером как ни в чем не бывало, когда в зал вошёл маленький человек в униформе работника вокзала и застенчиво встал в углу. Папаша демонстративно не обращал на него внимания. Включил радио, начал подпевать Мумию Троллю. Работник никак не мог завязать разговор.
– Хочешь пива? – спросил его отец. – Я налью. Дирекции ни слова.
– Я здесь работаю, – сказал маленький человек. – Почему вы заняли мое место?
– Может, тебя уволили? – рассмеялся отец. – А ты и не знаешь.
– Я работаю тут восемнадцать лет, – сказал человек, чуть не плача. – Меня не могли просто так уволить.
– Сейчас такие времена, – подытожил папаша, – что трудно предугадать. – Ты знаешь Юлиса? Я, пожалуй, схожу к нему и разберусь. А ты работай пока. Восемнадцать лет – большой срок.
Мы пошли вдоль рельсов к станции. По дороге забрались в открытый вагон товарняка. Папаша достал из кармана бутыль своего фиолетового пойла, отхлебнул немного, распрямился на дощатом полу, раскинул руки и захрапел. Из поезда мы выбрались дня через два, когда он остановился в поле, пропуская скорый пассажирский. Я откатил задвижную дверь и показал папаше райские кущи. Над озимыми струился плотный туман с разрывами над ручьём. У воды шла протоптанная тропинка. Клаус молчал, расплывшись в свинской улыбке. Он отхлебнул немного своего зелья, чтоб проснуться окончательно, и спрыгнул с платформы.
Балласт
Когда начинаешь двигаться утром, у тебя больше шансов к вечеру куда-нибудь прийти. Даже если ты никуда не идёшь. Но отец перешёл вброд речку и поперся по полю наперерез. Я едва поспевал за ним. К полудню он вышел на старую накатанную дорогу в лесу и уверенно пошёл по ней, прихлебывая по глотку из бутылки каждый час. Я не понимал, в какой стране мы находимся. Предполагал, что в Польше. За время ночёвок в залах ожидания, бараках, техникумах, подъездах – я простыл и чувствовал, что голова моя горит как факел. Она пульсировала и как, мне казалось, увеличивалась в размерах. Я терпел боль довольно долго, пока не упал, запнувшись о корягу. Теряя сознание, я успел подумать, что отец меня здесь бросит, и жизнь моя на этом закончится.
Очнулся в хорошо обставленной землянке. Кто-то поддерживал здесь порядок со времён войны. Жар не спадал. Я лежал под потасканным фронтовым одеялом, настолько влажным, что его можно было отжать. Удивительно, что в человеке так много воды. Я понимал, что это моя вода. Я признавал в этой воде свой родной пот, узнавал себя. Отец сидел за столом и чистил автомат Шмайссера. Увидев, что я проснулся, нехорошо ухмыльнулся, прицелился мне в лоб и передернул затвор. Я был для него непосильной ношей. От такого балласта на костылях в пути надо избавляться. Я попытался свыкнуться с этой мыслью и опять уснул.
Когда проснулся в землянке было полно народа. Несколько дурнопахнущих мужчин, размышляющих о судьбе государства. Отец участия в разговоре не принимал, лишь иногда шептал что-то зловещее. Я слушал их в полудреме, догадываясь, что провалялся без сознания несколько дней. Мужики говорили о недавней вылазке в город, считали деньги. Пили самогон, закусывая его копченой свининой. Мне было приятно проснуться в каком-никаком, но обществе. Прекрасным было даже то, что меня никто не пристрелил и не бросил на произвол судьбы.
– Продай мне его, – говорил плешивый старик Клаусу. Он стоит не дороже свиньи. Тебе – только обуза. Мне – хороший работник.
– И что он будет делать?
– Работать у меня на ферме.
– Хитришь ты, Рудольф. Он тебе нужен для другого дела.
Они продолжали пить до утра. Подслушивать их разговоры мне не хотелось. Я уснул опять, чтобы проснуться в центре большого незнакомого города в многоэтажном доме. Внизу шумели автомобили, звенели трамваи, прогуливались женщины в умопомрачительных шляпках. Я загляделся на собачку одной из них. Джек-рассел. Одно из самых умных существ на планете.
– Хочешь такую? – спросил меня подошедший сзади Рудольф. – Будешь хорошо работать – будет у тебя и собачка, и девка, какую только пожелаешь.
Оказывается, отец проиграл меня этому Рудольфу в карты. Дурак. Лучше бы продал.
Мальчик на костылях
Во времена, когда я первый раз сломал ногу, отец шлялся по заграницам. Считалось, что он зарабатывает деньги, но теперь то мне ясно, что это не так. Он также брился с сигаретой в зубах, смотрел на гири, чистил сапоги, пил и волочился за женщинами. Просто это происходило в других странах. Я не был уверен, существует ли он на самом деле. Тетки показывали мне фотографии какого-то мужика, с головы до ног покрытого татуировками, но он интересовал меня не более, чем какое-нибудь пятнистое животное в зоопарке.
В тот вечер мы с соседкой прыгали со шведской лестницы на спортивные маты, расстеленные на полу. Я расхрабрился уже настолько, что прыгал с самой верхней ступеньки. Это было ужасно весело. Подниматься и лететь в неизвестность. Я ещё не знал, что есть такой кайф как невесомость. Хорошо, что мы не прыгали вниз головой. Могли. Мы были совершенно безбашенные дети.
Потом маты разъехались, и я приземлился левой ногой на бетонный пол – буквально воткнулся в него ногой. Боль оказалась настолько сильной, что на мой крик прибежали соседи. Трубчатые кости по моим сведениям – самые крепкие, но моя сломалась. Кровавый осколок прорвал кожу бедра, которая мгновенно стала синей. Я орал как умалишенный. Тетки приносили бинты и компрессы, но потом догадались вызвать няньку, которая жила в соседней деревне. Она и повезла меня на скорой помощи по поселковым больницам. В ней был какой-то глубокий женский инстинкт, который не позволял отдать меня в ненадежные руки. Меня просто приковали бы к койке на несколько месяцев, положив на растяжку. И нога срослась бы криво. Я знаю это, потому что именно так это случилось со мной потом. Я ломал бедро в этом месте четыре раза.
В ту ночь Женевева устроила меня к хорошему хирургу, который той же ночью сделал мне операцию. В полую часть кости он вставил мне железную палку, убрал осколки, наложил гипс, который через пару месяцев сняли. Тем же летом я бегал вдоль берега моря и не было конца моему счастью. Я научился ловить руками чаек. Люди одобрительно посматривали на меня. Эти летающие крысы порядком всех достали.
Если я жил с родственниками или в приюте, со мной постоянно случались неприятности. Я отравился протухшей черной икрой, которой тетка кормила почетных гостей десятилетиями, и угодил в реанимацию. Возвращаясь из булочной, попал под милицейский мотоцикл с коляской. Коляска ударила меня в живот, выворачивая кишки наружу, и отбросила к кирпичной стене. Менты проехали мимо. Сидящий в коляске снял фуражку в знак приветствия. Тетки обращаться в милицию не стали. Как менты будут наказывать сами себя? Когда мои рёбра окрепли, я спалил ночью их будку на трассе. Сотрудников внутри не было. Деревянное строение вспыхнуло как шалаш. Участковый приходил к нам, но ему сообщили, что я нахожусь на лечении в санатории. Они бы все равно выследили меня. Тетки сдали меня в интернат. Там у меня воровали одежду, сигареты и переносной магнитофон (два раза). Я выследил вора, и вломил ему вентилем от дворового крана, надетым на пальцы, так, что у пацана посыпались зубы. У него были родители, они грозились подать на меня в суд. Я не мог ни откупиться, ни вымолить прощения. Меня отчислили и тетки перевели меня в другой интернат. Продвинутый. Здесь народ был зациклен на национальном вопросе.
– Я не знаю своей национальности, – сказал я. – Это – лишнее знание.
– Родители у вас есть?
– Полагаю, что есть.
– И какой они у вас национальности?
– Полагаю, такой же как я.
– Так какой же?
– Не знаю. Но я не хотел бы об этом знать.
В этой школе мне почему-то дали кличку Спиноза. Понятием национальности я пользовался в меру надобности. Если мне нужно было притянуть к себе людей, я относил себя к их роду-племени. Если испугать, говорил, что я – нацистский преступник. Придурки доносили на меня учителям, но те не решались раздувать столь щекотливой темы.
Лодочник
Отец завалился в интернат, пьяный и начищенный как пятак. Клаус был великолепен. Он подкупил охранника, успел потанцевать с уборщицей. Вошёл в барак, и решил повеселить мальчишек. Нас было шестнадцать человек, лежащих на пружинных койках, в этой спальне. Вагабонд походил между кроватями, разглядывая нас. Я поначалу не узнал его. Он был в фуфайке, с цифрами на спине. Я понимал, что все, что связано с отцом, никогда ничего не значит. “T-948-TUG”. Что-то про речной флот. Он мог написать эти знаки сам. Мог украсть куртку у лодочника.
– Итак, – спросил он важно. – Надеюсь, ваши отцы – алкаши? Так, сучье отродье?
Дети заворчали. Многие были из неблагополучных семей, некоторым было негде жить. В нашей группе было две сироты, вообще ничего не знающих о своих родителях. Отца это не смущало. Он считал источником всех детских бед – пьянство взрослых, но к смертным грехам этого не относил. Так распорядилась жизнь, говорил он философски.
– Наверное, уже пробовали пиво? – продолжил он в назидательном тоне. – Прекратите это сейчас же. Станете уродами, как я.
Ребята рассматривали его, не зная, как реагировать.
– Пьянство – болезнь моего поколения, – говорил он. – Вы должны придумать для себя другую болезнь. Здоровый человек не может считать себя полноценным. Несчастья подстерегают его на каждом шагу. Черти любят чистюль. Как только увидят чистую душу – тут же вцепятся в нее. Никакого алкоголя. Никакого табака. Вы должны изобрести для себя что-то новое.
– Мы играем в карты. На деньги. – Нерешительно сказал скромный парень, чья кровать стояла у батареи. – Этого тоже нельзя делать?
– Я не говорю, что нельзя, – сказал отец. – Делать можно все, что угодно. Важно, чтобы это было – т в о и м. И, если ты нашел себя, с тобой никогда ничего не случится.
Удивительно, но мой папаша никогда не лежал в дурдоме. Я не очень разбираюсь в психических расстройствах, но Клаус Вагабонд представлял собой целый букет отклонений от нормы. Изучая его реакции, можно было писать диссертации и учебники.
– Заберите меня отсюда, – раздался голос Владика, самого мелкого из нас.
Он подошел к папаше и обнял его за ногу. Отец с изумлением погладил его по голове и даже посветлел лицом от нахлынувших чувств.
– Куда же я тебя заберу? – растерянно пробормотал он. – Я и сам пришел сюда, чтобы переночевать.
– И меня, – закричал мальчишка, спящий у батареи. – Не хочу здесь больше оставаться.
Интернатовцы облепили его со всех сторон, умоляя забрать с собой на большую землю. Я оставался лежать в постели, понимая, что этот мужик вряд ли может мне помочь.
– Я могу покатать вас на лодке, – отозвался Клаус после некоторых раздумий. У меня есть ключи от всех лодок на лодочной станции. Могу посадить вас в эти лодки – плывите, куда хотите. Движение – жизнь. Каждый день – что-нибудь новое. Лед встанет только через неделю. За неделю можно прожить прекрасную жизнь и достойно умереть. Хотите? Я сплавляю вас вниз по течению, а сам остаюсь здесь на ночлег.
Отец мой был поразительно щедрым и предприимчивым человеком. Кто-то из мальчишек стрельнул в него стальной скобкой из рогатки на тонкой резине. Попал в щеку. Удар оказался настолько болезненным, что папаша сел на пол, прикрыв лицо руками.
– Ну держитесь, суки, – прошептал он, и вытащил из-под обшлага телогрейки огромную черную гюрзу. Змея осматривала будущие жертвы и угрожающе шипела.
Он умело держал ее в районе шеи, змея извивалась и отвратительно скалилась, водя хищным раздвоенным языком. Дети отпрянули от него к противоположной стене, но он с силой швырнул ее в толпу. И тут я узнал его окончательно. Улыбку, глаза, выбритые щеки и начищенные до блеска сапоги. Шутка со змеей была его давней проделкой. Он ловил их где-то или воровал в серпентариях. Выдергивал ядовитые зубы плоскогубцами и для собственного увеселения пугал людей.
– Клаус, ты пришел за мной? – спросил я.
Быстро оделся, пнул гадюку ботинком так, что он перелетела на пустую кровать. Покидал пожитки в рюкзак и подошел к отцу.
– Никогда не знаешь, куда и зачем ты идешь, – пробормотал папаша невозмутимо. – Получается, я нашел тебя. Не искал, но нашел.
Приличная женщина
– Мне нужно найти приличную женщину, – сказал папаша, когда мы вышли под дождь за двери интерната. – В гардеробе отец прихватил два черных зонтика, выставленных там для просушки, и мы передвигались в сравнительном комфорте. – Не какую-нибудь лахудру, вроде тех, кого ты видел, а хорошего человека. Среди баб встречаются чудачки, которые берут на поруки нашего брата. Заботятся, кормят, пытаются спасти. Она побудет тебе матерью, а мне женой. Отлежимся, а там – посмотрим.
Такие речи я слышал от него впервые. Он всегда избегал постоянных связей, и, если сейчас заговорил об этом, значит его действительно припекло.
– Я буду ей приносить по утрам кофе в постель, жарить яичницу. Потом мы будем делать любовь, а ты гулять во дворе, – строил он радужные планы.
Это звучало заманчиво, но отдавало прожектерством. Где мы найдем приличную женщину среди ночи? Почему она должна принять нас с распростертыми объятьями?
Мы шли по пустому ночному городу, всматриваясь в редкие освещенные окна. В таком виде отца могли забрать как бомжа, а он собирался женихаться. Я не жалел, что он вытащил меня из теплой постели и потащил на поиски приключений. По всем законам бытия нас ждал какой-нибудь недостроенный барак в пригороде, но Клаус Вагабонд опровергал своим существованием эти законы.
Возле закрывающегося ресторана «Тринити» кружила стайка подвыпившего народа. Парочки строили планы на ночь. Отец шел мимо, не замедляя шага. В таких заведениях приличные женщины не водятся.
– Клаус? – услышал он насмешливый женский оклик. – Где вы раздобыли такой макинтош?
Отец обернулся, пытаясь понять, кто его окликнул.
К нам подошла женщина лет тридцати, немного подшофе.
– У вас отвратительная память, пан Клаус, – сказала барышня, продолжая смеяться. – Не узнаете?
Отец пожал плечами и собрался было идти дальше.
– Год назад. Ровно год назад вы подвезли меня до дому на самосвале с букетом из миллиона алых роз. Такое не забывается, пан Клаус. Вы так бережно положили розы в кузов своей «Татры», что я чуть не заплакала от умиления. Молчали всю дорогу, не спросили телефона. Вы серьезный женатый человек? Это ваш ребенок? Сразу видно – смышленый мальчик.
Отец расплылся в улыбке.
– Элина, это вы? Здравствуйте, прекрасное создание! У вас сегодня вновь день рождения? И вы опять одна? Как жаль, что я без самосвала.
Никогда не слышал, чтобы мой отец работал на перевозках грузов. Машину водить умел, но своей у него никогда не было. Авто он брал на прокат или воровал на улице.
– От судьбы не убежишь, – продолжала кокетничать девушка. – С самосвалом она или без. Если уже второй год я встречаю на свой день рождения одного и того же человека, это что-то значит. Пойдемте ко мне выпьем ликера. Вы должны помнить, где я живу.
Отец замялся или сделал вид, что смущен, но через десять минут мы сидели на уютной кухне, где взрослые угощались итальянским «Лимончелло», а я чаем с бельгийскими конфетами.
– Куда вы направлялись в столь поздний час? – допрашивала нас хозяйка, рассматривая внушительный торс моего папаши под черной футболкой без надписей. – Мне показалось, что у вас что-то случилось.
– Мы ушли из дома, – сказал отец. – Жена-алкоголичка. Постоянные скандалы на пустом месте. Опустошенный бумажник. Спрятанные по всему дому бутылки, которые ни я, ни Станислав не можем найти. Сегодня я не дал ей на выпивку, и она ударила сына по лицу связкой замороженных сосисок. Я взял фуфайку, в которой езжу на дачу, забрал ребенка и через полчаса встретил вас.
– Разве мы – на вы?
– На ты. Извини. Конечно, на ты.
Отец придвинул свой табурет к стулу тети Элины. Она незамедлительно взяла его руку и шутливо начала гадать по ладони.
Темненькая, горбоносая, с немного неровными зубами. В хорошем трикотажном платье черного цвета. В бусах с нездешними голубыми камнями на сравнительно гладкой шее. Компанейская, веселая, начитанная. Никогда раньше я не видел отца в обществе приличной женщины и удивлялся, насколько адекватно он может вести себя в подобной обстановке.
Тетя элина
У Элины Гнучек были накачанные губы. Я в то время ничего не знал о пластической хирургии, и мне они казались очень красивыми. Их постоянная припухлость делала ее лицо немного обиженным. Ее хотелось погладить и приласкать. Отец так и делал. По-моему, он остался у тети Элины из-за этих губ. У него на них были какие-то особые виды. Она часто пускала их в дело и целовала Клауса в щеку или шею. Ее наше появление возбудило чрезмерно. С утра она начала колдовать на кухне, взбивая сливки и приготовляя какие-то порошки. При этом она напевала. Мы с папашей лежали в спальне на соседних диванах и гадали, что за блюдо нас ждёт.
Завтракали шоколадным муссом с клубникой. Отец подмигнул мне. Он явно привык к другой жратве. Я вспомнил, что кофе в постель своей приличной женщине он так и не подал.
После завтрака Элина Гнучек повела нас на педикюр. Она владела косметическим салоном в соседнем дворе – подарок от бывшего мужа. Несколько работниц в ее распоряжении были вышколены и вежливы даже с такими оборванцами как мы.
Нас посадили на бархатные пуфики и заставили опустить ноги в тазы с раствором крупной морской соли. Соль еще не совсем растворилась, и я с удовольствием втирал ее кристаллы пальцами в днище таза. Отец принял позу мыслителя и рассматривал свои безобразные, деформированные ходьбой ступни. Его ноги действительно требовали ухода. Обувь он носил красивую, но неудобную. Красота требует жертв. Элина решила вернуть Клаусу красоту его ступней и пальцев.
Мною занялась работница лет сорока, невзрачная литовская женщина со стеклянными глазами. Она быстро постригла мои ногти маникюрными ножницами и обработала пилкой. Вскоре я сидел на диване в процедурной комнате и наблюдал, как Гнучек колдует над копытами моего папаши. Ему она решила делать аппаратный педикюр. Сбитые ногти, деформации, пятна пигментации, вросшие заусеницы, втоптыши – мне его пальцы казались безобразными. Элина Гнучек готова была целовать каждый из них своими круглыми губами. Она ловко обрезала лишнюю роговицу специальными кусачками, шепча что-то типа «пальчики-мальчики». Она взяла какую-то особую фрезу и зажужжала ей над Вагабондом как пчела.
Элина обдирала боковые валики, спиливала кутикулы и таяла от наслаждения. Она казалась мне извращенкой. Видимо, порядочные женщины и должны быть таковыми. Она перескакивала фрезой с пальца на палец, чтоб не обжечь отцу ногти. Потом отшлифовала ногти алмазным шариком. Потом резиновым колпачком. Она довела папашины пальцы и пятки до гламурного идеала, и я подумал, что после этого окончательно овладела его телом и душой.
– Теперь ты не будешь царапаться в постели, – рассмеялась она.
Вагабонд поблагодарил ее, потрепав по голове.
– Встретимся дома, – сказал он.
– Я решила устроить себе выходной, – сказала пани Гнучек. – Девочки справятся сегодня без меня.
Он опустила его ноги обратно в таз с водой, но папаша поднялся, встал в тазу и поцеловал ее взасос на виду всего женского коллектива. На улицу приличная женщина вышла раскрасневшаяся и сразу потащила нас с Клаусом в квартиру.
Зачем они так орут?
По дороге отец зашел в винный, купил бутылку водки и бальзама на черной смородине. Такой коктейль считался у него благородным. Обычно он пил дешевое пойло, не брезгуя и самогонкой, и спиртом неизвестного происхождения.
– Дома полно выпивки, – удивилась пани Гнучек.
– Я хочу бальзама сегодня, – объяснил отец. – Главное знать, что ты хочешь.
– Сегодня я точно знаю, чего хочу, – сказала Элина и сделала мутные глаза.
Папаша самостоятельно нажал пароль на входном замке, что говорило о достижении им высокой степени доверия. Он ничего не делал для этого. Просто был самим собой, оставаясь в меру разнузданным, в меру элегантным.
Целоваться они начали прямо в лифте. Отец схватил пани Гнучек за задницу обеими руками и задрал ей юбку. Под колготками у нее было фирменное белье с кружевами. Пока они целовались, я с интересом рассматривал ее попу. Особых восторгов у меня она не вызывала. Мне было интересно, почему у женщин задница больше, чем у нас. Раньше мне это казалось странным. Теперь я стал видеть в этом некоторую красоту.
Дома мы поначалу сели за стол, и отец разлил по рюмкам водки с бальзамом, пробормотав нечто вроде тоста о том, что его жизнь наконец-то устроилась. Тетя Элина включила бумбокс с индийскими мантрами.
Они казались ей эротичными. Папаша послушал их минуты три и переключил на что-то другое. На этой пластинке были записаны североамериканские шаманы. Эзотерический кругозор хозяйки был широк. Первое попавшееся заклинание состояло полностью из однообразного стука в барабан. В конце композиции колдун выразительно вскрикнул:
– Чичимека!
– О, – заорал папаша. – Какая райская музыка!
Он поставил барабанщика по новой и, дождавшись восклицания, прокричал его вместе с шаманом.
– Чичимека!
– Клаус, перестань дурить, – сказала пани Гну-чек. – Что ты слушаешь какую-то хрень.
– Чичимека, – повторил возбужденный Клаус.
Долго разглагольствовать на тему «чичимеки» Элина ему не дала и утащила в спальню, посоветовав мне поиграть во дворе.
Дверь за ними захлопнулась. Они не удосужились даже закрыть ее на ключ. Вскоре пани Гнучек начала орать. Я бы действительно ушел на улицу, но она издавала такие звуки, что заслушаешься. Сначала это был звук «о» разной высоты и длительности, потом невнятный шепот, мольбы и просьбы. Судя по всему, Клаус откликнулся на ее предложение и тогда она начала рычать. Это было здорово! Никто из моих знакомых не смог бы рычать так, как пани Элина. Даже звери в зоопарке на это не способны. В зависимости от папашиных действий она сменяла рычание на утробное «у», хотя регистр звуков был намного богаче. У Элины были отличные вокальные данные. От баса до меццо-сопрано. Жаль, что я не записал ее партии на магнитофон – собственного смартфона у меня не было.
Такой оперой я мог бы похвастаться в интернате. В том, что я когда-нибудь опять туда попаду, я не сомневался.
Как хорошо
Они вышли из спальни, и отец тут же приготовил себе коктейль. Тетя Элина с умилением смотрела на него, но я догадывался, что это продолжится недолго. Судя по виду, она была абсолютно счастлива. Она была ласкова со мной. Сделала какао. Не помню, когда я последний раз пил этот напиток. Она называла его «горячим шоколадом». Это звучало смачно и походило на «сухой спирт». Я поднял большую фарфоровую кружку размером с пивную и чокнулся с Вагабондом за здоровье пани Гнучек. Отец неохотно поднес рюмку к моей кружке.
– Рано тебе еще. Откуда такие замашки?
– Догадайся с трех раз.
– Ты на меня намекаешь? Я сроду не чокаюсь. Всегда пью один. Это моя жизненная позиция.
– А меня в компанию не возьмешь? – встряла Элина.
Отец налил ей водки и бальзама в пропорции один к двум. Она выпила, пристально глядя ему в глаза.
– Как хорошо, – сказала она. – Боже мой, как хорошо.
– Чичимека, – повторил Клаус удовлетворенно.
– Слушай, заколебал, – сказала Элина.
Тогда я повторил это дурацкое слово, и мы с папашей заржали.
– Хватит уже, – запротестовала пани Гнучек.
– Хорошо, Чичимека моя любимая.
«города»
Мне надоело сидеть с этой, охреневшей от счастья парочкой, и я попросился выйти во двор. На детской площадке играло несколько мальчишек моего возраста. Они по очереди кидали нож в землю из положения «стоя». Игра назвалась «города». Каждый чертил на земле круг, который представлял собой город. К городу пририсовывались «ворота» в виде прямоугольника. В центре находилась «ставка». Города каждого из играющих располагались метрах в пятидесяти от другого. Мальчик вставал в центр «города» ногами и кидал нож. Если тот втыкался, он чертил круг и вставал в него для дальнейшего продвижения. Он основал «деревню», теперь основывал другую, кидая нож из маленького круга. Таким образом он продвигался в направлении столицы противника. Если противник шел в контрнаступление, он был должен взять все деревни врага, отпереть ворота тремя попаданиями ножа, и уничтожить «ставку» пятью попаданиями. Если нож не втыкался, очередь переходила к следующему игроку.
Я попросился в их компанию. Они согласились, даже на меня не глядя. Были слишком увлечены. Мне пришлось ждать, когда один из них не возьмет города двух остальных и не станет «Юлием Цезарем». Только тогда они обратили на меня внимание.
– Ты умеешь играть? – спросил меня «повелитель вселенной».
– Я уже понял, что к чему, – ответил я.
– Тогда поехали. Можешь основать город на севере, – он махнул рукой в сторону детской площадки.
Я подошел к указанному месту и увидел, что земля здесь мягкая, пересыпанная песком. Когда-то здесь был газон, который могли вытоптать те же мальчишки. Города моих соперников располагались на земле, перемешанной с гравием, булыжниками. Кое-где оставались участки с непроходимой для ножа травой.
Игру начинал Юлий Цезарь, как победитель предыдущего захода. Он сразу ринулся на мои земли, зная о их доступности. Я ждал, когда он облажается. Он был уверен, что возьмет мой город и ставку без проблем. Излишняя уверенность редко приносит удачу. Удачу приносит некоторое срединное состояние духа, когда ты уверен, но все-таки немного сомневаешься. Я оказался прав. Цезарь обломался на пятой «деревне» – неловко кинул нож и тот плашмя лег на землю. Мальчик был вынужден передать нож мне. По правилам я должен был теперь обороняться. Я взял нож и быстро захватил четыре его «деревни». С ножами в интернате мне приходилось сталкиваться часто. В моем рюкзаке лежал настоящий метательный клинок, и я наловчился втыкать его в ствол дерева лучше всех в классе. Мальчишки играли дешевым перочинным ножиком, но для этого занятия он был годен.
– А как называется твой город? – злорадно спросил Цезарь.
– А как тебя зовут? – спросил я.
– Ну, Симонас.
– Так вот, Симонас, мой город называется Париж.
– Современные названия нельзя, – отпарировал мальчик. – Мы играем в древние города. Мой город называется Илион. У Андрея – Сиракузы. У Альвидаса – Иерихон. А у тебя что?
– А у меня Герукланум, – сказал я, вспомнив картину, на которой голые люди толпой убегают от извержения вулкана. – Помпеи и Герукланум. – Эти названия я знал.
– Нет такого города.
Я рассказал о картине, которую видел на большой почтовой марке и разглядывал ее содержание через лупу.
– Ты можешь посмотреть в энциклопедии.
– Нет такого города, – пытался настоять на своем Симонас, но мальчишки неожиданно поддержали меня. Этот Цезарь им уже надоел, а про извержение Везувия они где-то читали.
– Герукланум приближается к Илиону, – сказал я. – Спасайся, кто может.
Ребята, кроме Симонаса, засмеялись.
Я быстро взял последнюю «деревню» перед его столицей. «Ворота» можно было брать, встав на колено. Они маленькие – с высоты в них трудно попасть. Я встал над «воротами», опустил нож вертикально и разжал пальцы. Мне повезло – нож воткнулся в мягкую почву. С такой же легкостью взял штаб и оказался обладателем двух городов.
– Моя империя расширяется, – сказал я и двинулся на Сиракузы.
В этот момент я получил удар, от которого чуть не лишился сознания. Чокнутый Симонас огрел меня палкой, которую вынул из строительного мусора. Остальные мальчишки тоже изготовились к драке. Я рванул в сторону подъезда пани Гнучек, решив призвать на помощь Вагабонда. Он бы разделался с молодыми подонками, не моргнув и глазом. Для него не существовало ни возраста, ни званий. Обидчик должен быть наказан, даже если он женщина, старик или ребенок. По мнению Вагабонада все люди были тварями и мало отличались друг от друга.
Pulsuz fraqment bitdi.