Kitabı oxu: «Жизнь за Родину. Вокруг Владимира Маяковского. Том 1. Перманентная революция и футуризм. Eritis sicut deus! Том 2. Советское авторское право в 1917–1930-х годах. «Честный» плагиат. Прецеденты»

Профессору, доктору философских наук

Виктору Ильичу Гидиринскому – моему Учителю

В. В. Маяковский

© Солод В.Ю., 2023

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2023

Том I
Вокруг Владимира Маяковского. Перманентная революция и футуризм. Eritis sicut Deus!

 
Раскрыл я
с тихим шорохом
глаза страниц…
И потянуло
порохом
от всех границ.
Не вновь,
которым за двадцать,
в грозе расти.
Нам не с чего
радоваться,
но нечего
грустить.
Бурна вода истории.
Угрозы
и войну мы
взрежем
на просторе,
как режет
киль волну.
 

Владимир Маяковский «Ну, что ж!»

 
Жгучий стыд, до боли, до уничиженья,
Крик сдавленный, удар и боль!
Мысли, плачи без звука, без движенья,
Я ненавижу свою роль.
Ужасная, убивающая середина!
Не очень хороший и не очень плохой,
С сентиментальной душой арлекина
И с игрушечной сохой.
 

Рюрик Ивнев «Самосожжение»

Предисловие

Во времена Владимира Маяковского правильно написанное предисловие к книге могло обеспечить её автора трогательным вниманием власти на всю его оставшуюся творческую жизнь, как это произошло, например, с написавшей брошюру «Соревнование масс» Еленой Никулиной из журнала «Крестьянка», которую она направила для рецензии в секретариат товарища И.В. Сталина. В отличие от сотрудников Государственного издательства, опрометчиво отказавших корреспонденту в публикации, Иосиф Виссарионович высоко оценил работу, посвящённую актуальным проблемам социалистического соревнования, и после личной встречи с юной журналисткой решительно её поддержал.

На определённом историческом этапе участие известного троцкиста со стажем или самого Льва Троцкого в издании чьей-либо книги в лучшем случае приводило к многолетнему забвению имени автора, в худшем – к фатальному завершению его литературной деятельности. После того, как в 1924 году Лев Давидович написал вступительное слово для сборника стихов популярного комсомольского поэта, активного сторонника «нового курса» Александра Безыменского «Как пахнет жизнь» (тот, правда, успел вовремя «разоружиться перед партией»), дело для «почётного комсомольца» закончилось временным исключением из ВКП(б), продлившимся всего несколько месяцев. А вот для глубоко номенклатурных Леопольда Авербаха и Бориса Пильняка, которым была оказана такая же честь, карьера завершилась на спецобъекте НКВД «Коммунарка».

Книга «Владимир Маяковский. Последний рыцарь революции», которая была написана в 2019 году, оказалась довольно успешной, вызвала живой интерес у читателей, за что я их хочу искренне поблагодарить.

Издатели предложили подготовить второе, дополненное и исправленное (увы, но недочётов в предыдущем тексте оказалось достаточно) издание. Однако в период работы над новой редакцией в нашей стране, да и во всём мире произошли настолько глобальные изменения, о которых мы и подумать не могли всего пару лет назад. События, происходившие на Украине перед Великой войной 1914 года или во время Польской военной кампании 1920-го, поражают нас своей пугающей злободневностью, впрочем, как и стихи Маяковского, им посвящённые. Пришлось написать эту книгу, что называется, с «чистого листа».

Благодаря новым реалиям творчество революционного поэта вновь оказалось востребованным, а его жизненная позиция разделяется абсолютным большинством его почитателей. 30-летнее забвение оказалось не настолько фатальным, разве что площадь его имени в очередной раз вернула своё историческое название. Хотя и «Триумфальная», в контексте виртуального возвращения поэта, звучит обнадёживающе.

Блистательный советский философ М. К. Мамардашвили, рассуждая о творчестве Марселя Пруста, утверждал, что «мы, живущие на территории, называемой Россией, обладаем фантастическим талантом загонять себя в ситуации, когда уже поздно. Каждый раз – поздно. Как сказал Пруст: те, кто придаёт значение фактам, оказываются в ситуации, в которой они не учитывают закона. Если бы мы знали закон, то не ставили бы себя в ситуации, когда любое проявление человеческого достоинства оказывается невозможным просто потому, что уже поздно» (Мамардашвили М. К. Лекции о Прусте (психологическая топология пути)).

Накануне своего трагического ухода Владимир Владимирович Маяковский, впрочем, как и многие его коллеги, достаточно хорошо знал «законы» системы, частью которой он к тому времени был, и понимал, что в соответствии с ними приговор ему уже написан, но пока ещё судом не назначена дата его оглашения. В подтверждение тому можно привести воспоминания современников о том, как на открытии Центрального Дома работников искусств (ЦДРИ) в начале 1930 года Маяковский на предложение прочитать поэму «Хорошо» ответил: «Я не буду читать “Хорошо”, потому что сейчас нехорошо».

По всей видимости, осознавал он и то, что для него просто не замечать происходившего вокруг было уже явно недостаточно, а его личное участие в массовых кампаниях по борьбе с врагами народа или же спасительное для многих нахождение в состоянии «морального обморока» было для него неприемлемо.

Поэт-имажинист Александр Кусиков – близкий товарищ Есенина и хороший знакомый Маяковского – убеждал коллег, что в «нашу эпоху нельзя быть «беспартийщиком» (РГАЛИ. Ф. 2809. Оп. 1 Ед. хр. 127). Однако Владимир Маяковский, несмотря на настойчивые рекомендации авторитетных товарищей, так и не стал членом партии большевиков, при этом не особо скрывая свои троцкистские взгляды.

В таких условиях сохранение человеческого достоинства уже являлось недопустимой роскошью, которую практически никто из его коллег не мог себе позволить, а когда вместе с «хрущёвской оттепелью» к его чудом уцелевшим собратьям по творческому цеху пришло прозрение, было уже поздно.

Поэтому понимание причин, которые привели Маяковского на эшафот, если и возможно, то только в контексте того, что, собственно, происходило в этот самый период в советской стране.

Как получилось, что его ближайшее окружение в большинстве своём состояло из штатных и добровольных сотрудников ОГПУ-НКВД, а многие высокопоставленные чекисты, как Я. Агранов, В. Горожанин, С. Гендин, Л. Эльберт, С. Мессинг, Е. Евдокимов, М. Горб регулярно встречались с поэтом, не без основания считали его своим хорошим товарищем?

Какую роль в его судьбе сыграли дело «о мариямпольской измене», громкие уголовные процессы над русскими эмигрантами-террористами в Париже и в Берлине, процессы по Шахтинскому делу, Трудовой крестьянской или Промышленной партии, ПСР, и почему только благодаря Эльзе Триоле и Луи Арагону удалось сохранить и опубликовать впоследствии большую часть его архива, включая личную переписку с Л. Брик?

Какова была реакция Владимира Маяковского на эти первые политические судебные процессы в СССР, дело «чубаровцев» с Лиговки, всколыхнувшее всю страну, новую экономическую политику (НЭП) как попытку компромисса между советской властью и обществом, формирование «нового дворянства» в виде партийной и советской номенклатуры, «силовиков» и «прирученной» властью интеллигенции, «сексуальную революцию» 1920-х или эпидемию суицидов среди вчерашних героев Гражданской войны?

Да и мог ли стать Владимир Владимирович поэтом Революции № 1 без многолетнего участия Лили и Осипа Бриков?

Естественно, что в исследуемый период времени сама советская судебная система выполняла четко определённую для неё партийными органами задачу: рационализация правосудия должна была способствовать защите завоеваний пролетарской революции. Вне всяких сомнений, советский суд и справедливость встречались, только происходило это довольно редко.

Очевидным примером этому являлся судебный процесс по обвинению эсеров в контрреволюционной деятельности, свидетелем которого был Владимир Маяковский.

Многочисленные наблюдатели отмечали, что процедура, предусмотренная Уголовно-процессуальным кодексом РСФСР, была скрупулёзно выдержана на всех судебных заседаниях, проходивших в Колонном зале Дома Союзов с участием 1500 тщательно отобранных зрителей. Из стенографических отчётов мы с удивлением узнаём, что в качестве защитников подсудимых участвовали не только ведущие советские юристы Муравьёв, Тагер, Жданов, Оцеп, но и приглашённые Социнтерном адвокаты из Германии Эмиль Вандервельде, Курт Розенблюм, Теодор Либкнехт, а сами судебные слушания широко освещались десятками аккредитованных журналистов, как советских, так и зарубежных. Правда, после беспрецедентного давления, оказанного на защитников (по существовавшему в советской юриспруденции порядку адвокат был призван помогать народному суду установить вину подсудимого, а не защищать своего доверителя), они решили покинуть Москву, что стало возможным только после объявления иностранными юристами голодовки.

В результате подобных массовых представлений «целесообразность», возведённая в абсолют, на многие десятилетия вперёд стала хронической болезнью советского суда, отягощённой чудовищно низким уровнем предварительного следствия и профессиональной деградацией судей. Становилась очевидной практическая невозможность не то что применения прецедентов, но и элементарного обобщения судебной практики, несмотря на все старания к этому Народного комиссариата юстиции. Невозможно себе представить существовавшую какофонию судебных вердиктов по различным делам, связанным с преступлениями против личности, экономическим статьям УК или относящихся к наследственному или же авторскому праву.

Впрочем, если судить по истории современного права, такой рациональный подход к юриспруденции с заведомо определённым результатом оказался далеко не уникальным и свойственным исключительно нашему национальному правосудию. Более того, в своих различных вариациях он стал настолько востребованным, что повсеместно применяется до сих пор.

В качестве аналогии можно привести действующий закон Израиля «О нацистах и их пособниках» (Nazis and Nazi Collaborators (Punishment) Law) 1950 года, некоторые положения которого скромно названы законодателем «исключительными», так как, во-первых, он применяется постфактум, то есть по отношению к событиям, произошедшим до образования еврейского государства (хотя по общему правилу государство предшествует праву, так как порождает его, а не наоборот).

Во-вторых, действует экстерриториально по отношению к преступлениям, совершённым исключительно за пределами Израиля, то есть вопреки принципу универсальности действия уголовного закона, сущность которого состоит в том, что «любое государство может осуществлять свою юрисдикцию над любым находящимся в его пределах преступником, независимо от того, где и против кого он совершил преступление».

В-третьих, в соответствии с этим законом израильский суд вправе судить обвиняемого, который уже был ранее осуждён за инкриминируемое ему преступление другим судом, несмотря на повсеместно признаваемый во всех юрисдикциях принцип римского права non bis in idem (не дважды за одно и то же. – лат.).

И последнее: израильский суд, рассматривая дела, связанные с преступлениями в отношении этнических евреев, может отклониться от обычных правил доказывания, «если он убеждён, что это будет способствовать установлению истины и справедливому рассмотрению дела». Особенно удивительным для меня стало то, что истоки такого рационального подхода к правосудию восходят аж к XII веку.

Конечно, «это другое»! И в 1930-х годах европейские законодатели, действительно, представить себе не могли масштабы будущих преступлений нацистов в Европе или японских военных на Дальнем Востоке, что, в конечном счёте, и привело к дисбалансу между алгоритмом определения вины в совершении преступления и ответственности за него. Однако в данном случае имеются в виду прежде всего принципы правосудия, а не особые законы, применяемые в отношении особых преступлений.

Советское гражданское право периода 1917–1930 годов вполне может претендовать на определённую самобытность. Во всяком случае, новые общественно-политические отношения способствовали формированию таких же революционных принципов и способов защиты как интересов народного государства, так и прав его граждан. При этом авторское право в результате фактической подмены права автора правом государственного издателя практически не развивалось, а понятие «плагиат» вообще воспринималось как явление, характерное исключительно для буржуазного общества.

Однако, несмотря на это, известные учёные-цивилисты М.В. Гордон, Я.А. Канторович, Н. Ландорф, Н.М. Николаев, И.Я. Хейфец и др. пытались обобщать существующую судебную практику по этому вопросу (признаться, довольно скудную), изучали особенности взаимоотношений литераторов и ГИЗ в условиях благородного стремления государства обеспечить повсеместный приоритет общественного интереса за счёт ограничения имущественных прав авторов. Позднее эти идеи получили развитие в трудах Б.С. Антимонова, Э.П. Гаврилова, В.Г. Камышева, В.И. Серебровского, Е. А. Флейшиц.

В отличие же от авторского, наследственное право в СССР, напротив, активно совершенствовалось вместе с изменением подходов государства по отношению к личной собственности граждан: от полного отказа от неё до принятия первого кодифицированного закона о праве на наследство в его современном понимании.

К этим вопросам обращались советские учёные Б.С. Антимонов, К.А. Граве, О.С. Иоффе, А.М. Немков, П.С. Никитюк, И.Б. Новицкий, П. Е. Орловский, А.А. Рубанов, P.O. Халфина и др.

В книге предпринята попытка взглянуть на творческую биографию В. В. Маяковского, как и на события, свидетелем или непосредственным участником которых он так или иначе являлся, сквозь призму гражданского и уголовного законодательства Российской империи начала XX века, а затем советского законодательства периода 1917-1930-х годов.

Автором в процессе работы были использованы более 500 различных источников, в том числе воспоминания и мемуары А.А. Ахматовой, В.Е. Ардова, Ю.П. Анненкова, Н. Асеева, Л.Ю. Брик, В.В. Катаняна, В.В. Каменского, А. Кручёных, А.В. Луначарского, А.Б. Мариенгофа, П.П. Перцова, Л.Д. Троцкого, М.И. Цветаевой, В.Б. Шкловского, книги Б. Янгельфельда, материалы следственного дела № 02–29 по поводу самоубийства В.В. Маяковского, стенографические отчёты многих судебных процессов, официальные документы и бюллетени Верховного суда СССР, народного комиссариата юстиции, исследования и архивные материалы из фондов Государственного музея В. В. Маяковского, РГАЛИ, ГАРФ, РГВИА.

Отдельное внимание в книге уделено проблемам реализации исключительного права русских литераторов-эмигрантов в первый послереволюционный период и несанкционированных заимствований (плагиата) в произведениях советских писателей.

В тексте цитируются стихотворения как самого В. Маяковского, так и А. Ахматовой, Н. Асеева, К. Бальмонта, Э. Багрицкого, Д. Бедного, Д. Бурлюка, П. Васильева, 3. Гиппиус, М. Голодного, Н. Гумилёва, Д. Джабаева, С. Есенина, А. Жарова, В. Инбер, Р. Ивнева, В. Каменского, Л. Канегиссера, А. Кручёных, О. Мандельштама, А. Мариенгофа, И. Одоевцевой, Б. Пастернака, Я. Смелякова, И. Северянина, В. Хлебникова, Д. Хармса, В. Шершеневича и многих других, что вполне естественно для книги о крупнейшем поэте XX века, да и нам, юристам, никогда не было чуждо чувство прекрасного…

Б. Акунин (Г.Ш. Чхарташвили), Д.Л. Быков, М. Зыгарь, произведения которых упоминаются в книге, Министерством юстиции РФ признаны иностранными агентами.

На фотографии и изображения, использованные в качестве иллюстраций, в соответствии с п. 1. ст. 1281 Гражданского кодекса Российской Федерации, срок действия исключительного права истёк, данные произведения перешли в общественное достояние.

Отдельные изображения публикуются на основании неисключительной лицензии, предоставленной в соответствии с договором с Государственным музеем В.В. Маяковского, за что автор искренне благодарит его сотрудников.

Глава 1
Вокруг Владимира Маяковского

1.1. Вчерашнее солнце

 
Человек умирает. Песок остывает согретый,
и вчерашнее солнце на чёрных носилках несут.
 

О. Мандельштам

 
А что такое смерть? Такое ль это зло,
Как всем нам кажется? Быть может, умирая,
В последний, горький час, дошедшему до края,
Как в первый час пути – совсем не тяжело?
 

Пьер де Ронсар

14 апреля 1930 года, после телефонного звонка в редакцию московского корреспондента популярной ленинградской «Красной газеты», главным редактором которой был И.И. Скворцов-Степанов – первый нарком финансов РСФСР, – её вечерний номер вышел с экстренным сообщением о самоубийстве поэта Владимира Владимировича Маяковского: «Сегодня в 10 часов 17 минут в своей рабочей комнате выстрелом из нагана в область сердца покончил с собой Владимир Маяковский… В последние дни В.В. Маяковский ничем не обнаруживал душевного разлада и ничто не предвещало катастрофы. Сегодня утром он куда-то вышел и спустя короткое время возвратился в такси в сопровождении артистки МХАТа N. Скоро из комнаты Маяковского раздался выстрел, вслед выбежала артистка N. Немедленно была вызвана карета скорой помощи, но ещё до прибытия её Маяковский скончался. Вбежавшие в комнату нашли Маяковского лежащим на полу с простреленной грудью…»

Утром этого же дня, в 10 часов 16 минут, на Московскую городскую станцию скорой помощи при Институте Склифосовского на Сухаревской площади поступил телефонный вызов из дома № 3/6 по Лубянскому проезду (бывший доходный дом Н. Д. Стахеева) от гражданина Н.Я. Кривцова – электромонтёра Теплотехнического института, кандидата в члены ВКП(б), проживавшего по тому же адресу, «при кухне».

Буквально через минуту, в 10:17, медицинская бригада во главе с дежурным врачом К.И. Агамаловым, фельдшером А.В. Ногайцевым и А.П. Константиновым выехала через Сухаревскую башню в сторону ул. Дзержинского (Б. Лубянки), а уже через 5 минут во дворе дома на Лубянском проезде карету скорой помощи встретила гражданка В. В. Полонская.

На месте происшествия медики пробыли недолго, так как пострадавший был уже мёртв. Врачи аккуратно расстегнули рубашку «бежево-розового цвета, изготовленную из хлопчатобумажной ткани, с четырьмя перламутровыми пуговицами», с рваным пулевым отверстием и пятном, влажным от крови, осмотрели входное огнестрельное отверстие на груди погибшего, после чего констатировали его смерть.

Дежурным народным следователем 39-го отделения милиции г. Москвы Синёвым было возбуждено следственное дело № 02–29, он же установил, что 14 апреля 1930 года примерно в 10 часов 00 мин в своей комнате¹, расположенной по адресу: Лубянский проезд, дом № 3/6, квартира № 12, гражданин Маяковский Владимир Владимирович выстрелил себе в область сердца из принадлежащего ему пистолета системы Маузера, затем милиционер составил протокол осмотра места происшествия.

Рабочий кабинет В. Маяковского – комната-лодочка (Лубянский проезд 3/6, стр. 4)

В протоколе указано, что «1930 года апреля 14 дня, дежурный следователь Синев, в присутствии дежурного врача Рясенцева и ниже поименованных понятых производил осмотр места происшествия и трупа гражданина Маяковского Владимира Владимировича, при чем оказалось: труп Маяковского лежит на полу в комнате квартиры № 12, 3-й этаж дома № 3 по Лубянскому проезду. Комната в которой находится труп размером около 3 квадратных саженей. При входе в комнату на против двери имеешься одно окно выходящее во двор дома. По левой стене, стол на коем книги в сравнительном порядке, дальше шкаф с книгами, а между столом и шкафом сундук который до прибытия опечатан органами ОПТУ. По правой стене диван и далее около стены что рядом с окном письменный стол. В ящике этого стола обнаружено:

1) три пачки денег, банковской упаковки из коих одна пачка в 1 000 руб. и две по 500 руб.

2) пакет с надписью Ольге Владимировне Маяковской, в этом пакете пятдесят рублей денег, из коих одна бумажка в тридцать рублей и одна бумажка в 20 руб.

3) золотой перстен с бриллиантиком, и камнем синего цвета и 63 руб. 82 коп. в пиджаке лежащем на стуле около письменного стола, и большое золотое кольцо с рисунком два м.

По средине комнаты на полу на спине лежит труп Маяковского. Лежит головою к входной двери. Левая рука согнута в локтевом суставе и лежит на животе, правая полусогнутая – около бедра. Ноги раскинуты в стороны с расстоянием между ступнями в один метр. Голова несколько повернута в право, глаза открыты, зрачки расширены, рот полуоткрыт. Трупн окачанелости нет. Губы, уши, кисти рук темно-синего цвета (трупные пятна). На груди на три сантиметра выше левого соска имеешься рана круглой формы диаметром около 2 третей сантиметра. Окружность раны в незначительной степени испачкана кровью. Выходного отверстия нет. С правой стороны на спине в области последних ребер под кожей прощупываешься твердое инородное тело не значительное по размеру. Труп одет в рубашку желтоватого цвета с черного цвета гастухом (бантиком). На левой стороне груди соответственно описанн ранее на рубашке иметься отверстие неправильной формы диаметром около одного сантиметра, вокруг этого отверстия рубашка испачкана кровью на протяжени сантиметров десяти диаметром.

Окружность отверстия рубашки со следами опала. 1) брюки шерстяные коричневого цвета, на ногах полуботинки желтые.

Промежду ног трупа лежит револьвер системы «маузер» калибр 7,65 № 312,045 (этот револьвер взят ОГПУ Т. Гендиным). Ни одного патрона в револьвере не оказалось. С левой стороны трупа на расстоянии от туловища одного метра на полу лежит пустая стреляная гильза от револьвера маузер указанного калибра.

Труп Маяковского сфотографирован с полу переложен на диван.

К акту прилагаеться 2113 р. 82 коп., золотой перстень, золотое кольцо, стреляная гильза описанные в настоящем протоколе.

Присутствующими при осмотре представителями ОГПУ сделано распоряжение милиции труп Маяковского направить на его квартиру Воронцова улица, Гендриков пер. дом 15, а комнату по Лубянскому проезду опечатать. Деж. нар следователь Синев /подпись/. Дежурный врач эксперт Рясенцев /подпись/. Понятые /подписи/», (оригинальная орфография документа сохранена. – Авт.)

Во дворе Веронику Полонскую уже давно ожидало такси № 191 (водитель Медведев), в котором её привёз к себе Маяковский, – у актрисы на 10:30 была назначена финальная репетиция с участием художественного руководителя МХАТ В. И. Немировича-Данченко. Вероника играла заглавную роль в революционном спектакле «Наша молодость». Вовремя уехать с Лубянки у неё не получилось – помешал сосед поэта по коммуналке студент-химик Михаил Бальшин. Он пытался убедить актрису задержаться до приезда милиции, но та оставила ему адрес театра и всё-таки уехала.

Со стороны поведение Полонской как-то совсем не было похоже на «большую трагедию» «музы» первого советского поэта, о которой она будет писать позднее в своих мемуарах, даже если принимать во внимание некоторое напряжение, возникшее в её отношениях с Владимиром Владимировичем в последние дни его жизни.

В каком-то смысле такое поведение молодой актрисы было вполне объяснимым: Нора (Вероника) была единственной дочерью Витольда Полонского – легенды русского немого кино и основного партнёра суперзвезды Веры Холодной. Несмотря на своё благородное происхождение (её отец – из польских шляхтичей, мать, Ольга Гуткова, – из семьи декабриста Михаила Бестужева-Рюмина), юная девушка без особых проблем была принята во вспомогательный состав Художественного театра, опередив на приёмных испытаниях десятки (!) других претендентов.

Когда студенты решили поставить свой первый учебный спектакль – популярный водевиль Эжена Лабиша и Марк-Мишеля «Соломенная шляпка», – в котором заглавную роль Фадинара было поручено сыграть подающему большие творческие надежды Михаилу Яншину, Полонской достанется роль его сценической невесты – Элен Нонанкур. Любовная история, разыгранная для зрителей, неожиданно для её участников закончилась настоящей свадьбой. Молодые артисты вскоре обвенчались в церкви Воскресения Христова на Успенском Вражке. В числе гостей на торжестве были подруга Вероники – дочь «бедного нефтепромышленника», начинающая актриса Фанни Фельдман (Фаина Раневская) и уже хорошо известный в столице писатель из Одессы Михаил Булгаков – свидетель со стороны жениха.

К.С. Станиславский преподнёс Яншину в качестве свадебного подарка свою книгу «Моя жизнь в искусстве» с дружеским напутствием: «Любите жену и искусство. Будьте верны им, будьте нежны и заботливы к ним, умейте приносить им жертвы».

После премьеры в МХАТ спектакля «Белая гвардия», поставленного по пьесе Михаила Афанасьевича, в котором Николай Хмелёв сыграл полковника Турбина, а Михаил Яншин – Лариосика, молодой актёр стал московской знаменитостью, со всеми вытекающими для него и его красавицы-жены обстоятельствами. Столичная, прости Господи, богема с удовольствием приняла в свои ряды жизнерадостную супружескую пару. Поэтому совсем не удивительно, что, когда Лили Брик в 1928 году решила попробовать себя в качестве кинорежиссёра и снять фильм «Стеклянный глаз», шикарная Нора Полонская была незамедлительно утверждена ею на роль женщины-вамп. Реализуя режиссёрский замысел – а Лили Юрьевна выступала ещё и как сценарист «фильмы» в соавторстве с Виталием Жемчужным, – Вероника в буквальном смысле тонула в облаках пудры, ела перед объективом кинокамеры лепестки роз, демонстрировала безупречные ноги. Коллективный труд не прошёл даром – «Глаз» стал самой кассовой отечественной кинолентой в прокате 1928–1930 годов и ещё долго не сходил с экранов.

Вскоре, на Московском ипподроме состоялось знакомство Полонской с Владимиром Маяковским. Шептались: не без участия Лили Юрьевны, которое ожидаемо переросло в бурный и мучительных для обоих его участников роман…

Итак, буквально через 20 минут после трагического выстрела в комнату поэта прибыл начальник Секретного отдела ОГПУ СССР Яков Агранов – его рабочий кабинет находился в соседнем здании (да и жил он совсем рядом, в специально построенном для начальствующего состава ОГПУ особняке на ул. Мархлевского вместе с Генрихом Ягодой). Помимо Агранова, на место трагедии были срочно вызваны помощник начальника оперативного отдела ОГПУ Олиевский, помощник дежурного надзирателя 39-го отделения милиции Курмелев (его срочно сняли с дежурства на Лубянской площади), сотрудник МУРа Овчинников, начальник оперативного отдела ОГПУ Рыбкин и начальник 9-го и 10-го отделений контрразведовательного отдела (КРО) ОГПУ С.Г. Гендин².

Оперативники Олиевский и Рыбкин начали осмотр места происшествия с тщательного изучения писем и бумаг погибшего: отобранные документы помещались в специальный ящик и опечатывались. Олиевский при этом изъял предсмертное письмо Маяковского, Гендин лично обследовал его рабочий стол, часть бумаг, не включая их в опись, также забрал с собой.

Почти век назад примерно то же самое происходило в квартире А.С. Пушкина на набережной Мойки после его кончины. Подчинённые начальника тайной полиции и штаба Корпуса жандармов генерала Л. Дубельта во время «посмертного обыска» кабинета поэта изъяли все его рабочие бумаги, записки, черновики и рукописи. Особую строгость при работе с архивом Александра Сергеевича император Николай I объяснил тем, что некоторые документы, которые могут быть обнаружены среди пушкинских бумаг, «в случае их обнародования способны навредить посмертной славе поэта». [1, 234]

Ситуация складывалась традиционно-похожая. Личные записи, дневники, путевые заметки, записные книжки (а Владимир Маяковский имел обыкновение скрупулёзно фиксировать детали большинства своих встреч и содержание разговоров с десятками различных людей) могут представлять профессиональный оперативный интерес не только для установления причин случившейся трагедии, но и для контрразведки. По инструкции ОГПУ при проведении обысков такие документы подлежат изъятию в первую очередь.

Вот, например, протокол обыска, произведённого у драматурга С.М. Третьякова, из архивно-следственного дела № Р-4530:

Протокол

На основании ордера Главного Управления Государственной Безопасности НКВД СССР за № 5625 от «26» июля мес. 1937 г. произведён обыск-арест у гр. Третьякова С. М. в доме № 21/13 кв. № 25 по ул. М. Бронная.

При обыске присутствовали: Третьякова С. В. Поливина.

Согласно ордера задержан гражд.

Взято для доставления в Главное Управление Государственной Безопасности следующее:

1. 12 папок с перепиской

2. 28 записных книжек

3. Иностранная валюта: 6 Американских долларов и 36 чешских крон.

4. 1 Алфавитная книга

Пункты 2-й и 4-й взяты. Сажин.

29 авг. 1937 г.

Обыск производил сотрудник НКВД: Сажин, Скобцова, Августов, Дорбес.

При обыске заявлена жалоба от: нет

1) на неправильности, допущенные при обыске и заключающиеся, по мнению жалобщика, в нет

2) на исчезновение предметов, не занесенных в протокол, а именно: нет

Примечание:

Запечатана/Распечатана: 1 комната гр-на Третьякова запечатана печатью № 37

Подпись лица, у которого производился обыск /Третьякова!

Представитель домоуправления /Поливина/

Производивший обыск сотрудник НКВД /Сажин, Скобцова, Августов/.

Все заявления и претензии должны быть занесены в протокол. За всеми справками обращаться в комендатуру НКВД (Кузнецкий мост, 24), указывая № ордера, день его выдачи, когда был произведен обыск.

Верно: Сажин.

«29» июля 1937 года.

(Центральный архив ФСБ РФ, архивно-следственное дело Р-4530).

Когда 11 февраля 1935 года был арестован главный редактор Госиздата художественной литературы М.Я. Презент, входивший в близкий круг секретаря ЦИК СССР А.С. Енукидзе, его дневник был лично изучен руководителем НКВД СССР Г.Г. Ягодой, в тот же день передавшим этот оказавшийся крайне любопытным документ И.В. Сталину.

После специального запроса ОГПУ к материалам следственного дела о самоубийстве В.В. Маяковского приобщено агентурное донесение секретного сотрудника «Валентинова», которое касалось близких знакомых Владимира Владимировича – сестёр Яковлевых, проживавших в Париже. По его сообщению, после знакомства с Татьяной Яковлевой Маяковский не раз говорил своим друзьям, что он «впервые нашел женщину, оказавшуюся ему по плечу», и «о своей любви к ней», но когда он предложил ей стать его женой, она отказалась, так как «не захотела возвращаться в СССР и отказаться от роскоши, к которой привыкла в Париже и которой окружил её муж». В одном из писем к своей матери Л.Н. Яковлевой (Аистовой), оставшейся жить в СССР, Татьяна описывала свои отношениях с поэтом: «Он такой колоссальный и физически, и морально, что после него – буквально пустыня. Это первый человек, сумевший оставить в моей душе след».

На самом деле у Т. Яковлевой был хронический туберкулёз, и её отъезд во Францию был связан именно с состоянием здоровья. Уже позднее она вспоминала: «В моих глазах Маяковский был политическим поэтом по надобности, а по призванию – лирическим. Мы никогда не говорили о его убеждениях – это нам было совершенно не нужно. Он отлично понимал, что с моим туберкулёзом я не выжила бы в Пензе и что в моём отъезде из России не было ничего политического».

«“Быстрый отъезд” сестры был, – говорилось в донесении, – результатом стараний Маяковского или, возможно, известного московского “эксперта по старинным вещам”». [1, 295]

Помимо различной корреспонденции, которая была найдена во время проведения следственных действий, в распоряжении оперативников оказались документы, полученные из различных источников, в том числе личные фотографии Яковлевых, их знакомых, даже приглашение на её свадьбу с французским дипломатом, виконтом Бертраном Дю Плесси, скорее всего, переданные подчинёнными ответственного сотрудника Генерального консульства СССР в Париже В. Б. Яновича (он же – резидент ИНО 3. И. Волович).

Татьяна Яковлева с мужем Бертраном дю Плесси

В особой папке № 57 из личного фонда наркома Н.И. Ежова, хранившейся в архиве общего отдела ЦК КПСС, имелись донесения других секретных сотрудников ОГПУ, имевших отношение к трагедии: агент «Арбузов» докладывал 18 апреля 1930 года об обсуждении трагической гибели Маяковского в художественной среде: «разговоры в литер. – худож. кругах значительны. Романическая подкладка совершенно откидывается. Говорят, здесь более серьёзная и глубокая причина. В Маяковском произошёл уже давно перелом, и он сам не верил в то, что писал, и ненавидел то, что писал». Агент «Шорох» считал, «что если поводом к самоуб. послужили любовные неудачи, то причины лежат гораздо глубже: в области творческой: ослабление таланта, разлад между официальной линией творчества и внутренними, богемными тенденциями, неудачи с последней пьесой, сознание неценности той популярности, которая была у Маяк., и т. п., основной упор на разлад между соц. заказом и внутренними побуждениями <…> Это мнение в разных оттенках и вариациях высказывали: Эм. ГЕРМАН (КРОТКИЙ), Е. СТЫРСКАЯ, В. КИРИЛЛОВ, Б. ПАСТЕРНАК, И. НОВИКОВ, БАГРИЦКИЙ, В. ШКЛОВСКИЙ, АРГО, ЛЕВОНТИН, ЗЕНКЕВИЧ и мн. друг., – причём все ссылаются на то, что об этом “говорят”. Таким образом, указанное мнение можно считать господствующим». В следственных материалах есть аналогичные донесения секретных агентов «Михайловского» и «Зевса». (Материалы следственного дела № 02–29.)

Пистолет «Маузер», ставший орудием самоубийства, был изъят старшим майором госбезопасности С.Г. Гендиным. По ходу обыска Я.С. Агранов (Соринзон) несколько раз звонил по телефону 2-му заместителю председателя ОГПУ Станиславу Адамовичу Мессингу, докладывал о ситуации, тот предлагал перевезти тело покойного на его квартиру на Гендриков переулок.

Тело Маяковского подняли с паркетного пола вместе с ковром, на котором оно лежало, глаза закрыли, свели вместе поля рубашки, не застёгивая. При запрокинутой голове рот погибшего оставался открытым. Рядом лежали пистолет и стреляная гильза. В пистолетной обойме был только один патрон.

Затем Я. Агранов позвонил в кабинет наркома просвещения А.С. Бубнова, попросил к аппарату сотрудника наркомата художника-плакатиста Н.Ф. Денисовского – хорошего знакомого Брик и Маяковского, – после короткого разговора отправил его на Лубянский проезд в квартиру поэта. К сожалению, Лили и Осипа Бриков не было в Москве, они ещё 18 февраля выехали в Лондон к матери Лили Юрьевны – сотруднице советской загранфирмы «АРКОС»³ с момента её основания, которая уже стала забывать, когда последний раз была на Родине. В день трагедии они ходили по магазинам, выбирая сувениры для «Щена»: элегантную трость из цейлонского бамбука, коробку сигар, яркие шёлковые галстуки, какие-то симпатичные мелочи. Утром 15 апреля Брики переехали в Берлин, где их уже ждала телеграмма за подписью Льва Гринбурга и Якова Агранова. В тот же вечер они выехали в Москву, предварительно попросили «Янечку» для ускорения процесса организовать их встречу на границе и попытаться перенести похороны на 17 апреля.

Почему-то никому из «силовиков» не приходит в голову поставить в известность о случившемся мать поэта Александру Алексеевну и Людмилу Маяковскую – его сестру.

Внизу, у входа в подъезд, собирались зеваки, которые наблюдали за тем, как в прибывшую карету скорой помощи загружают носилки с телом погибшего, – такие слухи в Москве распространяются мгновенно… На площадке четвёртого этажа газетчики расспрашивали о Маяковском его соседей – выпускающие редакторы требовали срочный эксклюзив в вечерние выпуски.

Однако днём из ЦК ВКП(б) во все редакции поступило распоряжение: «никаких собственных материалов о смерти поэта не давать – печатать только сообщения РОСТА».

«Между одиннадцатью и двенадцатью всё ещё разбегались волнистые круги, порождённые выстрелом. Весть качала телефоны, покрывая лица бледностью и устремляя к Лубянскому проезду, двором в дом, где уже по всей лестнице мостились, плакали и жались люди из города и жильцы дома, отринутые и разбрызганные по стенам плющильною силой событья», – вспоминал о трагическом дне Борис Пастернак.

Дежурного следователя Синёва сменил народный следователь 2-го участка Бауманского района Иван Сырцов (в протоколах допросов он назван следователем Мособл-прокуратуры). Для производства допросов свидетелей из комнаты Маяковского он перебрался в помещение напротив. Учитывая, что тонкие перегородки в коммунальной квартире позволяли быть в курсе самых интимных подробностей повседневной жизни её обитателей, следователь допрашивает всех, кто был этим утром дома, включая четырёх маленьких детей.

Студент 2-го факультета МГУ Михаил Большаков сообщает следствию, что «Маяковский в квартире № 12 по Лубянскому проезду проживает 12 лет… Маяковский, насколько я его знаю, был с уравновешенным характером и угрюмым был очень редко…»

По поручению Сырцова на допрос была срочно доставлена Вероника Полонская. Её, находившуюся в полуобморочном состоянии, – во время прогона спектакля она потеряла сознание – привёз с репетиции помощник директора театра Ф.Н. Михальский. Вероника Витольдовна не скрывает своего разочарования тем, что её допрашивают какие-то «серые мыши из милиции», а не подчинённые её хорошего знакомого Якова Агранова.

Актриса МХАТ Вероника Полонская

16 апреля 1930 года в качестве свидетеля по делу № 02–29 был допрошен её муж – актёр 1-го МХАТ Михаил Яншин, – который показал: «Маяковского я знал до моего знакомства только с эстрады и из стихов. Познакомился с ним ровно за год до его смерти ни то на бегах, не то после бегов у Катаева на квартире, вместе с моей женой. Как до знакомства, так и при первой встрече у меня было мнение о Владимире Владимировиче, каку большинства публики, что это человек грубый, скандальный и пр. Что совершенно изменилось впоследствии при близком знакомстве с Влад. Влад. После знакомства у Катаева мы, т-е. я и моя жена Полонская, стали бывать сначала редко в продолжении весны лета продл. года, а потом осенью и зимой (…)». На вопрос следователя по поводу включения В.В. Маяковским его жены Норы в список своих наследников свидетель ответил: «Когда меня спрашивают: а чем вы можете объяснить то, что он ее включил в свою семью в письме, как ни тем, что он был с ней в более близких отношениях, т-е. другими словами хотят сказать, что ведь он же ей платит, так за что же? Я могу ответить только одно, что люди спрашивающие такое или сверхъестественные цыники и подлецы или люди совершенно не знающие большого громадного мужественного и самого порядочного человека Владимира Маяковского» (оригинальная орфография протокола допроса сохранена. – Авт.)

В соответствии с положением о судоустройстве РСФСР от 1922 года в системе следственных органов существовали:

1. народные следователи при следственных участках;

2. старшие следователи в губернских судах;

3. старшие следователи по важнейшим делам при Верховном Суде РСФСР и отделе прокуратуры НКЮ РСФСР;

4. следователи военных и военно-транспортных трибуналов.

На основании специального закона следователь, как и сейчас, являлся независимой в процессуальном отношении фигурой. Его деятельность находилась под надзором прокурора и соответствующего суда, который в том числе был призван решать спорные вопросы между следователем и прокурором, возникавшие в ходе предварительного следствия. Контроль за расследованием уголовных дел и реализацией сведений, получаемых в ходе оперативно-розыскных мероприятий, осуществлялся местными народными судами, революционными трибуналами, коллегиями обвинителей, руководителями следственных комиссий, комиссарами юстиции и местными советами. Однако при расследовании уголовного дела № 02–29 такие надзорные функции, с учётом резонансности произошедшего события, взяло на себя ОГПУ

Ещё в феврале 1921 года нарком юстиции Д.И. Курский направил письмо заместителю председателя ВЧК И.К. Ксенофонтову, в котором обращал внимание на то обстоятельство, что к ведению уголовных дел на местах часто приступали следственные органы юстиции параллельно со следственными органами Чрезвычайной комиссии, «причём последние нередко не считаются с тем, что дело носит чисто уголовный характер и не включает в себя признаков, которые давали бы повод к рассмотрению этого дела ЧК». В результате фактически возникало два уголовных дела, которые либо поступали в один и тот же суд, тем самым затягивая судопроизводство, либо вообще рассматривались в разных судах, порождая совершенно абсурдную ситуацию, когда по одному и тому же делу выносились два несогласованных между собой приговора. Поэтому, когда ровно через год было принято постановление о реорганизации ВЧК в ГПУ, а затем – ОГПУ (Объединённое государственное политическое управление) при СНК СССР, на которое возлагались задачи по предупреждению, раскрытию и пресечению «враждебной деятельности антисоветских элементов», охрана «государственной тайны, борьба со шпионажем, с враждебной деятельностью иностранных разведок и контрреволюционных центров» за рубежом, а также с контрабандой, все общеуголовные дела подлежали передаче в ревтрибуналы и народные суды по принадлежности.

В основном деятельность ОГПУ сосредоточивалась на раскрытии политических и антигосударственных преступлений, при этом структурные подразделения управления получили право на проведение розыскных действий, дознания, предварительного следствия и мер административного воздействия. Так как теперь внесудебные репрессии были отменены, то ранее подготовленные следственными органами дела передавались в судебные инстанции, также были установлены процессуальные сроки проведения дознания и следствия органами безопасности, как и условия проведения обысков и арестов.

Таким образом, служба обладала всеми полномочиями по контролю за ходом следствия. Начиная со следующего дня – 15 апреля – все материалы по делу И. Сырцов направлял в копиях в Секретный отдел ОГПУ, устное указание об этом ему дал старший майор госбезопасности С. Г. Гендин⁴. По всей видимости, несмотря на обязанность сохранять тайну следствия, следователь пообщался с кем-то из журналистов.

После допроса свидетельницы В. Полонской он сделал самостоятельный вывод о том, что самоубийство В.В. Маяковского «вызвано причинами личного порядка», и уже на следующий день это, в общем-то, частное, мнение распространили столичные газеты, но по другой версии, чекисты специально «слили» оперативную информацию в прессу.

В бытовой характер самоубийства поэта никто особо не поверил, не согласился с ней и политический эмигрант Л. Д. Троцкий, к тому моменту находившийся в Турции. По его мнению, трагедия не имела «ничего общего с общественной и литературной деятельностью поэта… Это значит сказать, что добровольная смерть Маяковского никак не была связана с его жизнью или что его жизнь не имела ничего общего с его революционно-поэтическим творчеством. И неверно, и ненужно, и… неумно!» [1, 100]

В тот же день в газете ЦК ВКП(б) «Правда» появилось официальное сообщение: «…предварительные данные следствия указывают, что самоубийство вызвано причинами чисто личного порядка, не имеющего ничего общего с общественной и литературной деятельностью поэта. Самоубийству предшествовала длительная болезнь, после которой поэт ещё не совсем поправился». В том же номере главной партийной газеты говорилось о том, что «стремительная болезнь, нелепый срыв привели его к концу… Выстрел в сердце – ошибка, тягостная, непоправимая ошибка, но всё-таки только ошибка гигантского человека».

Как установило следствие, в наличии у поэта было несколько пистолетов. В архиве Государственного музея В.В. Маяковского сохранились удостоверение № 107 на право ношения «Маузера», выданное ОГПУ за подписью В.М. Горожанина и действительное до 1 декабря 1928 года, а также справки о выдаче

Маяковскому в 1919 году Петербургским комитетом Российской коммунистической партии карманного пистолета «Велодок» (свидетельство № 12, номер пистолета в нём не указан), произведённого Тульским оружейным заводом, бельгийского пистолета системы Браунинга № 268979 (9-мм модель 1900, разрешение № 8252/к, номер пистолета в разрешении также отсутствовал) от 1924 года и российского пистолета системы «Байярд 1908» № 268579 под патрон 6,35 мм (разрешение № 4178/22076), выданного в 1929 году. Все образцы из этого арсенала, за исключением армейского «Браунинга», являлись оружием самообороны, популярным среди обывателей, которые использовали его в основном для того, чтобы отбиваться от расплодившихся сверх всякой меры уличных хулиганов и грабителей. Наличие у Маяковского дефицитного «Маузера», по всей видимости, объяснялось его близкой дружбой с начальником секретно-политического отдела ГПУ Украинской ССР Валерием Михайловичем Горожаниным. Скорее всего, этот пистолет был подарен поэту харьковскими чекистами⁵, а разрешение на его хранение и ношение подписал сам Валерий Михайлович, хотя и не имел на это должностных полномочий.

Удостоверение В.В. Маяковского на право хранения и ношения огнестрельного оружия

Как выяснилось позднее, у поэта был ещё один пистолет – «Вальтер», который он подарил Лили Юрьевне. В 1938 году во время обыска на квартире комкора В.М. Примакова, с которым она состояла в браке, оружие было изъято. Следователь взял объяснение у Брик: «Револьвер системы “Вальтер” подарил мне покойный Владимир Владимирович Маяковский. Летом 1936 года я жила под Ленинградом в дачной местности Тарховка по Сестрорецкой ж. д. на даче В.М. Примакова. В ночь с 14 на 15 августа 1936 года у Примакова на даче был произведён обыск органами НКВД. Меня при этом не было – я была в Ленинграде. При обыске вместе с другими вещами был взят в НКВД железный ящик, в котором находился и мой револьвер “Вальтер”. Через два дня я уехала из Ленинграда в Москву, и мой револьвер так и остался в ленинградском НКВД. Л.Ю. Брик Москва, 5 ноября 1938 года» [1. 47]

Владимир Владимирович неоднократно приезжал в столицу советской Украины – Харьков – для встреч с читателями, часто останавливался в квартире своего товарища Горожанина и его жены Берты Яковлевны (Стояновой). В 1927 году во время совместного отдыха в Ялте друзья по заказу Ялтинской фабрики «Всеукраинского фотокинообъединения» написали сценарий приключенческого фильма «Инженер Д’Арси» («История одного пергамента») о вооружённом захвате англичанами нефтяных месторождений в Иране. Валерий Михайлович хорошо знал об этих событиях, рассказывал о них в деталях, как их непосредственный участник.

 
ГПУ—
это нашей диктатуры кулак
сжатый.
Храни пути и речки,
кровь
и кров,
бери врага,
секретчики,
и крой,
КРО⁶. [1,133]
 

Это стихотворение Владимира Маяковского, названное «Солдаты Дзержинского» и посвящённое другу «Вал. М.» – В.М. Горожанину, – было опубликовано одновременно в двух газетах: центральной «Комсомольской правде» и тифлисской «Заре Востока» на одной полосе с приказом первого заместителя председателя ОГПУ В.Р. Менжинского по случаю 10-летнего юбилея органов государственной безопасности.

Сегодня некоторые его строфы звучат в буквальном смысле пророчески:

 
Будут
битвы
громче
чем крымские
землетрясения…
 

В. Горожанин (Вольф Гамбург), в отличие от многих своих коллег (например, секретаря ВЧК И.К. Ксенофонтова⁷, назначенного позднее заместителем председателя ВЧК – председателем Особого ревтрибунала ВЧК, имевшего всего 2 класса образования), был человеком энциклопедически образованным – сдал экзамены за полный курс классической гимназии, учился на юридическом факультете Императорского Новороссийского университета в Одессе. Несколько лет состоял в партии «эсеров», затем перешёл к «боротьбистам» в Украинскую партию социалистов-революционеров. Горожанин был отчислен с четвёртого курса университета как «неблагонадёжный» и осуждён. Кстати, во время отсидки в тираспольской тюрьме он содержался в одной камере с бессарабским налётчиком Григорием Котовским, быстро набиравшим авторитет в определённых кругах. Находился на нелегальном положении, примкнул в эмиграции к большевикам, стал известен как талантливый публицист.

В период дореволюционной эмиграции он несколько лет жил во Франции, тесно общался с русскими социал-демократами, однажды познакомился с Анатолием Луначарским. Будущий народный комиссар в свою очередь свёл его с Роменом Роланом и Анатолем Франсом.

Кстати, А. Франс неоднократно встречался с Валерием Михайловичем, ценил его мнение, и такое общение вдохновило Горожанина на написание небольшой книги (брошюры) о своём vis-a-vis, для которой он выбрал довольно оригинальную форму – доклад вымышленного кардинала Папе Римскому. Это был такой тонкий trolling, так как произведения А. Франса были включены Ватиканом в «Index Librorum prohibitorum» – специальный перечень литературных произведений, запрещённых для чтения католикам – как раз накануне юбилея писателя⁸.

Марк Борисович Спектор – легендарный сотрудник Николаевской Губ. ЧК, после окончания Высшей пограничной школы ОГПУ некоторое время служивший под началом Валерия Михайловича, – вспоминал: «Маяковский с Горожаниным в откровенном разговоре делились своими планами на будущее. Маяковский интересовался работой Горожанина и украинских чекистов, много расспрашивал его о Париже и встречах с французскими поэтами и писателями. В декабре 1921 года в Харькове Горожанин рассказал Маяковскому о том, что он возобновил работу над первой частью своей книги об Анатоле Франсе. (…) Владимир Владимирович горячо поддержал его. “Обязательно пишите, Валерий Михайлович, – сказал он. – Это будет очень интересно. Франс – мудрый, острый писатель, но, к сожалению, у нас мало о нём знают”».

Обычно В. В. Маяковский бронировал номер в харьковской гостинице «Красная» (бывший отель «Метрополь»), но тот, как правило, пустовал – Валерий Горожанин настаивал на том, чтобы друг жил у него дома. Во время одного из очередных приездов поэта Валерий Михайлович пожаловался ему на чиновников ГИЗ: «Сколько было неприятностей! Когда всё уже было готово, начальник управления по делам печати при Наркомпросе наложил лапу. Не понравилось ему одно слово – “восфонаритель”. Говорит, что смотрел словарь Даля, а там такого слова нет. Я ему доказываю, что на Западе такое слово в обиходе, а он – ни в какую. Пришлось заменить словом “воспламенитель”. Хорошо, что это на последней, 47-й странице. Мне этот лист быстро отпечатали, но заменить его – переклеить – наотрез отказались. В типографии говорят: ждите, нам сейчас некогда, срочный заказ. Вот пришлось мне, Марку Борисовичу и Берте Яковлевне просидеть три ночи, вырезать старые листы и вклеивать новые». Горожанин поднялся, взял со шкафа брошюрку и протянул Маяковскому: «Вот видите, какая неказистая: бумага газетная, а переплёт из какой-то оберточной бумаги».

«Да, – произнёс Маяковский. – И здесь у вас сидят бюрократы с пустыми чемоданами вместо голов. Как быстро они размножаются, просто ужас (…) Как они боятся свежего слова, живого».

Но, несмотря на все существовавшие бюрократические сложности, а самое главное – тотальный дефицит бумаги, книжка высокопоставленного сотрудника ВЧК «Анатоль Франц и Ватикан» увидела свет в харьковском издательстве «Пролетарий»⁹.

На удивление, о книге Горожанина довольно лестно отозвался Алексей Максимович Горький, который прислал экземпляр для ознакомления И.В. Сталину. Тот, в свою очередь, делая традиционные для себя пометки на полях прочитанных книг, на одной из её страниц оставил замечание: «Лучшее, что было сделано до сей поры об Анатолии Франсе. И. Сталин».

Получив известие о гибели Владимира Маяковского от начальника Харьковского ОГПУ, Валерий Михайлович упал в обморок, а вернувшись из Москвы после участия в его похоронах, по просьбе коллег выступил в клубе им. Дзержинского на посвящённом поэту памятном вечере: «Владимир Владимирович Маяковский был надёжным другом настоящих солдат Дзержинского, непревзойдённым певцом нашего народа и бойцом партии. Своим он был и будет для каждого честного советского человека». Закончить выступление не смог – ушёл за сцену.

* * *

Полицейский пистолет системы Маузера под сравнительно маломощный патрон, выбранный Маяковским для самоубийства, был довольно популярной среди начальствующего состава органов госбезопасности моделью. По существующим правилам разрешение, выданное на год, необходимо было регулярно продлевать, но, по неизвестной нам причине, Владимир Владимирович в установленный срок этого не сделал. С учётом того, кто ему подарил боевое оружие, вопросов к поэту не возникало.

По слухам, во время посещения Теодором Драйзером Москвы в 1928 году Маяковский зазвал его к себе в гости, домой, где с гордостью продемонстрировал собственный арсенал¹⁰.

Друзья поэта вспоминали, что он с детства любил оружие, умел с ним обращаться, хорошо стрелял, причём, как переученный левша, делал это с двух рук. Во время многочисленных поездок по стране и на различных выступлениях перед публикой пистолет носился им либо в небольшой коричневой кобуре (Лили Брик называла её «патронтажик»), либо тот просто лежал в кармане пиджака, часто вместе с кастетом: в придачу ко всем своим боевым навыкам, двухметровый атлет Владимир Владимирович постоянно тренировался в секции английского бокса.

В письме к своей младшей сестре Эльзе Лили Брик неожиданно профессионально оценит как сам способ, так и ТТХ орудия самоубийства:

«Стрелялся Володя, как игрок, из совершенно нового, ни разу не стрелянного револьвера; на 50 процентов – осечка. Такая осечка была уже 13 лет назад в Питере. Он во второй раз испытывал судьбу». Здесь же Лили Юрьевна вспоминала о неудачной попытке Маяковского покончить с собой, когда однажды он, измученный её ревностью и показным равнодушием, выстрелил в себя из пистолета, заряженного одним патроном, который, по счастью, дал осечку.

Не осталась в стороне от трагедии Анна Андреевна Ахматова: «Кстати, о самоубийстве – одна моя знакомая, близко знавшая Маяковского до революции, рассказывала, что он всегда любил играть с револьвером. Сколько раз она видела револьвер в его руках – сидит и вертит, пока ему не скажут: “Уберите, спрячьте, это не игрушка, зачем он вам?” Ответ бывал: “Может пригодиться”». [1,214]

Некоторое время «Маузер» хранился на даче в подмосковном Пушкино, которую Брики вместе со своим старым другом Романом Якобсоном, вплоть до его эмиграции, снимали на лето. Это был довольно просторный двухэтажный дом с хорошо обустроенным участком, где хлебосольные хозяева собирали по выходным большие и шумные компании. Гости были разные, в основном – обычная для того времени сборная из творческой интеллигенции, чекистов и советских чиновников. Практически каждое воскресенье из Москвы приезжали Родченко, Райт, Кушнер, Асеев, Пудовкин, Штеренберг, Лавинский, Кассиль, Кирсанов, Левин. «Одни сидели разговаривали. Другие играли в маджонг, или в городки, или в карты. Володя больше играл, чем разговаривал во все игры. Иногда стрелял из духового ружья». [1.216]

После получения телеграммы Лили о том, что после одной из таких вечеринок дачу обворовали, Владимир Владимирович всерьёз беспокоился о судьбе пистолета – просил её, в том случае, если он всё-таки украден налётчиками, немедленно сообщить об этом в местное отделение ОГПУ Получит ответ телеграммой: «Револьвер цел. Туфли тоже. Если можешь, пришли денежков. Отдыхай. Люблю целую. Твоя Киса».

Ольга Маяковская в письме к матери и старшей сестре по-своему охарактеризует произошедшее: «Не мудрено, что Лилю обокрали, так как у них на 4 человека чуть ли не 10 комнат в 2 этажа, всё раскрыто, много гостей – одним словом, не дача, а какой-то проходной двор. Все кругом видят, как к ним идут всякие разносчики, мороженщики, кормят по 30 человек, – значит, есть с чего, сами не ночуют дома, и прислуга у них новая. Теперь опять Володе забота одеть Лилю или отправить её за границу за шёлковыми чулками (…)». [1,169]

Советская власть пока ещё как-то довольно снисходительно относилась к возможности населения защищать себя самостоятельно. Несмотря на то, что Декрет от 10 декабря 1918 года «О сдаче оружия» обязывал «всё население и все учреждения гражданского ведомства сдать находящиеся у них все исправные и неисправные винтовки, пулемёты и револьверы всех систем, патроны к ним и шашки всякого образца», процесс всеобщего разоружения шёл достаточно вяло. Законодатель специально указывал, что «всё сданное оружие предназначается для Красной Армии». За противодействие требованиям Декрета было предусмотрено уголовное наказание до 10 лет лишения свободы, которое почему-то никого особо не пугало.

Для начала власти использовали зарекомендовавшую себя практику доносительства – это когда предлагалось сообщить в ОГПУ о наличии незарегистрированного «ствола» у соседа за вознаграждение.

В целях поощрения таких сознательных граждан Декрет предписывал «выдавать из средств комиссариатов по военным делам особое вознаграждение тем гражданам, которые обнаружат скрытые предметы указанного оружия… причём, за обнаруженную скрытую винтовку вполне исправного состояния выдавать вознаграждение в размере 600 руб., а за каждую неисправную, нуждающуюся в ремонте, – от 100 до 500 руб., за каждый обнаруженный скрытый пулемёт выдавать вознаграждение вдвое».

При этом имевшиеся ограничения на хранение «огне-стрела» не распространялись на членов РКП(б).

Специальная инструкция, которая появилась вместе с законом, позволяла членам правящей партии сохранить имеющиеся у них в пользовании винтовки и револьверы. Лишь в тех случаях, когда у «партийца» была замечена современная 3-линейная винтовка системы С.И. Мосина, например, её могли заменить на менее продвинутый образец. Поэтому первое время после принятия закона партийный билет являлся одновременно и формальным разрешением на хранение и ношение боевого оружия: «В течение 2-х недель со дня опубликования этого декрета право на хранение оружия членам Российской Коммунистической Партии дают членские партийные билеты; по истечении этого срока действительны только вновь выдаваемые соответственные удостоверения».

Летом 1920 года СНК РСФСР выпустил новый декрет «О выдаче, хранении и обращении с огнестрельным оружием», который запрещал теперь не только его незаконное хранение, но и преследовал за хулиганство в виде стрельбы в воздух «скуки ради», беспричинную пальбу военнослужащих, находящихся в карауле, или постовых милиционеров, а также небрежное обращение с оружием его владельцев. Отдельная статья запрещала пугать мирное население: «лиц, виновных в прицеливании на улице и вообще во всяком месте, где может быть опасность для других лиц, хотя бы выстрела и не последовало, привлекать в административном порядке и карать заключением в концентрационном лагере до трех месяцев».

Согласно милицейским сводкам, в 1920-х – 30-х годах на руках у гражданского населения находится гигантское количество стрелкового оружия, как официального, так и нелегального, особенно в сельской местности.

В соответствии со ст. 56 Гражданского кодекса РСФСР (редакция от 20.12.1926): «оружие и воинское снаряжение, взрывчатые вещества, спиртосодержащие вещества свыше установленной крепости и сильнодействующие яды могут находиться в частном обладании лишь с разрешения подлежащих органов власти». Разрешения на хранение пистолетов без указания их номеров, которые были приобщены к материалам следственного дела № 02–29, – это иллюстрация того, что отношение к самому факту наличия боевого оружия в личном пользовании у граждан в то время ещё вполне спокойное.

То, что в разрешительных документах пистолеты названы револьверами, не является ошибкой: такой тип оружия в специальной литературе относился именно к револьверам (цит. по: Сведения из области военного дела за границей. Издание штаба Варшавского военного округа. 1909. – Авт.).

Так что особого внимания на сотни наградных и служебных пистолетов и револьверов в частном владении компетентные органы пока не обращают.

Правда, в Уголовном кодексе РСФСР, принятом 26 мая 1922 года на 3-й сессии IX съезда Советов, уже была специальная глава VIII «Нарушение правил, охраняющих народное здравие, общественную безопасность и публичный порядок», которая включала в себя ст. 93, которой предусматривалась ответственность за незаконное изготовление, приобретение, хранение и сбыт взрывчатых веществ или снарядов без соответствующего разрешения, а также ст. 182 «Хранение огнестрельного и холодного оружия без разрешения». Однако предусмотренное наказание в виде 6 месяцев исправительных работ или штрафа до 1000 рублей с конфискацией запрещённых к обороту предметов применялось довольно редко и вряд ли могло остановить гражданина перед искушением вооружиться, особенно в условиях разгула уличного бандитизма.

После принятия Всероссийской центральной избирательной комиссией РСФСР постановления от 16 октября 1924 года «О дополнениях и изменениях Уголовного кодекса РСФСР» (СУ РСФСР № 79. 1924) подобные нарушения и вовсе оказались декриминализированными и виновные в нарушениях теперь подвергались только административному взысканию. Однако, несмотря на такой либерализм, нехарактерный для органов государственной власти, приказом ОГПУ СССР от 29 декабря 1924 года № 452/146 была утверждена ведомственная инструкция «О порядке приобретения, ношения и хранения огнестрельного и холодного оружия и патронов к нему», в которой определялись категории граждан, которые имели на это право. К ним были отнесены:

– члены РКП(б) и РКСМ;

– ответственные работники государственных, общественных и профессиональных учреждений и организаций;

– сотрудники государственных, общественных и профессиональных учреждений и организаций при исполнении служебных обязанностей, если оружие требовалось им по роду занимаемой должности;

– остальные граждане, которым по тем или иным причинам оно требовалось.

По всей видимости, беспартийный профессиональный литератор В.В. Маяковский относился к последней категории «остальных граждан»

Да и позднее, несмотря на вводимые дополнительные ограничения, полностью разоружить население страны так и не удалось. И дело здесь было не только в том, что граждане категорически отказывалось сдавать имеющееся на руках «стволы», совершенно отчётливо сознавая, что в деле защиты личности и собственного имущества они могут рассчитывать только на себя, просто для многих участников боёв винтовка, револьвер, шашка или кортик были не столько памятью, сколько символами определённого социального статуса. Например, ещё во время Гражданской войны было принято несколько декретов о почётном оружии, которым ВЦИК награждал за особые боевые отличия. К нему относились «шашка (кортик) с вызолоченным эфесом, с наложенным на эфес знаком ордена “Красного Знамени” и револьвер, на рукояти которого прикрепляется орден “Красного Знамени” и серебряная накладка с надписью: “Честному воину Рабоче-Крестьянской Красной Армии (или Флота) от Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР 19… года”». К тому же командование РККА, по вполне понятным причинам, было лояльно и к получившей широкое распространение среди красных командиров «из бывших» практике ношения «георгиевских» и «анненских» шашек и сабель, полученных «за храбрость» при царском режиме, разве что императорский вензель на эфесе награждённому полагалось сбить…

Впрочем, Владимир Маяковский не был членом РКП(б) и удостоверения сотрудника ОГПУ, в отличие от своих близких друзей Бриков, тоже не имел, да и до убийства коммунистом Леонидом Николаевым С.М. Кирова – «Мироныча» – из револьвера системы «Нагана» № 24778, радикально изменившего отношение к этому вопросу, было ещё почти четыре с половиной года.

Несмотря на большое количество материалов и статей о последних днях Маяковского и трагедии, произошедшей в «комнате-лодочке», у исследователей его творчества до сих пор нет определённого ответа на вопросы: что же там всё-таки произошло и, самое главное, почему?

Попытки объяснить трагический жизненный финал поэта ещё будут предприниматься в сотнях книг и журналистских материалах. Дадим же их авторам право на собственное, иногда совершенно фантастическое, мнение.

Ещё 17 апреля 1930 года, в день похорон Маяковского, в экстренном совместном выпуске «Литературной газеты» и «Комсомольской правды» появилась статья Михаила Кольцова, озаглавленная «Что случилось», где было сказано: «…Руки прочь от Маяковского, прочь руки всех, кто посмеет исказить его облик, эксплуатируя акт самоубийства, проводя тонюсенькие параллели, делая ехидные выводы (…) Вы скажете – Есенин? Есенин – другое дело. Задолго выбитый из седла, лишённый социальной базы, растерянный и опустившийся, он обречённо шёл к неизбежному концу, он выдохся в петле безвыходных противоречий. (…) Нельзя с настоящего полноценного Маяковского спрашивать за самоубийство. Стрелял кто-то другой, случайный, временно завладевший ослабленной психикой поэта – общественника и революционера. Мы, современники, друзья Маяковского, требуем зарегистрировать это показание…». (Литературная газета. Комсомольская правда. Совместный выпуск. 17 апреля 1930 года.)

Говоря современным языком, известный журналист просил рассматривать свою статью в профильной писательской газете в качестве заявления о совершённом заказном убийстве знаменитого поэта. Значительно позднее, в 1970 году, следуя этой версии, другой советский поэт Ярослав Смеляков написал статью «Я обвиняю», которая, в силу специфики своего содержания, была опубликована только в 2013 году в журнале «Наш современник»: «То, что Маяковский подвергался особенно жестокой, особенно упорной травле, объясняется тем, что в нём наиболее ярко сочеталось русское поэтическое начало с проявлением русского революционного размаха. Именно потому антирусские, космополитические и сионистские элементы, объединившись с откровенно контрреволюционными элементами троцкизма, так настойчиво и жестоко преследовали поэта, (курсив авт.) Нет, борьба против Маяковского не была, как полагал Луначарский, каким-то “недоразумением”, “заторы”, которые в таком множестве устраивали на пути поэта издатели, люди, сидевшие в редакциях газет и журналов, и литературные критики, не были случайными. Это была открытая и скрытая борьба против великого русского поэта-коммуниста, и велась она с антиреволюционных, антирусских, космополитических и сионистских позиций. И Троцкий, и более мелкие “выродки типа Лелевича¹¹”, как сказал об одном из них И.В. Сталин (Сталин И.В. Собр. соч.; Т. 13. С. 27), сознательно ставили перед собой цель: опорочить Маяковского, подорвать доверие к нему революционного народа и коммунистической партии, подорвать творческие силы поэта, выбить его из рядов активных борцов за социализм». Напомню читателям, что всё это написано в 1970 году!

Или его же цитата:

 
Как ты выстрелил прямо в сердце,
как ты слабости их поддался,
тот, которого даже Горький
после смерти твоей боялся?
Мы глядим сейчас с уваженьем,
руки выпростав из карманов,
на вершинную эту ссору
двух рассерженных великанов.
Ты себя под Лениным чистил,
чтобы плыть в Революцию дальше.
Мы простили тебе посмертно
револьверную ноту фальши.
 

(Смеляков Я.В. О Маяковском)

Или, например, выдержка из «Отрывков поэмы» Николая Асеева:

 
Я ухо кране плотней приложу.
Я знаю, что, к сердцу свинец неся,
Поднимая стотонную сталь ствола,
Ты нажим гашетки нажал не сам,
Что чужая рука твою вела…
 

(Асеев Н. Отрывки поэмы)

Была ли одной из возможных причин трагедии травля поэта «огромного роста»? Да, конечно. Травили безграмотные чинуши и советские бюрократы? Господь с вами! Так изощрённо издеваться могут только люди интеллигентные, по версии Смелякова – сионисты, с образованием и настоящим талантом. Можно было обвинить, например, замечательного советского писателя Михаила Шолохова в плагиате – и подленькая история будет жить не год и не два, а десятилетия (см. подробнее об этом в главе «Честный плагиат»). – Можно было шептаться о вульгарном неприличном недуге, якобы послужившем поводом для самоубийства пролетарского поэта, и даже в официальном некрологе намекнуть на длительную прогрессирующую болезнь – сифилис, – когда только повторное вскрытие его тела, проведённое в одной из прозектур известным московским патологоанатомом профессором В.Т. Талалаевым с участием сотрудников

ОГПУ, наконец-то развенчает этот гнусный миф, запущенный самим Алексеем Максимовичем Горьким и, увы, людьми из ближайшего окружения Маяковского. Коллеги поэта действительно разбираются в литературе, театре, кино… и уж точно знают, куда и как побольнее ударить…

«В Маяковском, – рассказывала Лиля Брик, – была исступлённая любовь к жизни, ко всем её проявлениям – к революции, к искусству, к работе, к женщинам, к азарту, к воздуху, которым он дышал. Его удивительная энергия преодолевала все препятствия. Но он знал, что не сможет победить старость, и с болезненным ужасом ждал её с самых молодых лет. Как часто я слышала от Маяковского слова: “Застрелюсь, покончу с собой, тридцать пять лет – старость! До тридцати лет доживу. Дальше не стану”. Сколько раз я мучительно старалась убедить его в том, что ему старость не страшна, что он не балерина..» Лили Юрьевне, конечно, виднее…

Как известно, основоположник Системы К. С. Станиславский требовал от актёров развивать в себе аффективную память, так сказать, «коллекционировать» различные сильные эмоции, например связанные с потерей близкого человека, расставанием с любимой или случайно увиденной собакой, раздавленной колёсами трамвая, которые могут пригодиться в будущем при работе над ролью. Под всем этим классик справедливо видел научную основу в этом эмоциональном конструировании. Так, после прочтения одного из трудов академика И.П. Павлова он предложил ему сотрудничество в исследовании психофизиологической природы актёрского искусства.

Да и современные психологи используют термин «мнемическая фотовспышка» (flashbulb memories)¹² для метафорического обозначения ярких воспоминаний о событиях, которые вызвали эмоциональное потрясение, и одновременно о событиях, которые только «сопутствовали» эмоциогенным событиям.

Как известно, таким собиранием эмоциональных «вспышек» увлечённо занимался Лев Николаевич Толстой, за что был искренне ненавидим некоторыми своими знакомыми, и, по всей видимости, это специфическое профессиональное увлечение не обошло стороной и Владимира Маяковского, в том числе в этом его «примерянии» возможного суицида на себя.

В 1926 году, во время турне по стране, Маяковский оказался в Ростове, где ему рассказали о трагическом случае, произошедшем с молодой поэтессой. В местном отделении РАПП в свете актуальных требований партии решили сменить молодой девушке имидж, представив её как колхозницу, которая в перерывах между полевыми работами пишет талантливые стихи. Так и печатали: «поэтесса-колхозница», ну и создали для девушки соответствующий народный, как они его понимали, look. После того, как маскарад себя исчерпал, стихи труженицы села печатать тоже перестали. Обиженная на весь мир вчерашняя «колхозница» раздобыла револьвер, выстрелила себе в грудь, но, к счастью, осталась жива. Маяковский поехал к несостоявшейся самоубийце в больницу, пообещал всяческую помощь – в общем, проявил к коллеге тёплое товарищеское участие, в разговоре в больничной палате между делом поинтересовался: «Вам трудно?». Девушка ответила: «Вы знаете, огнестрельная рана – это не больно. Впечатление такое, как будто тебя кто-то внезапно окликнул. Боль приходит потом».

Поэтому, для того чтобы не участвовать в дискуссии по поводу возможного убийства В. В. Маяковского сотрудниками советских спецслужб – а таких материалов, особенно в перестроечное «время неожиданных исторических открытий», было просто огромное количество – народ, читавший ставшую свободной прессу, люто радовался самым невероятным фактам из биографий вчерашних кумиров. Хочу обратить внимание читателей на следующие обстоятельства:

– в описываемый период Иностранный отдел Секретно-оперативного управления ОГПУ во главе с М.А. Трилиссером, несмотря на свой довольно скромный аппарат (всего около 200 сотрудников), был одной из лучших спецслужб в мире. Достаточно вспомнить ставшую легендарной операцию «Трест», материалы которой до сих пор не рассекречены, которая позволила практически полностью блокировать деятельность Русского общевоинского союза (РОВС), имевшего солидное финансирование и насчитывавшего более 30 000 активных членов. Очевидно, что военные организации эмигрантов осуществляли не только пропагандистскую, антибольшевистскую деятельность, но и готовили боевые группы, а в ряде случаев – целые воинские подразделения, проводили успешные террористические акты на территории СССР.

Так в книге Виктора Ларионова «Боевая вылазка в СССР», опубликованной в 1927 году, описывается успешная акция боевиков РОВС, осуществивших взрыв в Ленинградском Центральном Партийном клубе, во время которого террористы использовали вместе с обычной взрывчаткой химические элементы.

Как сообщала «Красная газета», группа террористов из числа белоэмигрантов во главе с Виктором Ларионовым во время учебного занятия, которое проводил товарищ Прозорин, бросила в аудиторию химическую бомбу с угарным газом. Из 35 слушателей проходившего в Центральном партийном дискуссионном клубе «семинария по историческому материализму» взрывом были ранены 13 человек, из них пятеро – тяжело. Едва придя в себя, присутствовавшие попытались задержать злоумышленников, однако те «при удалении отстреливались», из-за чего один из преследователей был тяжело ранен в живот. «На месте взрыва был обнаружен портфель, в котором находилась третья бомба. Она была, очевидно, взята преступниками про запас – на тот случай, если первые бомбы не взорвутся. Портфель также явно заграничного происхождения, с английским клеймом и замком особой конструкции. Такого рода портфелей в продаже нет». Таким образом, журналист даже не допускал мысли о том, что портфель бомбистов мог быть куплен в комиссионном магазине, привезён из заграничной командировки или подарен иностранцем… но в данном случае это больше имеет отношение к подаче материала, а не к совершённому теракту, так как использованное СВУ было тоже иностранного производства. В центральных газетах публикуются интервью с В.Р. Менжинским и Г.Г. Ягодой, которые характеризуют произошедшие события как успешную операцию советских спецслужб (на самом деле – нет) и вполне справедливо называют соседнюю Финляндию центром активной подготовки шпионов и диверсантов.

Еще несколько групп молодых монархистов, отправленных в РСФСР по приказу генерала А.П. Кутепова, погибли – большинство при переходе советско-финской границы. Одной террористической ячейке, в которой находилась Мария Захарченко (родная племянница генерала) и Ю. Петерс, удалось успешно добраться до Москвы, имея боевую задачу взорвать общежитие ОГПУ на Лубянке. Заложенное ими СВУ чекисты обнаружили раньше взрыва (по одной из версий, информацию о подготовке теракта оперативно донёс агент ОГПУ, работавший в РОВС). Диверсантам пришлось спешно уходить от преследования, но они оба были убиты в приграничной полосе.

Такого рода террористические акции требовали от сотрудников ОГПУ не только бдительности, но и достаточно высокой профессиональной подготовки.

В соответствии с Положением о закордонном отделении Иностранного отдела (ИНО) ГПУ, утверждённым 28 июня 1922 года, были определены первоочередные задачи советской внешней разведки в порядке их приоритетности:

– выявление на территории иностранных государств контрреволюционных организаций, ведущих подрывную деятельность против нашей страны;

– установление за рубежом правительственных и частных организаций, занимающихся военным, политическим и экономическим шпионажем;

– освещение политической линии каждого государства и его правительства по основным вопросам международной политики, выявление их намерений в отношении России, получение сведений об их экономическом положении;

– добывание документальных материалов по всем направлениям работы, в том числе таких материалов, которые могли быть использованы для компрометации как лидеров контрреволюционных групп, так и целых организаций;

Для активного противодействия более чем серьёзному противнику в распоряжении советской разведки были сотни агентов по всему миру, по понятным причинам особенно много их было в Германии, во Франции, Турции, Болгарии и Югославии, где проживали сотни тысяч русских. Операции «Д-7», «С-4», «Заморское», «Академия», «Тарантелла», похищение главы РОВС генерала А.П. Кутепова¹³ только подтверждали впечатляющие возможности ИНО. Тем более что 11 января 1923 года решением Политбюро ЦК РКП(б) в ГПУ было создано межведомственное Особое бюро по дезинформации (Дезинфбюро) во главе с Иосифом Уншлихтом «в целях систематизации работы по введению в заблуждение иностранных государств о внутренней и внешней политике СССР, а также о состоянии его вооружённых сил и мероприятиях по обороне Республики». В его состав, помимо представителей ГПУ, входили сотрудники Разведуправления Штаба РККА и НКИД. Одной из первых успешных операций бюро были активные мероприятия по дискредитации Великого князя Кирилла Владимировича, добивавшегося от промонархически настроенной эмиграции собственного признания местоблюстителем Российского императорского престола. В газетах Баварии, где проживал тогда великий князь, о нём появились разоблачительные статьи, в которых, наряду с правдой, к примеру, о том, что Кирилл Владимирович действительно поддержал Февральскую революцию, к публикациям добавили и несколько фейков. Провокация сработала, и в результате от сотрудничества с «местоблюстителем» отказались не только многие монархисты, но и финансировавшие его деятельность немецкие банки.

Об этом же было и секретное письмо от 26 мая 1932 года уполномоченного Наркомата иностранных дел СССР при Правительстве УССР С.И. Бродовского, направленное заведующему 2-м западным отделом НИД-а Д.Г. Штерну по вопросу оказания помощи Закарпатской Украине, в котором в том числе обсуждается возможность использования европейских СМИ для продвижения нужной ОГПУ информации:

«Дорогой Давид Григорьевич! Возвращаясь к вопросу об оказании помощи голодающим на Закарпатской Украине. Нельзя ли устроить дело так: украинский Красный Крест или Исполком Союза Красных Крестов обращается в Чешскую миссию с предложением отправить хлеб для голодающих в Закарпатской Украине. Следует ожидать, что чехи ответят отказом. Больше нам не надо. Сведения об этом без всяких комментарий можно будет дать в печать, а наши друзья за границей позаботятся о том, чтобы дать чешскому отказу широкую огласку. Больше не надо. Я думаю, что такую вещь можно проделать безболезненно.

С товарищеским приветом Бродовский

Копия Н. Н. Крестинскому» (www.istmat.ru).

Тесное сотрудничество с советскими и иностранными литераторами и художниками различной степени прогрессивности являлась только частью этой большой системной работы.

Собственно эмигрантская общественность в той же Франции или Германии не особо стеснялась использовать зарекомендовавшие себя на практике радикальные методы решения идейных (и не только) разногласий с помощью шантажа, насилия, угроз, а в некоторых особо запущенных случаях – ликвидаций оппонентов. Учитывая количество русских, проживавших за границей, наличие среди них достаточного числа агентов ОГПУ было абсолютно естественным. Для того, чтобы оценить возможности советской внешней разведки, достаточно вспомнить несколько громких уголовных дел, связанных с терактами, совершёнными с участием бывших граждан империи.

К тому моменту РОВС стал полноценной военизированной структурой, не только в организационном, но и в политическом смысле.

На статус основного идеолога антибольшевистского террора претендовали многие философы, учёные и литераторы, в том числе покинувшие родину в качестве пассажиров «философского парохода», но, по общему мнению, им стал действительно большой учёный, доктор философии и профессор Московского университета Иван Александрович Ильин.

Большевистскую власть философ, имевший европейскую известность, не принимал категорически. Никогда не стеснявшийся формулировок, особенно когда это касалось политических или научных оппонентов, он писал: «Социализм по самой природе своей завистлив, тоталитарен и террористичен; а коммунизм отличается от него только тем, что он проявляет эти особенности открыто, беззастенчиво и свирепо» (Ильин И.А. Зависть как источник бедствий). Считая Октябрьскую революцию национальной катастрофой, сразу же после неё Ильин опубликовал в «Русских ведомостях» статью «Ушедшим победителям», в которой обращался к павшим в борьбе за свободу белогвардейцам: «Вы победили, друзья и братья! И завещали нам довести вашу победу до конца. Верьте нам, мы исполним завещанное».

До отъезда учёного из России ВЧК арестовывала его шесть раз; после последнего ареста история закончилась для него смертным приговором Революционного трибунала по стандартному обвинению в активном участии в контрреволюционной деятельности. В казавшееся безнадёжным дело вмешался В. И. Ленин. «Нельзя. Он автор лучшей книги о Гегеле», – наложил резолюцию на вердикт председатель СНК, имея в виду ильинскую диссертацию «Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека».

Альтернативное наказание учёному в виде административной высылки из РСФСР в Германию в буквальном смысле спасло ему жизнь и было предусмотрено в качестве «меры социальной зашиты» уже в первой редакции Уголовного кодекса РСФСР. В разработке уголовного закона лично участвовал В.И. Ленин. На проект, представленный в Совнарком наркомом юстиции Д.И. Курским, перед вынесением его на III сессию ВЦИК IX созыва Владимир Ильич ответил запиской: «По-моему, надо расширить применение расстрела (с заменой высылкой за границу) (…) найти формулировку, ставящую деяния в связь с международной буржуазией и её борьбой с нами (с подкупом печати и агентов, подготовкой войны и т. п.)» [2.10].

С первых дней своей эмиграции И.А. Ильин активно сотрудничал с Русским Обще-Воинским союзом и другими военными организациями эмигрантов, много общался с П.Н. Врангелем. Генерал-лейтенант Генерального штаба рекомендовал его книгу «О сопротивлении злу силой» обязательной к прочтению каждым членом Союза, в особенности молодыми офицерами.

Боевые группы русских военных-эмигрантов получили в лице блестящего философа своего идейного вдохновителя: «Призывая любить врагов, Христос имел в виду личных врагов самого человека. Христос никогда не призывал любить врагов Божьих, попирающих божественное». Борьба приобрела смысл, и теперь можно было не стесняться ни в выборе методов, ни объектов, намеченных для атаки.

П. Милюков во время выступления в Государственной Думе, 1915

Выполняя «историческую миссию», 28 марта 1922 года бывшие офицеры Кавказской («Дикой») туземной конной дивизии П.Н. Шабельский-Борк (Попов), заслуживший «Св. Георгия IV степени» в Ингушском кавалерийском полку в Великую войну, и С.В. Табрицкий¹⁴ предприняли в Берлине попытку покушения на министра иностранных дел Временного правительства, лидера партии кадетов П.Н. Милюкова, которое во многом было связано с появившимися в русской зарубежной прессе обвинениями барона П.Н. Врангеля в отсутствии с его стороны заботы об эвакуированных из Крыма частях русской армии. В ответ на демарш барон издал специальный приказ, в котором прямо называл лидера кадетов врагом: «Мною только что отдан приказ о целом, ряде мер для облегчения материального положения военнослужащих и ассигнованы средства для улучшения их быта. На местах групповых работ приказано оборудовать бани, читальни и т. д.; отпущены суммы для обеспечения в течение зимних месяцев безработных, для ежемесячных пособий находящимся при частях инвалидам и семьям военнослужащих; приказано оборудовать околодки на местах работ; отпущены средства для училищ и проч. Всё это хорошо известно войскам. Вместе с тем в части зарубежной русской прессы, враждебной армии и мне (руководимая г-ном Милюковым газета “Последние новости”), появился ряд статей с указанием, что “на голодающее офицерство заботливость врангелевских чиновников во всяком случае не распространяется” и что средства, поступающие в моё распоряжение, идут на “безбедное существование врангелевских штабов”. Приказываю ознакомить г.г. офицеров, солдат и казаков с означенными статьями органа г-на Милюкова, лишний раз рисующими нравственный облик наших врагов» [1. 286].

Бывший министр стал особенно ненавидим правыми монархистами после того, как провозгласил в 1920 году «новую тактику», которая заключалась в прекращении вооружённой борьбы с большевиками и, как следствие, в отказе от необходимости сохранения и финансирования боевых структур ветеранов Добровольческой армии. Не забыли они и его знаменитую речь, произнесённую в Государственной думе 1 ноября 1916 года, в которой кадет обвинил императрицу Александру Фёдоровну и премьер-министра России Бориса Штюрмера в подготовке сепаратного мира с Германией. Стоя на трибуне, Милюков рефреном повторял вопрос, обращённый к собравшимся в зале заседаний депутатам: «Что это, глупость или измена?»

Таборицкий. Фото из Центрального государственного архива Берлина (Земельный архив)

В день покушения экс-министр выступал в переполненной (собралось более 1500 зрителей) берлинской филармонии с лекцией «Америка и восстановление России». После её окончания, когда он возвращался в президиум, Шабельский-Борк неожиданно вскочил со своего места в третьем ряду и с криком: «Я мщу за царскую семью!» открыл прицельный огонь по Милюкову, который только каким-то чудом не пострадал. Второй нападавший тремя выстрелами в спину смертельно ранил попытавшегося помешать преступникам соредактора газеты «Руль», известного учёного-криминалиста В.Д. Набокова – отца начинающего писателя Владимира Набокова и, как выяснилось, крупного масона¹⁵.

Во время покушения были ранены ещё 9 человек из числа зрителей, в том числе редактор «Руля» Каминка, руководитель берлинского комитета демократической группы партии СР Эльяшев, врач Аснес. Несмотря на панику, на которую рассчитывали нападавшие при отходе с места преступления, они были схвачены полицией.

Процесс по делу о покушении на П.Н. Милюкова проходил 3–7 июля 1922 года в уголовном суде берлинского района Моабит. Защитниками террористов выступали известные адвокаты Зак и Андерсен, построившие свою позицию на том, что следствию так и не удалось точно установить обстоятельства совершённого преступления, например стрелял Таборицкий или нет, хотя непосредственные свидетели преступления показали, что именно он смертельно ранил Набокова. В ходе следственных действий в чемодане Шабельского-Борка обнаружили сборник «10 заповедей монархиста» с дарственной надписью автора книги полковника гвардии Винберга на титуле и портрет императрицы Александры Фёдоровны. «Идейный» террорист благородно взял всю вину за содеянное на себя, пытаясь убедить следствие, что он является единственным организатором и исполнителем преступления.

Шабельский-Борк. Фото из Центрального государственного архива Берлина (Земельный архив)

Полиция довольно быстро установила, что Таборицкий несколько месяцев назад уже находился под следствием за избиение в берлинском метро бывшего лидера октябристов Александра Гучкова, после которого был задержан полицией, но вскоре вышел на свободу.

Согласно обвинительному акту, организатором покушения действительно был Шабельский-Борк, решивший убить П.Н. Милюкова сразу же после его демарша в Государственной Думе. Ещё в 1917 году он послал своей будущей жертве два письма с требованием обнародовать документы, подтверждающие факт коллаборации царской семьи, и, не получив ответа, стал планировать его ликвидацию. В действиях подсудимых имели место и антибольшевистские мотивы, но если левые круги настаивали на связи преступников с монархическими организациями, то правые её категорически отрицали. Газета «Последние новости» утверждала, что покушавшиеся состояли в партии монархистов, съезд которой должен был состояться в те дни в Берлине. Их лидер барон Таубе настойчиво пытался отмежеваться от причастности к совершённому террористическому акту. Некоторые журналисты утверждали, что убийство Милюкова должно было стать сигналом для осуществления других террористических атак. Сам экс-министр был уверен: «…Никаких политических доказательств связи этих лиц с группой крайних монархистов в Берлине пока не имеется. Но есть основания думать, что группа Маркова-2-го, недовольная настроением более умеренных монархистов, решила в последнее время перейти к террористической деятельности».

Пытаясь понять побудительные мотивы резонансного преступления, немецкий суд был вынужден разбираться в перипетиях российской политики накануне Октябрьского переворота, особенно принимая во внимание, что в показаниях обвиняемых было достаточно много противоречий и нестыковок. «Противоречий было так много, что наблюдатели начинали задумываться, не были ли подсудимые просто исполнителями, которые произносили заученную легенду и постоянно путались в ней».

В распоряжении полиции были данные медицинского освидетельствования нападавших, подтверждавшие наличие «у Шабельского-Борка ярко выраженных признаков дегенератства и психическую ненормальность», которые вызывали большие сомнения. Шабельский во время войны действительно был тяжело ранен и контужен, что, конечно, не могло не сказаться на его психическом состоянии, но не настолько, чтобы признавать его дегенератом. Суд проигнорировал выводы судмедэкспертов, а также то, что оба подсудимых были хроническими морфинистами. В результате проведённых следственных действий «удалось полностью установить вину» Шабельского-Борка в покушении на убийство П.Н. Милюкова с заранее обдуманным намерением, за что он был приговорен к 12 годам каторжной тюрьмы. Его подельника Таборицкого суд приговорил к 14-ти годам каторжной тюрьмы за соучастие в покушении и умышленное нанесение В. Набокову тяжелых ранений, послуживших причиной его смерти.

В своём последнем слове Шабельский, обращаясь к собравшейся в зале заседаний публике, заявил: «Я не один, за мной тысячи офицеров. От нашей мести вы не уйдёте. Ты, светлая голубка государыня, и ты, государь, просили за себя не мстить. Простите, что я не послушал вашего совета».

Надо сказать, что в случае с Шабельским-Борком мы имеем дело с действительно убеждённым в своей исторической миссии человеком, в этом смысле, без какого-либо преувеличения, он был образцовым русским офицером-монархистом. Не удивительно, что прапорщик Шабельский-Борк был одним из свидетелей, привлекавшихся следственной комиссией Н.А. Соколова, расследовавшей убийство царской семьи в Екатеринбурге.

Полицейские следователи установили, что в дальнейших планах террористов были покушения на В.П. Родзянко, В.В. Шульгина, А.И. Гучкова. Тем не менее другие их соучастники судебным следствием установлены не были. Уже 1 марта 1927 года оба осуждённых были освобождены из Бранденбургской тюрьмы по амнистии и продолжили свою политическую деятельность в Германии, при этом открыто поддержали пришедших к власти нацистов.

Несмотря на постоянный полицейский надзор за русскими эмигрантами, и те, кто действовал в составе боевых ячеек РОВС, и те, кто числился в активе ИНО, продолжали совершенствовать методы политических убийств и террористических акций. 3 ноября 1922 года в Софии член боевой террористической организации генерал-лейтенанта В.Л. Покровского Николай Бочаров смертельно ранил руководителя «Совнарода»¹⁶ и главного редактора «Новой России» Александра Агеева, а в ночь с 5 на 6 ноября было совершено покушение на корреспондента газеты «Накануне», издававшейся в Берлине, Сергея Чехотина.

Два года спустя был застрелен И. М. Каллиников – редактор софийской газеты «Русь». Его гибели парижская «Русская газета» посвятила передовую статью: «… Предательским способом из-за угла убит Иван Михайлович Калинников, редактор монархической русской газеты, издающейся в Софии. Убит коммунистами, коих он беспрестанно преследовал своими огненными статьями… Вчера майор Имбри в Тегеране, сегодня Калинников в Софии, завтра кто-нибудь в Праге или в Париже. Недаром один из сотрудников майора Имбри выехал в Европу, везя с собой список лиц, приговорённых к смерти III Интернационалом. Возможно, что в этом списке, когда он будет опубликован, мы найдём фамилию нашего безвременно погибшего товарища. Большевики чувствуют, что их дело проиграно, и, как затравленные волки, огрызаются тем больше, чем ближе их конец. Легко себе представить, какие размеры может принять террористическая деятельность III Интернационала, если они поставят её в “ударном порядке”. Весь мир взрывать не надо, а дюжину антибольшевиков подстрелить совсем нетрудно. На расходы пойдут коронные бриллианты; каторжников-убийц в рядах партии большевиков сколько хочешь; убивать из-за угла дешевле и проще, чем “революционизировать” массы. Систематический низовой террор: бить не министров и королей – это слишком сложно, – а так, средняков, общественных деятелей, сколько-нибудь выдающихся из общей сероты. Я не знаю, есть ли такой план. Но что он может существовать в Кремле, поймёт всякий».

Примерно через год, 28 сентября 1925 года, в Руссе полиция задержала предполагаемого убийцу журналиста – им оказался эмигрант И.А. Рыбаков, который на допросе заявил, что сделал это по приказу из Москвы.

Отчаянно боялся покушений на свою жизнь и бывший Председатель Временного правительства, редактор газеты «Дни» А.Ф. Керенский, который из-за собственных страхов был вынужден бежать в США. Тем более что издававшаяся в Сербии газета «Голос России» сообщила читателям, что группа монархистов во главе с князем Горчаковым за 50 000 франков наняла нескольких исполнителей для ликвидации как самого А. Керенского, так и его бывшего министра несчастного П.Н. Милюкова. Французская полиция подтвердила достоверность этой информации.

В контексте нашего разговора также вполне уместно вспомнить резонансное, если не сказать – ритуальное убийство экс-председателя Украинской Директории Симона Васильевича Петлюры, ответственными за которое до сих пор считаются советские спецслужбы.

Решение этнического еврея убить человека, которого он считал виновным в гибели своих близких во время погрома, кажется стихийным только на первый взгляд.

В 1923 году после успешной операции ИНО ГПУ, известной как «Дело № 39»¹⁷, по разгрому европейского центра сторонников С. Петлюры был выманен в СССР для «продолжения борьбы в подполье» генерал-хорунжий УНР Юрко Тютюнник – один из лидеров боевого крыла украинской эмиграции. Операцию подготовил и осуществил Сергей Тарасович Даниленко-Карин, впоследствии ставший легендарным разведчиком.

С. Шварцбард на скамье подсудимых

После успешного рейда в 1921 году повстанческих отрядов численностью более 7000 бойцов через советско-польскую границу и обратно, ставшего известным как «Зимний поход Тютюнника», атаман вполне заслуженно возглавил украинскую боевую организацию в Европе и Партизанско-повстанческий штаб (ППШ), который при активном содействии польской дефензивы (военной контрразведки) расположился в польском городе Тарнув, а позднее перебрался во Львов. Генерал активно налаживал связи с оставшимися на советской территории атаманами украинских повстанческих групп, вёл переговоры с Борисом Савинковым, при содействии поляков – со штабом «Зелёного дуба» белорусских националистов атамана Деркача (Адамовича), что и привело к его неизбежному конфликту с самим Семёном Петлюрой. В ОГПУ сумели сыграть на этом желании Тютюнника стать новым вождём украинской эмиграции и создать свою резидентуру на советской части Украины. В ходе акции чекистами впервые были опробованы методы масштабной дезинформации противника – лидерам эмигрантов представили специально созданную антисоветскую организацию и уже от её имени втянули их в оперативную игру, известную как операция «Щирые».

Генерал Тютюнник отправился в СССР для встречи с представителями организации «Вища вшскова рада». Помимо фиктивной «рады», сотрудники ГПУ из своих агентов во главе с бывшим офицером УНР Петром Трофименко (он выступал как атаман Гамалий) ухитрились организовать «Чорноморську повстанську трупу» [1. 232].

25 мая 1926 года на углу улицы Расин и бульвара Сен-Мишель в Латинском квартале, недалеко от основного здания Сорбонского университета, убеждённый анархист Самуэль (Шулим) Шварцбард застрелил «видного борца за украинскую независимость» Симона Петлюру, которого увидел стоящим у витрины букинистического магазина. Террорист окликнул его, убедился в том, что это действительно атаман, после чего произвёл несколько выстрелов из револьвера, пять из которых попали в цель. Смертельно раненный Петлюра, оперативно доставленный в больницу, скончался через несколько часов от потери крови.

Как установили следователи, задержанный на месте преступления происходил из семьи ортодоксальных евреев, эмигрировал во Францию ещё в 1910 году, несколько лет работал часовщиком. Большинство из его близких родственников, по каким-то причинам оставшихся на Украине, были зверски убиты во время Проскуровского погрома в феврале 1919 года, а его двоюродные сёстры были изнасилованы петлюровцами.

Самуэль Шварцбард был гражданином Франции – в Первую мировую добровольцем сражался в Иностранном легионе и получил за храбрость высшую награду Республики Croix de guerre – «Военный Крест». После войны он на короткий период возвратился на родину, даже успел повоевать в дивизии Григория Котовского, сменившего employ с налётчика атамана Адского на комбрига 2-й бригады 45-й стрелковой дивизии, своими глазами видел массовые убийства еврейского населения с обеих сторон.

После покушения Шварцбард даже не пытался бежать, что, по всей видимости, являлось частью общего плана – сразу же сдался полиции и был задержан. Следствие по делу продолжалось почти 1,5 года.

С началом процесса представители украинской националистической эмиграции объявили убийцу большевистским агентом, во время судебного разбирательства эту информацию адвокатам защиты удалось купировать, в противном случае нападавший в принципе не смог бы рассчитывать на снисхождение французского суда.

Вспоминая дело по обвинению офицера французского Генерального штаба майора Альфреда Дрейфуса в шпионаже, чуть было на обрушившее французскую юриспруденцию и имевшее мировой резонанс, в защиту очередного еврейского мстителя немедленно выступили Ромен Роллан и Максим Горький. Письма в поддержку арестованного отправляли из Варшавы даже потомки хронического антисемита Адама Мицкевича и т. д.

Судебный процесс, ожидавшийся как беспрецедентно резонансный, начался 18 октября. Принимая во внимание, что на столичной улице был убит хоть и бывший, но глава государства, являвшегося союзником Франции, судебная коллегия формирует первоначальное мнение о том, что преступление совершено по политическим мотивам, тем более что, по свидетельским показаниям, Шварцбард хладнокровно добил раненого, который, как утверждали свидетели, просил его пощадить, – именно на такой кровавой версии настаивало обвинение.

Так как убийца полностью признал свою вину, то ему в любом случае грозил смертный приговор. Прокурор Рейно и вызванные не только в качестве свидетелей, но и экспертов представители эмигрантских украинских организаций стараются превратить уголовное дело в громкий политический процесс по обвинению большевиков в заказных убийствах своих оппонентов за границей.

Защиту подсудимого осуществлял адвокат А. Торрес, и это было совсем не случайно.

Анри Торрес родился в семье, которая стала известной прежде всего благодаря своей правозащитной деятельности. Его дед Исайя Левален во время судебного процесса по делу Дрейфуса организовал Лигу защиты прав человека и гражданских прав. Сам Анри воевал сержантом в пехоте на германском фронте, был ранен и за храбрость на поле боя тоже был награждён «Военным Крестом». После войны он получил адвокатскую лицензию, специализировался на уголовных делах и получил известность благодаря своему участию в процессах анархистов Жермена Бертона, Эрнесто Бономини, Франциско Аскасо Абадиа, Грегорио Ховера и Бенвенутто Дуррути, позднее – Сакко и Ванцетти, то есть как адвокат он был давно и прочно связан с международным анархистским движением, щедро оплачивавшим его услуги.

Свидетель обвинения В. В. Шульгин – один из ключевых идеологов Белого движения, в период Директории находившийся в Киеве, где сумел отметиться активным сотрудничеством с французской секретной миссией, – в своих показаниях утверждал, что Шулим Шварцбард убил Петлюру «по приказу Москвы». Суд ошибочно принимает его за идейного мстителя, это, по мнению свидетеля, полная бессмыслица, так как рядовой агент ВЧК Шварцбард – всего лишь банальный исполнитель чужих приказов. В свою очередь сторона защиты потребовала от обвинения обосновать свою позицию, представив доказательства сотрудничества Ш. Шварцбарда с ОГПУ

Василий Шульгин: «У меня нет доказательств, я просто убеждён в этом».

Государственный обвинитель Сезар Кампинши в свою очередь огласил письменные показания французских генералов Табуи и Фейдеберга, утверждавших, что атаман Петлюра на самом деле был «другом и союзником» Франции.

В ответ на эти заявления адвокат Торрес представил на обозрение суду материалы, доказывающие обратное, а именно – тесное сотрудничество Петлюры с военным командованием Австро-Венгрии и Германии, которые, по свидетельству присутствовавших в зале журналистов, произвели огромное впечатление на присяжных и публику в зале.

Ещё один свидетель обвинения А.И. Удовыченко (Удовиченко) – соратник С. Петлюры, генеральный инспектор армии УНР – на судебном допросе показал, что «Симон Петлюра был другом евреев и всегда боролся с погромами».

Анри Торрес в ответ огласил документ, из которого было очевидно, что дивизия самого Удовиченко уничтожила более 100 евреев в Шаргороде в присутствии их родных, причём эти убийства совершены с крайней жестокостью.

В качестве свидетелей защиты в судебное заседание были вызваны Рувим Гринберг – председатель парижского комитета евреев, который находился в украинской командировке от французского Красного Креста, – русский эмигрант адвокат Гольдштейн, бывший председателем комиссии по расследованию еврейских погромов в Украине, госпожа Гринберг – сестра милосердия Проскуровской городской больницы, которая была ранена во время одного из погромов, штабс-капитан русской армии Сафр, чей сын-студент также был убит во время погрома в Киеве, правый кадет Слиозберг и др. Всего в судебном заседании были заслушаны показания около 400 свидетелей.

В распоряжении суда были документально подтверждённые сведения о том, что в период Директории в результате погромов на Украине было убито не менее 200 000 евреев, абсолютное большинство – по этническому признаку. Очевидцы с ужасом вспоминали «подвиги» бойцов атамана Козырь-Зырки из Овруча или, например, полковника Пяченко из Белой Церкви. Надо особенно подчеркнуть, что в массовых грабежах и бандитских налётах участвовало несколько тысяч (!) местных жителей – простых украинцев. В том же Овруче было разграблено более 1200 еврейских домов, при этом продвинутые в правовом смысле налётчики брали с хозяев «отжатого» имущества расписки о получении ими денежных средств или заставляли подписывать договора о безвозмездной передаче «майна» новым владельцам (Ларин Ю. Евреи и антисемитизм в СССР. ГИЗ М-Л., 1929).

В перерыве судебного заседания А. Торрес выступил с громким заявлением перед журналистами: «Я горжусь, что защищаю Шварцбарда, убившего убийцу. Здесь, во Франции, находится лицо, часто упоминавшийся и виновное в погромах – это Деникин. Если бы на скамье подсудимых сидел убийца Деникина, я защищал бы его так же горячо, как убийцу Петлюры».

26 октября, после 20 минутного совещания присяжные заседатели оправдали Ш. Шварцбарда¹⁸ по всем пунктам предъявленного ему обвинения.

Так что счёт резонансных политических убийств, совершённых русскими эмигрантами, уже шёл на десятки, выстрелы и взрывы гремели по всей Европе.

Позволю себе замечание по этому поводу: тот, кто сегодня ищет справедливости в европейских судах, понапрасну тратит время – его там нет, никогда не было и не будет. Для сомневающихся обращаю внимание на позицию французской прокуратуры на процессе по обвинению русского террориста П. Горгулова в убийстве, ни много ни мало, президента Франции.

Павел Горгулов на судебном заседании. Приведение свидетеля к присяге

6 мая 1932 года в особняке Ротшильда на улице Беррье в Париже планировалось открытие главного благотворительного события года – ярмарки книг писателей, участвовавших в Великой войне. Президент Французской республики Поль Думер планировал в обязательном порядке присутствовать на мероприятии, прежде всего по личным причинам: трое его сыновей – Марсель, Рене и Андре – геройски погибли на германском фронте. Вместе с главой государства на торжество прибыли министр обороны Пьетри, шеф полиции Гишар, министр юстиции Рено, при этом французский президент традиционно обходился без личной охраны. После общения с коллегами один из посетителей выставки по имени Бред (с таким пригласительным билетом в мероприятии участвовал русский эмигрант Павел Горгулов), приблизившись к Думеру, произвёл в него пять точных выстрелов из бельгийского пистолета системы «Браунинга М 1910». Гишар и Пьетри бросились вперёд, защитив президента. Террорист был схвачен и избит окружающими, при задержании он выкрикивал странный лозунг: «Фиалка победит машину!»

К сожалению, Президент Республики – любимец нации Поль Думер – скончался после хирургической операции в военном госпитале.

Личность нападавшего была довольно быстро установлена. Как следует из материалов Национального архива (фонд архива полиции F7), это было связано с тем, что «Бред» – Горгулов, имевший диплом врача, – успешно промышлял нелегальными абортами и давно находился в поле зрения полицейских. Убийство было совершено накануне парламентских выборов, и французские СМИ поспешили заявить, что его исполнитель – агент ОГПУ, а «Москва хотела повергнуть Францию в анархию». В парижскую полицию очень вовремя «с повинной» явился ещё один эмигрант по фамилии Лазарев, который заявил, что знает Горгулова как чекиста под кличкой Монгол. Появилась и ещё одна рабочая версия о том, что нападавший был завербован французскими спецслужбами для того, чтобы обеспечить на выборах победу правых. В следственных материалах говорилось, что убийца сравнительно недавно основал «Национальную крестьянскую партию», которая состояла из него самого и красивого знамени, вышитого двумя русскими танцовщицами из ночного варьете, а затем перешёл с националистических на откровенно фашистские позиции. В рабочем кафе Бильянкура хорошо помнили десяток возбуждённых русских, которые «зиговали» и выкрикивали лозунг: «Русь, пробудись!» – как известно, идеи перспективного немецкого политика А. Гитлера стремительно набирали популярность в русской эмигрантской среде.

Во время обыска у покушавшегося были изъяты ампулы с сулемой (дихлоридом ртути) – сильнодействующим ядом, – револьвер, газетные вырезки со статьями о рабочих поездках французского президента, рабочая тетрадь с надписью: «Доктор Павел Горгулов, глава русских фашистов, убивший президента Французской республики» с программой фашистской партии и стихами:

 
Несись, лесьё!
Дичись, зверьё!
Преклонись, людьё!
 

Следствие возглавлял один из лучших специалистов французской полиции Марсел Гийом¹⁹, у которого в активе уже были успешно раскрытые дела серийного убийцы Генри Ландру, банды анархистов Жюля Жозефа Бонно и русского эмигранта Александра Ставиского, обвинённого в подделке векселей на сумму 200 миллионов франков.

Дело рассматривалось судом присяжных департамента Сены в течение трёх дней 25–27 июля, защиту осуществляли известные парижские адвокаты Анри Жиро и Марсель Роже.

А. Жиро считался исключительным специалистом в уголовном праве, помимо прочих успешных дел, благодаря его работе был оправдан националист Рауль Вийен, обвинённый в убийстве политика Жана Жореса, которого Лев Троцкий называл «самым большим человеком в III Республике» (Политические силуэты, 1915). Обвиняемый провёл под следствием почти 56 месяцев. На суде адвокат сумел убедить скамью присяжных в его невиновности. В результате, несмотря на все собранные «неопровержимые» доказательства, заседатели единогласно вынесли оправдательный вердикт²⁰.

Немногим ранее был постановлен ещё один оправдательный приговор в отношении Генриетты Кайо, которая 16 марта 1914 года застрелила главного редактора газеты «Фигаро» Гастона Кальметта. Жозеф Кайо – её супруг – в разное время занимал должности министра финансов, внутренних дел, премьер-министра республики. По этой причине суд скорее напоминал эстрадное шоу.

Когда на скамье подсудимых находится жена хоть и бывшего, но премьер-министра, такое событие пропустить нельзя, поэтому в зале присутствовал весь светский Париж. По всей видимости, помощники Жозефа Кайо смогли заранее срежиссировать поведение публики: в помещении находились специальные люди, которые «регулировали градус»: подавали реплики, аплодировали, усмиряли особо «буйных».

Председатель суда Луи Альбанель был хорошим знакомым экс-премьера, поэтому не особо утруждал ни себя, ни присяжных. Главными же персонажами на импровизированной сцене были государственный обвинитель Шарль Шеню и адвокат Фернан Лабори – выдающийся юрист, в своё время защищавший Эмиля Золя и получивший европейскую известность после участия в деле Альфреда Дрейфуса после пересмотра его приговора.

Банальная история, когда личная переписка высокопоставленных супругов Генриетты и Жозефа Кайо без их разрешения была опубликована в центральной французской газете, могла закономерно закончиться для убийцы журналиста тюремным сроком, но была превращена стороной защиты в политический процесс, где его участники оказались вовлечены в дело, связанное с государственной изменой и шпионажем в пользу Германии. «При этом и Генриетта Кайо исполнила свою роль прекрасно. Вместе с Лабори они выработали особую линию поведения: ничего не отрицать, признать, что это она совершила убийство, но под действием сильных эмоций. Генриетта утверждала, что она не собиралась убивать Кальметта, она хотела просто заступиться за честь мужа. Да, у неё был с собой пистолет, да, убийство произошло, но практически случайно, непреднамеренно. В планах Генриетты было только учинить скандал» (www. diletant. media.ru.).

28 июля 1914 года присяжные заседатели после часового совещания признали Генриетту Кайо невиновной, «так как она действовала в состоянии аффекта и выстрелила случайно».

Таким образом, исходя из сложившейся, далеко не однозначной, судебной практики, позиция защиты в деле русского эмигранта была достаточно продуманной и имела перспективу.

Во время заседаний Павел Горгулов вёл себя неадекватно, что со всей очевидностью бросалось в глаза и должно было насторожить присяжных. Принимая во внимание, что бумаги, обнаруженные при обыске в квартире подсудимого, содержали детально разработанные планы войны с СССР и радикальные политические тексты, создавалось впечатление об очевидной психической болезни их автора. Более того, подсудимый называл себя «зелёным диктатором», планировал полёты на Луну, а также утверждал, что похитил 1,5-годовалого сына известного американского авиатора Чарльза Линдберга и до сих пор удерживает его у себя. Среди других своих потенциальных жертв террорист называл рейхспрезидента Германии П. Гинденбурга, предшественника президента Думера – Пьера Гастона, – президента Чехословакии Томаша Масарика, полпреда СССР во Франции В. С. Довгалевского, председателя СНК РСФСР В. И. Ленина, к тому времени уже покойного.

Адвокаты сделали упор именно на невменяемости своего подзащитного, собственно других вариантов не было. Однако предварительная медицинская экспертиза, проведенная в ходе следствия, установила, что подсудимый вменяем, адекватно оценивает свои поступки и может давать показания. Точнее, при проведении исследования мнения экспертов, а в нём участвовали самые известные специалисты, разделились 50/50. Психиатры, привлечённые стороной защиты, посчитали подсудимого сумасшедшим, стороной обвинения – адекватным человеком. Русская парижанка, писательница Г.Н. Кузнецова, присутствовавшая на процессе среди публики, вспоминала: «Один из докторов-экспертов сказал на суде: «Впечатление сумасшедшего от подсудимого объясняется его национальностью» — ну что же прозвучало вполне логично и даже актуально. Генеральный прокурор Шарль Дона-Гиг в обвинительной речи назвал преступника «диким зверем», а затем в ораторском экстазе – «Распутиным русских беженцев». Кстати, среди многочисленных представителей СМИ присутствовали специальный корреспонденты «Правды» Михаил Кольцов и «Известий ВЦИК» публицист Илья Эренбург.

Выступая на плохом французском языке с 40-минутной речью в свою защиту, подсудимый во всех российских бедах обвинил французов, а убийство их президента объяснил возмездием за то, что Франция отказалась от интервенции против Советов. В заключение П. Горгулов крикнул: «Убейте меня, как вы убили мою страну! Вы погибнете!»

Илья Эренбург в судебном репортаже для газеты «Известия» описал реакцию русского террориста на приговор: «Горгулов был высокого роста, крепок; когда он выкрикивал путаные, сбивчивые проклятия на малопонятном французском языке, присяжные, по виду нотариусы, лавочники, рантье, испуганно ёжились… Помню страшную картину. Ночью, при тусклом свете запылённых люстр, судебный зал напоминал театральную постановку: парадные одеяния судей, чёрные тоги адвокатов, лицо подсудимого, зеленоватое, омертвевшее, – всё казалось неестественным. Судья огласил приговор. Горгулов вскочил, сорвал с шеи воротничок, как будто торопился подставить голову под нож гильотины, и крикнул: “Франция мне отказала в виде на жительство!”»

В журнале «Time», редакция которого очень внимательно следила за резонансным процессом, была опубликована альтернативная версия последних слов подсудимого: «Я умираю героем для себя и своих друзей! Да здравствует Франция, да здравствует Россия, я буду любить вас до самой смерти!»

Надо сказать, что во Франции, впрочем, как и в других странах Европы, личный статус иностранца (т. е. его личная дееспособность, семейное положение и наследственное право) обычно определялся национальным законом страны, гражданином которой он являлся, а не его местожительством в момент совершения правонарушения, как в данном случае. До восстановления дипломатических отношений с СССР французские суды игнорировали положения декрета ВЦИК от 15 декабря 1921 года о лишении гражданства некоторых категорий лиц, находившихся за границей, и рассматривали эмигрантов исключительно как российских граждан, de facto по-прежнему подчинённых праву Российской империи.

Во Франции же октябрьские события 1917 года вообще рассматривались как ещё не завершённый революционный процесс – в окончательную победу большевиков французы не верили. Более того, судебная практика III Республики исходила из аксиомы о фактическом отсутствии правосудия в советской России. В результате 28 апреля 1925 года Министерство юстиции разослало прокурорам судебных палат циркулярное письмо «О законодательстве, подлежащем применению в отношении русских во Франции».

В отношении актов и законов, совершённых до 28 октября 1924 года (дата признания Францией СССР) циркуляр предоставлял судам определять их юридическое значение на основании русского закона, при действии коего они были совершены. Относительно деяний, произошедших после признания СССР, к русским эмигрантам в качестве закона применялось французское право.

Однако в ходе политических процессов судами, как правило, применялось специфическое право, на практике довольно далёкое от действующего уголовного закона, вопреки вечному римскому постулату ludicis est ius dicere, non dare (судье подобает творить суд, а не создавать право – лат.).

Оправдательный приговор психически нездоровому, что было очевидно, эмигранту, хоть и покушавшемуся на президента П. Думера, не был бы принят французским обществом ни при каких обстоятельствах. Ожидаемо, что коллегия присяжных признала подсудимого виновным в совершении политического убийства и приговорила его к гуманной смертной казни – гильотине.

В своей кассационной жалобе защитники, обжалуя приговор, пытались обратить внимание суда на имевшиеся в деле нарушения норм как уголовного закона, так и Конституции республики, поскольку совершённое убийство, по их мнению, следовало рассматривать не как политическое. Защитники настаивали на том, что применение положений статьи об «оскорблении Величества» (crimen laesae majestatis), которая существовала в уголовном кодексе Франции со времён Наполеона III, в данном конкретном случае неправомерно и не может быть применено, как минимум из-за своей архаичности.

Позиция адвокатов о невменяемости подзащитного получила поддержку Международной лиги по правам человека, которая, помимо других задач, осуществляла миссию правового наблюдения в судах, на которых присутствовали её представители с целью установления фактов и определения лиц, ответственных за нарушения прав человека.

Однако смертный приговор в данном случае был предрешён, так как кассационная инстанция в соответствии с процессуальным законом не обладала компетенцией принимать собственные решения по оспариваемым делам, а могла лишь отменять судебные решения по ним и передавать их для повторного рассмотрения в другие суды той же инстанции. Сам же Кассационный суд ограничивался ответами на вопросы, которые касались законодательства и правильности его применения в том или ином споре. Таким образом, жалобы, представленные на его рассмотрение, приобретали форму т. н. «чрезвычайного обращения за помощью» (voie de recours dite extraordinaire).

Альбер Лебрен, избранный новым французским президентом, ожидаемо отказался помиловать Павла Горгулова, и 14 сентября 1932 года тот был казнён на гильотине потомственным палачом Анатолием Дейблером. Формально казни проводились публично, но в этот раз власти резонно опасались беспорядков: «Кто их знает, этих русских?» Мероприятие провели у здания тюрьмы Санте на бульваре Араго, но даже в этом случае поглазеть на эффектное зрелище собралось не менее 3000 человек. Перед казнью, по существовавшему правилу, взвод национальной гвардии салютовал осуждённому. После исповеди православному священнику Павел Горгулов сказал, что надеется, что его ещё не родившийся ребёнок не станет коммунистом. При этом, следуя к месту казни, он громко пел польский гимн ноябрьскому восстанию 1831 года, более известный как «Варшавянка».

Хорошо знавший Горгулова по совместным занятиям в литературном кружке Василий Яновский – человек невероятно многогранный, талантливый и активный – в своих мемуарах «Поля Елисейские» писал: «Горгулов умер среди толпы чужих, на манер Остапа Бульбы (“слышишь ли ты меня, батько”). В другое время, под иными звёздами, в знакомой среде из него вышел бы, пожалуй, ещё герой». [1. 297]

В попытке отмежеваться от громкого политического убийства, представители самых разных эмигрантских течений В. Маклаков, А. Карташёв, В. Коковцов, генерал Е. Миллер, только что возглавивший РОВС, и др. направили обращение премьер-министру А. Тардье, с отдельным заявлением выступили представители казачества и известные русские писатели-эмигранты и т. д.

Управляющий русскими православными приходами Московской патриархии в Западной Европе митрополит Евлогий (Георгиевский) в Александро-Невском соборе отслужил панихиду о новопреставленном рабе Божием Павле Думере.

После резонансного покушения в руководстве Союза резонно опасались санкций со стороны властей, тем более что во французской печати вовсю педалировалась тема о принадлежности убийцы к Белому движению – в полицейских отчётах не случайно упоминалось о его контактах с Борисом Савинковым – европейским террористом № 1. В свою очередь контрразведка РОВС считала П. Горгулова секретным агентом НКВД.

При жизни казнённый, помимо прочих талантов, был известен и как посредственный писатель. Владислав Ходасевич в статье «О горгуловщине» довольно саркастически описывал его литературное творчество: «Горгуловская бессмыслица по происхождению и значению ничем не отличается от бессмыслиц, провозглашаемых (именно провозглашаемых— пышно, претенциозно и громогласно) в других сочинениях того же типа. Форма и содержание этих бредов, по существу, безразличны… О, если бы дело шло просто о сумасшедших! К несчастью, эти творцы сумасшедшей литературы суть люди психически здоровые. Как и в Горгулове, в них поражена не психическая, а, если так можно выразиться, идейная организация. Разница колоссальная: нормальные психически, они болеют, так сказать, расстройством идейной системы. И хуже, и прискорбней всего, что это отнюдь не их индивидуальное несчастье. Точнее – не только они в этом несчастье виноваты. В них только с особой силой сказался некий недуг нашей культуры…

Настал век двадцатый. Две войны и две революции сделали самого тёмного, самого уже малограмотного человека прямым участником величайших событий. Почувствовав себя мелким, но необходимым винтиком в огромной исторической мясорубке, кромсавшей, перетиравшей его самого, пожелал он и лично во всём разобраться. Сложнейшие проблемы религии, философии, истории стали на митингах обсуждаться людьми, не имеющими о них понятия…

На проклятые вопросы в изобилии посыпались проклятые ответы. Так родилась горгуловщина – раньше Торгу – лова. От великой русской литературы она унаследовала лишь одну традицию, зато самую опасную: по прозрению, по наитию судить о предметах первейшей важности…

Мыслить критически эти люди не только не в состоянии, но и не желают. Любая идея, только бы она была достаточно крайняя, резкая, даже отчаянная, родившаяся в их косматых мозгах или случайно туда занесённая извне, тотчас усваивается ими как непреложная истина, затем уродуется, обрастает вздором, переплетается с обрывками других идей и становится идеей навязчивой. Тяжело сказать это – но, кажется, горгуловская «идея» наполовину вышла из блоковских «Скифов». Если бы Блок дожил до Горгулова, он, может быть, заболел бы от стыда и горя».

Антирусских проявлений со стороны влиятельных националистических и ветеранских организаций французским официальным властям удалось избежать. «Франция оказалась великодушнее, чем ожидали даже искренние её друзья», – позднее написал по этому поводу религиозный философ и публицист Г.П. Федотов.

Пожалуй, самым запомнившимся последствием всей этой громкой истории стало самоубийство бывшего корнета 5-го гусарского Александрийского полка Добровольческой армии Сергея Дмитриева. Бывший гусар, эмигрировав в Париж, долгое время перебивался случайными заработками: был чернорабочим, мыл посуду в маленьком ресторанчике на Монмартре и т. д. Когда он узнал, что русский убил президента Франции, то зачем-то выбросился из окна шестого этажа дома, в котором жил. Перед суицидом оставил записку: «Умираю за Францию». Всё-таки странные люди эти русские…

Резонансный террористический акт потребовал специального заявления Коминтерна от имени его Исполкома, которое было опубликовано в газете «Правда» 8 мая 1932 года: «Агентство “Гавас” сообщает, что в результате важного совещания, на котором присутствовал Тардье и ряд министров, выпущено официальное «коммюнике», в котором говорится о том, что убийца президента Думера принадлежит к «панрусской партии необольшевистского характера», инспирируемой III интернационалом.

Исполком Коммунистического интернационала с возмущением протестует против клеветнических измышлений агентства “Гавас”, пытающегося обелить русских белогвардейцев и перенести ответственность за провокационный акт фашиста Горгулова на Коммунистический интернационал.

Не говоря уже о том, что Горгулов является злейшим врагом коммунизма, что явствует из его брошюры и его показаний, – всему миру известно, что Коммунистический интернационал является я международной массовой организацией рабочего класса, в соответствии со своей программой всегда самым решительным образом отвергал и отвергает индивидуальные террористические покушения.

7/V/32 г. Исполнительный комитет Коммунистического интернационала: Пик (Германия), Шильдс (КП Англии), Мануильский (ВКП(б), Швабова (КП Чехо-Словакии), Дерюмо (КП Франции), Фурини (КП Италии), Катаяма».

Признаться, иногда в таких тонких делах, как ликвидация политических лидеров других государств, «влияние Москвы» могло неожиданно проявиться самым экзотическим способом.

22 июня 1922 года ветеранами Первой мировой войны, затем ставшими бойцами Ирландской республиканской армии (ИРА) – командиром батальона Реджинальдом Данном и Джозефом О’Салливаном, первым заместителем коменданта этой организации, – был застрелен фельдмаршал, член английского парламента сэр Генри Уилсон. Убитый парламентарий был национальным героем Великобритании, и его смерть от пуль ирландских сепаратистов вызвала бурю возмущения в стране. Лондонский суд, с учётом десятка очевидцев преступления и признательных показаний самих нападавших, рассмотрел дело в упрощённом порядке. Совещание судейской коллегии, в итоге постановившей смертный приговор, продолжалось всего три минуты. Но тут 26 июля в адрес лидеров рабочей партии Великобритании поступила телеграмма по поводу судебного вердикта, в которой в довольно резких выражениях был заявлен протест против этого несправедливого решения, самой судебной процедуры, в том числе запрета суда на выступления осуждённых в свою защиту, а также содержались требования повлиять на премьер-министра в смысле пересмотра постановленного приговора.

Драматизм ситуации заключался в том, что это послание на правительственном бланке поступило из Москвы и было подписано Карлом Радеком – членом исполкома Коминтерна – и Николаем Бухариным – кандидатом в члены Политбюро ЦК РКП(б). Они же потребовали немедленно допустить к защите подсудимых представителей III Интернационала. Статья в лондонской газете, сообщившей эту сенсационную новость, называлась “Kremlin comedians”. Довольно трудно не согласиться с такой позицией лондонских журналистов.

Если показательное убийство виновника еврейских погромов на Украине атамана С. Петлюры прежде всего из-за своей «показательности» было явлением единичным, то боевая активность в Европе членов армянской националистической партии Дашнакцутюн, среди которых было достаточно агентов ИНО ОГПУ, превзошла все ожидания.

После кровавых событий, произошедших в Османской империи в период с 1915 по 1918 год, в ходе которых были зверски убиты более миллиона армян, причём в основном женщин и детей, члены правительства, виновные в этнических чистках, с помощью немецкого посольства сумели покинуть Константинополь. Лишённый поста, бывший глава правительства (великий визирь) Османской империи Мехмет Талаат вместе с другими лидерами младотурок Энвером-пашой, Джемалем-пашой, Джемалем Азми, Назым-беем, Османом Бедри и Бахаеддином Шакиром – руководителем «Особой организации» – военной контрразведки, в ночь с 1 на 2 ноября 1918 года сумели сбежать из столицы на торпедном катере кригсмарине.

Вялая попытка экстрадиции высокопоставленных беглецов, предпринятая официальными османскими властями, несмотря на наличие смертных приговоров, постановленных в отношении них Константинопольским военно-полевым судом, ожидаемо потерпела неудачу, и прежде всего из-за позиции МИД Германии. Министр иностранных дел Вильгельм Зольф отклонил законное требование о выдаче преступников на том основании, что «Талаат был лоялен к нам, и наша страна остаётся открытой для него».

Праворадикальные армянские националисты не могли смириться с тем, что главные виновники поистине средневековых зверств в отношении мирного населения получили возможность безбедного и комфортного существования в Германии. В ходе реализации секретной операции «Немезис», целью которой было физическое устранение турецких чиновников и политиков, виновных в геноциде армянского народа, 15 марта 1921 года на берлинской Гарденбергштрассе Согомон Тейлирян застрелил М. Талаата, который после побега жил в собственном доме под именем Али Сали-бей (Сей).

Убийце, несмотря на наличие десятков свидетелей, удалось скрылся с места преступления, однако вскоре он вернулся, так как не был уверен в гибели своей жертвы, после чего его задержали полицейские.

Ситуацию существенно осложнял тот факт, что за несколько дней до этого покушения Тейлирян успел смертельно ранить Арутюна Мкртчяна, который был личным осведомителем великого визиря и передал тому список наиболее известных представителей армянской интеллигенции (более 250 человек), скрывавшихся от турецких властей. Однако обвинение арестованному было предъявлено только в отношении умышленного убийства бывшего премьера союзного Германии государства.

Всего через 2,5 месяца обвинительное заключение и материалы предварительного следствия поступили в Берлинский окружной суд III (Landgericht Berlin III), находившийся в районе Моабит.

Как известно, в отдельных случаях правосудие бывает чрезвычайно зависимо от имеющихся у сторон финансовых ресурсов. Следуя такой логике, партия «Дашнакцутюн» сумела собрать с представителей армянской диаспоры, в основном американской, около 300 000 марок для оплаты услуг трёх самых известных берлинских адвокатов – тайного советника юстиции доктора Адольфа фон Гордона, советника юстиции доктора Йоханнеса Вертхауэра и тайного правительственного советника доктора Теодора Нимейера, профессора права Кильского университета, которым заплатили невероятно большой гонорар в 75 000 марок каждому. Государственным обвинителем был назначен прокурор Голник, судебную коллегию возглавил Эрих Лемберг. В соответствии с процессуальным законом дело слушалось с участием присяжных.

Позиция защиты первоначально строилась на обвинении самой жертвы в совершении ею массовых убийств. Ещё находясь в должности министра внутренних дел Османской империи, Талаат и сам не особо скрывал своей позиции по отношению к иноверцам, в беседе с послом США Генри Моргентау (кстати, этническим евреем) он говорил: «…мы уже избавились от трёх четвертей армян, их больше не осталось в Битлисе, Ване и Эрзеруме. Ненависть между армянами и турками в настоящее время так сильна, что мы должны покончить с ними. Если мы этого не сделаем, они будут нам мстить»

Так в ходе судебных слушаний европейцы впервые узнали о геноциде армянского населения. Даже позднее опубликованный в Берлине стенографический отчет о состоявшемся суде назывался «Судебный процесс Талаата-паши».

При этом защита и сама не видела правовых оснований для оправдания взятого с поличным убийцы, первоначально рассчитывая только на его помилование, тем более с учётом побудительных мотивов, приведших его на скамью подсудимых. Переживший мучительную смерть своей семьи, изнасилование сестёр, которое произошло на его глазах, С. Тейлерян признавался в убийстве, но при этом не признавал себя виновным.

В ходе прений сторон адвокату доктору Й. Вертхауэру удалось убедить присяжных в том, что если константинопольский военно-полевой суд уже приговорил Талаата-пашу к смертной казни, то его убийца никак не мог быть признан немецким судом виновным, так как, хоть и самовольно, но выступал в качестве орудия правосудия, имея при этом личные мотивы. Эта же позиция была существенно усилена и аргументирована его коллегой профессором Нимайером.

Адвокат А. фон Гордон обратился к присяжным: «Господа, думаю, этих разъяснений достаточно, чтобы вы могли определить, какую занять позицию. Знаю, что могут сказать, что тем не менее обидно, что на германской земле убит один из гостивших на ней. В наше время, когда везде идёт борьба, когда между армянами и турками ещё продолжаются бои, с имеющимися фактами необходимо смириться. Каждому известно, что в период правления Талаата пролилось море крови и был уничтожен по меньшей мере один миллион человек – женщин, детей, старых, молодых. И если на улице Гартенберг к этому прибавилась ещё одна капля крови, мы должны тешить себя тем, что живём в страшное время. Я не преследую мысли здесь дать конечную оценку Талаату-человеку, но одно должен сказать. Несомненно, и он с рядом своих товарищей стремился уничтожить армянский народ для того, чтобы создать чисто турецкое большое государство. Несомненно, для этого он применил меры, которые для нас, европейцев, неприемлемы. Но когда говорят, что в Азии жизнь ценится очень дёшево и подобные ужасы можно понять, не надо забывать, что в той же Азии находятся буддисты, которые с нежностью относятся, в частности, к человеку и даже к животным. Тем не менее я не хочу сделать ответственным человека, который лежит под землёй. Ему соответствует то, что сказали два гениальных француза – Гюстав Ле Бон и Анри Барбюс – об ужасах мировой войны: «За отдельными деятелями стоят духи, демоны, которые ведут их, они только примитивные орудия масс, правильных или ложных идей, наитий, которые разбрасывают людей по сторонам, словно шахматные фигурки. Эти деятели думают, что имеют волю, между тем в реальности они действуют под давлением». Как бы ни было ужасно то, что имело место, тем не менее мы не должны быть такими мелочными, чтобы всё это навязать несчастным личностям. Но ещё страшнее может стать, если немецкий суд к этой судьбе присовокупит спокойно созерцающую бесчестие истину в отношении этого человека, подвергнутого беспримерным испытаниям…»

Однако в ходе судебного следствия стало понятно, что, настаивая на политическом характере совершённого преступления, защита приведёт скамью присяжных к неизбежному признанию виновности подсудимого, которая, безусловно, будет рассматриваться сквозь призму его личной трагедии, но тем не менее… Учитывая, что международный резонанс у процесса был масштабным, его политические цели, которые были намечены Дашнакцутюн изначально, были достигнуты. Адвокаты изменили линию защиты, поставив перед судом присяжных вопрос о вменяемости преступника.

По ходатайству защиты суд привлёк пятерых экспертов, поставив перед ними вопрос о психической вменяемости подсудимого и его способности критически оценивать свои действия и поступки. Психиатры пришли к общему выводу о том, что Тейлирян страдает от регулярных приступов эпилепсии из-за того, что он пережил в 1915 году, а также сошлись во мнении, что его состояние по своим признакам похоже на последствия посттравматического стрессового расстройства. Тем не менее доктор медицины Роберт Стормер посчитал, что подсудимый совершил преднамеренное убийство, которое не имеет никакого отношения к его психическому состоянию. С такой позицией не согласился профессор Гуго Липманн, посчитавший, что Тейлирян стал «психопатом» в результате пережитого глубокого стресса, связанного с убийством его семьи, – следовательно, не мог нести ответственности за содеянное. Профессор Ричард Кассирер также утверждал, что «эмоциональная турбулентность была основной причиной его состояния» и что аффект эпилепсии полностью изменил его личность. Профессор Э. Форстер в судебном заседании показал, что травматический опыт во время войны не вызвал у подсудимого новых патологий, а лишь выявил те, которые уже существовали, но подтвердил вывод о том, что Тейлириан не может нести ответственности за свои действия. Последний эксперт, Бруно Хааке, также поставил диагноз «аффектная эпилепсия» и полностью исключил возможность того, что Тейлирян мог сформулировать какие-либо действия по собственной воле.

После рассмотрения судом результатов психиатрической экспертизы адвокат доктор Й. Вертхауэр обратился к присяжным: «Господа присяжные, в предложенных вам опросных листах вы должны, во-первых, найти вопрос, относящийся к убийству. На этот вопрос вы должны ответить “да” или “нет”. И вот это есть предмет нашего рассмотрения. В отношении преднамеренности убийства вы должны дать отрицательный ответ, об этом я считаю лишним говорить. Я буду говорить только о том, должны вы ответить “да” или “нет” на вопрос в отношении убийства. Уже вопросник даёт вам основание для ответа “нет”, потому что там не сказано: “Убил ли обвиняемый Талаата-пашу?” А сказано: “Виновен ли обвиняемый в убийстве Талаата-паши?” Каждый человек чувствует, что обвиняемый должен быть признан невиновным. Несчастье в том, что вы, может, призадумаетесь о том, что обвиняемый убил человека. Не требует ли закон осудить его? Должен сказать, что с позиции того же закона это неправильный вывод. Согласно нашему германскому закону, следует признать обвиняемого невиновным. То, что чувствует здесь каждый человек в данном случае, не то же, чего требует закон. Защита совершенно не имеет намерения несправедливым решением опорочить славу германского права, представителями которого являетесь вы, так же, как и мы. Весь мир смотрит на нас, и ваше решение должно быть таким решением, чтобы даже после многих тысяч лет имело ценность в качестве решения права. Наш уголовный кодекс имеет общую и особенную части. В одной статье этой последней сказано: “Тот субъект, который умышленно убивает человека и т. д., признаётся виновным в убийстве”. Но общая часть относится к каждому частному случаю отдельно. В этой части 51-я статья указывает, что в определённых случаях наказание не предусмотрено, если даже совершено одно из преступлений, упомянутых в особенной части, – воровство, убийство и т. д. Это та статья, которая относится к умственному и душевному состоянию совершившего преступление. Двумя статьями ниже есть другая, содержанием которой является “необходимая оборона”, под которой понимается сопротивление нападению. Но в третьей части той же статьи сказано, что даже если необходимости в обороне не было, однако если данное лицо, поддавшись страху и панике, перешло границы необходимой обороны, опять оно освобождается от наказания. В отношении первого вопроса постановление высшей инстанции таково: если состояние невменяемости определённо принимается в качестве основы для отрицания наказания, при этом обстоятельстве уже недостаточно общего определения преднамеренности, но необходимо мотивировать, что совершивший поступок в данный момент не был ни в одном из состояний, предусмотренных статьёй 51. Недостаточно сказать, что суд не имел никакого основания признать невменяемость, наоборот, следует однозначно установить, что субъект в момент совершения действия не был ни в одном из состояний, предусмотренных статьёй 51. Значит, следует положительно установить, что не существовало мешающих воздействий. Если в этом есть какое-либо сомнение, то в таком случае обвиняемый должен быть признан невиновным. Это то, о чём немного ранее вам уже пояснил д-р фон Гордон, говоря о разрушении свободной воли и о целостности “я”. Я хотел бы добавить одну вещь. С незапамятных времён в народе в виде пословицы распространено выражение: ”У человека голова идёт кругом”. Это означает, что, во всяком случае, нарушено свободное сознание. В этом состоянии человек делает то, что в любом другом случае не сделал бы. Разрешите припомнить одно постановление высшей инстанции. Один субъект, обладающий чувством противоречия, идёт в церковь. Священник проповедует на тему, которая абсолютно противоположна мнению этого субъекта. Он слушает со всё большим интересом. Возбуждается и затем настолько забывается, что громко кричит: “Молчи, ты лжёшь!” Этого субъекта судят за то, что помешал ходу мессы. Но его признают невиновным, потому что под воздействием сказанного священником его сознание смешалось и кровь так сильно ударила ему в голову, что в эту минуту он уже не владел собой».

В итоге суд решил, что подсудимый действовал под «психологическим принуждением», то есть С. Тейлирян был признан сумасшедшим, неспособным распознавать моральную природу своего поступка.

Присяжные заседатели полностью оправдали Согомона Тейлиряна, который был отпущен на свободу в зале суда.

Аудитория встретила оглашение вердикта председателем скамьи присяжных Отто Райнике громом аплодисментов и овацией. Таким образом, впервые в истории мировой юриспруденции виновным был признан не убийца, а его жертва.

После очередного резонансного процесса, закончившегося оправданием преступника, ликвидация оставшихся виновников массовых этнических убийств была только делом времени: 18 июля 1921 года в Константинополе был застрелен лидер партии «Мусават» Бехбуд Дживаншир хан – бывший министр внутренних дел Азербайджана, ответственный за массовую расправу над 30 000 армян в Баку, затем 5 декабря 1921 года в Риме ещё один бывший великий визирь Османской Империи – Сайт Халим – был убит Аршавиром Ширакяном, который затем вместе с Арамом Ерканяном застрелил Джемаля Азми, за свои зверства прозванного «мясником Трапезунда»; начальник турецкой контрразведки Бахаттин Шакир закончил свою жизнь на одной из берлинских улиц, Ахмет Джемаль был найден мёртвым в центре Тбилиси и т. д.

Как мы видим, все описанные судебные процессы, при всех их видимых различиях, связанных с выбранной тактикой защиты или особенностями правоприменения, были схожи в оценке политических мотивов совершённых убийств. Во всех перечисленных примерах суд сознательно уклонялся от исследования собственного уголовного дела, уделяя особое внимание показаниям бесчисленных свидетелей, не имевших формально никакого отношения к совершённому преступлению.

И уж совсем несложно представить себе, каким было бы аналогичное заседание суда над возможным «убийцей» Владимира Маяковского, «воспевавшего кровавый большевистский режим», в любой европейской стране, с участием тех же самых свидетелей, которые представили бы многочисленные доказательства преступлений и злодеяний большевиков: одной только харьковской «чрезвычайки» было бы вполне достаточно для оправдания благородного мстителя, пролившего кровь знаменитого советского поэта на парижскую мостовую.

 
Плюнем в лицо
той белой слякоти,
сюсюкающей
о зверствах Чека!
 

(Маяковский В.В. Владимир Ильич Ленин)

Собственно, поэтому и является вполне закономерным вопрос о том, что было бы в том случае, если бы ИНО ОГПУ получил указание на устранение советского литератора за пределами СССР, смогли бы чекисты разработать такую относительно несложную ликвидацию силами своей агентуры среди антисоветски настроенной эмиграции? Например, в том же Париже, где число ненавидевших В.В. Маяковского было просто запредельным, сымитировать случайную уличную драку в криминальном районе площади Pigalle не представляло никакого труда, а уж тем более организовать его «ритуальное» убийство кинжалом полубезумным бывшим лейб-гвардии корнетом типа Дмитриева. Организация такой ликвидации в СССР, конечно, была бы проще, но имела существенный недостаток – списать политическое убийство на «озверевших врагов-троцкистов» могло и не получиться.

В этой связи, конечно же, не стоит забывать о том, как в январе 1929 года курсантом Московской пехотной школы Лазарем Коленбергом²¹ на квартире при курсах усовершенствования командного состава РККА «Выстрел» был застрелен 43-летний преподаватель тактики, легендарный генерал Яков Слащёв (Крымский)²², амнистированный большевиками и перешедший к ним на службу.

Или о том, как бывший одесский авторитет с погонялом Майорчик из ОПГ Мишки Япончика – Мейер Зайдер – в 1925 году застрелил легендарного комкора Григория Котовского. Сдавшийся милиции сразу же после совершённого убийства, легендарный налётчик признал свою вину, был приговорён к 10 годам лишения свободы, в лагере возглавлял клуб художественной самодеятельности (то есть из авторитетов был определён в «козлы») и, не просидев и трёх лет, вышел на свободу по УДО. При этом версия о его сотрудничестве с румынскими спецслужбами, которая рассматривалась следствием в качестве основной, из мотивировочной части его приговора чудесным образом была изъята. Позднее, по версии следствия, он был убит так и неустановленными сослуживцами легендарного героя Гражданской войны, отомстившими за своего командира.

Актёр и режиссёр Соломон Михоэлс трагически погиб в результате «случайного» ДТП в Минске, а жена режиссёра Вс. Мейерхольда Зинаида Райх была зверски зарезана через три недели после ареста своего мужа… Во всех этих случаях преступники так и не были найдены. Правда, в случае с Райх обвинение всё-таки было предъявлено… соседям Мейерхольда по лестничной площадке – заслуженному артисту, орденоносцу, солисту ГАБТ Д.Д. Головину и его сыну Виталию, у которых были найдены неопровержимые доказательства совершённого ими преступления – золотой портсигар с вензелем Мейерхольда, подаренный Дмитрию Даниловичу на день рождения самим режиссёром. Но обвинили Головиных не в уголовном, а в государственном преступлении – антисоветской деятельности, и осуждены они были по п. 10 ст. 58 УК РСФСР (в ред. 1934 года). Сам Д. Головин отбыл 10 лет в Ивдельлаге, был реабилитирован только в 1965 году.

Кстати, в своих показаниях 65-летний, к моменту ареста тяжело больной Всеволод Мейерхольд-Райх не только назвал в качестве троцкистов-заговорщиков многих своих коллег и просто знакомых, с которыми он когда-то общался, но и упомянул как контрреволюционную организацию «ЛЕФ», которая, как известно, была тесно связана с Владимиром Маяковским в течение длительного времени.

Уголовное дело № 537, возбуждённое в отношении всемирно известного режиссёра, было поручено не отличавшемуся особой эрудицией капитану государственной безопасности Голованову: «Я, капитан государственной безопасности Голованов, нашёл: имеющимся агентурным и следственным материалом Мейерхольд В.Э. изобличается как троцкист и подозрителен по шпионажу в пользу японской разведки. Установлено, что в течение ряда лет состоял в близких связях с руководителями контрреволюционных организаций правых – Бухариным и Рыковым. Арестованный японский шпион Йошида Иошимасу²³ получил директиву связаться в Москве с Мейерхольдом… Установлена также связь Мейерхольда с британским подданным Грей, высланным в 1935 году из Советского Союза за шпионаж. Исходя из вышеизложенного, постановил: Мейерхольда-Райх Всеволода Эмильевича арестовать и произвести в его квартире обыск».

20 июня 1939 года в 6 часов утра в своей квартире на набережной Карповки, 13 в Ленинграде Всеволод Мейерхольд был арестован. В тот же день сотрудники НКВД одновременно провели обыски в его ленинградской и московской квартирах, на даче в Горенках, в служебном кабинете в Оперной студии имени Станиславского (ГосТиМ к тому моменту был уже закрыт).

В этом деле чекисты в очередной раз используют в оперативных целях распространение слухов о том, что режиссёр был арестован при попытке сесть в самолёт английского посла; затем, уже после убийства Зинаиды Райх, подкинули обывателям очередную идейку о её любовнике как о возможном убийце…

Обыск в квартире Мейерхольда на Брюсовом переулке проводил лейтенант ГБ Власов, который по итогам докладывал начальству рапортом: «Во время обыска жена арестованного очень нервничала, заявляя, что мы не можем делать обыска в её вещах и документах. Сказала, что напишет на нас жалобу. Её стал успокаивать сын: “Мама, ты так не пиши и не расстраивайся, а то опять попадёшь в психиатрическую больницу”. Режиссёра в это же время в спецвагоне этапировали в Москву.

Всеволод Эмильевич в ходе интенсивного дознания дал признательные показания:

«– Я возглавил организацию под названием “Левый фронт”, охватывающую театр, кино, музыку, литературу и живопись…

Вопрос следователя: А по другим видам искусства?

– В живописи, например, художник Давид Петрович

Штернберг. Он не нашёл ничего лучшего, как написать портрет врага народа Примакова……антисоветские связи были у меня и с работниками литературного фронта. Озлобленные разговоры, направленные против руководителей партии и правительства, я неоднократно вёл с Борисом Пастернаком… Аналогичные позиции занимает поэт Пяст. Вплоть до его ареста прямые антисоветские разговоры были и с писателем Николаем Эрдманом…

Вопрос следователя: И вы лично разделяли эти предательские вожделения?

– Да. Именно поэтому Эренбург прямо поставил вопрос о моём участии в троцкистской организации, на что я дал своё согласие. Тогда же была сформулирована и главная задача нашей организации: не отчаиваться в связи с арестами и пополнять свои ряды, чтобы добиться осуществления окончательной цели, то есть свержения советской власти.

Вопрос следователя: В этом направлении вы и действовали?

– Не отрицаю, что именно я вовлёк в организацию Пастернака и Олешу, а несколько позже – и Лидию Сейфуллину. Ей я поручил антисоветскую обработку писательской молодёжи, а Юрия Олешу мы хотели использовать для подбора кадров террористов, которые бы занимались физическим уничтожением руководителей партии и правительства».

Он рассказывал, что его антисоветское влияние распространялось на Сергея Эйзенштейна, озлобленно настроенного против советской власти, про своего ученика актёра Эраста Гарина, который нецелевым образом использовал бюджетные средства при съёмках комедии «Женитьба», про режиссёра Киевской киностудии Михаила Ромма, который поставил фильм по сценарию Юрия Олеши «Строгий юноша» с целью оклеветать советскую молодёжь, причисляет к антисоветски настроенным людям композиторов Шостаковича, Шебалина, Попова, Книппера, прозаиков и поэтов Сейфуллину, Кирсанова, Брика, Иванова, Федина, а также многих актёров, художников и режиссёров…

После того как Всеволода Эмильевича перестали вызывать на допросы, он решил написать собственноручные показания, они заняли 31 страницу рукописного текста. Неожиданно для следствия практически сломленный пожилой человек отказался от всех своих показаний: Эренбург в троцкистскую организацию его не вовлекал, с Пастернаком, Шостаковичем, Олешей и другими своими знакомыми антисоветских разговоров он, Мейерхольд, не вёл, и уж, конечно, ни о какой подготовке к террору не могло быть и речи…

Поверьте, никто не пытается проводить аналогии между обвинением всемирно известного театрального режиссёра, одного из первых народных артистов республики, и отношением власти к своему самому революционному поэту, но при этом у меня отсутствуют какие-либо сомнения в том, что следователь ГБ вёл бы себя как-то иначе на допросе Владимира Маяковского – троцкиста и руководителя контрреволюционной организации «ЛЕФ».

Корнелий Зелинский напечатал в 1928 году в журнале «На литературном посту» статью «Идти ли нам с Маяковским?», где писал: «Безвкусным, опустошённым и утомительным выходит мир из-под пера Маяковского (…) к новому пониманию революции можно прийти, уже перешагнув через Маяковского». Критик Давид Тальников в журнале «Красная новь» американский цикл его стихотворений иначе как «рифмованной лапшой» и «кумачовой халтурой» не называет, и далее – «перо Маяковского совсем не штык», а «просто швабра какая-то». Не отставали от «диванных экспертов» В. Насимович-Чужак, И. Гроссман-Рощин, А. Горнфельд, М. Ольшевец, И. Машбиц-Вербов, А. Сельвановский и др.

Теперь всё, что появлялось в печати за подписью Маяковского, в обязательном порядке подвергалось беспощадной критике. В 1929 году Маяковский опубликовал сборник стихов «Слоны в комсомоле», в котором впервые были напечатаны «Рассказ литейщика Ивана Козырева о вселении в новую квартиру», «Служака», «Маруся отравилась», «Марш-оборона». Несмотря на то что сборник получился действительно хороший, литературовед Б. Бухштаб, чудом не получивший тюремный срок как член неформального объединения космистов «Сосьете – Общество удовольствий», написал в журнале «Звезда» о том, что в «Слонах» всего «несколько остроумных строчек», общественная ценность стихов Маяковского «очень сомнительна» и «более чем сомнительно их художественное достоинство».

И, конечно же, очевидной иллюстрации того, как кольцо вокруг Владимира Владимировича Маяковского в буквальном смысле слова сжималось, стала его последняя встреча со студентами, состоявшаяся 9 апреля 1930 года в Московском институте им. Г.В. Плеханова (бывшем Московском коммерческом институте) на Стременном переулке. Благодаря свидетелю и непосредственному участнику этих событий Анатолию Мариенгофу мы можем восстановить практически все обстоятельства шумного мероприятия.

Итак: Маяковский серьёзно болен, у него грипп, температура, кашель, резь в глазах, но это общение с молодёжью он откладывать не хочет, в том числе и потому, что для фонда выставки «20 лет работы» срочно нужны деньги.

На выставке «20 лет работы». ГММ

Видя, в каком состоянии находится поэт, один из организаторов встречи Виктор Славинский – член «Ударной бригады Маяковского», специально созданной для изучения и пропаганды его творчества, – был возмущён тем, что в юбилейном номере журнала «Печать и революция», который уже был напечатан в типографии с большим портретом Маяковского и приветствием, и портрет, и передовая статья в прямом смысле слова были вырезаны из всех пяти тысяч экземпляров по личному указанию директора Государственного издательства Артемия Халатова. Маяковский узнал об этом перед встречей со студентами.

Поэт сохранил неизменным свой фирменный стиль общения с аудиторией, хотя и он сам, и его читатели давно стали другими. Почти через десять лет после первых футуристических турне, в 1924 году Александр Родченко записал в своих дневниках: «Нескромный он был с аудиторией; обращался резко, по-деловому. С врагами говорил громяще и уничтожающе. И от этого не любил его обыватель – тихий и скромный, мелко подхихикивающий (…) Володя поддёргивает штаны… Конечно, такого «непоэтического» поэта, несмотря на то что стихи гениальны, они принять за поэта не могут. Я много слышал тогда, что им нравятся стихи его, но выступления его они не переносят». [1,216]

Аудитория встречает поэта молчанием, никаких обычных в таких случаях приветствий, речей и аплодисментов, хотя в зале не тихие обыватели, а московские вузовцы.

«Маяковский: У меня грипп, болит горло, трещит башка. Очень хотелось поваляться дома. Но потом я подумал: “Чего только не случается с человеком, иногда он даже умирает”. А вдруг и я отправлюсь, как писал, – “в мир иной”.

 
Пустота…
Летите, в звёзды врезываясь.
Ни тебе аванса,
Ни пивной…
 
 
В зале “гиканье”, шум – такое нетипичное начало встречи студенты не оценили.
 

Маяковский: А вот, товарищи, вы всю жизнь охать будете: “При нас-де жил гениальный поэт Маяковский, а мы, бедные, никогда не слышали, как он свои замечательные стихи читал”. И мне, товарищи, стало очень вас жаль…

Кто-то из аудитории: Напрасно! Мы не собираемся охать.

 
В зале оглушительный хохот.
 

Студентка, обращаясь к собравшимся: Как вам не совестно, товарищи!

Маяковский: Мне что-то разговаривать с вами больше не хочется. Буду сегодня только стихи читать. Во весь голос!

Аудитория: Валяй!

Маяковский: Тихо-о-о! Начинает читать:

 
Уважаемые товарищи потомки!
Роясь в сегодняшнем окаменевшем
говне,
Наших дней изучая потёмки,
Вы, возможно, спросите и обо мне…
 

Студент: Правильно! В этом случае обязательно спросим!

Маяковский:

 
Профессор, снимите очки-велосипед!
Я вам расскажу о времени и о себе.
Я, ассенизатор и водовоз…
 

Аудитория: Правильно! Ассенизатор!

Маяковский засовывает руки в карманы, продолжает читать, но монотоннее и быстрее, чем обычно. Некоторые студенты громко переговариваются, некоторые делают вид, что спят, демонстративно громко похрапывая.

Маяковский:

 
Умри, мой стих…
 

Студент: Уже подох! Подох!

Маяковского забрасывают репликами: “Имеет ли это отношение к революции? Всё написано о себе. Всё это непонятно”, “Маяковский, докажите, что вас будут читать через 20 лет!”, “Рабочие не понимают Маяковского!”.

Какая-то девушка из задних рядов протестующе замахала рукой.

Маяковский: Не машите ручкой! От этого даже груши с дерева не сыплются, а здесь всё-таки человек на эстраде… Я поражён безграмотностью некоторых товарищей. Не ожидал такого низкого культурного уровня студентов высокоуважаемого учреждения!

Студент в очках (громко): Де-ма-го-гия!

Маяковский (строго): Сядьте!

Студент: Мне непонятна ваша пьеса “Мистерия-Буфф”.

Маяковский: Товарищи! Ну что же вам там непонятного? (довольно доходчиво объясняет, в чём суть революционной пьесы)

Ведущий встречи: Поступило предложение послушать “Левый марш”.

Маяковский (читает стихи):

 
Разворачивайтесь в марше!
Словесной не место кляузе.
Тише, ораторы!
Ваше
слово,
товарищ маузер…
 

Маяковский (заканчивая встречу): Товарищи! Сегодня наше первое знакомство. Немного покричали, поругались. Я понимаю, что часть осталась недовольна резкостью моего тона. Но знайте: когда спорят о литературе, нельзя быть равнодушным. Приходится драться и кричать. Через несколько месяцев мы опять встретимся. Но грубость была напрасна. У вас против меня никакой злобы не должно быть».

Как писал Дмитрий Мережковский: «Молчи, поэт, молчи: толпе не до тебя…»

Пройдёт время – некоторые студенты или, как их тогда называли, вузовцы, присутствовавшие на этой встрече, сгинут в мрачный период всенародной борьбы с троцкистской и прочими оппозициями, кто-то не вернётся с фронтов Великой Отечественной войны, кому-то повезёт и он проживёт долгую и, возможно, счастливую жизнь, но я почему-то убеждён, что ни один из её участников никогда и никому не рассказывал правды о том, как будущие советские экономисты и юристы тренировались в остроумии, освистывая и сгоняя со сцены великого поэта. Скорее всего, в сотнях своих воспоминаний, официальных и «кухонных», они будут делиться своим восторгом от общения с «глашатаем Великого Октября», фантазировать на тему своих вопросов ему и его ответов на них, в деталях опишут внешний вид поэта, восторженно добавляя детали и фразы, взятые из когда-то прочитанных книг и чужих мемуаров, увиденных кинофильмов и пр.

Вечером 14 апреля перед спектаклем в театре В. Мейерхольда на сцену вышел Феликс Яковлевич Кон – заведующий сектором искусств в Наркомпросе РСФСР: «Автор пьесы, которую вы собрались здесь смотреть, Владимир Маяковский, сегодня утром застрелился».

Утром следующего дня все центральные газеты выходят с некрологами. Один из них начинается словами: «Ушёл с поста трубадур революции. Мы осуждаем его за дезертирство из жизни, но творчество ценим, и любим». В коротком сообщении газеты «Труд» написано о том, что революционный поэт Владимир Маяковский ушёл «от жизни».

Некролог

Василий Катанян и Пётр Незнамов, тщательно подбирая слова, написали о своём друге в экстренном выпуске «Литературной газеты»: «Революционным поэтом он был не потому, что писал о революции, а потому, что писал для революции. Пролетарским поэтом он стал не потому, что сделал пролетариат своей темой, а потому, что дело пролетариата сделал своим делом».

В парижской газете «Возрождение» в «истинно либеральном» стиле опубликовал статью о Маяковском эмигрант В.Ф. Ходасевич: «Он также не был поэтом революции, как не был революционером в поэзии. Его истинный пафос – пафос погрома, то есть надругательства над всем, что слабо и беззащитно… он пристал к Октябрю потому, что расслышал в нём рёв погрома».

Борис Пастернак:

 
Никогда эпоха не простит им
Этот с горла сорванный галдёж…
Поднимая руку на маститых,
Я иду с тобою, молодёжь!
Боевая! Нападу на след твой
И уйду от бестолочи той —
Принимать законное наследство
До последней запятой.
Я ни капли в песне не заумен.
Уберите синий пистолет!
Командармы и красноармейцы,
Умер
Чуть ли не единственный поэт!
И, кляня смертельный вылет пули,
Вековую ненависть свинца,
Встать, Земля, в почётном карауле
Над последним берегом певца.
 

(Серия: Русская советская лирика.

Лирика 30-х годов. Т. 2. Фрунзе, 1970.)

Борис Корнилов, которого считали одним из лучших ленинградских молодых поэтов, когда-то буквально боготворивший Маяковского, посвятил ему стихотворение «Письмо на тот свет»:

 
…Мы читаем прощальную грамоту,
Глушим злобу мы в сердце своём,
Дезертиру и эмигранту
Почесть страшную воздаём.
Он лежит, разодет и вымыт,
Оркестровый стоит тарарам (…)
Но с открытыми головами
мы стоим —
костенеет рука,
опускаются навзничь над вами
все багровые наши шелка.
Тишь почётного караула
выразительна и строга —
так молчат воронёные дула,
обращённые на врага.
И прощаясь и провожая
вас во веки веков на покой,
к небу поднята слава большая —
ваша слава —
нашей рукой. [1.211]
 

Похороны Маяковского. У гроба Маяковского мать и сестра.

Фото С.О. Фридлянда. М., 16.IV. 1930. 23,6x29,4 см. Фото-архив «Огонек»

Так что теперь для многих молодых пролетарских писателей и поэтов Владимир Маяковский – дезертир, предатель и почему-то эмигрант.

Государственную комиссию по организации похорон возглавлял старший майор госбезопасности, член Коллегии ОГПУ Яков Агранов. В полночь гроб с телом покойного установлен в зале Клуба писателей на улице Воровского, 52. С 14 часов 15 апреля началось прощание. У гроба почётный караул красноармейцев Московской пролетарской стрелковой дивизии, писателей, вузовцев, актёров.

Похоронная процессия, впереди – грузовик с гробом В.В. Маяковского. ГММ

15, 16, и 17 апреля сюда пришли попрощаться с любимым поэтом более 150 000 человек. По официальной сводке московской милиции, в траурной процессии участвовало 60 000 жителей Москвы и специально приехавшие в столицу пролетарские делегации, но на самом деле людей было значительно больше. На этом фоне недавнее казавшееся всенародным прощание с Сергеем Есениным выглядело довольно скромно.

1.2. Литературные похороны

Надо сказать, что ритуал литературных похорон, как бы странно это ни прозвучало, сложился ещё в конце XIX века.

Первыми «невиданными… и по многолюдству, и по внешнему виду» были похороны Н.А. Некрасова в декабре 1877 года. Именно на них впервые была нарушена традиционная структура траурной процессии: священник – колесница с покойным (или гроб на руках) – провожающие.

На похоронах Н.А. Некрасова процессию «стихийно» возглавила толпа молодёжи с несколькими громадными венками, «украшенными надписями», всю дорогу певшая Трисвятое: «Святый Боже». За венками несли гроб, за ним шли близкие родственники Н.А. Некрасова, коллеги-литераторы и многочисленные поклонники различных сословий. Впервые на таком мероприятии охрану порядка взяли на себя участники шествия. Отказавшись от услуг полиции, «студенты и профессора, взявшись за руки, образовали длинную цепь» вокруг гроба и венков, защищая их от любых посягательств извне. [1.205]

На похоронах Фёдора Достоевского в феврале 1881 года в Петербурге молодые люди, по поручению организаторов обеспечивавшие безопасность, полностью контролировали многотысячную процессию. Слушатель Академии художеств И. Ф. Тюменев впоследствии вспоминал: «У Владимирской церкви… я встал в цепь вместе с двумя другими нашими учениками и всё время до Лавры шёл уже боком, держась за руки с соседями. Вокруг самого гроба род цепи составляли гирлянды из еловых ветвей, которую несли на палках как один громадный венок, окружавший и гроб, и провожающих…». Две цепи – по обе стороны процессии – образовала молодёжь и на похоронах Г.И. Успенского.

Н.С. Полищук в своём исследовании «Обряд как социальное явление» (на примере «красных похорон») отмечает, что «гражданские» (литературные) похороны совершались по православному обряду, но присущие им особая торжественность, многолюдство, широкое участие учащейся молодёжи и представителей разных сословий, включая и демократические слои городского населения (в том числе и рабочих), делали их ярким явлением общественной жизни России.

Характеризуя «гражданские» похороны 1880-х годов, литератор Г.К. Градовский писал: «Зелень и цветы венков, несомых впереди, придавали особую красоту и величавость процессии. Цветы красноречия у могилы выясняли смысл этих манифестаций, значение творчества, общественной и политической деятельности писателя. Кладбища обращались иногда в трибуну».

Гражданское, политическое значение общественных похорон последней четверти XIX столетия, пожалуй, лучше всего раскрыто в прокламации «15 апреля 1891 года. По поводу демонстрации на похоронах писателя Шелгунова». Авторами прокламации были два студента Петербургского университета. «Похороны, – писали они, – давно уже стали единственным моментом, когда читатели публично чтут своих учителей, публично выражают свою солидарность с их идеалами и тем самым оказывают нравственную поддержку живым деятелям».

После революции 1905 года торжественные похороны – шествия жертв «кровавого режима» – по-прежнему регламентируются правилами православного обряда и пока не обходятся без священника. Во всяком случае, отпевание усопшего проводится в храме или непосредственно на кладбище. Так, 9 января 1906 года рабочие Новониколаевска после траурного митинга, посвящённого годовщине «Кровавого воскресенья», направились в ближайшую церковь, чтобы отслужить панихиду по жертвам царизма. «Вся масса со знамёнами и “Марсельезой”, – вспоминает один из участников, – двинулась к железнодорожной церкви… Откуда-то притащили попа, и сколько он ни упирался, ему не помогло… он начал служить панихиду, поминая “в междоусобной брани погибших”.

– Нет, батя, ты пой “царём невинно убиенных!” – говорили рабочие». Из церкви они расходились с пением «Марсельезы», «Варшавянки» и «Дубинушки» – народного хита в литературной обработке врача В.И. Богданова и присяжного поверенного А.А. Ольхина, самодеятельных поэтов. Отказ многих священников от проведения панихид по жертвам царизма в значительной мере объяснялся нежеланием вступать в конфликт с местными властями. По крайней мере такой вывод напрашивается после знакомства с некоторыми сообщениями с мест, опубликованными в конце 1905 года в казанской газете «Волжский вестник». Так, например, священник из села Малый Толкиш Чистопольского уезда Казанской губ. в конце октября 1905 года отказался служить панихиду по павшим борцам потому, что «ему не приказано о таких людях молиться». Когда крестьяне обратились к нему вторично, «он снова отказался, указывая, что нет предписания, хотя его совесть и не запрещает этого».

Законоучитель промышленного училища в Казани, оказавшись в подобной ситуации, мотивировал свой отказ ссылкой на запрещение полиции. Протоиерей собора в г. Мензелинске Уфимской губ. отказался служить панихиду «по убитым на улицах Петербурга» без объяснения причин.

Траурный митинг во дворе Дома Писателей на улице Воровского. Фото И. Ильфа

На гражданской панихиде по В. В. Маяковскому выступили Анатолий Луначарский, Леопольд Авербах, Константин Федин, Феликс Кон, ученик Маяковского поэт Семён Кирсанов (Самуил Кортчик) прочитал поэму «Во весь голос», в паузах звучали тягучие мелодии грузинского струнного квартета, разместившегося на балконе, затем прогремел «Интернационал».

Гроб с телом установили на грузовик «Паккард», обшитый фанерой, окрашенной под металлические листы, поэтому внешне, по словам очевидцев происходящего, он был похож на чёрного стального монстра с тупым форштевнем, как у ледокола. За рулём катафалка – журналист «Правды» Михаил Кольцов. Никаких цветов. В изголовье закрепляют кованый венок из молотов, маховиков, болтов и гаек с надписью «Железному поэту – железный венок»… Идея с венком принадлежала «восходящей звезде» советской авангардной архитектуры и дизайна Владимиру Татлину.

«Железному поэту – железный венок». В. Татлин

Она не новая – в своё время на похороны Владимира Ильича Ленина личный состав 23-й Харьковской стрелковой дивизии прислал инсталляцию, в центре которой была пятиконечная звезда из кортиков, цифры XXIII из винтовочных патронов, серп и молот из деталей гранаты В.И. Рдултовского и штыка к винтовке Маузера. Конструкция была прикреплена к двум перекрещенным винтовкам Мосина, драгунским саблям и солдатским бебутам, а портрет вождя в обрамлении чёрных траурных лент разместили на бронещитке пулемёта «Максим». Кстати, подобные дизайнерские предметы, сделанные из «подручных» материалов, украшали стены многих красноармейских клубов²⁴.

А в 1928 году такой же железный венок на могилу барона П. Врангеля возложили участники 1-го Кубанского (Ледяного) похода. Он был изготовлен в виде самой почётной награды Добровольческой армии – знака первопоходника I степени в виде стального меча на фоне тернового венца из колючей проволоки, опоясанной георгиевской лентой.

Чёрный катафалк зловеще загромыхал по московским мостовым к месту проведения траурного митинга. Для тысяч собравшихся стихи погибшего поэта, подражая его сценической манере, читал Сергей Балашов – молодой артист Государственного агитационного театра. Прямо на митинге начали сбор средств на тракторную колонну имени Владимира Маяковского, имена жертвователей были опубликованы в газетах.

 
Мрачные до чёрного вышли люди,
тяжко и чинно выстроились в городе,
будто сейчас набираться будет
хмурых монахов чёрный орден.
 
 
Траур воронов, выкаймленный под окна,
небо, в бурю крашенное, —
всё было так подобрано и подогнано,
что волей-неволей ждалось страшное.
 
 
Тогда разверзлась, кряхтя и нехотя,
пыльного воздуха сухая охра,
вылез из воздуха и начал ехать
тихий катафалк чудовищных похорон…
 

(Маяковский В. В.

Чудовищные похороны. 1915)

Некролог в газете «Труд», подписанный одними инициалами Н. Б-н (Николай Бухарин), заканчивается словами: «17 апреля в 6 час. 30 мин. пополудни печь московского крематория испепелит жаром своих тысяч градусов тело поэта Маяковского. Сожжёт того, в чьём мозгу вынашивались и рождались большие и горячие мысли. Может быть, такие же горячие, как и пламя кремационной печи».

В августе 1934 года ответственный редактор газеты ВЦИК «Известия» Николай Бухарин выступал с докладом «О поэзии, поэтике и задачах поэтического творчества в СССР» на I Всесоюзном съезде советских писателей, на котором Владимир Маяковский был упомянут в историческом разделе вместе с Демьяном Бедным, сразу же после Валерия Брюсова.

После слов докладчика о Маяковском: «Кубарем катились от него враги, а он грозно наступал, его поэзия рычала и издевалась, и росла пирамида творческих усилий этого мощного, оглушительного поэта – настоящего барабанщика пролетарской революции» зал стоя аплодировал памяти легендарного поэта. Затем его имя (правда, только однажды) прозвучало в выступлении Виктора Шкловского: «Мы, в частности мы, бывшие лефовцы, сняли с жизни полезное, думая, что это эстетика; мы, будучи конструктивистами, создали такую конструкцию, которая оказалась неконструктивной. Мы недооценили человечности и всечеловечности революции – теперь мы можем решать вопрос о человечности, о новом гуманизме. Гуманизм входит в структуру эпохи. Маяковский, имя которого должно быть здесь произнесено и без которого нельзя провести съезд советских писателей (аплодисменты). Маяковский виноват не в том, что он стрелял в себя, а в том, что он стрелялся не вовремя и неверно понял революцию. Когда Маяковский говорил, что он становился на горло собственной песне, то здесь его вина в том, что революции нужны песни и не нужно, чтобы кто-нибудь становился на своё горло. Не нужна жертва человеческим песням». [2.35]

Для Н. Бухарина участие в главном писательском форуме – очевидная попытка вернуться из политического небытия, он ещё не потерял надежду на прощение вождя. Но увы, ничего хорошего из задуманного снова не получилось – увлекавшийся полемическими излишествами оратор подверг беспощадной критике большевистских «горланов» Бедного, Безыменского, Жарова, искренне считая их «барабанщиками», а похвалить решил «попутчиков»: Тихонова, Сельвинского, Пастернака.

Первый секретарь Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) А.А. Жданов докладывал И.В. Сталину и в Политбюро ЦК: «Больше всего шуму было вокруг доклада Бухарина и особенно вокруг заключительного слова. В связи с тем, что поэты-коммунисты Демьян Бедный, Безыменский и др. собрались критиковать его доклад, Бухарин в панике просил вмешаться и предотвратить политические нападки. Мы ему в этом деле пришли на помощь, собрав руководящих работников съезда и давши указания о том, чтобы тов. коммунисты не допускали в критике никаких политических обобщений против Бухарина. Критика, однако, вышла довольно крепкой. В заключительном слове Бухарин расправлялся со своими противниками просто площадным образом. Кроме этого, он представил дело так, что инстанция одобрила все положения его доклада вплоть до квалификации отдельных поэтов, канонизации Маяковского и т. д., в то время как ему прямо указывалось, что в вопросе о квалификации поэтического мастерства того или иного поэта он может выступать лишь от себя… Я посылаю Вам неправленую стенограмму заключительного слова Бухарина, где подчеркнуты отдельные выпады, которые он не имел никакого права делать на съезде» [1.50].²⁵

1.3. Новая эстетика смерти

Надо сказать, что в 1920-х кремирование было пока ещё новым, но активно внедряемым обычаем, абсолютно выпадающим из патриархальной психологии русского человека, который, как ни странно, по-прежнему верил в загробную жизнь и Царствие небесное.

Начало этому языческому, по своей сути, обряду было положено Декретом от 7 декабря 1918 года СНК РСФСР «О кладбищах и похоронах», в котором новый порядок захоронений объявлялся альтернативным и утверждалось, что о «допустимости и даже предпочтительности кремации покойников» речь не идёт. В Декрете говорилось о крематориях, которые только планировалось построить, как об объектах уже существующих: «Все кладбища, крематории и морги, а также организация похорон граждан поступают в ведение местных совдепов», при этом православная церковь, как и культовые учреждения других конфессий, из этого процесса исключены полностью. Начав с уничтожения погостов, находившихся при храмах, местные власти предлагали полную ликвидацию кладбищ городских, объясняя это необходимостью развития городских территорий, – таким образом в Москве навсегда исчезли Дорогомиловское, Рогожское старообрядческое, Лазаревское кладбища.

Одновременно с выходом декрета Л. Д. Троцкий опубликовал очередную злободневную статью, в этот раз призывавшую большевицких лидеров подать личный пример революционной сознательности – завещать после своей смерти сжечь свои трупы. Лев Давидович со свойственными ему пафосом и образностью рассуждал о новой обрядности: «Жизнь человека, обнажённая от музыки и пения, торжественных собраний, радостных или грустных, смотря по случаю, по поводу, по причине, – будет скучной, пресной. Она и есть квас без изюминки. Так нам, революционерам, коммунистам, которые хотят не ограбить жизнь человека, а обогатить её, поднять её, разукрасить, улучшить, нам ли выплёскивать из кваса изюминку? Ни в коем случае! (…) Поэтому кто говорит, что в бытовой работе никакой обрядности, понимая под обрядностью не церковные фокусы, а коллективные формы выражения своих чувств, настроений, – тот хватает через край. В борьбе со старым бытом он расшибёт себе лоб, нос и другие необходимейшие органы».

Не случайно первым символом наступающей новой эры стали захоронения павших героев и выдающихся борцов за коммунизм в Кремлёвской стене – по советской номенклатурной градации – похороны категории № I.²⁶

Даже конкурс на проектирование типового крематория был организован под лозунгом: «Крематорий – кафедра безбожия», что определённым образом должно было сориентировать его участников.

Первый такой объект в Москве был открыт на территории Донского монастыря, в реконструированной архитектором Н.Я. Тамонькиным церкви св. Серафима Саровского и св. Анны Кашинской.

В декабре 1927 года Общество развития и распространения идей кремации (было и такое) обратилось в Управление городских железных дорог Москвы с предложением изменить название одной из остановок 11-го трамвайного маршрута. Теперь кондуктор объявлял пассажирам: «Донской проезд – крематорий».

К новому объекту московские городские власти организовывали экскурсии – толпа желающих собиралась огромная. Заплатив 23 коп. за билет, очереди можно было избежать. «Насколько снаружи крематорий непривлекателен, настолько приятное впечатление делает изнутри. Когда мы собрались около того места, где опускался гроб с телом вниз, нам какой-то интеллигентный молодой человек рассказал о кремации, показал, как пустой гроб поднимается снизу и опускается, провёл в зал, где расставлены в нишах урны (…) сегодня сжигали тело какого-то беспризорного…» – писал историк А.В. Орешников (цит. по: Соколова А. Новому человеку – новая смерть? Похоронная культура раннего СССР. М.: Новое литературное обозрение, 2022).

В 1930 году журналист-«безбожник» Н. Шебуев писал: «Донской монастырь теперь является пионером по части кремации в СССР. Трупосжигание существовало у таких культурных народов, как римляне, греки, евреи, японцы, но было привилегией богатых и знатных. […] Лишь в СССР кремация так дешева, что доступна всем. […] У первобытных людей сожжение было религиозным способом погребения, в наши дни оно является антирелигиозным актом. Церковь со времени рескрипта Карла Великого, запрещающего трупосожжение под страхом смерти, вот уже тысячу лет считает этот способ погребения языческим. Усыпальница превращена в крематорий по проекту архитектора Осипова, поместившего в первом этаже вестибюль, два зала ожидания, зал для прощания, катафалк, возвышение для оркестра, кафедры для ораторов и служителей культа [sic!] и колумбарий, т. е. зал с урнами по бокам. […] В зале много света, цветов, торжественно звучит оркестр, чисто, красиво, в чинном порядке расставлены ряды стульев […]

Часто вы слышите, что новому быту не хватает той праздничной обрядности, которой так действует на “уловление человека” Церковь. Красное крещение (октябрины), красное бракосочетание (загс) ещё выработают красивую обрядность, а вот уж обрядность красного огненного погребения куда больше впечатляет и удовлетворяет, чем зарытие полупьяными могильщиками под гнусавое пение попа и дьякона в сырую, часто хлюпающую от подпочвенной воды землю, на радость отвратительным могильным червям. Для полного сжигания человеческого трупа и получения белых, чистых, обезвреженных, легко распадающихся в порошок костей и пепла необходимы температура в 860-1100 градусов Цельсия и 75 минут времени. Московский крематорий за рабочий день может совершить 18 сожжений. Какое это облегчение для Москвы!..»

Первоначальный проект кремации предусматривал различные варианты прощания с усопшим: «Часть первого этажа здания, именно восточная его часть отведена под комнаты служителей культа; там же выделено место для оркестра, хора, ораторов, органа – умер ли православный, лютеранин, еврей или католик, погребение может совершаться согласно обряду каждого из них, или по гражданскому обряду, или совсем без обряда».

Собственно, поэтому официальные власти и использовали прощание с В.В. Маяковским в целях пропаганды нового, принципиально важного советского ритуала:

 
Бьём
по вековым
предрассудкам,
сжигаем
пламень
церковных
свеч.
Вместо
сжирания
червями
трупы людей
в крематориях
будем
жечь.
 

«Когда гроб внесли в крематорий, – вспоминал обстоятельства похорон художник Николай Денисовский, – все хлынули следом. Началась давка. Попасть было невозможно. Казалось, сейчас затрещит здание крематория. Растерявшийся милиционер дал выстрел в воздух».

Присутствовать при самой процедуре сожжения были допущены только избранные, но и их было немало – 14 человек: сестра Л. Троцкого Ольга Давидовна – жена Л.Б. Каменева, председателя концессионного комитета СНК СССР; М.Я. Презент – литературный секретарь Демьяна Бедного и одновременно сотрудник аппарата секретаря ЦИК СССР Авеля Енукидзе; спецкор «Правды» М.Е. Кольцов (Фридлянд) с родным братом карикатуристом Б.Е. Ефимовым; руководитель издательства «Academia» И.И. Ионов, свояк ЕЕ. Зиновьева; главный редактор «Известий ЦИК СССР» И.М. Гронский (Федулов) с супругой Лидией; издатель журнала «Тридцать дней» В.А. Регинин (Раппопорт); поэт-песенник П.Д. Герман; А.С. Яковлев, – сотрудник издательства «ЗИФ»; журналист газеты «Правда» Ильин и «какой-то военный из ОГПУ с дамой». Был приглашён и Демьян Бедный, который, о чём мы читаем в дневниковой записи Михаила Презента, «…отозвал меня в сторону и дал билетик на проход вниз – посмотреть процесс сожжения. Несколько человек собрались у входа в подвальное помещение, где печи. По движению толпы мы поняли, что гроб опустили. Подошёл заведующий крематорием и повёл нас вниз. Я подумал было, что нас подведут по очереди к глазку печи и мы увидим сразу же процесс сожжения. Я был поражён, когда в 20–25 шагах увидал на полу гроб с телом Маяковского. “Одна минута тишины”, – сказал заведующий».

В тот день, 17 апреля, в Донском крематории кремировали ещё двоих: женщину и маленькую девочку: «.. Сожгли в одном гробу мать и дочь Антоновых, жену и дочь сотрудника “Рабочей Москвы” Антонова. Она, вернувшись из клуба федерации писателей, где была у гроба Маяковского, повздорила с мужем по поводу Маяковского и, когда муж куда-то вышел, застрелила 4-летнюю дочь и себя» (М. Презент, цит. по: sergey-v-fomin.lifejornal.com)²⁷.

Урна с прахом В. В. Маяковского была установлена в секции № 77 колумбария в старой части кладбища Донского монастыря, практически напротив камня «Голгофа», в своё время установленного в качестве надгробия на могиле Н. В. Гоголя.

Марина Цветаева позднее написала: «Боюсь, что, несмотря на народные похороны, на весь почёт ему, весь плач по нём Москвы и России, Россия и до сих пор до конца не поняла, кто ей был дан в лице Маяковского… Маяковский – первый новый человек нового мира, первый грядущий. Кто этого не понял, не понял в нем ничего» (цит. по: Цветаева М.И. Собр. соч. в 7 т. М.: Эллис Лак, 1994). А затем посвятила стихотворный реквием «Маяковскому»:

 
Выстрел – в самую точку,
Как в ярмарочную цель.
(Часто – левую мочку
Отбривши – с женой в постель.)
 
 
Молодец! Не прошибся!
А женщины ради – что ж!
И Елену паршивкой
– Подумавши – назовёшь.
 
 
Лишь одним, зато знатно,
Нас лефовец удивил:
Только вправо и знавший
Палить-то, а тут – слевил.
 
 
Кабы в правую – свёрк бы
Ланцетик – и здрав ваш шеф.
Выстрел в левую створку:
Ну в самый-те Центропев! [1.269]
 

Глава II
Мы и они

Кончено! Дверь распахнулась перед ним, заключённым. Руки не чувствуют холода цепи тяжёлой…

Н. Гумилёв. Освобождение

Родиной Владимира Маяковского было грузинское село Багдади, откуда он вместе с матерью и сёстрами переехал в 1901 году в город Кутаис.

 
Я в меру любовью был одарённый
Но с детства
Людьё
Трудами муштровано.
А я —
Убёг на берег Риона
и шлялся,
ни черта не делая ровно.
Сердилась мама:
– Мальчишка паршивый!
Грозился папаша поясом выстегать.
А я,
разживясь трёхрублёвкой фальшивой,
Играл с солдатьём под забором в «три листика».
Без груза рубах,
Без башмачного груза
Жарился в кутаисском зное
Вворачивал солнцу то спину,
То пузо,
Пока под ложечкой не заноет.
 

(Маяковский В.В. Люблю. Поэма)

Старшая сестра Людмила, учившаяся в то время в Строгановском училище, регулярно сообщала брату о «кипящих» настроениях московского студенчества. Старая имеретинская столица тоже вскоре стала центром революционных событий.

19 и 20 января 1905 года, после «Кровавого воскресенья» в Петербурге, на улицы грузинских городов массово вышла молодёжь. По приказу военного министра из Кутаиса был срочно выведен Куринский пехотный полк, часть посчитали «опасно распропагандированной», в казармах Потийского полка были обнаружены прокламации, но виновных в их распространении так и не нашли.

За несколько дней до волнений в Кутаисе по обвинению в антигосударственной деятельности был арестован и помещён в одиночную камеру Метехского тюремного замка грузинский политик князь Александр Цулукидзе. У себя на родине Цулукидзе был известен как популярнейший публицист и активный пропагандист марксизма. Его книга «Отрывки из политической экономии» стала первой попыткой объяснить основные идеи «Капитала» К. Маркса на хорошем грузинском языке и в доступной для простого читателя форме, тем более что в заключительной её части автор пришёл к выводу о неизбежной победе пролетарской революции. Арестованный революционер страдал открытой формой туберкулёза, в камере у него шла горлом кровь, поэтому генерал-майор от гвардейской кавалерии И.Н. Свечин, исполнявший обязанности губернатора Тифлиса, с целью не допустить в тюрьме бунта политических заключённых приказал срочно освободить А. Цулукидзе на поруки. Сразу же после этого в доме у смертельно больного марксиста жандармы снова провели обыск.

Демонстранты столкнулись с усиленными полицейскими нарядами, но, несмотря на это, волнения продолжались ещё несколько дней. В ходе подавления беспорядков полицией задержано более 50 человек. Студенты и гимназисты строили баррикады, обстреляли полицейский наряд, в результате чего один из городовых получил серьёзное ранение головы.

26 января 1905 года в Кутаисской губернии был введён особый режим, который регламентировался Положением от 14 августа 1881 года «О мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия», а затем, учитывая размах волнений, – военное положение.

В целях охраны общественного порядка Положение предусматривало два административно-правовых режима: усиленной охраны, максимальный срок действия которой был установлен в один год, и чрезвычайной охраны сроком на шесть месяцев. Таким образом, российское административное законодательство предусматривало возможность использования следующих административно-правовых режимов: военного и осадного положений, усиленной и чрезвычайной охраны.

При введении режима усиленной охраны, как в Кутаисе, функции охраны общественного порядка и безопасности возлагались на генерал-губернаторов, постоянных или временно назначенных, а в местностях, им не подчинённых, – на губернаторов и градоначальников.

При этом процедура введения ограничений прав граждан была достаточно строго регламентирована. Так, полномочиями по введению «усиленной охраны» наделялся только министр внутренних дел, о чём он обязан был незамедлительно доложить Правительствующему Сенату и императору через Комитет министров. Вместе с тем в случае невозможности получения согласия на установление административно-правового режима ввиду частичной или полной остановки работы железнодорожных, телеграфных или почтовых сообщений «усиленная охрана» вводилась генерал-губернаторами, губернаторами или градоначальниками без согласования и одобрения центральных органов государственной власти, соответственно она же и отменялась лично министром внутренних дел после устранения препятствий и восстановления сообщения.

Таким образом, оснований, по которым использовался такой режим, было достаточно много, однако закон формально предусматривал в качестве основного повода для его использования нарушение общественного порядка путём преступных посягательств на существующий государственный строй, а также безопасность частных лиц и их имущества. При этом органы государственной власти получали чрезвычайные полномочия, в том числе и в области ограничения прав и свобод граждан, к которым также относилась возможность административной высылки их отдельных категорий.

Начальники полиции и жандармских управлений, а также их помощники имели право задерживать всех лиц, подозреваемых в совершении государственных преступлений либо в принадлежности к противозаконным сообществам, на срок до двух недель, им же предоставлялось право производить обыски и выемки в любое время суток во всех без исключения помещениях. По письменному распоряжению губернатора или градоначальника срок административного задержания продлевался до месяца. Генерал-губернаторы, губернаторы или градоначальники могли запрещать любые массовые мероприятия, приостанавливать работу торговых заведений и промышленных предприятий как на определённый срок, так и на весь срок действия «усиленной охраны». В процессе её реализации вводился целый ряд дополнительных полномочий, к которым были отнесены:

1) возможность учреждения специальных военно-полицейских команд в целях содействия правоохранительным органам;

2) арест движимого имущества и доходов от него;

3) право на разрешение или запрет очередных собраний сословных, городских и земских учреждений. Вопросы, подлежащие обсуждению на таких мероприятиях, подлежали цензурированию;

4) приостановление или закрытие периодических изданий на весь период объявления режима чрезвычайной охраны;

5) закрытие учебных заведений на срок не более месяца, однако с возможностью продления министром внутренних дел с разрешения Совета министров;

6) расширение перечня административных наказаний, в том числе ужесточение административных санкций; так, за нарушение обязательных для исполнения постановлений органов власти местного уровня вводилось наказание в виде заключения под стражу на срок до трёх месяцев или денежный штраф до трёх тысяч рублей, налагаемые в административном порядке.

В целях рассмотрения представлений о необходимости административной высылки отдельных категорий лиц в структуре Министерства внутренних дел был создан специальный орган – Особое совещание – под председательством одного из товарищей министра внутренних дел, которое состояло из четырёх членов: два представителя от МВД и два – от министерства юстиции. Все постановления Особого совещания утверждал лично министр внутренних дел.

18 июня 1892 года в дополнение к Положению 1881 года был принят Закон «О местностях, объявленных состоящими на военном положении». Согласно ст. 1 этого закона, военное положение объявлялось в тех губерниях, областях, уездах, округах или отдельных населённых пунктах, которые входили в район театра военных действий и имели особо важное значение для государственных или военных интересов.

Введение военного положения оформлялось в виде распоряжения, которое немедленно сообщалось генерал-губернаторам соответствующих территорий или наделённым их властью лицам. Процедура введения военного положения главнокомандующим или командующим армией была несколько иной. В этом случае информация о введении военного положения доводилась министру внутренних дел, который, в свою очередь, представлял её Сенату и в средства массовой информации к всеобщему опубликованию.

Введение военного положения прекращало действие Положения 1881 года, при этом управление переходило к главнокомандующему или командующему армией, которому предоставлялись следующие права:

1) запрещение выезда с этих территорий для лиц, которых в соответствии с их специальностью или профессией предполагается привлекать к оборонным работам;

2) назначение общих и частных реквизиций и продовольствия, транспортных средств и т. п.;

3) запрет вывоза необходимых для оборонительных работ орудий, материалов, а также продуктов питания, перевозочных средств и дров.

Отдельный раздел закона регламентировал полномочные взаимоотношения органов государственной власти и органов военного управления. Так, в районе дислокации действующей армии генерал-губернатор переходил в подчинение соответствующему главнокомандующему или командующему армией, причём последние вправе отменять решения и распоряжения органов гражданской власти.

Что касается полицейских органов, то они находились в самостоятельном подчинении с обязанностью оказания содействия военному руководству в местностях, объявленных на военном положении.

Казалось бы, полномочия, предоставленные законом местным властям, позволяли оперативно купировать любые проявления излишней революционной активности, однако предпринятые меры, в силу их запоздалости и малой эффективности, не дали желаемого результата.

Заведующий полицией на Кавказе генерал-майор Е.Н. Ширинкин, бывший начальник секретной охраны императора и дворцовой полиции, минуя своего непосредственного начальника Главнокомандующего войсками Кавказского военного округа генерал-адъютанта графа Воронцова-Дашкова, направил секретную депешу военному министру генералу от кавалерии В.А. Сухомлинову, в которой потребовал для себя особых полномочий и сообщал, что вернуть порядок на улицы мятежной губернии можно «лишь высадкой дивизии пехоты с артиллерией с моря, по которому должен быть обеспечен и подвоз продовольствия…»

В ответ на такое идиотское предложение император Николай II отправил в Тифлис графу Воронцову-Дашкову телеграмму: «Наместнику. Тифлис (шифром). Министр юстиции доложил мне телеграмму из Тифлиса о том, что вами была разрешена выдача пятисот винтовок революционерам, занявшим вместо полиции охрану города, следствием чего была схватка между армянами и татарами. Отказываюсь верить этому невероятному известию. Николай» (Красный Архив).

В это же время ученик второго (!) класса Кутаисской мужской классической гимназии Володя Маяковский, не по годам рослый и физически крепкий, участвовал в политических выступлениях наравне со своими товарищами-старшеклассниками. Известный грузинский поэт Тициан Табидзе – участник описываемых событий – вспоминал: «Наша гимназия особо выделялась даже на таком общем фоне, революционный дух держался в ней до самых последних дней самодержавия. Мы писали прокламации, точно классные сочинения» [1.287]

Сам Маяковский позднее написал в автобиографии: «Воспринимаю живописно: в чёрном анархисты, в красном эсеры, в синем эсдеки, в остальных цветах федералисты (…) Многое не понимаю. Спрашиваю. Меня ввели в марксистский кружок. Попал на “Эрфуртскую”. Середина. О “лумпенпролетариате”. Стал считать себя социал-демократом: стащил отцовские берданки в эсдечный комитет». Мать Владимира Александра Алексеевна вспоминала о том, как её сын действительно вынес из дома охотничьи ружья отца и передал их друзьям-революционерам.

Князь Александр Цулукидзе жил на Гегутской улице в Кутаисе, по соседству с домом, где снимала жильё семья Маяковских и, по совпадению, располагался социал-демократический комитет.

8 июня весь город был потрясён известием о его смерти. Грузия ещё никогда не видела такого грандиозного шествия, которое растянулось от Кутаиси до деревни Хони, где состоялось погребение знаменитого революционера. Несмотря на грозу, на которую очень рассчитывали жандармские чины, многотысячная толпа пронесла гроб на руках почти 25 вёрст (27 километров), у людей в руках были десятки красных флагов и венков, на одном из них увидели надпись: «От благодарных солдат Куринского и Потийского полков».

Губернское жандармское управление секретным порядком докладывало в столицу о том, что «со всех концов Закавказья съехались на похороны Цулукидзе. На гроб были возложены 77 венков со всего края. Несмотря на ужасную погоду, тысяч 15 шли пешком до Хони – 25 вёрст от Кутаиси – и несли гроб на руках всё время. Похороны эти до сего дня не сходят сует кутаисцев».

Вместе с одноклассниками в траурной процессии под проливным дождём шли Владимир Маяковский и его двоюродный брат Михаил Киселёв.

Приехавшая из Москвы на каникулы их сестра Людмила привезла с собой книги, конспекты запрещённых изданий, списки революционных стихотворений: «Приехала сестра из Москвы. Восторженная. Тайком дала мне длинные бумажки. Нравилось: очень рискованно. Помню и сейчас. Первая:

 
Опомнись, товарищ, опомнись-ка, брат,
Скорей брось винтовку на землю.
И ещё какое-то, с окончанием:
…а не то путь иной —
К немцам с сыном, с женой и с мамашей… (о царе).
 

Это была революция. Это было стихами. Стихи и революция как-то объединились в голове». [1.156]

В конце августа во время собрания рабочих в зале Тифлисской городской управы полиция для разгона митингующих направила казачью сотню, которая изрубила шашками и избила нагайками более 60 человек. Реакция жителей была соответствующей – Ольга Маяковская писала в эти дни старшей сестре: «У нас в Кутаисе полицейских и шпионов, как собак, душат. Позавчера ранили двух полицейских и одного пристава. Один из них уже умер, а два пока ещё живы».

Полицейскими были установлены все организаторы волнений и наиболее активные их участники, часть из них немедленно арестовали, кого найти не смогли – объявили в розыск. Выступавший на одном из митингов подпоручик А.А. Мгеров – сын генерала-лейтенанта А. Мгерова из Управления Военных сообщений при Военном министерстве – был арестован в 1910 году, то есть через пять лет после описываемых событий. К тому времени он уже отказался от революционной стези и выбрал мирную актёрскую карьеру – служил в театральной антрепризе вместе с Софьей Комиссаржевской.

Панихида по погибшим, естественно, превратилась в антиправительственное шествие, быстро переросшее в бунт.

В грузинских гимназиях к тому времени были запрещены все книги на грузинском языке, а также, вне зависимости от языка изложения, «Основы химии» Д.И. Менделеева, «Рефлексы головного мозга» И.М. Сеченова, сочинения М. Е. Салтыкова-Щедрина, Н.А. Добролюбова, Н.А. Некрасова, Т.Е Шевченко, Д.И. Писарева, что сразу же привело к новым беспорядкам среди учащихся.

Газета «Вперёд» сообщала: «В Кутаисе все средние учебные заведения и городское училище закрыты впоследствии забастовки учащихся. Учащиеся предъявили политические требования. Забастовщики-гимназисты, реалисты и гимназистки устроили политическую демонстрацию» (Вперёд. 1905, 30 марта).

Гимназисты во время обязательных к посещению церковных богослужений пели «Марсельезу», тем самым не только провоцируя общественное неповиновение, но и нарушая сразу несколько статей Уложения.

Законом обязанность осуществлять надзор за обеспечением порядка во время богослужений возлагалась на губернаторов. Ст. 389 раздела I «О начальниках губерний» книги II Свода законов Российской империи предписывала: «Сообразно с сим общим правилом, Губернаторы имеют надлежащее чрез городские и земские полиции смотрение, чтобы при отправлении богослужения и всех церковных обрядов никем не были нарушаемы должное благочиние и тишина, и чтоб за всякое, противное сему, хотя бы и без умысла действие виновные подвергались ответственности по законам. Губернаторы оказывают в сем отношении нужную защиту и пособие другим свободно исповедуемым в Империи религиям, наблюдая токмо, чтоб никто не был в оные совращаем из Православия и вообще не дозволяя никому из иноверных воспрещённого законами привлечения в своё исповедание».

Первым политическим наставником и, пожалуй, самым близким старшим товарищем для Владимира становится Исидор Морчадзе – активный участник Декабрьского вооружённого восстания в Москве, который хорошо знал семью Маяковских ещё с 1903 года. Эта дружба, несмотря на шестилетнюю разницу в возрасте, оказала определяющее влияние на всю оставшуюся жизнь поэта, впрочем, как и его участие в кутаисских волнениях.

Грузия была настоящим эпицентром политической конкуренции как между многочисленными демократическими партиями, так и в самой РСДРП, идеологическая борьба между меньшевиками и большевиками, социал-демократами и анархистами велась ожесточённая.

Л.П. Берия в своей брошюре «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье» упоминает о том, что «Тифлисский комитет РСДРП во главе с С. Джибладзе и Н. Рамишвили уклонился от проведения большевистских директив союзного комитета и 17 января 1905 года принял решение о выходе из Кавказского союза РСДРП. Тогда Кавказский союзный комитет решил распустить меньшевистский комитет и организовал большевистский Тифлисский комитет партии».

На общем фоне своих боевых товарищей Иосиф (Коба) Джугашвили в силу личных качеств не мог выделяться ни харизматичной внешностью, ни ораторским талантом, однако по сравнению с другими руководителями большевистского подполья обладал исключительным опытом нелегальной работы и невероятным политическим чутьём. В сообщении начальника Бакинского охранного отделения ротмистра Мартынова начальнику Тифлисского губернского жандармского управления от 24 марта 1910 года указывалось: «Упоминаемый в сводках наружного наблюдения под кличкой Молочный, известный в организации под кличкой Коба – член Бакинского комитета РСДРП, являвшийся самым деятельным партийным работником, занявшим руководящую роль… задержан по моему распоряжению… 23 сего марта.

К необходимости задержания Молочного побуждала совершенная невозможность дальнейшего за ним наблюдения, так как все филёры стали ему известны и даже назначенные вновь, приезжающие из Тифлиса, немедленно проваливались, причём Молочный, успевая каждый раз обмануть наблюдение, указывал на него и встречающимся с ним товарищам, чем, конечно, уже явно вредил делу. Проживая всюду без прописки, Молочный имел в минувшем году паспорт на имя Оганеса Вартанова Тотомянца, при задержании его при нём был обнаружен документ (паспортная книжка) на имя жителя сел. Баган Елизаветинской губ. и уезда Закара Крикорьяна Меликянца, относительно которого он заявил, что документ этот ему не принадлежит и был им куплен в г. Баку. Наконец, задержанный по достижении в 7-й полицейский участок назвался жителем сел. Диди-Лило Тифлисской губ. и уезда Иосифом Виссарионовичем Джугашвили, причём по справкам оказалось, что он разыскивается циркуляром департамента полиции от 19 августа 1909 года за № 15385/53…» [1.103]

Формально товарищ Коба возглавлял всю организационную и идеологическую работу Закавказского бюро большевиков, но его реальные полномочия в связи с особыми условиями ожесточённой борьбы с политическими конкурентами были существенно шире.

Настоящее «сражение» произошло на собрании рабочих марганцевых рудников у Чиатура: представляется фантастическая, никогда ещё не виданная картина, когда в течение нескольких дней, без перерыва, сменяя одного за одним ораторов, меньшевики и большевики в окружении шахтёров вели жаркий спор о будущем революции и рабочего движения.

В Кутаисе тогда активно действовали ведущие грузинские анархисты Варлаам Черкезов, Шалва Гогелиа и Михако Церетели, благодаря их участию в дебатах с меньшевиками число сторонников левой партии росло с каждым собранием. В отличие от коллег по революционной деятельности, анархисты организовывали боевые, хорошо вооружённые группы, проводили налёты на наиболее обеспеченных земляков. В результате «эксов» погибли богатейшие люди Кутаиса – Камулларий и Муджиев. В ходе только одного успешного налёта на кассу казначейства в Душети боевики получили солидный куш в 250 000 рублей. Не удивительно, что в период волнений 1905 года на городских улицах у них была своя баррикада с установленным на ней полевым орудием, купленным по случаю.

Анархисты и меньшевики имели очевидное влияние на коллективы квалифицированных рабочих Грузии, имена их лидеров были на слуху, а об успешных бандитских вылазках в буквальном смысле слагали легенды. Отчаянные налётчики – кумиры гимназистов и молодёжи, и о них никто и никогда не забывал, особенно в период разгрома «Паритетного комитета» и его «Военного центра», да и во время окончательного разгрома затаившихся «врагов народа» они будут во всех расстрельных списках «ка-эров».

После переезда семьи из Грузии в Москву Владимир определён в престижную классическую гимназию № 5 на Поварской улице, начальство которой даже не представляло себе, какой серьёзный багаж революционных знаний и практических навыков подпольной работы имел этот внешне скромный юноша из далёкой кавказской провинции. Несмотря на престижность, это учебное заведение давно находится на особом контроле у полиции. Гимназисты не только активны на всех массовых политических мероприятиях, но и выпускали собственное либеральное СМИ – газету «Набат».

По воспоминанию Христофора Николаевича Ставракова (братья Ставраковы дружили с Маяковскими): «Воходя был очень способный, с широким кругозором для своего возраста, чем всегда удивлял не только меня, но и моих братьев. Он во всём разбирался, всё понимал, мы же, зная его возраст, никак не могли отказаться от представления, что он ещё мальчик… В литературе я и другие студенты всегда от него отставали. У него размах был больше, он много читал, так что я не поспевал за ним». [1.256]

В 1908 году Владимира исключили из гимназии по банальной причине неуплаты полугодового взноса за обучение, а деньги это были довольно приличные. Проблемы с оплатой обучения детей у Маяковских были ещё в Кутаисе, В.К. Маяковский даже обращался с прошением о переводе их содержания на государственный счёт, но получил вежливый отказ. Сложившаяся ситуация была довольно типичной для сотен живших жалованием семей и во многом была связана с практической реализацией положений секретного доклада «О сокращении числа учеников в гимназиях и прогимназиях и изменения состава оных» (п. 434. Дело Деп. Нар. Проев. 1884 год, № 26), более известного как «Циркуляр о кухаркиных детях». Этот документ был издан 5 июня 1884 года министром народного просвещения И.Д. Деляновым по итогам закрытого совещания с участием министров МВД, финансов, управления имуществом и Обер-Прокурора Священного синода К.П. Победоносцева. Как сейчас принято говорить, граф Делянов был клиентелой Победоносцева. Министры неоднократно обсуждали между собой причины взрывного роста революционных настроений среди гимназистов и студенчества. В результате И.Д. Делянов настоятельно рекомендовал директорам гимназий и прогимназий при приёме в учебные заведения создать условия, чтобы «освободить» от поступления в них «детей кучеров, лакеев, поваров, прачек, мелких лавочников и тому подобных людей, детям коих, за исключением разве одарённых гениальными способностями, вовсе не следует стремиться к среднему и высшему образованию». Гимназические начальники довольно быстро нашли способ исполнить руководящее указание, значительно увеличив стоимость обучения. Теперь она стала составлять в среднем 100–120 рублей в год, плюс каждому гимназисту были необходимы ещё 3 комплекта форменной одежды установленного образца по 20 рублей каждый, которые должны были приобретаться за собственный счёт. Семья Маяковских, несмотря на формальное благородное происхождение, таких средств не имела.

Несмотря на то что циркуляр впрямую нарушал положения Закона от 30 июля 1871 года, провозглашавшего отсутствие сословных и вероисповедных цензов для обучающихся, он с особым старанием исполнялся во всех учебных заведениях России.

Теперь Владимир Маяковский тесно дружил с радикально настроенными студентами, вместе с ними участвовал в манифестациях, запоем читал агитационные брошюры и газеты. Следующие два года для уже бывшего гимназиста – это его практически полное погружение в революционную деятельность. Юноша, очевидно, обладал талантом пропагандиста, отчаянной смелостью и бесценным опытом нелегальной работы, поэтому московская организация РСДРП(б) поручает ему работу в ключевом для подпольщиков – Лефортовском районе. «Держал экзамен в торгово-промышленном продрайоне. Выдержал. Пропагандист. Пошёл к булочникам, потом к сапожникам и наконец к типографщикам» (Маяковский В.В. Я сам. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 7).

Понятно, что общение с поголовно грамотными типографскими рабочими требовало особых качеств, навыков и жизненного опыта, – их отсутствие молодой революционер компенсировал харизмой и юношеским напором. Московская полиция после первых агентурных донесений о новом активисте начинает осуществлять за ним негласный надзор. Совсем скоро, с учётом его впечатляющих результатов, эта слежка стала тотальной. На него уже завели персональный дневник наружного наблюдения, где он фигурировал под кличками Высокий и Кленовый.

Маяковский тесно общался с руководителем московских большевиков Владимиром Загорским²⁸, выполнял его поручения, готовил нелегальные квартиры, перевозил запрещённую литературу. В декабре 1907 года он познакомился с Тимофеем Трифоновым – рабочим-наборщиком из типографии крупного издателя В.М. Саблина²⁹, который был членом РСДРП и опытным подпольщиком, ранее неоднократно привлекался по делам политического характера: в 1898 году – при Санкт-Петербургском охранном отделении; в 1902 году – при Смоленском губернском жандармском управлении; в 1904 году – по делу о вооружённом сопротивлении в Якутске («Романовское дело»), был приговорён к 12 годам каторги, но потом амнистирован; а в 1907 году вновь был арестован как один из организаторов забастовки в типографии Саблина, объявленной в знак протеста против суда над депутатами социал-демократической фракции II Государственной думы. Кроме того, его разыскивал Иркутский окружной суд по делу о подкопе в Александровской пересыльной тюрьме. [1.246]

В Москве подпольщик жил на нелегальном положении под именем Льва Жигитова. Узнав о том, что Трифонов занимается созданием новой типографии для Московского комитета, Владимир предложил ему экспроприировать типографский ротатор из конторы Страхового общества «Россия» на Лубянской площади. Идея понравилась, но по объективным причинам от неё были вынуждены отказаться: к ротатору необходимо было докупить дорогое дополнительное оборудование – пишущую машинку, – а денег для этого в партийной кассе не было. Тем не менее подпольные типографии были организованы в различных районах города.

Одна из них – в доме Коноплина по Ново-Чухнинско-му переулку (теперь это дом № 7 по улице Зоологической), в квартире портного-крестьянина Фёдора Лебедева. Вскоре её работа будет «арестована на ходу» полицией, на месте при обыске обнаружили 70 революционных прокламаций, 80 экземпляров нелегальных революционных газет вместе с воззванием Московского комитета «О военных организациях», а также два незаполненных паспортных бланка и пять паспортов на различные фамилии, из которых «оформленные на имена мещан Жигитова и Умнова оказались подложными» (Обвинительный акт товарища прокурора Московской судебной палаты по делу тайной типографии Московского комитета РСДРП).

13 февраля 1908 года в доходном доме В.П. Кондратьева Сущёвской части, на квартире Седых, охранкой была арестована ещё одна типография. Спустя несколько дней – 19 февраля – на Большой Якиманке, в доме № 22 (Панюшева), в квартире № 168 полиция захватила типографию МК РСДРП. Хозяйка квартиры Лидия Михайловна Айзенман была арестована (полицейским она назвалась Марией Петровной Токаревой). При обыске в квартире были обнаружены типографские принадлежности, «разных брошюр 81 шт. и пачка с прокламациями, газетами, журналами революционного содержания». Среди них: «Солдатская газета», № 1, 1908 год – 2 экз., «Социал-демократ», № 7, 1906 год – 5 экз., «Песни революции», изд. МК РСДРП – 6 экз. и др. При сличении шрифта, обнаруженного в типографии, со шрифтом найденных изданий оказалось, что в этой типографии печатался № 1 «Солдатской газеты».

Полицейские, получив информацию о подпольщиках от осведомителя, оперативно организовали облаву, в ходе которой сам Трифонов и типографский рабочий Иванов были арестованы, в засаду попал и Маяковский, при нём обнаружили полсотни большевистских прокламаций. Во время обыска по месту его жительства оставшуюся часть запрещённых агитационных материалов успела выбросить в окно его младшая сестра Ольга.

После получения доклада сотрудников полиции Московский градоначальник генерал-майор свиты Е.И.В. Александр Александрович Андрианов, сам бывший военный судья Петербургского окружного военного суда, выносит постановление «…получив сведения, дающие основания признать потомственного дворянина Владимира Владимировича Маяковского вредным для общественного порядка и спокойствия, руководствуясь пар. 21 высочайше утверждённого в 31-й день августа 1881 года Положения об усиленной охране, постановил: означенного Маяковского, впредь до выяснения обстоятельств дела, заключить под стражу при Сущёвском полицейском доме с содержанием согласно статье 1043 Устава уголовного производства».

Упомянутая ст. 1043 Устава уголовного производства определяла, что «подозреваемые в государственных преступлениях, подвергнутые задержанию в тюрьме, содержатся в особых помещениях». Это требование, как правило, не исполнялось по банальной причине нехватки таких особых помещений в острогах.

Так как при аресте подросток Маяковский выдал себя за семнадцатилетнего, то московский градоначальник действовал в пределах своих должностных полномочий, а его указания правоохранительным органам (формально они ему не подчинялись) объяснялись положениями Устава уголовного производства от 20 ноября 1864 года о том, что судебное преследование могут возбуждать как должностные, так и частные лица, а также наличием специального усиленного охранного режима в Москве. Возбуждается уголовное дело о подпольной типографии, его расследование поручено опытнейшему следователю по особо важным делам Р.Р. Вольтановскому³⁰.

После проведения предварительного расследования по делу арестованным инкриминировалась часть 1 ст. 102 Уголовного уложения 1911 года: «Виновный в участии в сообществе, составившемся для учинения тяжкого преступления, статьёй 100 предусмотренного, наказывается каторгой на срок не свыше 8 лет».

В ст. 100 Уложения в свою очередь говорилось о том, что «виновный в насильственном, посягательстве на изменение в России или какой-либо её части установленных законами основными образа правления и порядка наследия Престола или отторжения от России какой-либо её части, наказывается смертной казнью».

Следователь Вольтановский решил лично провести повторный обыск в типографии и обнаружил там не только экземпляры большевистской газеты «Борьба», но и 18 боевых патронов калибра 10,62 к револьверу системы «Смит и Вессон», которыми, по совпадению, была вооружена российская полиция.

По совету адвоката 7 апреля Людмила Маяковская представила в полицию справку о том, что её брату на самом деле едва исполнилось 14 лет. Считая документ попыткой изменить обвиняемому меру пресечения, дотошный следователь с целью установить действительный возраст арестованного отправил запрос по прежнему месту регистрации семьи в Кутаиси и представил его фотографию для опознания директору 5-й гимназии Петру Ильичу Касицыну. С этой же целью им были назначены дополнительные медицинская и почерковедческая экспертизы. Следователь вынес соответствующее постановление: «…Приняв во внимание состояние здоровья обвиняемого, а также что ему в настоящее время 14 лет и что показание его заслуживает доверия, признал возможным ограничиться в отношении него одной из менее строгих мер пресечения… а потому… постановил: означенного Маяковского отдать под особый надзор полиции по месту его жительства». Людмила Владимировна Маяковская дала расписку «о принятии на жительство своего брата», а тот, в свою очередь, дал подписку о невыезде. 9 апреля он был освобождён из-под стражи.

14 декабря 1906 года премьер-министр П.А. Столыпин утвердил совершенно секретное «Положение о районных охранных отделениях», 9 февраля – «Положение об охранных отделениях». К концу февраля 1907 года были приняты: «Инструкция начальникам охранных отделений по организации наружного наблюдения», «Инструкция по организации наружного (филёрского) наблюдения», «Инструкция по организации и ведению внутреннего (агентурного) наблюдения», которые были разосланы в районные и местные охранные отделения.

10 мая 1907 года М.И. Трусевич и А.Т. Васильев – директор полицейского департамента – подписали циркуляр Департамента полиции № 125449 «О степени участия секретных сотрудников в деятельности революционных организаций», в котором говорилось: «В Департамент полиции поступают сведения об активном участии секретных сотрудников в такого рода революционной деятельности, как вооружённые экспроприации, хранение бомб и т. п., причём один из секретных сотрудников во время обыска даже подбросил хранившуюся у него бомбу своему соседу по квартире. Таковые секретные сотрудники задерживались с поличным или на месте преступления и привлекались к судебной ответственности. В то же время лица, ведающие розыском, узнавали о деятельности своих секретных сотрудников уже после их привлечения к следствию, а в своих донесениях в Департамент полиции старались оправдать преступную и провокаторскую их деятельность и возбуждали ходатайства об освобождении сотрудников от судебной ответственности. Такое поведение секретных сотрудников и описанное отношение к нему лиц, ведающих розыском, ясно указывает на полное непонимание последними назначения секретной агентуры и степени её участия в революционной деятельности.

Ввиду изложенного Департамент полиции в подтверждение § 8 инструкции начальникам охранных отделений по ведению внутреннего (агентурного]) наблюдения считает необходимым разъяснить, что, состоя членами революционных организаций, секретные сотрудники ни в коем случае не должны заниматься так называемым провокаторством, т. е. сами создавать преступные деяния и подводить под ответственность за содеянное ими других лиц, игравших в этом деле второстепенные роли или даже совершенно неповинных. Если для сохранения своего положения в организации секретным сотрудникам приходится не уклоняться от активной работы, возлагаемой на них сообществами, то они должны на каждый отдельный случай испрашивать разрешение лица, руководящего агентурой, и уклоняться во всяком случае от участия в предприятиях, сколько-нибудь угрожающих какою-либо опасностью, и во всяком случае не привлекать к соучастию других лиц. В то же время лицо, ведающее розыском, обязано принять все меры к тому, чтобы совершенно обезвредить задуманное предприятие, т. е. предупредить его, с сохранением интересов сотрудника. В каждом отдельном случае должно быть строго взвешиваемо, действительно ли необходимо для получения новых данных для розыска принятие на себя сотрудником возлагаемого на него революционного поручения или лучше под благовидным предлогом уклониться от его исполнения, причём разрешение на такую деятельность допустимо лишь в целях розыскных.

К сему департамент считает необходимым присовокупить, что в случаях нарушения сотрудниками преподанных им инструкций или учинения чего-либо преступного без испрошения предварительных указаний со стороны чина, руководящего агентурой, департамент ни в какой мере не выступит в пользу облегчения участи уличённого в преступлении сотрудника, вредная деятельность коего в таком случае всецело будет отнесена на вид заведывающего розыском».

Отмечались и другие нарушения правил агентурной и оперативной работы. 3 октября 1907 года в циркуляре Департамента полиции № 136287 отмечалось: «До сведения Департамента полиции постоянно доходят слухи, что некоторые начальники охранных отделений и чины жандармских управлений пользуются секретными сотрудниками в качестве наблюдательных агентов, посылая их на проследки, для выяснения квартир разыскиваемых лиц и указания подлежащих аресту чинам полиции. Для выполнения означенных функций сотрудники снабжаются удостоверениями от офицеров, руководящих розыском, их визитными карточками и т. п. Отдельные случаи нарушения со стороны ведающих розыском лиц правил о надлежащем пользовании сотрудниками случались довольно часто, и каждый раз они вели к провалу ценного агентурного источника, ввиду чего департамент неоднократно разъяснял г[осподам] офицерам, заведующим розыском, о необходимости крайне осторожного пользования сотрудниками, отнюдь не поручая им обязанностей наблюдательных агентов, совершенно не отвечающих их прямому назначению – обстоятельному осведомлению розыскных органов о деятельности революционных организаций и их личного состава». [1.275]

Особую роль в организации активного внедрения нелегальной агентуры в революционные ячейки сыграл генерал Отдельного корпуса жандармов Сергей Васильевич Зубатов, который был личностью, без преувеличения, легендарной. Не окончив полностью курс всё той же 5-й московской гимназии, вполне благополучный Сергей Зубатов стал членом революционного кружка, близко общался с Николаем Бердяевым, всю жизнь с гордостью называл себя его учеником. Его одноклассником по гимназии и товарищем был Михаил Гоц – наследник богатейшей чайной империи и будущий организатор партии социалистов-революционеров. С 1883 года толковый юноша состоял филёром в штате «летучего отряда» Московского охранного отделения, начиная с 1888 года служил в полиции, где за семь лет сделал головокружительную карьеру – занял пост начальника Московской тайной полиции. Очевидный талант С. В. Зубатова к оперативной работе способствовал тому, что при его непосредственном руководстве была в буквальном смысле разгромлена революционная группа «Партия народного права», раскрыта подготовка покушения на императора Николая II участниками студенческого кружка И. Распутина, ликвидирована народовольческая типография в Петербурге, под руководством полиции в Москве организована работа нелегального «Совета рабочих механического производства», позднее для борьбы с набиравшим авторитет и влияние БУНДом полицией создана Независимая еврейская рабочая партия и т. д. О рабочей манифестации, в которой участвовало 45 000-50 000 человек и которая закончилась возложением венка к памятнику императору Александру II у малого Николаевского дворца и торжественной панихидой, можно писать роман – это непревзойдённый шедевр полицейской организации «стихийных проявлений» верноподданических чувств трудящихся.

У С.В. Зубатова в связи с организацией манифестации даже произошёл конфликт с крупными московскими фабрикантами: несмотря на убедительные просьбы полиции, заводчики отказались оплачивать участие в той самой верноподданной акции рабочих 19 февраля 1903 года и засчитали им этот день как прогул.

По некоторым данным, царская охранка в начале XX века имела порядка 26 тысяч платных агентов, внедрённых в различные общественно-политические организации. [1.184]

Работа с неоднородной агентурой требовала особого внимания, особенно в ситуациях, когда штатные сексоты попадали под арест вместе со своими подопечными.

В этой связи целесообразно сослаться на до сих пор не потерявшую своей практической актуальности «Инструкцию по организации и ведению внутреннего (агентурного) наблюдения» от 10 февраля 1907 года – документ редкий, поэтому приведём его полностью, он того стоит:

§ 1. На обязанности лица, ведающего политическим розыском, лежит прежде всего приобретение и сбережение внутренней секретной агентуры – единственного вполне надёжного средства, обеспечивающего осведомлённость.

На приобретение и сбережение внутренней агентуры должны быть направлены все усилия лица, ведающего розыском.

Наружное наблюдение является лишь вспомогательным и притом весьма дорогим средством для разработки агентурных сведений и для прикрытия конспиративности агентурного источника.

§ 2. Для успешной работы в деле политического розыска и руководства внутренней агентурой лица, ведающие розыском, должны знать программы революционных партий, быть знакомы с историей революционного движения, положением его, движения, в данный момент и следить за революционной литературой.

§ 3. Лица, заведывающие агентурой, должны руководить сотрудниками, а не следовать слепо указаниям последних. Обыкновенно сотрудник выдающийся – интеллигентный и занимающий видное положение в партии – стремится подчинить своему авторитету лицо, ведущее с ним сношения, и оказывает давление на систему розыска. Если для сохранения отношений возможно оставлять его в убеждении, что такое его значение имеет место, то в действительности всякое безотчётное увлечение сотрудниками приводит к отрицательным результатам. Лицо, ведающее агентурой, должно составить себе план расследования и стремиться извлечь из агентуры все данные для его осуществления. Поэтому, никогда не открывая своих карт перед сотрудником, надлежит давать ему поручения, вытекающие из плана розыска. При этом следует с особенным вниманием относиться к выяснению или закреплению в памяти таких фактов, которые могли бы быть впоследствии использованы как судебные улики и подтверждены доказательствами, лежащими вне соприкосновения с сотрудником. Эти задачи розыска (в общих чертах) могут быть указаны сотруднику, дабы и он приучился к собиранию данных, пригодных для судебного расследования, и прикрытию агентуры.

§ 4. Лица, ведающие розыском, должны твёрдо помнить, что «сотрудничество» от «провокаторства» отделяется весьма тонкой чертой, которую очень легко перейти. Они должны знать, что в умении не переходить эту черту и состоит искусство ведения успешного политического розыска. Достигается это только безусловно честным отношением к делу и пониманием целей розыска, а не погоней за отличиями, открытием и арестом отдельных средств пропаганды (типография, склады оружия, взрывчатые вещества и проч.).

Лица, ведающие розыском, должны проникнуться сознанием, что лучшим показателем успешной и плодотворной их деятельности будет то, что в местности, вверенной их надзору, совсем не будет ни типографий, ни бомб, ни складов литературы, ни агитации, ни пропаганды. Последние результаты будут достигнуты, если они при серьёзной осведомлённости о революционной деятельности и умении систематически и планомерно пользоваться этими знаниями достигнут того, что революционеры вынуждены будут прекратить в данной местности свою преступную работу.

§ 5. Секретные сотрудники должны состоять членами одной из революционных организаций (о которых они дают сведения) или, по крайней мере, тесно соприкасаться с серьёзными деятелями таковых, так как только тогда сведения их будут ценны. Лица, не состоящие в революционных организациях и не соприкасающиеся с ними, особенно различные местные «старожилы», принадлежащие иногда к крайним правым партиям, зачастую не только не бывают полезны в деле политического розыска, но даже и вредны, так как заставляют неопытных и неосведомлённых лиц, ведающих розыском, направлять таковой в ложную сторону и совершенно непроизводительно тратить силы и средства. Изложенное отнюдь не значит, что сведениями таких лиц надлежит пренебрегать, – не следует лишь на последних возлагать больших надежд и считать таких лиц «секретными сотрудниками», а сведения их – «агентурными». В деле розыска нельзя пренебрегать никакими сведениями, но нужно научиться давать им надлежащую оценку и не считать их без проверки (дающего сведения лица и самых сведений) достоверными.

§ 6. Секретные сотрудники должны быть постоянными и получать определённое жалованье (помесячно), а не за отдельные сообщения, так как только при имении постоянной агентуры можно быть в курсе деятельности революционных организаций и только постоянная агентура может относиться с интересом к делу розыска.

В сотруднике, начавшем работу по материальным соображениям, надлежит по возможности создавать и поддерживать интерес к розыску как орудию борьбы с государственным и общественным врагом – революционным движением. Особенно ценны в этом отношении сотрудники, взявшие на себя эту роль по побуждениям отвлечённого характера.

При удачных ликвидациях, являющихся результатом сведений и разработки, постоянного сотрудника следует поощрить денежной наградой.

§ 7. Сведения приходящих лиц, требующих платы за каждое отдельное указание на то или другое революционное предприятие («штучники»), конечно, должны быть использованы в интересах дела, в особенности сведения о предполагаемых экспроприациях, совершаемых часто лицами, не имеющими никакого отношения к революционным организациям, но к таковым сведениям нужно относиться с большой осторожностью и тщательно проверять их всеми способами. Зачастую сведения эти бывают провокаторскими, а иногда просто «дутыми». При этом всегда надлежит стремиться использовать лицо, дающее отдельные сведения, в целях учреждения при его посредстве систематической агентуры.

§ 8. Состоя членами революционных организаций, секретные сотрудники ни в коем случае не должны заниматься так называемым «провокаторством», т. е. сами создавать преступные деяния и подводить под ответственность за содеянное ими других лиц, игравших в этом деле второстепенные роли. Хотя для сохранения своего положения в организациях сотрудникам приходится не уклоняться от активной работы, возлагаемой на них сообществами, но в таких случаях они должны на каждый отдельный случай испрашивать разрешения лица, руководящего агентурой, и уклоняться во всяком случае от участия в предприятиях, угрожающих серьёзною опасностью. В то же время лицо, ведающее розыском, обязано принять все меры к тому, чтобы совершенно обезвредить задуманное преступление, т. е. предупредить его с сохранением интересов сотрудника. В каждом отдельном случае должно быть строго взвешиваемо, действительно ли необходимо для получения новых данных для розыска принятие на себя сотрудником возлагаемого на него революционерами поручения или лучше под благовидным предлогом уклониться от его исполнения. При сем необходимо помнить, что все стремления политического розыска должны быть направлены к выяснению центров революционных организаций и к уничтожению их в момент проявления ими наиболее интенсивной деятельности, почему не следует «срывать» дело розыска только ради обнаружения какой-либо подпольной типографии или мёртво лежащего на сохранении склада оружия, помня, что изъятие подобных предметов только тогда приобретает особо важное значение, если они послужат к изобличению более или менее видных революционных деятелей и уничтожению организации.

§ 9. Секретных сотрудников надлежит иметь в каждой из действующих в данной местности революционных организаций и по возможности по несколько в одной и той же организации. Лицо, ведающее розыском, не должно упускать ни одного случая, могущего дать хотя бы слабую надежду на приобретение секретного сотрудника. Каждое лицо, подающее надежду, надлежит расположить к себе и использовать в целях агентуры, причём нужно помнить, что дело приобретения секретных сотрудников очень щекотливое и требует много терпения и осторожности. Малейшая неосторожность или форсировка часто вызывают решительный отпор.

§ 10. Секретные сотрудники приобретаются различными способами. Для приобретения их необходимо постоянное общение и собеседование лица, ведающего розыском, или опытных, подчинённых ему лиц с арестованными по политическим преступлениям. Ознакомившись с такими лицами и наметив тех из них, которых можно склонить на свою сторону (слабохарактерные, недостаточно убеждённые революционеры, считающие себя обиженными в организации, склонные к лёгкой наживе и т. п.), лицо, ведающее розыском, склоняет их путём убеждения на свою сторону и тем обращает их из революционеров в лиц, преданных правительству. Этот сорт сотрудников нужно признать наилучшим. Помимо бесед с лицами, уже привлечёнными к дознаниям, удаётся приобретать сотрудников и из лиц, ещё не арестованных, которые приглашаются для бесед лицом, ведающим розыском, в случае получения посторонним путём сведений о возможности приобретения такого рода сотрудника.

Независимо от сего при существовании у лица, ведающего агентурой, хороших отношений с офицерами Корпуса жандармов и чинами судебного ведомства, производящими дела о государственных преступлениях, возможно получать от них для обращения в сотрудники обвиняемых, дающих чистосердечные показания, причём необходимо принять меры к тому, чтобы показания эти не оглашались. Если таковые даны словесно и не могут иметь серьёзного значения для дела, то желательно входить в соглашение с допрашивавшимся о незанесении таких показаний в протокол, дабы с большей безопасностью создать нового сотрудника.

§ 11. Кроме того, можно использовать тех лиц, которые, будучи убеждены в бесполезности своей личной революционной деятельности, нуждаются в деньгах и хотя не изменяют коренным образом убеждений, но ради денег берутся просто продавать своих товарищей.

§ 12. Сотрудники, находящиеся в низах организации, могут быть путём постоянной совместной работы с лицом, ведающим розыском, а равно арестами более сильных работников, окружающих его, проведены выше.

§ 13. Вновь принятого сотрудника всегда следует незаметно для него основательно выверить наблюдением и постараться поставить под перекрёстную агентуру.

§ 14. Лицо, ведающее политическим розыском, должно осмотрительно относиться к приезжим заявителям, разъезжающим по охранным отделениям и жандармским управлениям с единственной целью выманивать деньги. Такие лица (в большинстве случаев из провалившихся сотрудников), зачастую довольно развитые, развязные, будучи осведомлены о личном составе некоторых охранных отделений или управлений и знакомы с деятельностью некоторых революционеров, вводят в заблуждение даже опытных лиц, давая им заявления о готовящихся террористических актах и других выдающихся преступлениях, и тем заставляют вести розыск в ложном направлении. Личность каждого такого заявителя и его нравственные и служебные качества надлежит немедленно проверить <.. > путём сношения по телеграфу с начальником подлежащего управления или отделения, прежде чем предпринимать что-либо по его указанию.

§ 15. Самым прочным, хотя и не всегда продуктивным, положением сотрудника является такое положение, когда он находится в организации в роли пособника и посредника в конспиративных делах, т. е. когда его деятельность ограничивается сферой участия в замыслах или приготовлениях к преступлению, что фактически неуловимо формальным дознанием и следствием и даёт возможность оставлять на свободе сотрудника и близких к нему.

§ 16. Секретные сотрудники ни в коем случае не могут посвящаться в сведения, даваемые другими сотрудниками. С особою осторожностью следует относиться вообще к ознакомлению сотрудника с ходом розыска, а также деятельностью и личным составом розыскного учреждения. При сношениях с сотрудником нужно получать от него всё необходимое и по возможности не разоблачать перед ним ничего. В противном случае лицо, ведущее агентуру, быстро окажется в руках сотрудников, из коих очень многие склонны вести двойную игру, а в случае разрыва отношений с ними розыскному делу и лицам, ведущим его, будет всегда угрожать крайняя опасность.

§ 17. Никто, кроме лица, заведующего розыском, и лица, могущего его заменить, не должен знать в лицо никого из секретных сотрудников.

Фамилию сотрудника знает только лицо, ведающее розыском, остальные же чины учреждения, ведающего розыском, имеющие дело со сведениями сотрудника, могут в необходимых случаях знать только псевдоним или номер сотрудника. Чины наружного наблюдения и канцелярии не должны знать секретного сотрудника и по кличке. Он им должен быть известен лишь как действительный революционный деятель по кличке наружного наблюдения, если он вошёл в сферу последнего.

§ 18. Секретные сотрудники ни в коем случае не должны знать друг друга, так как это может повлечь за собою провал обоих и даже убийство одного из них.

§ 19. Сведения, даваемые секретными сотрудниками, должны храниться с соблюдением особой осторожности и в строгой тайне.

§ 20. Сведения, полученные от секретных сотрудников, обязательно проверяются, если к тому представляется возможность, наружным наблюдением.

§ 21. Заведующему агентурой рекомендуется ставить надёжных сотрудников к себе в отношения, исключающие всякую официальность и сухость, имея в виду, что роль сотрудника обыкновенно нравственно очень тяжела и что «свидания» часто бывают в жизни сотрудника единственными моментами, когда он может отвести душу и не чувствовать угрызений совести. Только при соблюдении этого условия можно рассчитывать иметь преданных людей.

§ 22. Никогда не следует заставлять сотрудника форсированно добывать сведения, так как это часто вызывает провалы. После ликвидации необходимо дать сотруднику возможность на время прекратить активные сношения с товарищами.

§ 23. Производя ликвидацию, никогда не следует арестовывать всех окружающих сотрудника лиц, оставляя его одного на свободе, но надлежит оставлять около него несколько лиц, более близких и менее вредных, или дать ему возможность заранее уехать по делам партии, или, в крайнем случае, арестовать и его самого, освободив впоследствии с близкими к нему и наименее вредными лицами по недостатку улик. О предстоящем аресте сотрудника всегда нужно войти с ним в соглашение. Арест сотрудника допустим лишь в случаях неустранимой необходимости. <…>

§ 24. Производство обысков и арестов по агентурным сведениям нужно совершать с большой осторожностью и осмотрительностью, дабы не провалить секретного сотрудника, почему предварительно ликвидации надлежит тщательно рассмотреть всё то, что может повлиять на целость агентуры, и отвести последнюю от возможности подозрений.

§ 25. В ликвидационных записках никогда не следует помещать конспиративных кличек сотрудников, а также указывать вообще на лицо, давшее сведения, а употреблять для этого выражение «по имеющимся негласным сведениям». Агентурные сведения, известные лишь одному секретному сотруднику или очень тесному кругу лиц, помещать в такие записки не надлежит вовсе.

Ликвидацию следует начинать с тех мест и лиц, где могут быть серьёзные вещественные доказательства или «техника», так как таковое, как поличное, даёт возможность привлекать по обвинению в участии в революционном сообществе лиц, даже застигнутых без вещественных доказательств на их квартирах, и даёт возможность прикрыть агентуру. Лучше всего удаётся прикрыть агентуру, если начинать ликвидацию с ареста установленной наблюдением сходки хотя бы некоторых из подлежащих ликвидации наиболее видных лиц, так как такой приём придаёт ликвидации вид случайности. Для взятия типографий или мастерских бомб хорошо начинать с задержания на улице, под благовидным предлогом, кого-либо из проживающих в намеченной квартире лиц, чем и объясняется последующий обыск квартиры.

§ 26. Вознаграждение сотрудника находится в прямой зависимости от ценности даваемых им сведений и положения, занимаемого им в организации.

§ 27. Секретные сотрудники, если они не живут на партийные средства, обязательно должны иметь какой-нибудь легальный заработок, так как неимение такового немедленно возбуждает в организации подозрение относительно источника средств к существованию. Устраиваться на службу сотруднику следует рекомендовать самому, без посредства лица, ведающего розыском, так как посредничество это, хотя бы и через промежуточных лиц, рано или поздно неминуемо ведёт к провалу сотрудника. При наличности скудного легального заработка секретного сотрудника надлежит обращать самое серьёзное внимание на то, чтобы он не давал повода заметить другим, что он живёт выше своих средств. В особенности следует обращать внимание на несоответствие легальному заработку платья, обуви и т. п.

§ 28. Во время ареста жалованье сотруднику должно быть обязательно сохранено и по возможности даже увеличено. Провалившихся сотрудников следует стараться устраивать на места (кроме службы в розыскных учреждениях) и первое время поддерживать их материально.

§ 29. Расставаясь с секретным сотрудником, не следует обострять личных с ним отношений, но вместе с тем не ставить его в такое положение, чтобы он мог в дальнейшем эксплуатировать лицо, ведающее розыском, неприемлемыми требованиями.

§ 30. Свидания с секретными сотрудниками должны происходить на особых (конспиративных) квартирах. Невыяснившемуся секретному сотруднику не следует показывать «конспиративную» квартиру; лучше иметь для таковых особую квартиру или номер в гостинице или же назначать свидания с такими лицами в ресторанах и т. п. местах.

§ 31. Конспиративная квартира не должна помещаться в таких местах, где удобно установить за ней наблюдение (соседство трактира, сада, мелочной лавочки, стоянки извозчиков, трамвайного павильона, общественного заведения и проч.). Она должна иметь обязательно два входа <.. > не находиться во дворе, быть по возможности ближе к канцелярии и в такой части города, где живёт поменьше революционных деятелей.

§ 32. Конспиративных квартир для свиданий с сотрудниками нужно иметь по возможности больше и на одной и той же квартире назначать свидания в разные дни и часы сотрудникам разных партий, чтобы предупредить не только весьма вредные последствия, но и самую возможность встречи двух сотрудников.

§ 33. Чтобы предупредить возможность встречи двух сотрудников, из коих один пришёл в назначенный час, а другой по какому-либо экстренному делу, квартира должна быть устроена так, чтобы сошедшихся всегда можно было изолировать друг от друга.

§ 34. Хозяином наилучшей конспиративной квартиры может служить безусловно верный человек, служивший в охранном отделении или в жандармском управлении на должности, по которой его мало знали в городе, живущий на покое, в отставке, без прислуги и не имеющий никакого другого отношения к розыскному учреждению.

§ 35. Обыкновенно же конспиративная квартира устраивается у лиц, служащих в отделении или управлении, пользующихся особым доверием, которые не занимают показных должностей (которых меньше знают) и которых никто из служащих, известных в городе, и в особенности в форменном платье, не посещает.

§ 36. Следует принять за правило запирать на ключ комнату, в которой происходит свидание с секретным сотрудником или в которой он находится один. У зеркала или окна сотрудника никогда сажать не следует. Не следует также иметь в комнате, посещаемой сотрудником, никаких бумаг, записок и т. п. документов, относящихся к деятельности отделения или управления. Вообще, в целях предупреждения различных неудач не следует пренебрегать никакими предосторожностями, до мелочных включительно.

§ 37. Самое ничтожное сведение о подозрении в провале конспиративной квартиры должно служить основанием к немедленной её перемене.

§ 38. На каждого секретного сотрудника заводится особая тетрадь (книжка), куда заносятся все получаемые от него сведения. В конце тетради должен быть алфавит, в который заносятся все имена, упоминаемые сотрудником, со ссылкой на страницу тетради, на которой имеются о них сведения. В этот же алфавит заносятся и установки лиц со ссылками на первоначальное имя или революционную кличку.

§ 39. Со всех алфавитов пишутся листки, которые нанизываются на дугу (общий архив) или регистратор всех лиц, проходивших по внутреннему и наружному наблюдению. На каждое лицо может быть несколько листков по различным кличкам и установке, но со ссылкой на другие листки, например “Мортимер” (кличка в организации Самуила Рысса), Регистр. С. Р. т. 1. См. Николаев Иван Петров (нелегальный паспорт Рысса). – См. Рысс Самуил Янкелев – действительная фамилия Николаева (“Мортимера“). См. “Самоня” (имя Рысса в семейном кругу). См. “Берлинский” (кличка наблюдения Рысса) и т. п.

Таким образом, имея отдельный лист на каждую из кличек со ссылкой на остальные, всегда можно по каждому из них найти нужное лицо. На этих листках, кроме кличек и установок и ссылки на регистратор агентуры или № сотрудника, который даёт сведения о данном лице, ничего не пишется.

§ 40. Все сведения об одном лице, поступающие от различных сотрудников, заносятся из книжек на особый лист, на котором сосредоточиваются решительно все агентурные сведения о данном лице. (Форма приложена к инструкции.)

Все листки со сведениями о членах одной и той же организации нанизываются на отдельный регистратор, на который и делается ссылка в листке, находящемся на дуге. (Напр., “Per. С. Р. т. 2”.)

§ 41.0 лицах, бывших секретными сотрудниками и зарекомендовавших себя с отрицательной стороны, следует незамедлительно сообщить в Департамент полиции, а также во все розыскные учреждения и жандармские управления». [1.276]

Инструкция Московского охранного отделения о работе с секретными сотрудниками, разработанная в 1908 году, рекомендовала избегать освобождения арестованного секретного сотрудника и предлагала в случае его ареста выпускать его вместе со всеми арестованными. Странная везучесть некоторых агентов в условиях, когда рядом провал следовал за провалом, вызывала немедленное подозрение подпольщиков. Учитывая это, 24 мая 1910 года Департамент полиции направил начальникам охранных отделений специальный циркуляр № 125534 следующего содержания: «Милостивый государь! Практика указала, что сотрудники, давшие неоднократно удачные ликвидации и оставшиеся непривлечёнными к следствию или дознанию, безусловно, рискуют при следующей ликвидации, если вновь останутся безнаказанными, провалиться и стать, с одной стороны, совершенно бесполезными для розыска, обременяя лишь бюджет Департамента полиции и розыскных учреждений, с другой же стороны, вынуждаются вести постоянную скитальческую жизнь по нелегальным документам и под вечным страхом быть убитыми своими товарищами. В подобных случаях более целесообразно не ставить сотрудников в такое положение и, с их согласия, дать им в конце концов возможность, если то является необходимым, нести вместе со своими товарищами судебную ответственность, имея в виду то, что, подвергшись наказанию в виде заключения в крепость или в ссылке, они не только гарантируют себя от провала, но и усилят доверие партийных деятелей и затем смогут оказать крупные услуги делу розыска как местных учреждений, так и заграничной агентуре, при условии, конечно, материального обеспечения их во время отбытия наказания. Сообщая о таковых соображениях, по поручению г. товарища министра внутренних дел, командира Отдельного корпуса жандармов, имею честь уведомить Вас, милостивый государь, что его превосходительством будет обращено особое внимание как на провалы агентуры, так и на её сбережение, и в особенности на предоставление серьёзных секретных сотрудников для заграничной агентуры, которая может пополняться только из России и притом лицами, совершенно не скомпрометированными с партийной точки зрения. Примите, милостивый государь, уверения в совершенном моём почтении».

Как ни берегли в Департаменте полиции тайную агентуру, а сведения о ней содержали специальный гриф «Святая святых», но иногда и здесь случались досадные срывы. Так, информация агента охранки Н.Ю. Татарова, который пользовался особым доверием Б. Савинкова (они дружили с детства), позволила изобличить многих активных членов Боевой организации эсеров, в частности раскрыть убийство Санкт-Петербургского генерал-губернатора Д.Ф. Трепова – сына петербургского градоначальника. Когда сведения о нём стали известны ЦК партии социалистов-революционеров, тайный агент охранки был приговорён к смерти и 22 марта 1906 года на своей квартире в Варшаве на глазах у родителей был казнён боевиком-эсером Ф.А. Назаровым.

По своей ментальности – гражданский чиновник С. Зубатов стал автором инструкций и рекомендаций как по методам вербовки агентов, так и по правилам филёрского наблюдения. Им, кстати, были лично привлечены к сотрудничеству с полицией (т. е. завербованы) видный народоволец Г. Гершуни, а также петербургский проповедник и «пламенный толстовец» священник о. Георгий (Георгий Аполлонович) Гапон, который, по общему убеждению, был самым популярным священником в столичном Петербурге. После окончания Киевской семинарии Гапон получил богатый приход на самом престижном кладбище Киева у Аскольдовой могилы, затем, блестяще сдав экзамены, поступил в Санкт-Петербургскую духовную академию. Принимая во внимание, что молодой священник был не только хорошо образован, обладал прекрасной внешностью и ораторскими способностями, но и отличался гиперактивностью, он занял место приходского священника в церкви при Петербургской пересыльной тюрьме, затем должность в «Миссии синего креста» – благотворительной организации, основанной в столице в 1882 году по инициативе богатой купчихи А.С. Балицкой, – задачи которой выглядели так: оказание помощи бедным и больным детям, защита детей, являющихся «жертвами злоупотреблений» и находящихся «в дурных нравственных и материальных условиях», а также забота о детях, «впавших в преступления». Первоначальная сумма взноса в благотворительный фонд составляла внушительные 1300 рублей. На эти деньги были сразу же были открыты два детских убежища, оба в Санкт-Петербурге. В следующем году удалось основать больницу с амбулаторией, приют для детей-калек с домовой церковью, затем ещё более 50 различных объектов. Но, по всей видимости, в благотворительной деятельности талантливого проповедника были некоторые – назовём их так – нюансы, которые потребовали личного вмешательства главного попечителя приютов сенатора Николая Аничкова, сообщившего митрополиту Санкт-Петербургскому Антонию о совращении священником 18-летней сироты Александры Уздалёвой, которая проживала в опекаемом о. Георгием приюте. Священника, по существовавшим правилам, распоряжением правящего митрополита должны были отправить в запрет на служение, но неожиданно в конфликт вмешалось Охранное отделение. Специальный агент С. В. Зубатова – Михайлов – предложил Г. Гапону взаимовыгодное сотрудничество. Судя по тому, что дело по обвинению о. Георгия в sexual harassment было быстро улажено, предложение охранки было принято. Его спешно восстановили в Духовной академии, откуда уже успели отчислить «за аморалку».

Организационный талант священнослужителя в совокупности с возможностями некоторых функционеров партии социалистов-революционеров привели к синергетическому эффекту. Отделения «Союза» Г. Гапона были открыты во всех районах столицы, регулярно проводятся собрания, на которые закрыт вход любым инородцам. О. Гапон истово исповедовал два «вечных» для России принципа: «царь – хороший, бояре – плохие» и «во всех наших бедах виноваты инородцы». При этом проповедник делает ставку не на опустившегося голоштанного люмпена, что было бы вполне логично, а на грамотного и квалифицированного рабочего, не пьющего, с приличной заработной платой и достойным уровнем жизни.

Г. Гапон и градоначальник Санкт-Петербурга генерал-адъютант И.А. Фуллон на открытии Коломенского отдела «Собрания Русских фабрично-заводских рабочих г. Санкт-Петербурга». Осень 1904 года

В январе 1905 года Владимир Маяковский плечом к плечу с друзьями-анархистами дрался с полицией на баррикадах в Кутаисе, о «Кровавом воскресенье» он знал только со слов старших товарищей, но в 1924 году написал стихотворение «9-е января»:

 
О боге болтая,
о смирении говоря,
помни день —
9-е января.
Не с красной звездой —
в смирении тупом
с крестами шли
за Гапоном-попом.
Не в сабли
врубались
конармией-птицей —
белели
в руках
листы петиций.
Не в горло
вгрызались
царёвым лампасникам —
плелись
в надежде на милость помазанника.
Скор
ответ
величества
был:
«Пули в спины!
в груди!
и в лбы!»
Позор без названия,
ужас без имени
покрыл и царя,
и площадь,
и Зимний.
А поп
на забрызганном кровью требнике
писал
в приход
царёвы серебреники.
Не все враги уничтожены.
Есть!
Раздуйте
опять
потухшую месть.
Не сбиты
с Запада
крепости вражьи.
Буржуи
рабочих
сгибают в рожья.
Рабочие,
помните русский урок!
Затвор осмотрите,
штык
и курок.
В споре с врагом —
одно решение:
Да здравствуют битвы!
Долой прошения!
 

(Маяковский В. В. 9-е января.

Полн. собр. соч. в 13-ти т. Т. 6.

Изд. «Художественная литература». М., 1957)

Как видно, смысл стиха отражал официальную точку зрения на «зверское преступление царского режима». Странно, но оказывается что эта байка советской исторической науки своими корнями уходит в публикации ведущих английских газет начала прошлого века, которые в 1905 году абсолютно синхронно начали убеждать своих читателей в неспособности российского императора Николая II контролировать ситуацию в России, его зависимости от собственного окружения и прочих грехах. С чего бы это?

В этом смысле первая опубликованная автобиография Георгия Гапона, переведённая на английский язык, сработала исключительно на пропагандистскую кампанию, развёрнутую против правящей российской императорской семьи. Публикация “The Story of Му Life” в газете The Strand Magazine широко рекламировалась. Многие лондонские газеты напечатали на неё положительные рецензии, a Daily Mirror привела из неё развёрнутую цитату о наболевшем – политическом безволии русского императора.

Затем книга вышла во Франции. Несколько газет анонсировали предстоящую публикацию «мемуаров» Гапона в Le Monde Moderne. Le Journal опубликовала отдельную главу, рассказывавшую о зверствах русских офицеров на улицах столицы в «кровавое воскресенье». Всё та же Daily Mirror провела опрос среди известных политиков, бизнесменов и журналистов о том, что должен был сделать, по их мнению, российский император Николай II после разгона протестующих. Опрошенные пришли к однозначному мнению: русский царь должен был отречься от престола. Европейские СМИ буквально «смакуют» ужасные новости из российской столицы: у Нарвской заставы убит рабочий, который на манифестации шёл с портретом императора; стреляя по рабочим, российские войска использовали разрывные пули; профсоюзы полностью подконтрольны охранке; при подавлении беспорядков военные применяли жестокие методы (например, писалось о «санях, полных детских трупов»). Согласитесь, довольно странный интерес к событию, которого ещё 3–4 года в Лондоне никто бы не заметил.

Осенью 1904 года при открытом лоббировании полицейских властей Георгий Гапон создал рабочую организацию нового типа «Собрание Русских фабрично-заводских рабочих г. Санкт-Петербурга», затем ему удалось распространить своё влияние на «Московское общество взаимопомощи рабочих», которому, в свою очередь, покровительствовали генерал-лейтенант К.В. Богданович, редактор «Московских ведомостей» В.А. Грингмут и епископ Можайский вл. Парфений – первый викарий Московской епархии.

«Идея общества заключалась в стремлении свить фабрично-заводского люда гнёзда, где бы Русью, настоящим русским духом пахло, откуда бы вылетали здоровые и самоотверженные птенцы на разумную защиту своего царя, своей Родины и действительную помощь своим братьям-рабочим», – говорил своим соратникам священник. При этом власти отдавали себе отчёт в том, что ситуация в рабочих организациях и на крупных заводах, несмотря на полицейский надзор и десятки осведомителей, практически не контролируется. Вплоть до 8 января информации о радикализации требований рабочих вообще не было. Тем не менее, принимая во внимание, что организаторами манифестации Георгий Гапон уже определён в качестве лидера, полиция пытается его арестовать, но это решение не было согласовано начальством по причине возможных потерь среди сотрудников полиции – у священника неожиданно оказалась хорошо вооружённая охрана.

В Петербурге проходила всеобщая забастовка – не работали не только крупные заводы, но и типографии, поэтому ежедневные газеты тоже не выходили, то есть официальная власть была лишена какой-либо возможности доведения до бастующих своих даже самых правильных решений. Министр финансов С. Витте по просьбе профсоюзов принял делегацию рабочих, но разговор не получился. В воскресенье для встречи с государем были готовы выйти на улицы десятки тысяч людей. Накануне 9 января вплоть до позднего вечера сотни агитаторов обходили рабочие районы, возбуждая людей, приглашая их принять участие в демонстрации, снова и снова заявляя, что встрече с императором всячески препятствуют эксплуататоры и чиновники.

На срочном совещании в Зимнем дворце поздним вечером 8 января было принято решение о введении в столицу дополнительных воинских частей, разделении города на сектора и защите от возможных нападений основных государственных объектов – план правильный, но решение запоздалое. Император уже находился в Царском Селе, поэтому основной задачей было прежде всего предотвращение беспорядков, грабежей, гибели людей в результате возможной давки. Стремясь предотвратить трагедию – а страшная память о «Ходынке» была ещё свежа, – власти выпустили объявление, запрещающее шествие 9 января и предупреждавшее его участников о возможных рисках, но тираж листовок был мизерным и расклеить их на городских улицах просто не успели.

 
Слышите
шпор
гвардейский щёлк:
царём
науськан
Семёновский полк.
 

(Маяковский В. В. Москва в огне (1905). Полн. собр. соч. в тринадцати томах.

Т. XI. Киносценарии и пьесы (1926–1930)

Командир лейб-гвардии Финляндского полка генерал-майор П.М. Самгин докладывал в Царское Село об обстановке на Васильевском острове: Около 10 часов утра большая толпа рабочих, собравшись на 4-й и 6-й линиях Васильевского острова, между Средним и Малым проспектами, стала приближаться к Неве. Для преграждения ей возможности проникнуть за Неву две роты гвардейской пехоты преградили толпе выходы на набережную, навстречу были высланы части лейб-гвардии Уланского Её Величества и лейб-гвардии Казачьего Его Величества полков, которые, произведя несколько атак, оттеснили народ к Большому проспекту. «Около 1 часа дня толпа на 4-й линии, значительно увеличившись в числе, стала устраивать проволочные заграждения, строить баррикады и выкидывать красные флаги. Против этой толпы по требованию и. д. полицеймейстера подполковника Галле были выдвинуты две роты лейб-гвардии Финляндского полка и 89-го пехотного Беломорского полка; 1 рота лейб-гвардии Финляндского полка, после безуспешных предупреждений и троекратного сигнала, дала один залп, после чего роты двинулись вперёд, по направлению к Малому проспекту, разбирая проволочные заграждения и баррикады и рассеивая толпу, оставившую на баррикаде двух убитых. Во время движения рот из дома № 35 по 1-й линии, а также из строящегося дома напротив него, бросались кирпичи, камни и были произведены выстрелы.

На Малом проспекте у 12-й линии толпа снова сплотилась и, загородив дорогу, стала стрелять. Тогда одной полуротой 89-го пехотного Беломорского полка было произведено три залпа, которыми толпа была рассеяна, и роты, разбирая целый ряд баррикад, дошли до Смоленского кладбища. К 6 часам вечера роты вернулись к 1-му кадетскому корпусу.

Около двух часов дня, ввиду донесений о нападении толпы на оружейную фабрику «Шафф», к означенной фабрике, на 14-ю линию, была выслана одна рота, которая угрозами открытия огня рассеяла шайку грабителей, в числе около 200 человек, и отобрала от них часть захваченного оружия. Этой же роте удалось остановить угрозами толпу рабочих, приближавшихся по 14-й линии со стороны Большого проспекта, и заставить её отойти назад. Во время этих действий был арестован один студент, обращавшийся к солдатам с вызывающей речью, и при нём был найден заряженный револьвер.

Во избежание нового скопления рабочих в районе Большого проспекта на углах 17-й и 19-й линий были оставлены пехотные части. Кроме того, по особому приказанию был занят ротой пехоты дом № 35 по 4-й линии».

В продолжение всего времени непрерывно высылались кавалерийские части для предупреждения скоплений рабочих и прекращения начинавшихся в разных местах грабежей лавок.

Во время действия войск на Васильевском острове войсками было задержано за грабеж и вооружённое сопротивление 163 человека…

Примечательно, что рабочие – участники мирной демонстрации вместе с членами своих семей, то есть с женщинами и детьми, предприняли успешную попытку ограбить фабрику оружейника В.Н. Шафа, где на складах хранилось достаточное количество огнестрельного и холодного оружия.

По докладу генерал-майора А.Н. Рагозина – начальника Офицерской строевой школы: 20-тысячная толпа, которая двигалась по Каменноостровскому проспекту, на руках несла

Георгия Гапона. Их лидер пообещал помахать участникам шествия красным или белым платком, в зависимости от исхода переговоров с императором (при неудаче – красным, при положительном исходе – белым). Перед Троицкой площадью рота лейб-гвардии Павловского полка дала залп по демонстрантам, которые, оставив около 40 человек погибшими и ранеными на мостовой, стали отходить и были рассеяны конными уланами. «После залпа и атаки кавалерии означенный священник был скрыт толпой и после уже не был разыскан. В течение остальной части дня и ночью сильные кавалерийские разъезды препятствовали толпе собираться вновь перед войсками и разгоняли появившиеся на Большом проспекте шайки грабителей и хулиганов, бивших стёкла на фонарях и в магазинах. В 12 часов ночи из резерва была выслана одна рота для занятия дома Рабочего союза на Геслеровской улице».

Священник Григорий Гапон.

Почтовая карточка

После прозвучавших первых выстрелов эсер Пинхус Рутенберг, который в последние дни практически не отходил от Г. Гапона, увёл его из толпы. Затем священника переодели, постригли и спрятали на квартире, принадлежавшей А.М. Горькому.

Вечером следующего дня огромным тиражом было напечатано в виде прокламации письмо о. Георгия (Гапона) императору Николаю II:

«Письмо к Николаю Романову, бывшему царю и настоящему душегубу Российской империи.

С наивной верой в тебя, как отца народа, я мирно шёл к тебе с детьми твоего народа. Невинная кровь рабочих, и жён, и детей-малолеток навсегда легла между тобой, о душегубец, и русским народом. Нравственной связи у тебя с ним никогда уже быть не может. Могучую же реку сковать во время её разлива никакими полумерами, даже вроде Земского Собора, ты уже не в силах. Бомбы и динамит, террор бесправного люда, народное вооружённое восстание – всё это должно быть, и будет непременно. Море крови, как нигде, прольётся. Из-за тебя, из-за твоего дома Россия может погибнуть. Раз навсегда пойми всё это и запомни. Отрекись же лучше поскорее со всем своим домом от русского престола и отдай себя на суд русскому народу. Пожалей детей своих и Российской страны, о ты, предлагатель мира для других народов, а для своего – кровопийца! Иначе вся имеющая пролиться кровь на тебя да падёт, палач, и твоих присных. Георгий Гапон.

Знай, что письмо это – оправдательный документ грядущих революционно-террористических событий в России.

20 февраля 1905 года. Георгий Гапон»

Консистория оперативно лишает православного революционера сана, как обвинённого в том, что «призванный вдохновлять православных словами истины и Евангелия, обязанный отвлекать их от ложных направлений и преступных стремлений, он, с крестом на груди, в одежде духовного отца, предал свой сан и вступил в преступное сообщество еретиков и халдеев, выполняющих в России предательскую роль». Затем социалисты-революционеры нелегально переправили его за границу – в Женеву, столицу российских революционеров. О трагических событиях (по версии европейских газет – «кровавой бойне») и их лидере писали все мировые СМИ.

На короткий срок священник приобрёл огромную популярность, благодаря которой за авторские права на издание автобиографии он получил фантастически большой гонорар – 50 000 франков, столько не платили ни будущему Нобелевскому лауреату Ивану Бунину, ни мегапопулярным Максиму Горькому и Льву Толстому. На вырученные средства боевики-эсеры закупили партию стрелкового оружия и динамита. Транспортное судно, переправлявшее опасный груз в Россию, вызвался сопровождать сам бывший «отец» Георгий, но по дороге из-за шторма оно затонуло, сам он чудом остался в живых.

Тем не менее, получив известие об объявленной амнистии, Гапон планировал вернуться в Россию – решение, надо сказать, неоднозначное, очень удивившее его соратников. Эсеры никак не ждали увидеть в Петербурге легендарного проповедника живым и здоровым. После своего приезда в столицу Г. Гапон написал письмо председателю кабинета министров С.Ю. Витте, в котором попытался оправдаться относительно своего деятельного участия в несанкционированной манифестации: «Вам должно хорошо быть известно, как я беззаветно отдавал себя на службу пролетариату до 9 января. И результат сказался скоро: не прошло года, как из небольшой кучки преданных мне рабочих, без всякой материальной поддержки со стороны правительства, несмотря на все нападки социал-демократов и социалистов-революционеров, несмотря на всё недоверие со стороны интеллигенции, буквально на гроши рабочих, выросло сравнительно большое общество, так называемые 11 отделов “Собрания” рабочих. Ключом била в них жизнь, потому что в основе общества лежала правда и потому что в нём была “душа жива”. Оно исключительно преследовало цели, намеченные в § 1 своего устава, и не помышляло идти вместе против существующей династии. Наоборот, как для меня, так и для членов рабочего общества личность его императорского величества всегда была священна и неприкосновенна во всех отношениях. Признаюсь, что в своих частных кружках мы допускали иногда критику бюрократического режима, постольку, поскольку это касалось рабочего дела и народного блага. Будь со стороны правительства вообще и в частности со стороны министерства финансов и высшей фабричной инспекции должное внимание к обществу, как к барометру настроения рабочих масс, “Собрание”русских фабрично-заводских рабочих явилось бы прочной базой для разумного профессионального и рабочего движения в России. 9 января – роковое недоразумение. В этом, во всяком случае, не общество виновато со мной во главе. (…) Вот почему я, уже зная накануне 9, что будут стрелять, пошёл в передних рядах, во главе, под пули и штыки солдатские, чтобы своею кровью засвидетельствовать истину – именно неотложность обновления России на началах правды».

С.Я. Стечкин писал в своём очерке «Рясы. Гапон»: «Священник Гапон, отец Георгий, умер 9 января, умер и не воскрес. А вернувшийся в Россию пиджачник стал срываться шаг за шагом, толкаемый самолюбием, тоской по былому значению, газетной беспардонной травлей. Озлобленный, потерявший меру, проигрывающий ставку за ставкой, он шёл по наклонной дороге и бросался в ямы и пропасти, всё ещё надеясь воспрянуть к величию и славе. И чем яснее был неуспех, тем больше рисковал и очертя голову бросался в безумные авантюры». [1.237]

17 октября 1905 года император Николай II подписал Высочайший Манифест «Об усовершенствовании государственного порядка», «даровавший свободы гражданам России», текст был подготовлен членом Государственного совета А.Д. Оболенским и исполнявшим обязанности управляющего делами Кабинета министров Н.И. Вуичем под руководством С.Ю. Витте.

Манифест, который был неочевидным результатом революции 1905 года, провозглашал «незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов». Расширялись избирательные права граждан, учреждался новый представительный орган власти с законодательными правами – Государственная дума. Документ завершался призывом «ко всем верным сынам России помочь прекращению… неслыханной смуты» и вместе с государем «напрячь все силы к восстановлению тишины и мира на родной земле». Так начиналась первая «Перестройка», практически не отличавшаяся от второй ни по своим подходам, ни по своим катастрофическим последствиям.

Крах Великой империи начался с ограничения самодержавия и ликвидации монополии государства на политическую инициативу (монополия на насилие уже давно принадлежала радикалам). На политическом ландшафте появились легальные политические партии, в том числе партия либерально-монархической буржуазии (конституционные демократы – кадеты) и партия чиновников, помещиков и крупной буржуазии «Союз 17 октября» (или октябристов), профсоюзные и общественные организации, а также оппозиционные СМИ.

Благодаря временному послаблению цензуры в России стали выходить десятки сатирических журналов самого разного направления – начался немыслимый прежде карикатурный экстаз. Одним из первых был «Пулемёт» поэта Николая Шебуева (его современный аналог – французский Charlie Hebdo, такой же идиотский по своему содержанию). Карикатуры и статьи первого номера, вышедшего 13 ноября 1905 года, в большинстве своем глуповатые и тенденциозные, высмеивали любого, кто как-то был связан властью: от премьера С.Ю. Витте до выдающегося проповедника и подвижника о. Иоанна Кронштадтского; доставалось от журналистов и «грантоедам», например солисту Большого театра, бывшему присяжному поверенному Леониду Собинову.

Однажды в буквальном смысле слова всемирный резонанс вызвала блестящая по своей сути композиция, украшавшая заднюю сторону обложки журнала. На ней был в точности перепечатан текст Высочайшего манифеста от 17 октября 1905 года, поверх которого кроваво-красной краской (тексты и иллюстрации в журнале были красно-чёрными) нанесён отпечаток ладони. Внизу была надпись: «К сему листу Свиты Его Величества Генерал-майор Трепов руку приложил». Так редактор Н.Г. Шебуев креативно перефразировал известную цитату из романа Ф.М. Достоевского «Идиот»: «игумен Пафнутий руку приложил», связав императорский манифест с фигурой коллективно ненавидимого в столице генерал-губернатора.

Учитывая позицию Георгия Гапона и сделанные им выводы об итогах революционных выступлений, совсем не удивительно, что секретная программа «полицейского социализма», на которую возлагались большие надежды, то есть осуществление управляемой революционной деятельности с участием агентов полиции и провокаторов, была признана министром МВД В.К. Плеве «противоправительственной». Ранее находившийся под сильным влиянием С.В. Зубатова министр решил кардинально изменить свою позицию по отношению в «оперативным провокациям» отделения по охранению общественной безопасности и порядка Департамента полиции, и время показало, что в этом случае он оказался абсолютно прав.

В специальной инструкции для сотрудников «охранки», отвечавших за агентурную работу, указывалось:

«Залог успеха в приобретении агентур заключается в настойчивости, терпении, сдержанности, также осторожности, мягкости, осмотрительности, спокойной решительности, убедительности, проникновенности, вдумчивости, в умении определить характер собеседника и подметить слабые и чувствительные его стороны, в умении расположить к себе человека и подчинить его своему влиянию, в отсутствии нервозности, часто ведущей к форсированию. Изложенные качества каждый занимающийся розыском офицер и чиновник должны воспитывать и развивать в себе исподволь, пользуясь каждым удобным случаем».

С.В. Зубатов отмечал в своём очередном донесении министру: «Удовлетворите их (революционеров – Авт.) потребности, и они не только не полезут в политику, а выдадут вам всех интеллигентов поголовно». И ещё постоянно требовал от подчинённых, чтобы те обращались с агентом «как с женщиной, с которой вы состоите в тайной связи, – одно неосторожное движение, и вы её опозорите».

Усилиями неутомимого Сергея Васильевича были введены обязательное фотографирование и регистрация преступников.

До 1 июля 1903 года оперативная съёмка производилась исключительно в павильонах Сыскной полиции, т. е. фотографировались только преступники, «число которых каждый год доходило от 700 до 800, и никаких других работ не делалось». Только в результате проведённой реформы полицейская картотека была пополнена фотоматериалами, которые были связаны с местами совершения преступлений. Довольно скоро в картотеке «охранки» было более 20 000 персональных досье, в том числе там появилась регистрационная карточка Московского охранного отделения № 0-Ш – 08-3037 на Маяковского В.В., 1893 года рождения.

По филёрским рапортам, боевик Владимир Маяковский оказался связан с Евно Азефом – легендарным двойным агентом и фигурантом сотен секретных донесений, который на протяжении 16 лет верой и правдой служил режиму, состоя на оперативной связи с начальником Петербургского Охранного отделения полковником А.В. Герасимовым

Как впоследствии написал о нём Л.Д. Троцкий: «Могущественнейший террорист, состоящий при департаменте полиции; довереннейший агент, организующий убийства министра внутренних дел и великого князя, – разве это не титаническая по своим внутренним противоречиям фигура, далеко выходящая за рамки человеческого и только человеческого?»

Евно Азеф. Фото из агентурной картотеки полицейского департамента

Когда 5 марта 1917 года Временным правительством «для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и других высших должностных лиц» была организована Чрезвычайная Следственная Комиссия (ЧСК) во главе с адвокатом Н.К. Муравьёвым, то особое внимание при проведении допросов её члены, в большинстве своём сами адвокаты, обращали внимание на организацию работы именно с нелегальной агентурой. Как стало известно ЧСК из документов Департамента полиции, наиболее подходящими для привлечения к нелегальной работе считались арестованные по политическим делам, слабохарактерные, разочарованные или обиженные партией, а также нуждающиеся материально, бежавшие из места ссылки, ранее подвергавшиеся преследованиям и т. д. Вместе с тем вербовка революционеров царской охранкой была вынужденной и рискованной мерой. На ненадёжность, порочность и аморальность «нелегалов» справедливо указывал начальник императорской дворцовой охраны полковник А.И. Спиридович³¹: «Слишком развращающе действовала подпольная революционная среда на своих членов своею беспринципностью, бездельем, болтовнёю и узкопартийностью, чтобы из неё мог выйти порядочный чиновник. Он являлся или скверным работником, или предателем интересов государства во имя партийности и революции. Были, конечно, исключения, но они являлись именно исключениями».

Кроме того, пополнение агентурной сети тайной полиции за счёт членов революционного подполья неизбежно приводило к появлению «двойных» агентов, работавших одновременно и на полицию, и на антиправительственные организации. По итогам проведённого расследования комиссия поставила вопрос о том, что если в партии эсеров, признанной преступной, в течение длительного времени действовали двойные агенты, то не является ли с этой точки зрения антигосударственной деятельность самой системы «тайных осведомителей». Однако директор Департамента полиции М.И. Трусевич³² в ходе своего допроса ЧСК, не вдаваясь в расшифровку этой коллизии, резонно парировал: «…департаменту полиции нужно было либо отказаться от борьбы с террором, либо остаться при тех средствах, которые были выработаны практикой в течение многих лет». Тогда председатель следственной комиссии Н.К. Муравьёв попытался образно и саркастически конкретизировать эту «практику» Департамента полиции: «Т. е. оставаться при Азефах больших и маленьких? Так что, по вашему мнению, в настоящий момент нет государства, которое не имело бы на своей службе Азефов и не совершало убийств очень высоких должностных лиц при участии, содействии или, по крайней мере, с ведома своего агента, получающего за это деньги?»

Разгром полицейского архива архива в Петербурге в период Февральской революции, 1917 г.

Как сообщил следствию бывший министр внутренних дел А.А. Макаров, секретные сотрудники были или у начальников губернских жандармских управлений, или главным образом у начальников охранных отделений. «У начальников губернских жандармских управлений они были главным образом в тех губерниях, в которых охранных отделений не было, – пояснял он. – Но главное сосредоточение секретных сотрудников было у начальников охранных отделений: они пользовались секретной агентурой в гораздо большей степени». Поэтому, по существовавшим правилам, руководство МВД не располагало информацией о конкретных агентах и, в частности, о деятельности Е. Азефа до момента его разоблачения. По понятным причинам полковник Герасимов скрывал информацию о столь значимом источнике. Для охранки это был достаточно «дорогой» сотрудник, получавший из спецфонда ежемесячно от 500 до 1000 рублей, так как он «…был близок к боевому делу, и, если бы надо было, ему не только тысячу, на и пять тысяч заплатили бы», – писал один из полицейских начальников. Благодаря совместным усилиям Евно Азефа и секретной полиции попытки Боевой организации эсеров организовать покушение на Петра Столыпина были неудачными, поэтому в октябре 1906 году боевое подразделение вообще было распущено.

Провокатор сдал место расположения штаб-квартиры Центрального боевого отряда СР, что позволило арестовать, а затем повесить Льва Зильберберга и Василия Сулятицкого – организаторов побега Бориса Савинкова из Севастопольской тюрьмы и покушения на петербургского градоначальника В. фон Лаунца.

Последовавшие позднее разоблачение Е. Азефа, убийство А.А. Петровым 19 декабря 1909 года начальника Петербургского охранного отделения полковника С.Г Карпова и П.А. Столыпина, совершённое агентом Киевского охранного отделения М.Е Богровым, привели руководителей Министерства внутренних дел в какой-то мистический ужас перед тайными сотрудниками и системой тотальной провокации, в какой-то момент ставшей неуправляемой.

После резонансного теракта в Киевском оперном театре ситуация в Департаменте полиции кардинальным образом изменилась. Теперь организаторы политического сыска уже не видели в используемой ими тайной агентуре эффективное средство борьбы с революционной пандемией. Проводником новых, радикальных тенденций стал назначенный в 1913 году товарищем министра внутренних дел В.Ф. Джунковский. Он резко отрицательно отзывался об Охранном отделении: «Все эти районные и самостоятельные охранные отделения были только рассадником провокации; та небольшая польза, которую, быть может, они могли бы принести, совершенно затушёвывалась тем. колоссальным вредом, который они сеяли в течение этих последних лет». Если с 1902 по 1908 год число охранных отделений выросло с 3 до 31, то циркуляром министра внутренних дел от 15 мая 1913 года восемь из них были ликвидированы, а уже осенью этого же года такая судьба постигла и все остальные структуры, за исключением столичных – Московского, Петербургского и Варшавского. При этом было резко сокращено число тайных сотрудников. Ярким свидетельством нового отношения к ним стала история лучшего агента Департамента полиции в рядах социал-демократов – председателя думской фракции большевиков в III Думе Р. В. Малиновского, которого Джунковский заставил сложить депутатские полномочия, так как не мог допустить, чтобы «членом Думы было лицо, состоящее на службе в ДП». Таким образом, исключительно благодаря политическим интригам и бюрократии Февральскую революцию российская полиция встретила не только без сети секретных осведомителей, которая создавалась годами, но и фактически без необходимых полномочий.

В этот раз Владимиру Маяковскому просто повезло – он был отпущен следствием под надзор Московского охранного отделения по месту постоянного жительства (4-я Тверская-Ямская, дом Безобразова, квартира № 52), то есть под подписку о невыезде. Почему-то система полицейского учёта дала сбой, и материалы, которые уже имелись в оперативном деле подпольщика, не были приняты во внимание или вообще были неизвестны следователю по совершенно непонятной причине.

Следователь Р.Р. Вольтановский посчитал собранные доказательства достаточными для обвинения, а само дело о тайной типографии практически завершённым, поэтому передал следственные материалы в порядке подчинённости своему коллеге – следователю по особо важным делам действительному статскому советнику Тихону Дмитриевичу Рудневу. [1.250]

Однако в уголовном деле возникли новые обстоятельства: по результатам длительного наблюдения за некой бандой грабителей, которая, по имевшимся агентурным сведениям, готовила крупное ограбление одного из банков, московская полиция устанавливает причастность Маяковского, а также его сообщников к подготовке нового преступления, после чего его арестовали во второй раз. По докладам филёров, в ОПГ входили Иван Герулайтис, Григорий и Александр Петровы, Василий Долгов – все они уже содержались в СИЗО.

При проведении очередного обыска в квартире Маяковских был обнаружен пистолет «Браунинг» № 330044 со снаряженной обоймой к нему. Формально закон не запрещал хранение огнестрельного оружия такого типа обычными гражданами. Как писал в 1897 году в «Очерке науки полицейского права» профессор Императорского Московского университета И.Т. Тарасов, «невзирая на несомненную опасность от неосторожного, неумелого и злоумышленного пользования оружием, запрещение иметь оружие никоим образом не может быть общим правилом, а лишь исключением, имеющим место тогда, когда

1) волнения, возмущение или восстание дают основательный повод опасаться, что оружием воспользуются для опасных или преступных целей;

2) особое положение или состояние тех или других лиц, например малолетних и несовершеннолетних, сумасшедших, враждебных или враждующих племён и т. п., дают повод к такому же опасению;

3) прошлые факты неосторожного или злонамеренного пользования оружием, констатированные судом или иным способом, указали на целесообразность отобрания оружия у данных лиц».

Таким образом, в государстве Российском право на оружие в принципе являлось неотъемлемым и охраняемым правом каждого законопослушного и психически здорового гражданина. Оно, естественно, подвергалось некоторым временным и местным ограничениям. Так, Сводом Законов Российской империи генерал-губернаторам, губернаторам и градоначальникам при наличии чрезвычайных обстоятельств, угрожающих общественному порядку и спокойствию, разрешалось вводить особый порядок продажи и хранения огнестрельного оружия (кроме охотничьих образцов) и боеприпасов к нему, налагая в случае нарушения административные взыскания – от штрафа на сумму до пятисот рублей и до трёхмесячного ареста. Понятно, что находящийся под полицейским надзором несовершеннолетний В. В. Маяковский такого разрешения на хранение и ношение гражданского оружия получить никак не мог. Формулировка действовавшего закона гласила: «Запрещается всем и каждому носить оружие, кроме тех, кому закон то дозволяет или предписывает». Такое право предоставлялось только строго определённым категориям лиц, а именно «у которых оружие входит в состав обмундирования (к примеру, полицейские и жандармские чины); которым оно необходимо в целях самообороны в связи, когда их жизни и здоровью грозит непосредственная опасность; которым ношение оружия обязательно в силу обычая, законом не запрещённого; в целях охоты либо для занятий спортом». Впрочем, и разрешение на охоту по российскому законодательству тоже предоставлялось далеко не всем.

К примеру, его были лишены священнослужители, а также лица, состоящие под надзором полиции, и лица, наказанные за повреждение чужих лесов или за нарушение правил об охоте, что было вполне объяснимо. Да и сам порядок ношения и применения оружия гражданами был довольно жёстким, при этом они имели законную возможность перевозить огнестрельное оружие, направляясь, допустим, на охоту либо в дальнюю дорогу. Без особой же надобности «ходить с каким-либо оружием, а тем более с заряженным огнестрельным» было запрещено под угрозой уголовного наказания по ст. 118 «Устава о Наказаниях, налагаемых Мировыми Судьями» (1885).

По просьбе Александры Алексеевны Маяковской ответственность за незаконное хранение огнестрельного оружия берёт на себя старый друг семьи – Сергей Алексеевич Махмут-Беков. Владимир Константинович Маяковский был крёстным отцом его дочери, они дружили долгие годы. Махмут-Беков долгое время служил помощником начальника знаменитой на всю Россию Петербургской пересыльной тюрьмы «Кресты» и, по воспоминаниям сослуживцев, был строг, порой даже жесток к арестантам. Уголовники не раз приговаривали принципиального тюремщика к смерти, организовали на него покушения, к счастью для него – неудачные. Начальство Сергея Алексеевича приняло решение в целях его же безопасности перевести чиновника из столицы в Москву, в почтовое ведомство. Судя по всему, он был сотрудником т. н. «чёрного кабинета» – специального отдела по контролю за почтово-телеграфной корреспонденцией. Учитывая специфику своей предыдущей работы, Махмут-Беков имел официальное разрешение на хранение и ношение пистолета.

В заявлении московскому полицмейстеру бывший тюремщик объявил «Браунинг», обнаруженный при обыске, своим и будет ходатайствовать об освобождении Владимира:

«Его превосходительству московскому градоначальнику.

Бывшего помощника начальника С.-Петербургских мест заключения “Крестов” ныне чиновника 1 разряда Московского почтамта Сергея Алексеевича Махмут-Бекова.

Прошение

10 января я переехал из г. С.-Петербурга в г. Москву и остановился на Долгоруковской улице, доме № 47, кв. № 38, у вдовы бывшего лесничего Маяковского, Александры Алексеевны (с покойным мужем её я служил на Кавказе, который крестил мою старшую дочь), до приискания себе временной квартиры до получения казённой. С очень маленькими детьми я не решился останавливаться в гостинице. Наняв себе маленькую квартиру на Доброй слободке, в доме Дурновой 25, переехал туда, причём оставив у Маяковской свой револьвер системы “Браунинг”, свои бумаги и некоторые хозяйственные вещи. В день перехода на квартиру я не решился взять оружие, боясь за детей ввиду крохотной и неустроенной временной квартиры.

На ношение этого револьвера, № которого я не помню (так как их у меня было не один), я имел право по должности до 15 января, а по переводе моём в Почтовое ведомство я просил тотчас же ходатайства московского почт-директора перед вашим превосходительством о разрешении мне ношения оружия ввиду угрожающей мне опасности со стороны революционеров (так как на меня были неоднократные покушения) и неудовольствия арестантов.

18 или 19 января – я твёрдо не помню – поехал по поручению жены за оставшимися вещами и, кстати, за своим револьвером к упомянутой выше Маяковской, причём наткнулся на засаду, устроенную в том же доме полицией Сущёвской части. Здесь я был подвергнут обыску и, по моей же просьбе, был отправлен в Сущёвскую часть, где, по удостоверении моей личности, я был немедленно отпущен.

Несмотря на мою просьбу, до сих пор я револьвера своего не получил, хотя об этом я тогда же просил г. дежурного офицера. Ввиду вышеназванного я решил беспокоить ваше превосходительство с покорнейшей просьбой приказать, кому следует, возвратить мне мой револьвер по моему адресу: Добрая Слободка, д (ом) № 25 Дурновой, кв. 5. Махмут-Беков». [1. 195]

В соответствии со справкой Московского охранного отделения от 17 февраля 1909 года, которую запросил помощник градоначальника В.Ф. Модль, «Маяковский Владимир Владимирович арестован с 18 января ввиду сношения с анархистами-грабителями, содержится в Сущёвском полицейском доме; всех задержанных по данному делу 6 человек, и содержатся они под стражей до выяснения обстоятельств дела, вызвавших их задержание».

Он содержался в одной камере вместе с двумя другими арестантами, откуда сумел отправить записку старшей сестре Людмиле, в которой просил передать ему книги, необходимые для продолжения обучения в гимназии: «Алгебру и геометрию Давидова, Цезаря, грамматику лат[инскую] Никифорова, немецкую грамматику Кейзера, немецкий словарь, маленькую книжицу на немецком языке Ибсена…, физику Краевича, историю русской литературы Саводника и программу для готовящихся на аттестат зрелости. Из книг для чтения следующие: психологию Черпанова, логику Минто, историю новейшей русской литературы, “Введение в философию” Кюльпе, “Диалектические этюды” Уитермана и “Сущность головной работы“ Дицгена…». Маяковский просит также найти для него первый том «Капитала» Карла Маркса, сочинения Толстого, Достоевского и Фейербаха. Надзиратель разрешит принести «Капитал», определив по названию, что «книга полезная» (!).

Николай Хлёстов – студент вокального факультета Московского театрального училища, – который был сокамерником Владимира, позднее вспоминал: «В то время среди сидевших политзаключённых были люди намного старше Маяковского, сидевшие много раз в тюрьме, бывшие в ссылке. Тем не менее они выбрали его старостой, и он очень хорошо выполнял эти обязанности: был настойчив, требователен, когда нужно, гремел своим басом на весь тюремный коридор. Однажды нам принесли испорченную пищу. Он настоял, чтобы её переменили. Маяковский сумел объединить заключённых: все наши решения принимались единодушно. Благодаря его настойчивости нам продлили время прогулок. Он ухитрился собирать политических в одну камеру, где я развлекал товарищей пением… Когда я спросил одного из надзирателей: “Почему вы его так слушаетесь?”, надзиратель усмехнулся: “Парень уж больно занятный, а голосина-то какой – ему бы начальником быть или командиром”». [1.250]

(В это же самое время земляк Маяковского, бывший семинарист Иосиф Джугашвили был единогласно избран старшим заключёнными Кутаисской тюрьмы, после чего «поднял зону на бунт» из-за плохих условий содержания арестантов, от имени «общества» вёл переговоры с тюремной администрацией и добился существенного смягчения режима тюремного содержания).

Благодаря усилиям друзей семьи 27 февраля пятнадцатилетнему Маяковскому неожиданно изменили меру пресечения и освободили из-под стражи «без всяких для него последствий», но 28 апреля его вновь вызвали в полицейскую часть и вручили копию обвинительного заключения, в котором он обвинялся ни много ни мало – в «…насильственном посягательстве на изменение в России… установленного законами основного образа правления путём вооруженного восстания», а это был уже гарантированный срок.

Дело о тайной типографии Московского комитета РСДРП слушалось на заседании Московской судебной палаты 9 сентября 1908 года. У подсудимых Маяковского, Жигитова и Иванова один защитник – помощник присяжного поверенного Пётр Петрович Лидов, тесно связанный с революционным движением, не столько идейно, сколько коммерчески. Л. В. Маяковская вспоминала: «Я обратилась к Лидову. Он принял меня сердечно, внимательно выслушал и сказал: “Ничего, не беспокойтесь, выцарапаем по малолетству”». [1. 195]

Но в итоге все трое были признаны виновными – доказательства, собранные следствием, были очевидными. Трифонов приговорён к каторжным работам сроком на шесть лет, а несовершеннолетние Иванов (ему 16 лет) и Маяковский – «к отдаче родителям на исправление». Принимая во внимание, что Владимир Маяковский – рецидивист, постановленный в отношении него приговор незаконен, так как не соответствовал фактическим обстоятельствам дела. Об этом судьям Московской судебной палате сообщил прокурор.

В зал суда, помимо официальных должностных лиц, допущены только два брата Иванова и сестра Маяковского Людмила, так как заседание проходило при закрытых дверях. Владимир настоял на том, чтобы его мать не присутствовала в суде.

Летом 1908 года, находясь под полицейским надзором, Маяковский решил временно не возобновлять деятельности в Лефортовском районе, так как любая неосторожность на встречах с партийными товарищами грозила для них провалом, тем более что расследование уголовного дела, связанного с большевистской типографией, которое ведёт следователь Руднев, официально не завершено.

Однако уже в конце июня охранка арестовала значительную часть членов Московского комитета РСДРП. Маяковский знал об этом. Наблюдение за ним стало постоянным сразу же после того, как была зафиксирована его встреча с находившимся под полицейским надзором С.С. Трофимовым. В дневниках наружного наблюдения также была отмечена активность Маяковского (он проходил там как Кленовый, затем – Высокий), которая подтверждала его стремление установить нелегальные контакты для продолжения подпольной деятельности. О связях семьи Маяковских с революционерами догадывались даже хозяева дачи на Новом шоссе, часть которой они арендовали. Семейство Битрих явно недолюбливало семью Маяковских, за глаза называли их «революционной бандой» и в конечном итоге донесли на них в жандармское отделение. В результате полицейский отряд, в надежде «накрыть» тайное собрание революционеров, оцепил дачный дом, поле чего была произведена проверка документов всех в нём живущих. Как мы понимаем – безрезультатно. Хотя слежка за Высоким велась достаточно тщательно, юноша, соблюдая конспирацию, довольно умело заметал следы и, несмотря на сложности, продолжал нелегальную работу.

Филёры донесли, что в числе контактов Маяковского появились члены боевой ячейки экспроприаторов – грабителей, отвечавших за пополнение партийной кассы. 18 января 1909 года в 11 часов утра, на выходе из дома, он был снова арестован. В протоколе околоточного надзирателя говорилось о задержании «неизвестного мужчины, назвавшегося Владимиром Владимировичем Маяковским, 15 лет, но на вид ему около 21 года». При обыске найдены «две записных книжки, одно письмо, одна фотографическая карточка, билет за № 51, два куска старой газеты, перочинный нож, резинка для стирания карандаша».

По совпадению, в тот же день в Петербурге завершился резонансный процесс по делу бывшего директора департамента полиции А.А. Лопухина, выступавшего последовательным оппонентом «зубатовской» системы провокаций. В 1904 году составленное Алексеем Александровичем «Временное положение об охранных отделениях» запрещало его начальникам использовать секретных агентов для организации государственных преступлений (!). Наивный либерал, он был искренне убеждён, что с революцией надо бороться с помощью законодательных реформ, а не только мерами полицейского принуждения. Свои доводы чиновник изложил в аналитической записке, которую подал на Высочайшее имя. Но 28 июля 1904 года в центре столицы, в районе Варшавского вокзала эсером-бомбистом Егором Сазоновым взорвана карета министра внутренних дел В.К. Плеве (тот направлялся на доклад в Зимний дворец и был убит), а 9 января 1905 года в столице произошли известные события: гвардейские части применили оружие против манифестантов, 4 февраля в своей карете взорван московский генерал-губернатор Великий князь Сергей Александрович – непримиримый и последовательный враг революционеров. В роли бомбиста выступал эсер Иван Каляев.

Боевой совет партии СР приговорил Великого князя Сергея Александровича и Санкт-Петербургского генерал-губернатора Д.Ф. Трепова к смерти, считая их виновными в «Кровавом воскресенье»; о смертном приговоре высокопоставленным чиновникам революционеры заблаговременно сообщили в своих прокламациях.

Несмотря на имеющуюся агентурную информацию, все эти государственные преступления полиция предотвратить не смогла (или не захотела), поэтому А.А. Лопухин был обвинён в непринятии должных мер по наведению порядка и снят со своего поста. Однако вскоре он был назначен губернатором Эстляндии (нынешней Эстонии) – ничто в этом чиновничьем мире не меняется… Проведя собственное расследование секретной деятельности департамента полиции, Лопухин довольно скоро убедился в том, что многие антиправительственные акции, в том числе резонансные террористические акты, совершены с ведома, а порой и при непосредственном участии сотрудников полиции, о чём лично доложил императору. Поддерживая контакты с известным левым публицистом В.Л. Бурцевым – издателем исторического журнала «Былое», – в неформальной беседе с ним он сообщил ему совершенно секретные сведения о том, что руководитель боевой организации эсеров Е.Ф. Азеф является платным полицейским агентом по кличке Раскин. Эту информацию также подтвердил журналисту бывший сотрудник полиции Л.П. Меныциков, эмигрировавший во Францию. Бурцев срочно проинформировал об этом руководство ПСР. Немного позднее А.М. Горький попытался понять, почему и, главное, ради чего такой значительный человек (Азеф был прототипом героя его рассказа «Карамора») согласился на постыдную работу предателя, – и не нашёл ответа…

4 мая Маяковский уведомил 3-й уголовный департамент Московской судебной палаты о том, что его защитником в суде будет присяжный поверенный П.П. Лидов, известный в Москве тем, что защищал революционеров pro bono.

По своим политическим взглядам, если можно было так назвать некий бессистемный набор из фрагментов различных радикальных теорий, юный Владимир Маяковский был очевидно более близок к социалистам-революционерам и анархистам, если быть более точным – к представителям движения анархо-коммунистов («безначальников»), которое возглавляли Степан Романов («Бидбей») и Николай Дивногорский («Пётр Толстой»), чем к большевикам. «Безначальники» из всех видов политического сопротивления предпочитавшие исключительно террор, выступали за вооружённые грабежи как лучший способ пополнения партийной казны, а также за экспроприацию промышленных товаров и продовольствия у частных продавцов для поддержания бастующих рабочих во время стачек. Абсолютно отрицая любые нравственные устои общества, они словно олицетворяли собой тот самый «грозный образ Закона Мстителя», о котором писал Леонид Андреев. [1.6.]

В соответствии с сегодняшними критериями анархисты, с учётом используемых ими методов борьбы за справедливость являлись обычными террористами, убеждёнными, что массовые террористические акты должны совершаться только по инициативе народных масс и только их представителями. Так, большой общественный резонанс вызвали показательные акции, осуществленные в Варшаве бомбистом И. Блюменфельдом из группы «Интернационал». Анархист взорвал одну бомбу в банковской конторе Иосифа Шерешевского – владельца крупной табачной фабрики в Гродно, а две другие – в шикарном отеле «Бристоль», располагавшемся в Краковском предместье столицы царства Польского. Несмотря на то что жертвой двойной террористической атаки был только один буржуа, получивший легкую контузию, генерал-губернатор Варшавы генерал от кавалерии Георгий Антонович Скалой приказывает разгромить, в буквальном смысле, выявленную анархистскую организацию. Герой Русско-турецкой войны и кавалер девяти боевых орденов, как известно, являлся сторонником самых решительных способов разрешения политических проблем. По его личному приказу 16 активных членов террористической ячейки, заключённых в Варшавскую тюрьму, были вскоре расстреляны во внутреннем тюремном дворе, без соблюдения обязательной в таких случаях судебной процедуры.

Судьба отомстит генералу. В 1918 году, после взятия Киева частями Первой Минской революционной армии под командованием комиссара большевика Я.К. Берзина и бывшего полковника царской армии беспартийного И.И. Вацетиса, был арестован его сын – штаб-ротмистр Кавалергардского полка Георгий Георгиевич Скалой – и по приговору коллегии Всеукраинской Чрезвычайной комиссии был расстрелян.

Мартын Лацис – главный украинский чекист, который любил пообщаться с представителями прессы, – в передовице еженедельной газеты «Красный меч», вышедшей в августе 1919 года в Киеве буквально за несколько дней до оставления города красными войсками, писал: «Для нас нет и не может быть старых устоев морали и “гуманности”, выдуманных буржуазией для угнетения и эксплуатации “низших классов”.

Наша мораль новая, наша гуманность абсолютная, ибо она покоится на светлом идеале уничтожения всякого гнёта и насилия. Нам всё разрешено, ибо мы первые в мире подняли меч не во имя закрепощения и угнетения кого-либо, а во имя раскрепощения от гнёта и рабства всех…Жертвы, которых мы требуем, – жертвы спасительные, жертвы, устилающие путь к Светлому Царству Труда, Свободы и Правды. Кровь. Пусть кровь, если только ею можно выкрасить в алый цвет серо-бело-чёрный штандарт старого разбойного мира. Ибо только полная бесповоротная смерть этого мира избавит нас от возрождения старых шакалов, тех шакалов, с которыми мы кончаем, кончаем, миндальничаем и никак не можем кончить раз и навсегда…» (Красный меч. Орган Политотдела Особого Корпуса войск В.У.Ч.К. № 1, 18 августа 1919 года).

Всё это произойдёт существенно позже, а пока в общую камеру полицейского дома («одиночек» там не было) надзиратели вводят высокого, широкоплечего молодого человека. Для Владимира это был уже третий арест, и в соответствии с уголовным законом он – рецидивист. Теперь вместо Сущёвского ему определён Басманный, а затем, из-за его постоянных нарушений режима содержания, – более строгий Мясницкий полицейский дом. После поступления секретного рапорта тюремного смотрителя Серова о том, что «содержащийся под стражею при вверенном мне полицейском доме, по постановлению Охранного отделения от 26 июля с. с., переведённый ко мне из Басманного полицейского дома 14 того же июля Владимир Владимирович Маяковский своим поведением возмущает политических арестованных к неповиновению чинам полицейского дома, настойчиво требует от часовых служителей свободного входа во все камеры, называя себя старостой арестованных; при выпуске его из камеры в клозет или умываться к крану не входит более получаса в камеру, прохаживается по коридору. На все мои просьбы относительно порядка Маяковский более усилил свои неосновательные требования и неподчинения. 16 сего августа в 7 часов вечера был выпущен из камеры в клозет, он стал прохаживаться по коридору, подходя к другим камерам и требуя от часового таковые отворить; на просьбы часового войти в камеру – отказался, почему часовой, дабы дать возможность выпустить других поодиночке в клозет, стал убедительно просить его войти в камеру. Маяковский, обозвав часового “холуём”, стал кричать по коридору, дабы слышали все арестованные, выражаясь: “Товарищи, старосту холуй гонит в камеру”, чем возмутил всех арестованных, кои, в свою очередь, стали шуметь. По явке мною с дежурным помощником порядок водворен. Сообщая о сем Охранному отделению, покорно прошу не отказать сделать распоряжение о переводе Маяковского в другое место заключения; при этом присовокупляю, что он и был ко мне переведён из Басманного полицейского дома за возмущение. Смотритель Серов».

Владимира Маяковского решено сопроводить для одиночного содержания в Центральной Бутырской пересыльной тюрьме с более строгим режимом, где ему досталась одиночная камера № 103, на четвёртом этаже.

 
Меня вот
любить
учили
в Бутырках.
Что мне тоска о Булонском лесе?!
Что мне вздох от видов на море
Я вот
в «Бюро похоронных процессий» влюбился
в глазок 103 камеры³³.
 

(В. Маяковский из поэмы «Люблю»)

Здание «Бутырки» спроектировано знаменитым московским архитектором Матвеем Казаковым, оно имеет четыре башни – «Южную» (Пугачёвскую), «Полицейскую», «Северную», «Часовую», – в центре построен Покровский храм. Отличительной особенностью тюремной церкви было специальное устройство на втором этаже вместительных балконов, соединённых коридорами четырёх тюремных корпусов, на них выводили арестантов из камер, чтобы они могли присутствовать при богослужении. Тюрьма является настоящей крепостью. Когда во время московского декабрьского восстания 1905 года дружинники, которыми в основном были рабочие Миусского трамвайного парка и савёловские железнодорожники, попытались захватить острог, сделать они этого не смогли. В результате ожесточённых боёв, длившихся до середины декабря, конвойной команде, прекрасно ориентировавшейся в тюремных казематах, удалось отбиться от нападавших.

Мужчины содержались в Часовой, женщины – в Пугачёвской башне.

Бутырский казённый дом был тюрьмой пересыльной, поэтому политические сидели здесь подолгу: во всяком случае до тех пор, пока их не собиралось достаточное количество для отправки по этапу на сибирскую каторгу. Срок пересылки мог затянуться до полугода и дольше.

Бутырский казённый дом

Общая камера представляла из себя большое круглое помещение на втором этаже башни, с круглым же столом посредине. Кровати располагались радиусами. Двери камеры днём не закрывались, так что арестанты имели возможность самостоятельно выходить в маленький дворик при башне, отгороженный высоким железным забором от остального тюремного двора. «Политические» довольно быстро обустроились в тюремных условиях, продажные надзиратели за мзду доставляли с воли провизию, одежду, книги (старая тюремная традиция сохраняется по сей день); тем не менее режим содержания здесь считался строгим: камера – шесть шагов по диагонали. «Параша», табуретка, откидной столик и койка. В двери – «волчок» для передачи пищи. Как подследственный, Маяковский был лишён общей прогулки. На двадцать минут ежедневно его выводили под наблюдением надзирателя во внутренний двор, одного. Любая попытка выяснения отношений с контролёрами неизбежно заканчивалась карцером. Содержание арестованных, ранее имевших судимости, должно было осуществляться отдельно, но это правило в большинстве случаев не выполнялось. А вот посещение тюремной церкви для православных арестантов было строго обязательным, кроме богослужений надлежало участвовать в беседах духовно-нравственного характера («Петербургская газета», 18 сентября 1903 года).

По вековой тюремной традиции, единственным развлечением была баня – два раза в месяц. Туда приводили сразу по 10–20 человек, поэтому у арестантов была возможность короткого общения друг с другом. К удивлению Владимира Маяковского, здесь он встретил своего подельника Трифонова. Боевой товарищ сделал ему выговор за то, что Владимир, выпущенный после первого ареста под надзор, спрятался на даче, не сообщив полиции адреса, и пока полицейские разыскивали его, дело о типографии откладывалось, поэтому Трифонов всё это время должен был находиться под стражей.

По воспоминаниям Григория Зива, который содержался в Бутырском тюремном замке вместе с Лейбой Бронштейном перед отправкой на каторгу, будущий вождь Октябрьской революции вообще планировал организовать в камере типографию, он писал об этом книге воспоминаний «Троцкий. Характеристика (по личным воспоминаниям)». [1.88.] Такой опыт у политических уже имелся. В частности, в Севастопольской гарнизонной тюрьме, после подавления восстания экипажей крейсера «Очаков» и броненосца «Князь Потёмкин-Таврический», полной журналистов, поэтов, карикатуристов и печатников, издавался при помощи гектографа сатирический журнал «Бомба», переименованный после его закрытия тюремной администрацией в «Осколки бомбы».

Женщины-революционерки, отбывавшие срок в Мальцевской тюрьме на Нерчинской каторге, создавшие в остроге что-то вроде коммуны, жизнь которой практически не пересекалась с тюремной администрацией, вспоминали: «В смысле режима, установленного для каторжан, мы имели целый ряд поблажек и незаконных вольностей. Установилось это само собой, без особой договоренности. Держали мы себя с начальством гордо и независимо, но никакой тюремной борьбы не вели, поскольку наше начальство не давало для этого поводов. Так, к нам ни разу не была применена унизительная команда “встать”, никто никогда не обращался к нам на “ты”, ни разу не были применены репрессии, карцера, нас не заставляли петь молитвы, – рассказывали авторы мемуаров. – Новенькие, приезжавшие из России, где обычно в тюрьмах шла суровая борьба с администрацией, недоумевали, попав в мирную тихую обстановку, без всякой борьбы. Многим вначале казалось, что они попали в золочёную клетку, где убивают мысль о борьбе».

Несмотря на довольно «демократичные» условия содержания – а такими они стали благодаря тюремной реформе, начатой с приятием закона от 11.12.1879 «Об основных положениях, имеющих быть руководством при преобразовании тюремной части и при пересмотре Уложения о наказаниях», – осуждённые по политическим статьям потребовали размещения в одиночных камерах. Начальник тюрьмы им отказал на том основании, что содержание в одиночной камере назначается пересыльным только в качестве наказания, «а они пока ни в чём не провинились». На самом деле, в соответствии со ст. 21 Отделения III «О наказаниях» Уголовного уложения от 1903 года такое право у заключённых было: «Приговорённые содержатся в устроенных для ареста помещениях, в общем заключении, по их просьбе, при наличности свободных камер, помещаются в одиночное заключение».

По закону от 15 июля 1887 года одиночное заключение не должно было превышать полутора лет. Там же в ст. 18 определялся порядок отбытия такого наказания: «заключение в исправительный дом назначается на срок от одного года и шести месяцев до шести лет. Приговорённые содержатся сначала в одиночном заключении от трёх до шести месяцев, а затем переходят в общее заключение», далее в ст. 20: «заключение в тюрьме назначается от двух недель до одного года. Приговорённые содержатся в одиночном заключении. При неимении или при недостатке в тюрьме одиночных камер приговорённые содержатся совместно с другими заключенными, и в сем случае четыре дня общего заключения считаются равными трём дням одиночного заключения».

Одиночные камеры тоже радиусами располагались в соседней башне и выходили в один общий коридор и в дневное время не запирались. Так что политические арестанты могли не только содержаться в относительно комфортных условиях отдельно от других заключённых, но и продолжать общаться со своими товарищами. Социалисты-революционеры на тюремной робе рядом с арестантским тузом краской пишут на спине лозунг «Да здравствует революция!» – надзиратели делали вид, что не замечали дерзких нарушений.

Такое «особое» отношение тюремной администрации к отбывающим «за политику» сохранялось вплоть до начала 1923 года. К моменту создания Соловецкого лагеря особого назначения (СЛОН) сотрудники ГПУ научатся активно использовать социально близкий уголовный элемент для «перевоспитания контры».

После первого ареста сына Александра Алексеевна Маяковская обратилась в тюремный департамент с ходатайством о передаче несовершеннолетнего преступника ей на поруки, что и было исполнено полицейскими властями из-за незначительности проступка и недоказанности вины молодого дворянина в совершении более серьёзных правонарушений.

Карточка В.В. Маяковского из архива охранного отделения. ГММ

На состоявшемся 19 сентября 1909 года судебном заседании Маяковский как малолетний отделывается постановлением с формулировкой «отдать на попечение родителей». Данное послабление было предусмотрено ст. 41 Отделения четвёртого Уложения «Об условиях вменения и преступности деяний»: «Не вменяется в вину преступное деяние, учинённое несовершеннолетним от десяти до семнадцати лет, который не мог понимать свойства и значение им совершаемого или руководить своими поступками. Несовершеннолетние сии могут быть отданы под ответственный надзор родителям, или лицам, на попечении коих они состоят, или другим благонадёжным лицам, изъявившим на то своё согласие».

На этом была построена и позиция защитника П.П. Лидова³⁴, настаивавшего на «юношеской» неосведомлённости своего подзащитного о возможных последствиях своих проступков. В свою очередь охранное отделение настаивало на высылке Маяковского под гласный надзор полиции в Нарымский край Томской губернии сроком на три года.

23 сентября Московский окружной суд, начавший рассмотрение дела о подпольной типографии РСДРП, в отношении Маяковского вынесет новое постановление: «…дворянина Владимира Владимировича Маяковского, 14 лет, обвиняемого в преступлении, предусмотренном 1 ч. 10 ст. Уголовного уложения, признать действовавшим при совершении этого преступления с разумением», то есть суд к доводам адвоката не прислушался, чем существенно осложнил положение подсудимого.

Правда, каторга ему всё-таки не грозила. В соответствии со ст. 55 Отделения VI «О смягчении и замене наказания» Уголовного уложения для несовершеннолетних в возрасте от 14 до 17 лет предусматривается «вместо смертной казни и каторги без срока – заключение в тюрьму на срок от восьми до двенадцати лет, а вместо срочной каторги – заключение в тюрьму на срок от трёх до восьми лет».

Особую краску в и без того насыщенную жизнь молодого Маяковского, который теперь известен в революционном подполье как «товарищ Константин»³⁵ (эта партийная кличка была взята им в память о брате) вносил старший товарищ И.И. Морчадзе – один из бойцов так называемой «Кавказской дружины», который стал хорошо известен в революционной среде как участник самого резонансного вооружённого нападения на Московское «Общество взаимного кредита» и имел странную кличку «Взрослый ребёнок». В эту террористическую ячейку кроме выходцев с Кавказа входили представители различных национальностей, а также два матроса-черноморца, находившиеся в розыске за участие в вооружённом восстании в Одессе. В дни рабочих волнений в Москве дружинники обеспечивали порядок на митингах, нейтрализовали провокаторов и филёров, вступали в боестолкновения с полицией, жандармами и регулярными воинскими подразделениями, охраняли как лидеров движения, так и места их проживания, в том числе квартиру А.М. Горького на Воздвиженке в Москве, где находился склад с оружием.

Портрет И.И. Морчадзе. Авт. В.В. Маяковский. 1908.

Бумага, карандаш. 32,5 × 23. ГММ

«Володя, – писал Морчадзе, – затаив дыхание слушал мой рассказ, не проронив ни одного слова. Внимательно, радостно, взволнованно глядел на меня своими умными большими глазами. Когда я кончил свой рассказ, он снова забросал меня вопросами: “Каков в личной жизни Максим Горький? Кто был начальником Кавказской боевой дружины?” Я бы ему рассказал…» [1.183.]

В 1906 году боевик был арестован и сослан в Туруханский край, откуда бежал, что было тогда относительно несложно. По возвращении в Москву он снова поселился в квартире у Маяковских, где вместе с приютившей его семьёй начал подготовку нового, чрезвычайно опасного и авантюрного мероприятия – побега группы социалистов-революционеров из двух московских тюрем.

В соответствии со статистикой Главного Тюремного управления, побеги с каторги были достаточно частым явлением, особенно с этапа. Здесь для «рывка» существовало больше возможностей. Надо было только последовать опыту уголовных, многие годы практиковавших так называемую сменку. Именно так, к примеру, осуществил свой побег член «киевской коммуны», народник В.К. Дебогорий-Мокриевич»: на этапе он за определённое вознаграждение обменялся документами с уголовником и в ноябре 1879 года под его именем был поселён в селе Тельминском, откуда через два дня уехал в Иркутск, жил там нелегально, а в 1880 году уже с «настоящими» документами, вполне свободно, обосновался в европейской части империи. Такой пример был далеко не единичным, поэтому 16 марта 1882 года за подписью председателя комиссии по тюремной реформе Государственного Совета К.К. Грота было разослано инструктивное письмо, предписывавшее сибирским губернаторам в целях исключения самой возможности побега «никоим образом не разрешать ссыльным по суду следовать по этапу в собственном платье». Такие арестанты должны «высылаться не иначе, как в казенной форменной одежде».

Учитывая масштабы бедствия, новая инструкция от 7 февраля 1885 года была целиком посвящена необходимым мерам по предотвращению «этапных побегов». Тюремные чиновники констатировали, что обмен именами между преступниками на этапах происходит «весьма нередко», в особенности в пределах Сибири. Причина «такого рода злоупотреблений» заключается в том, что проверка «самоличности ссыльного» производится исключительно на основании статейного списка, а описание же «в оном примет делается в таких общих выражениях», что отличить одного от другого становится «вне всякой возможности», ну и так далее…

В преступной среде побег – знак высшей доблести арестанта, который «автоматически» поднимает его авторитет на недосягаемую высоту. Для политических это был больше показатель состояния организационной работы и сплочённости. Поэтому у блатных организация «винта» – сплошной креатив и театральность одиночек, для идейных – изнурительный труд целого коллектива сидельцев. Легендарная М. Спиридонова в своих мемуарах «Из жизни на Нерчинской каторге» писала о том, как побег готовился целой камерой. Замаскировав лаз в подкоп кирпичной печкой, политические день и ночь в течение нескольких зимних месяцев рыли многометровый туннель за тюремный периметр, вытаскивая целые подводы породы. Чтобы хоть как-то размягчить промёрзлую сибирскую землю, к ней периодически прикладывали, чередуя, раскалённые гири, только затем колупали грунт подручным инструментом: куском кочерги, долотом и щупом. Подкоп сумели благополучно вывести за стену тюрьмы, где он и провалился под ногами «вертухая» – грандиозная работа в нечеловеческих условиях пошла насмарку (Гернет М.Н. В тюрьме. Очерки тюремной психологии. Второе изд. Юридическое издательство Украины, 1930).

Полномасштабную боевую операцию напоминала подготовка политзаключённых к массовому побегу из Александровской центральной тюрьмы в Иркутской губернии. Целью участников акции было «показать тюремщикам силу революционера, поставившего жизнь на карту» (Минаев П. Как мы бежали из Александровского централа. Каторга и ссылка. № 6. 1922).

Организаторы планировали перебить надзирателей, завладеть их оружием, напасть на караул и оружейный склад, после чего «с революционными песнями и заготовленными заранее красными знамёнами уйти в тайгу». «Каждый участник побега обязывался честным словом революционера и отвечал жизнью за тайну побега». Образовалось пять групп – каждая со своей боевой задачей: 1). По обезоруживанию и убийству надзирателей; 2). Для разоружения конвоя; 3). Для налёта на контору, убийства начальника тюрьмы и его помощника и для завладения кассой тюрьмы; 4). Отряд бомбистов и знаменосец; 5). Хозяйственный отряд для захвата продовольственной лавки, одежды, обуви и посуды. Число участников уже достигало 60 человек, были заготовлены элементы СВУ, ножи, компас и карты. Удивительно, как при таком большом количестве осведомлённых о подготовке к побегу этот факт удавалось сохранять в тайне. Несмотря на то что администрации удалось обнаружить схроны беглецов, мероприятие, изначально обречённое на провал, решили всё-таки проводить. При этом часть политических з/к категорически противились акции. В итоге за тюремную ограду вырвалось всего 16 человек, четверо были убиты, некоторые не имели тёплой одежды и даже обуви, не говоря уже об оружии и провианте. За исключением одного пропавшего без вести, все участники были схвачены охраной и военными патрулями и были приговорены к смертной казни, которая была заменена вечной каторгой. Не зная о монаршей милости, осуждённые революционеры, не дожидаясь исполнения приговора, приняли яд, переданный с воли. В результате массового суицида 12 заключённым всё-таки удалось выжить.

Дерзкая идея организовать побег товарищей из находившихся в центре Москвы Таганской (мужской), а затем Новинской (женской) тюрьмы – это, как мы понимаем, совсем другое по своей сложности дело. Принадлежала она не самому И. Морчадзе, а Центральному комитету ПСР. Для руководства секретной операцией в Москву из Германии приезжает один из членов ЦК, которого Исидор называл «генералом». Побег из «Таганки» не состоялся по техническим причинам: о намерениях узников через своего осведомителя узнала администрация тюрьмы, и подготовленный с большим трудом подкоп, который вели через внутренний двор в тюремную баню, пришлось засыпать.

Московская (Новинская) женская каторжная тюрьма находилась сравнительно недалеко – на углу Новинского и Кривовведенского переулков (сейчас это район Нового Арбата). В остроге содержалось более 400 человек: около 200 «срочных», то есть отбывающих небольшие (до 4 лет) сроки тюремного заключения, до 100 – следственных, примерно 60 осуждённых по хозяйственной части и 60 каторжанок, к которым относились и 17 политических. Обстановка здесь складывалась довольно напряжённая: арестантки сообщали на волю, что голодают и подвергаются издевательствам, даже решили в знак протеста совершить массовое самоубийство. Надо сказать, что краски в «маляве» были несколько сгущены, – в тюрьме был обычный «уставной» распорядок: в 6 часов утра поверка, потом кипяток, уборка, занятия, полчаса прогулки (уголовные это время проводили в прачечной, куда политические не допускались), в 11:30 обед, потом на 2 часа опускались койки для дневного отдыха, в 5 часов кипяток и каша на ужин, в 6 – поверка. Однако политические арестантки, по сложившейся традиции, отказывались вставать при входе в камеру начальства, поэтому эта борьба, хоть и закончилась их временной победой, но приводила для них к целому ряду ограничений и наказаний. По признанию самих сидевших, начальники вообще опасались заходить в 8-ю мятежную камеру, в отличие от надзирательницы Александры Тарасовой, которая была довольно лояльна к женщинам-заключённым.

Послание от Елизаветы Матье, принадлежавшей к эсерам-максималистам, передаёт Исидору Морчадзе его соратник Василий Калашников.

Вместе они сумели убедить арестанток в необходимости подготовки к побегу, разработали его детальный план и вместе с Маяковскими начали его реализацию.

В 8-й камере, располагавшейся в тупиковом коридоре на втором этаже, содержались четыре социал-демократ – ки: три по делам военной организации и одна за типографию; 9 эсерок: две по военной и семеро по боевым организациям; две анархистки и две беспартийные. Кроме того, в эту разношёрстную компанию каким-то образом затесались две уголовницы со своими малолетними дочками трёх и четырёх лет: Мусей и Марфушей. Большинство осуждённых были в возрасте 23–25 лет, по социальному составу самую многочисленную группу составляли девушки из интеллигентных семей, рабочая часть была представлена в основном портнихами и швеями. Кроме них в камере находилась практически не говорившая по-русски еврейка Ханна Дзюм, осуждённая за то, что в её доме двое жильцов, оказавшихся анархистами, организовали склад с динамитом. При этом три женщины были больны туберкулёзом, шесть находились на грани истощения и ещё две имели все признаки шизофренического расстройства – такой вот типичный тюремный набор.

Двухэтажное здание тюрьмы охранялось плохо, вдобавок ко всему летом разрослась акация, заросли которой практически полностью перекрыли обзор для стражников у единственного поста охраны.

Тюремную администрацию возглавляла потомственная тюремщица – княжна Елизавета Вадбольская, которая считалась образцовой начальницей, за что и была представлена к золотой медали «За усердие» на владимирской ленте.

К ходатайству о поощрении прилагалась обязательная характеристика:

«Елизавета Вадбольская из российских князей. Окончила полный курс наук в Александро-Марфинском институте. Состоит на службе с 1892 сентября 1, наград не получала. Княжна Вадбольская в 1892 году поступила на службу в женское отделение московской исправительной тюрьмы, где под руководством своего отца, бывшего тогда начальником названной тюрьмы, основательно изучила тяжёлую службу в местах заключения. С тех пор она беспрерывно состоит в тюремном ведомстве и за всё это время обращала на себя внимание образцовым исполнением возложенных на неё обязанностей. Прекрасно зная дело, отличаясь безукоризненными нравственными качествами и обладая энергию и умением обращаться с арестантками, она приобрела полный авторитет в глазах последних и вместе с тем снискала себе искреннее уважение своих сослуживцев и подчинённых. Благодаря таким выдающимся достоинствам княжны Вадбольской вверенная ей тюрьма, несмотря на тяжёлое переживаемое тюремным ведомством время, содержится в отличном порядке».

Губернский инспектор Штраух посчитал неудобным награждать медалью даму и попросил по возможности заменить её на особое награждение подарком от императора. Неудобство это было вызвано отсутствием прецедентов – ещё ни одна тюремщица к высокой государственной награде не представлялась. Решение о поощрении чиновницы золотыми часами с изображением государственного герба и императорской короны для ношения на груди с бриллиантовой брошью стоимостью 300 рублей было принято в качестве исключения. По существовавшему тогда порядку, награждённая заранее внесла в казну стоимость подарка и обязательный сбор с этой суммы в 30 рублей в пользу инвалидов.

Осужденная Наталья Климова.

Фото из розыскного дела департамента полиции

Вскоре на работу в тюрьму младшей надзирательницей устраивается некая А.В. Тарасова. Она относительно опытная сотрудница, однако в силу возраста – ей 22 года – находилась на особом контроле из-за своего «легкомысленного поведения». Тюремщица переживала личную драму – её бросил возлюбленный, поэтому «брошенка», которая активно стремилась к неформальному общению с арестантками, просила их «по дружбе» достать сильный яд, для того чтобы она смогла покончить с собой. Этим обстоятельством и воспользовались политические заключённые. Н.С. Климова предлагает ей вместо бессмысленного суицида послужить делу революции – и та становится их сообщницей, даже вступила в партию СР. Такую важную связь с тюремщицей осуществляет сам Евно Азеф. По его поручению Тарасова переправила в общую камеру № 8 изготовленные заранее дубликаты ключей от коридорных дверей и от тюремной конторы. По странному стечению обстоятельств замки во всей тюрьме были однотипные, а изготовить дубликаты должен был слесарь Яков, состоявший на связи с местным охранным отделением. Организаторами побега для остальных надзирательниц был сделан кремовый торт с морфием. Единственного мужчину – младшего надзирателя Ивана Фёдорова – в течение некоторого времени приучили, что было совсем несложно, к бесплатным угощениям в соседней пивной. Так как он ночевал в здании тюрьмы, в день побега (30 июня) Василий Калашников и Усов организовали с ним очередную попойку, при этом использовали водку с сильным снотворным хлоралгидратом. Дата для побега тоже была выбрана не случайно: 27 июня Россия праздновала 200-летие Полтавской битвы, поэтому 30-го московская полиция отдыхала после трёх дней усиления.

Семья Маяковского активно вовлечена в процесс подготовки побега: его мать и сёстры перешивали коричневые гимназические платья, готовили специальные колпаки для земляных работ, в комнате Владимира смолили простыни, по которым должны были спускаться со второго этажа беглянки, собирались деньги – 600 рублей привезли из Рязани, – готовили конспиративные квартиры. Всё необходимое для побега отправляется в тюрьму «частями на теле» надзирательницы.

Такая тщательная и, самое главное, продуманная подготовка позволила в ночь с 30 июня на 1 июля организовать побег 13 женщин-арестанток во главе с 24-летней Натальей Климовой, который стал самым массовым в истории «сидящей» России. В назначенный час Тарасова открыла дверь камеры, вывела четырёх самых сильных заключённых, которые напали на отдыхавших в отдельной комнате надзирательниц, затем все вышли в коридор, выломали решётку и на простынях спустились со второго этажа. Во время акции находящийся под подпиской о невыезде и ожидавший нового суда Владимир Маяковский должен был обеспечивать наружное наблюдение с колокольни церкви Девяти мучеников Кизических³⁶. Однако, принимая во внимание его более чем приметную внешность, старшие товарищи от его личного участия в последний момент отказались.

В своё время Н. Климова, которая неоднократно высказывала своё желание погибнуть за революцию, вместе с бомбистами Соломоном Рысом (Мортимером)³⁷и Добржинским организовали террористическую группу для подготовки покушения на министра внутренних дел П.А. Столыпина, которое должно было состояться на Аптекарском острове в Петербурге 12 августа 1906 года. За что она и была арестована и приговорена Окружным судом к смертной казни. Позднее Климова стала широко известна среди либеральной общественности как автор знаменитого «Письма перед казнью», написанного в «Шпалерке» (Петербургском ДПЗ). Эсерка содержалась в полицейском изоляторе на Мойке-12 (сейчас здесь располагается музей-квартира А.С. Пушкина), затем в «Крестах», где за систематическое нарушение требований внутреннего распорядка и призывы к бунту содержалась в карцере и в кандалах, поэтому пользовалась большим уважением среди сидельцев и администрации как благородная и стойкая заключенная «с понятиями». Готовясь к неминуемой казни, Наталья Климова писала в своём быстро ставшим знаменитом в революционной среде «Письме»: «Новые, странные, и удивительно хорошие ощущения, мысли и настроения переживаю я здесь, в этой большой пустой и полутёмной камере. Доминирующее ощущение – это всепоглощающее чувство какой-то внутренней особенной свободы. Эх… это страшно трудно объяснить. И чувство это так сильно, так постоянно и так радостно, что, внимая ему, ликует каждый атом моего тела, и я испытываю огромное счастье жизни… Что это? Откуда? Я не знаю… сознание ли это, молодое, не боящееся страдания воли, свободно и смело подчиняющееся лишь велениям моего “я”?.. Не радость ли это раба, у которого, наконец, расковали цепи, и он может громко на весь мир крикнуть то, что он считает истиной?… Или то гордость человека, взглянувшего в лицо самой смерти и спокойно и просто сказавшего ей: “Я не боюсь тебя”? Не знаю, должно быть – последнее. Да, наверное, так.

Над человеком, над его волей, над его правдой вечно тяготеет суровая, таинственная, ужасная смерть: она леденит сердце, сковывает желания, вяжет волю, и только тот, кому удалось сбросить её со своих плеч, может радостно воскликнуть: “О, да, теперь я свободен, ибо нет в мире силы, перед которой склонилось бы моё желание”. И мне удалось, и я свободна. Не мелькнёт ли у вас мысли, что всё это пустые фразы, фальшивые звуки, звучащие лишь на слишком натянутых струнах-нервах? У меня самой являлась эта мысль, и поэтому-то я так долго не решалась заговорить об этом» (Просвещение, 1908).

Помощником главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа, генералом от инфантерии М.А. Газенкампфом, в чьи полномочия входило рассмотрение прошений о пересмотре приговоров Санкт-Петербургского военного окружного суда, смертная казнь революционерки была заменена на бессрочную каторгу в Нерчинске – генерал искренне считал себя либералом. Да и казнь женщины в императорской России, даже за особо тяжкое государственное преступление, была делом из ряда вон выходящим и практически не применялась. Возможно поэтому женщины-эсерки являются наиболее активными членами летучих отрядов «Боевой организации». Именно они осуществляют самые резонансные террористические атаки: Анастасия Биценко застрелила министра внутренних дел генерала В.В. Сахарова в Саратове, где тот руководил подавлением крестьянских волнений, Александра Измайлович покушалась на минского губернатора П.Г. Курлова и полицмейстера Д.Д. Норова. Сокамерница Климовой Ирина Каховская в 1918 году будет приговорена к смерти за покушение на гетмана П.П. Скоропадского и убийство командующего германскими войсками на Украине генерал-фельдмаршала Германа фон Эйхгорна. От казни её спасёт ноябрьская революция в Германии, а когда расстрелять революционерку решили уже в ВЧК – вмешается В.И. Ленин.

Несмотря на то что на поиск бежавших были брошены все силы и объявлена награда в 5000 рублей за каждую пойманную беглянку, «новинский» побег оказался более чем удачным. Десять его участниц, включая саму Климову, смогли через Кавказ покинуть пределы империи и добраться до Франции. Наталья Сергеевна впоследствии стала верной соратницей Бориса Савинкова («Жоржа»), членом зарубежной боевой организации партии социалистов-революционеров. Год спустя, в день Святого Воскресения Христова, она прислала из Парижа пасхальную открытку в тюремную инспекцию. Расследование, проведённое специальной комиссией в Новинской каторжной тюрьме, стоило карьеры княжне Е. Вадбольской – её перевели с понижением на должность помощницы начальника этой же тюрьмы.

Младший надзиратель Фёдоров был привлечён к делу в качестве обвиняемого в пособничестве к побегу и заключён под стражу, арестованы были и «стоявшие на своих постах по пути следования бежавших» младшие надзирательницы Федотова и Веселова, «но последняя ввиду выяснившейся непричастности ея к делу вскоре была освобождена». Младшая надзирательница Тарасова³⁸ и младший надзиратель Фёдоров были уволены от службы и привлечены к судебной ответственности. Первая – за неисполнение имевшего важное значение распоряжения начальницы тюрьмы, а остальные двое – за пособничество побегу каторжанок. Старшая надзирательница Бельская, старший надзиратель Куликов и младшие надзирательницы Федотова, Скворцова и Веселова уволены от службы за небрежное отношение к своим обязанностям. Старшая надзирательница Сныткина к ответственности не привлекалась, так как «находилась в тяжёлом психологическом состоянии, вызванном смертью её отца».

Проверка, произведённая уже после происшествия, выявила многочисленные нарушения, и не только в организации содержания арестантов. В частности, проверяющие установили, что «надзиратели и надзирательницы и помещения тюрьмы не подвергались надлежащим обыскам, вследствие чего оказалось возможным заблаговременно пронести в тюрьму и хранить там 13 комплектов мужского и женского платья для бежавших (…) в коридоре самого важного каторжного отделения тюрьмы неоднократно дежурила надзирательница Тарасова, поступившая на службу лишь в январе 1909 года по своему возрасту (22-й год) и легкомысленному характеру не соответствовавшая требованиям такого ответственного дежурства» и т. д.

В отношении княжны Вадбольской было произведено специальное расследование, в ходе которого было установлено:

1) «Она дозволяла хранение в камерах арестанток лишних вещей и недостаточно часто и тщательно производила обыски… а также разрешала не обыскивать чинов надзора…»

2) «Она вопреки установленным правилам не отдала приказа о распределении постовой службы в тюрьме на следующую за 25 июня неделю, благодаря чему назначение постовых было сделано старшей надзирательницею Вельскою, которая поставила на ночное дежурство в коридоре каторжного отделения надзирательницу Тарасову, хотя последняя ею же Вельскою считалась неблагонадёжною».

3) «Что она, признав Тарасову, недостаточно подготовленную для несения служебных обязанностей при каторжанках и отдав старшей надзирательнице приказание не наряжать Тарасову на дежурство в каторжное отделение, не удостоверилась в том, действительно ли это распоряжение исполняется».

4) «Что она вообще не имела достаточного наблюдения за исправным несением службы чинами надзора и их поведением как в служебное, так и в неслужебное время, ввиду чего чины надзора не всегда исполняли ея распоряжения на дежурствах, позволяли себе спать и даже покидая свой пост, уходить для беседы к стоящим в других коридорах постовым.

А она, княжна Вадбольская, не была надлежаще осведомлена ни о стремлении некоторых надзирательниц, в том числе и Тарасовой, к сближению с политическими арестантками, ни о времяпрепровождении надзирательниц в их квартирах в административном корпусе тюрьмы, ни о посещающих их посторонних лицах».

5) «Что она недостаточно осмотрительна в выборе кандидаток в надзирательницы, допуская и оставляя на этих должностях слишком молодых и неопытных девушек, неспособных к строгому отношению к службе и отличающихся легкомысленным характером».

Здесь надо особо сказать, что сведения, имеющиеся в документах Главного тюремного управления при министерстве юстиции из Государственного архива РФ, из дела о награждении начальника московской тюрьмы Вадболь-ской (ГАРФ фонд № 122. Оп. 1, дело № 5730), и факты, изложенные в мемуарах и воспоминаниях самих сбежавших и непосредственных организаторов дерзкого побега, существенно отличались. То есть тюремное и полицейское начальство как могло пыталось представить происшествие как совокупность случайностей и обстоятельств, связанных с «тяжёлым переживаемым тюремным ведомством временем».

Из сбежавших пойманы были только трое – Иванова, Шишкарёва и Карташёва. Иванова и Шикарёва, которых сопровождал на конспиративную квартиру студент сельскохозяйственного института Яковлев, оказались недалеко от фабрики, на которой рабочими проводилась забастовка, и были задержаны полицией «как похожие на агитаторов». На жёстком допросе (в полиции пытали и мужчин, и женщин) они назвали непосредственным организатором побега И.И. Морчадзе и студента юридического факультета Московского университета, члена РСДРП с 1904 года В.И. Вегера (Поволжец, Ильин, Борис). Третья – Карташёва – была арестована агентами охранки в трамвае при переезде на новую квартиру, те опознали её по фото.

Уже на следующий день по адресу проживания жены Морчадзе художницы Елены Тихомировой по поручению Охранного отделения была устроена полицейская засада во главе с помощником пристава 3-го участка Мещанской части поручиком Якубовским. После его вежливых слов: «Пожалуйте, мы вас ждём!» последовал арест самого Исидора (он представился как Коридзе), а затем и самого Владимира Маяковского, появившегося на квартире. При задержании Владимир выдвинул версию «насчёт рисования»: пришёл, мол, к Тихомировой получить какую-либо работу по художественной части – «рисовать тарелочки». Держался независимо и даже не отказал себе в удовольствии «потроллить» пристава, снимавшего (проводившего) допрос: «Полиция приглашает Володю к столу. Начинается допрос. Вдруг он быстро встаёт, вытягивается во весь рост и издевательски шутливым тоном говорит приставу, который пишет протокол дознания: “Пишите, пишите, пожалуйста: я – Владимир Владимирович Маяковский, пришёл сюда по рисовальной части (при этом он кладёт на стол все рисовальные принадлежности, как-то: краски, кисти и т. д.), а я, пристав Мещанской части, решил, что виноват Маяковский отчасти, а поэтому надо разорвать его на части”. Этот каламбур, сказанный экспромтом Маяковским, вызывает у всех присутствующих взрыв хохота» (Морчадзе И.И. Владимир Владимирович Маяковский // Маяковский в воспоминаниях современников ⁄ Вступит. Ст. З.С. Паперного, сост. и примеч. Н.В. Реформаторской. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1963).

Одновременно с Исидором Морчадзе был арестован и Владимир Вегер.

Активное участие в организации побега осуждённых к каторге за участие в террористических актах против высших государственных сановников, в совокупности с тесным сотрудничеством с налётчиками-экспроприаторами, практически никак не позволяли Владимиру Маяковскому рассчитывать на снисхождение, даже несмотря на его юный возраст.

Ст. 173 Уголовного уложения 1903 года предусматривала тюремное заключение для «виновных в освобождении арестанта из-под стражи или места заключения или в содействии побегу арестанта». Но в нашем случае речь идёт о преступлении, наказание за которое предусмотрено главой V Уложения «О смуте», ст. 126 которого гласила: «Виновный в соучастии в сообществе, заведомо поставившем целью своей деятельности ниспровержение существующего в государстве общественного строя или учинения тяжких преступлений посредством взрывчатых веществ или снарядов, наказывается: каторгою на срок не свыше восьми лет или ссылкой на поселение. Если такое сообщество заведомо имело в своём распоряжении средства для взрыва или склад оружия, то виновный в таком сообществе наказывается срочной каторгой». [3.5.]

Если его вина была бы доказана полицией – тут, как говорится, без вариантов…³⁹

Как известно, тюрьма, особенно российская, во все времена нашей истории всегда была не только школой выживания, но и самой жизни, пройдя через которую человек уже никогда не оставался прежним. Главный герой рассказа Максима Горького «Карамора» Пётр Каразин говорил: «Когда меня первый раз арестовали, я почувствовал себя героем, а на допрос шёл, как на единоборство с медведем. Страдать я не мастер, и страданий, сидя в тюрьмах, никогда не испытывал, если некоторых всем известных мелких неудобств тюремной жизни. Лишение свободы? Тюрьма давала мне свободу читать, учиться. А кроме того, тюрьма даёт революционеру нечто подобное генеральскому чину, окружает его ореолом, и этим надобно уметь пользоваться, когда имеешь дело с людьми, которых ты, против воли их, толкаешь на путь к свободе». [1.61.]

Находящиеся в заключении арестанты вновь избрали отчаянного юношу Маяковского своим старостой, его кандидатура одобрена Московским комитетом, согласована в том числе и большевиками, которые хотели было поставить на эту должность своего, проверенного товарища. В тюремной иерархии он вроде «Ивана», у сидельцев есть ещё другие масти: «храпы», «жиганы», «бродяги» и «шпанка». Его возраст совсем не являлся помехой для такой быстрой карьеры – биография у авторитетного сидельца для того времени обычная. Как, например, у сокурсника Маяковского по Строгановскому училищу, будущего районного прокурора города Москвы товарища Топоркова, который с 15 лет был активным членом боевой организации социалистов-революционеров, участвовал в экспроприации оружия в магазине Виткова на Сретенке, в «эксе» купцов у «Яра» и у «Стрельны», лично убил охранника Суворова при налёте, а в 1905 году в составе рабочей боевой бригады геройски сражался на московских баррикадах и т. д.

С 1915 года действует новая инструкция Тюремного департамента, запрещавшая отбывающим наказание выбирать себе представителей; практика избрания старост в каждой камере была отменена, впредь запрещалась также подача заявлений и жалоб от имени групп заключённых.

Известный российский криминолог, товарищ (заместитель) обер-прокурора Уголовного кассационного департамента Правительственного Сената Иван Яковлевич Фойницкий рассказывал своим студентам в Императорском училище правоведения, что: «для арестанта два начальства… начальство тюремное и начальство артельное – община. Подчиняясь первому наружным образом, он должен всецело принадлежать второму». [1.80].

Всё это, и особенно многомесячное содержание в одиночной тюремной камере, несомненно наложило определённый отпечаток на дальнейшее поведение Маяковского в течение всей его жизни.

«Народник» Иван Белоконский, сам неоднократно отбывавший наказание в различных тюрьмах и на каторге, писал в своей книге «По тюрьмам и этапам»: «Всерусские тюрьмы похожи одна на другую, жизнь в них однообразна, что всё сказанное об одной вполне применимо и ко всем вообще». [1.8].

Нам точно не известно, по какой причине – от тюремной скуки или от природных качеств, – но в общей камере Владимир Маяковский быстро освоил премудрости игры в карты. Хотя свою азартную «карьеру», по собственным признаниям, он начал ещё мальчишкой с игры в шашки… на почтовые марки, его обучил азам игры сосед по багдадской улице Чхеидзе. Вскоре способный ученик легко обыгрывал наставника и в результате, по воспоминаниям сестры Ольги, стал обладателем целого альбома прекрасных иностранных марок. Похожим образом авторитетный арестант стал признанным мастером и в карточной игре.

В каждом российском застенке того времени было место, иногда просто расстеленная тряпка, полушубок или очищенная от вещей и ветоши часть нар, на котором производилась игра: в карты, кости, в юлку и т. д. Называлось это место «майдан».

Здесь мы сошлёмся на авторитетное мнение С.В. Максимова – автора популярнейшей в начале прошлого века книги «Сибирь и каторга»: «Игра, как известно, есть одна из самых прилипчивых и упорных страстей между преступниками. Беспрестанная боязнь быть открытыми (несмотря на существование сторожей у дверей) заставляет преступников торопливо играть в волнениях душевных, разжигаемых игрой, находить самые любезные им наслаждения, самые приятные и дорогие им утехи». [1.178].

Право содержать тюремный майдан отдавалось «обществом» за деньги, с торгов. Откупщик – майданщик – был, как правило, местным «скопидомом», с некоторым наличным капиталом, который позволял ему «вести игру».

Профессиональные сидельцы создали свой собственный язык, в котором объяснить происхождение большинства слов вряд ли сможет хоть один филолог:

Святцы — карты;

Вода идёт! – появление надзирателя;

Быков гонять — играть в кости;

Светом вертеть, головой крутить — играть в юлку (юлу) с помощью пяти- или шестигранного конуса с очками на каждой его стороне, который определённым образом изготавливается из говяжьих костей, распиленных кручёной верёвкой, смоченной в растворе берёзового угля и золы. Игроки пользовались особым счётом: 9 – лебедь, 11 – лебедь с пудом, 5 – петушок, 4 – чеква и т. д.;

Ефрейтора! – игру можно не прерывать, идут люди свои – купленные и т. д.

Большая часть терминов этого тайного тюремного языка придумана и введена в обиход московскими жуликами или петербургскими мазуриками⁴⁰, в отличие от южного воровского жаргона «фени», в котором большинство слов было заимствовано из еврейского идиша.

Условия «откупа и выгоды», гарантирующие доход майданщика, следующие:

– за карты, требуемые в круговую игру, платится играющими в первый раз – 30 коп., во второй – 20, в третий – 10 коп. Затем обыгранные карты отдаются для игры даром грошовым игрокам, которых ещё называют «жиганы».

– с тех игр, которые идут рука на руку, взыскивается всякий раз 10 коп. с выигранного рубля и т. д.

В городских тюрьмах игральные карты обычно покупаются через солдат и надзирателей, на пересылке карты «мастырятся» из подручных материалов, назывались такие уже не «святцы», а «чалдонки», и по своим размерам они должны были быть в два раза меньше покупных или использовались совсем простые, которые носили название «ружей». Последние имели экзотический вид, так как масть у них наносилась только на один из углов, а достоинство карты обозначалось цифрой.

Каждая карта имела собственное название:

«король» – «бардадым»;

«туз» – «господин Блинов»;

«валет» – «солдат»;

«дама» – «мазиха»;

«двойка» – «Дунька», все низшие карты именовались «молодками».

Помимо экзотических развлечений – игры в «бегунцов» (специально сохраняемых на арестантской голове блох), они же «купчихи», или в «петлю» («ремешок»), – самыми распространёнными видами карточной игры были в «подкатерную» или в «три листика с фальками и бардадымами», а также в «едно» (в современный тюремный обиход игра дошла под названием в «двадцать одно» или в «секку — тридцать одно»), «подкаретную», «юрцевку», «железку» и пр. Существовала ещё одна карточная игра – в «зернь», она была особенно популярна на этапе.

По тюремным понятиям карточная игра должна была вестись долго, поэтому на майдане нельзя было проиграть сразу всё: «так, например, один пускает в игру кон три рубля и всё проиграл; выигравший обязан возвратить ему третью часть (т. е. рубль) по правилу, Бог весть когда и кем постановленному и свято соблюдаемому во все времена и всеми арестантами». На майдан можно было поставить любое имущество – казённую одежду, тюремный паёк до последней крошки хлеба, соль или табак. НО… выигравший казённые вещи (платье, сапоги или рубашку) обязан был возвратить их проигравшему бесплатно по истечении некоторого времени, достаточного для того, «чтобы охолодить горяченького и удержать его от опасного азарта» в дальнейшем. [1.70].

При этом постоянные обитатели острогов пользовались некоторыми привилегиями в карточной игре. Например, опытные профессиональные преступники «бродяги» (эта воровская «масть» сохранилась в тюремной иерархии до сих пор), которые могли поставить на кон, например, собственный кулак или кирпич, что означало наличие у них постоянного кредита от майданщика на 1 руб. У2 серебром. Таково было общее воровское правило, и майданщик обязан был поверить «бродяге» на слово.

Времяпровождение за карточной игрой, сопутствовавшие ей острота ощущений и фарт, по всей видимости, повлияли на дальнейшее увлечение Маяковским всеми видами азартных игр, эта «пагубная страсть» останется у него на всю жизнь, впрочем, как и дружба с боевиками-эсерами, многие из которых впоследствии займут высокие должности в ВЧК-ОГПУ. Позднее, уже в советской исправительно-трудовой системе, карточным баталиям посвящались целые стихотворные баллады, просто стихи или песни. Одно такое творение в 1920-х было напечатано в лагерной многотиражке на Соловецких островах:

 
После завтрака играют.
Вновь открылось казино,
Игроков везде хватает,
Игроков везде полно.
Тот за печкой притаился
И пыхтит, как паровоз.
А другой в углу забился,
Чётко мечет в чудный «стос».
Моментально карты лепят,
Невозможно передать.
Если взводный их отымет,
Наготове есть опять.
 

Адвокат Владимира Маяковского подал очередное прошение в Московское охранное отделение с просьбой отпустить подзащитного на свободу в связи с тем, что в материалах дела отсутствуют какие-либо факты и улики, «указывающие на его прикосновенность к деяниям по приготовлению к побегу из тюрьмы». Кроме того, защитник просил разрешить ему общую прогулку. На документе была соответствующая резолюция: «31 августа. Сообщить Маяковскому, что до окончания дела он освобождению не подлежит; просьбу об общих прогулках отклонить».

Дальнейшие заявления Маяковского об освобождении, поданные уже московскому градоначальнику, как и ходатайства его матери, тоже не дали результата, однако в конце октября ему всё-таки разрешили общие прогулки и свидания с родными.

Опираясь на результаты оперативных мероприятий и рапорта агентов охранного отделения, заключённый Маяковский отнесён к категории опасных. В формуляре охранного отделения содержалась запись: «По агентурным сведениям, Маяковский был членом Московского комитета РСДРП и имел непосредственное отношение к тайной типографии этой партии, арестованной 29 марта 1908 года в доме Коноплина». Далее говорилось о том, что «наружным наблюдением установлены сношения Маяковского с лицами, принадлежащими к местной организации РСДРП». [1.40]

Когда особое совещание завершило следствие по делу и определило адреса ссылки для десяти лиц, осуждённых за содействие побегу, то о Маяковском были затребованы «дополнительные сведения». Однако усилия полиции не увенчались успехом, каких-либо новых доказательств добыть не удалось, и в результате департамент полиции сообщил, что по рассмотрении особым совещанием обстоятельств дела о содержащемся под стражей дворянине Владимире Владимировиче Маяковском, заподозренном в способствовании побегу каторжанок из женской тюрьмы, «Министр внутренних дел 28 декабря 1909 года постановил переписку о Маяковском прекратить».

Заключённые Таганской тюрьмы возвращаются с утреннего представления в Большом театре, которое они посещали в качестве поощрения. 1902

К счастью, после 11 (на самом деле – восьми) месяцев содержания под стражей, 9 января 1910 года он вновь был отпущен на свободу из-за отсутствия улик, изобличающих его как опасного политического преступника.

В итоге в отношении дворянина Маяковского и его подельников мещанина Иванова и крестьянина Трифонова был постановлен следующий приговор суда: «…признав невиновными в преступлении, предусмотренном 1 ч[астью] 102 ст[атьи] Уголовного] уложения по недоказанности совершения ими этого преступления, считать по сему обвинению оправданными по суду, тех же Сергея Иванова и Владимира Маяковского, признав виновными в преступлении, предусмотренном 2 п[ункта] 132 ст[атьи] Уголовного] улож[ения], но действовавшим без разумения, не понимая свойства и значения совершаемого, отдать, согласно 41 ст[атьи] того же Уложения, под ответственный надзор их родителей».

Присяжный поверенный П.П. Лидов вспоминал: «Маяковский внешне бравировал деланным безразличием и спокойствием. Прозвучали первые слова приговора, касавшиеся Трифонова. Юноша опустил голову, но тотчас глаза его широко раскрылись, и он, как говорят в школе, «уставился» на фигуру председателя». Адвокат всё-таки сумел отстоять свою позицию в судебном заседании, несмотря на то что сам процесс был резонансным и широко освещался популярными газетами «Московские ведомости» и «Биржевые ведомости».

«Володя вышел из тюрьмы в холодный день в одной тужурке Строгановского училища, – вспоминала его сестра Людмила Маяковская. – Пальто его было заложено. Мы просили Володю дождаться утра, чтобы достать где-нибудь денег и выкупить пальто. Но Володя, конечно, не мог отказать себе в страстном желании видеть друзей. Он ушёл на всю ночь. Наутро мы достали двадцать пять рублей и из них двадцать истратили на пальто, три на галоши, а на два рубля Володя отпраздновал свой выход из тюрьмы».

В тюрьме Маяковский «перечитал всё новейшее», увлёкся поэтами-символистами Андреем Белым и Константином Бальмонтом: «Попробовал сам писать так же хорошо, но про другое. Оказалось так же про другое – нельзя». Маяковский повторял четверостишие из той тетради, что у него отобрали надзиратели при выходе из Бутырки:

 
В золото, в пурпур леса одевались,
Солнце играло на главах церквей.
Ждал я: но в месяцах дни потерялись,
Сотни томительных дней.
 

Впоследствии поэт никогда не жалел о той навсегда утраченной тетрадке. По его мнению, всё написанное с ней было «ходульно, рев-плаксиво». Про себя думал: «У меня уже сейчас правильное отношение к миру. Только нужен опыт в искусстве. Где взять? Я неуч. Я должен пройти серьёзную школу. А я вышиблен даже из гимназии, даже из Строгановского. Если остаться в партии – надо стать нелегальным. Нелегальным, казалось мне, не научишься. Перспектива – всю жизнь писать летучки, выкладывать мысли, взятые из правильных, но не мной придуманных книг. Если из меня вытряхнуть прочитанное, что останется? Марксистский метод. Но не в детские ли руки попало это оружие? Легко орудовать им, если имеешь дело только с мыслью своих. А что при встрече с врагами? Ведь вот лучше Белого я всё-таки не могу написать. Он про своё весело – “в небеса запустил ананасом”, а я про своё ною “сотни томительных дней”. Хорошо другим партийцам. У них ещё и университет».

Безусловно, этот тюремный «университет» дал Владимиру Маяковскому достаточно много: самодисциплину, требовательное и критическое отношение к себе и своей работе, несомненные лидерские качества.

Ну и, конечно, любовь к азарту…

Единственная государственная награда, имевшаяся у Владимира Маяковского, – серебряная медаль «За усердие», точнее – деньги, полученные за её залог, однажды были поставлены им на кон во время карточной игры в кабаре «Бродячая собака». Благодаря потомкам штабс-капитана Василия Царикова, который и ссудил необходимые средства азартному поэту, она сейчас находится в экспозиции Государственного музея В.В. Маяковского.

После своего освобождения и до конца своих дней Владимир Владимирович будет играть всегда и во всё. Если по статистике А.С. Пушкин, который числился в полицейском реестре как «известный в Москве банкомёт», проигрывал три из четырёх карточных игр, то В.В. Маяковский три из четырёх, наоборот, выигрывал.

 
Багровый и белый отброшен и скомкан,
в зелёный бросали горстями дукаты,
а чёрным ладоням сбежавшихся окон
раздали горящие жёлтые карты.
 
 
Бульварам и площади было не странно
увидеть на зданиях синие тоги.
И раньше бегущим, как жёлтые раны,
огни обручали браслетами ноги.
 
 
Толпа – пестрошерстая быстрая кошка —
плыла, изгибаясь, дверями влекома;
каждый хотел протащить хоть немножко
громаду из смеха отлитого кома.
 
 
Я, чувствуя платья зовущие лапы,
в глаза им улыбку протиснул, пугая
ударами в жесть, хохотали арапы,
над лбом расцветивши крыло попугая.
 

(Маяковский В. В. Ночь, 1912)

Памятью о длительном содержании в одиночке можно считать и тот факт, что, несмотря на свой почти двухметровый рост, поэт всегда выбирал для своего жилья самые маленькие комнаты в квартирах или номера в отелях, где ему приходилось останавливаться, впрочем, как и привычку бывалых арестантов не браться рукой за дверные ручки или лестничные перила.

 
Я стукаюсь
о стол
о шкафа острия —
четыре метра ежедневно мерь.
Мне тесно здесь
в отеле Istria —
на коротышке
rue Campagne-Premiere.
Мне жмёт.
 

(Маяковский В.В. Верлен и Сезанн. 1925)

Близко знавшие поэта вспоминали, что: «азарт у Маяковского был в крови; страстный игрок, он проводил каждую свободную минуту за карточным или бильярдным столом. Так будет всю жизнь, даже тогда, когда исчезнет необходимость играть ради денег: где бы он ни оказался, первым делом он находил бильярдную и узнавал имена местных картежников» [1.295].

Юрий Анненков периодически играет с Маяковским в аристократический крокет (по 50 коп. партия). «Однажды летом 1914 года, незадолго до объявления войны, Маяковский проиграл мне несколько партий подряд. Он был азартен и начинал горячиться. Он играл лучше меня, но я знал все неровности нашей площадки (дело происходит в имении родителей Анненкова в финской Куоккале. – Авт.) и потому бил шары наверняка. Проиграв три рубля, Маяковский отбросил молоток и предложил мне возобновить игру ночью.

– На пять целковых, – добавил он.

– Почему ночью? – спросил я.

– Я научу тебя играть в темноте, – ответил Маяковский, – айда?

– Айда!» [1.5]

Михаил (Израиль) Шрейдер – начальник специальной валютной группы Экономического отдела Ленинградского ОГПУ – познакомился с Владимиром Владимировичем во время круиза на теплоходе «до Батуми и обратно». Вместе с чекистом путешествовал его коллега по ЭКУ ОГПУ Семён Римский⁴¹ с семьёй.

Так как Маяковский по каким-то причинам оказался в 3-м классе (были такие специальные билеты на пассажирскую палубу), то чекисты пригласили его к себе в каюту. М. Шнайдер оставил об этих днях свои воспоминания, в которых писал: «В те же дни мы все вместе ходили завтракать, обедать и ужинать в ресторан. Причём Маяковский никому не позволял платить, когда находился за столом, а рассчитывался сам, заявляя, что он всех угощает. Но зато он организовывал своеобразные пари: за обедом или за ужином мы брали несколько бутылок виноградного натурального вина, и, когда бутылки бывали уже пустыми, Владимир Владимирович, обращаясь к кому-либо из нас, спрашивал, беря в руку одну из бутылок:

– Ну, сколько осталось капель в этой бутылке?

Называли цифру: три, пять, семь и т. д., а Маяковский переворачивал бутылку вверх дном над бокалом и начинал выливать остатки вина, считая капли. Кто из назвавших цифру ошибался, тот и платил за дополнительное виноградное вино» (Тепляков А.Г., Шиловский Д.М. Маяковский, Брики и чекисты).

В своей книге «Тринадцатый апостол» Д.Л. Быков называет Владимира Маяковского игроманом, объясняя его зависимость наличием психического заболевания: «Что до игромании, она известна в двух формах: первая – одержимость азартными играми, происходящая либо от прямой корысти, либо от маниакальной сосредоточенности на самом процессе игры. Вторая – по сути, продолжение тех же обсессий⁴², проистекающее от постоянной неуверенности в себе и, собственно, в своём праве на существование».

Возможно и такое объяснение. С медицинской точки зрения психиатры относят таких людей к трём основным категориям:

– первая – люди никогда, ни при каких обстоятельствах не рискующие;

– вторая – люди, рискующие по мере надобности, то есть в ситуациях, когда риск просто неизбежен;

– третья – люди, которые рискуют всегда, и жизнь без риска для них, как еда без соли, – бессмысленна и нелепа.

Из этой классификации можно легко сделать вывод о том, что люди, постоянно рискующие, и есть те самые страстные игроки, которые находят смысл своего существования в игре, являясь адреналиновыми наркоманами. Они же – самые отчаянные воины, благодаря которым и выигрываются сражения, и чьи имена вы никогда не найдёте в списках на награждения. Это самая малочисленная и самая отважная часть общества.

По всей видимости, Владимира Владимировича можно отнести именно к третьей категории, так как, по воспоминаниям тех, кто его знал, он никогда не играл ради выигрыша.

Здесь снова потребуется ссылка на современную психиатрию, в соответствии с которой предпосылками такой зависимости являются:

– длительный разрушительный стресс, провоцирующий искать «успокоение», «отвлечение» в игре, который может быть взаимосвязан с женским полом, повышенным суицидальным риском, наличием различных психических расстройств в семье;

– повышенная потребность в острых ощущениях – связана с наличием в семье людей с алкогольной зависимостью;

– криминальность и склонность к одиночеству, берущие начало в криминальной истории жизни пациента (аресты, противоправные действия).

Дальше опять сошлёмся на Дмитрия Быкова: «Все игры Маяковского – как правило, разновидность пасьянса, поиск ответа на императивный вопрос: да или нет. Это проистекает от непрерывно нарастающей, копящейся неуверенности в собственном raison d’etre, праве быть: Маяковский играет с приятелями в трамвайные билетики – у кого больше сумма цифр; с попутчиком – кто угадает количество шагов или шпал до столба; бильярдом он увлекался скорее эстетически – “отращиваю глаз”, но, если доходило до пари, играл до тех пор, пока не отыгрывался. Тут опять суеверие: нельзя уйти проигравшим. Значит, дальше в жизни всё пойдёт по нисходящей, сплошные проигрыши. И он мучил соперника, заставляя терпеть бесконечные отыгрыши – на бильярде, где чаще выигрывал, или в карты, где особенно удавался ему покер. Шахматы не интересовали его совершенно – там играешь не с судьбой, а его, как и суеверного Пушкина, больше всего интересовал именно прямой контакт с ней, её ответы на свои вопросы» [1. 43].

Вроде бы клиническая картина понятна: с точки зрения современных исследователей творчества поэта он являлся законченным психопатом.

Вениамин Каверин с глубоким знанием дела описывал подобное психологическое состояние героя своего романа «Двухчасовая прогулка» Осколкова: «В молодости он лечился от бессонницы гипнозом. Почему бы вновь не испытать это средство? Врачи отказывались – страсть к игре не болезнь, это черта характера, а характер нельзя лечить (…) Приходилось мириться с неприятным странным ощущением – на следующий день после сеанса он чувствовал, что кто-то неведомый, неуловимый постоянно находится рядом с ним. К вечеру ощущение проходило…»

Тем не менее очевидно, что процесс игры занимал Маяковского существенно больше её результата. Да, выигрыш – обязательное условие, призванное подтвердить наличие избранности и фарта (без него никак!).

Что-то очень похожее мы находим в рассказе «Большой шлем»⁴³ у Леонида Андреева: «Карты давно уже потеряли в их глазах значение бездушной материи, и каждая масть, а в масти каждая карта в отдельности, была строго индивидуальна и жила своей обособленной жизнью. Масти были любимые и нелюбимые, счастливые и несчастливые. Карты комбинировались бесконечно разнообразно, и разнообразие это не поддавалось ни анализу, ни правилам, но было в то же время закономерно. И в закономерности этой заключалась жизнь карт, особая от жизни игравших в них людей. Люди хотели и добивались от них своего, а карты делали своё, как будто они имели свою волю, свои вкусы, симпатии и капризы» [1.8].

По старым воровским понятиям «законник» не может отказаться от карточной игры. Во всех случаях он обязан был ответить на вызов – сыграть, тем самым проверяя себя на наличие или отсутствие везения, при этом, вне зависимости от ставки, риски у него всегда смертельные – тут можно потерять не только статус «лидера преступной среды», но и голову. Для бывшего арестанта В. Маяковского это такой же безальтернативный путь. Так что неудивительно, что его постоянным спутником во всех поездках был шикарный кожаный футляр с двумя колодами игральных карт и наборами для игры в кости и chemin defer (игры в рулетку).

Борис Пастернак вспоминал о Маяковском, что тот «в отличие от игры в разное разом играл во всё», а их знакомство состоялось в районе Никитской улицы в Москве – Владимир Владимирович сидел на бульварной лавке с Ходасевичем и играл в орёл и решку. Ходасевич проиграл.

Как всякий рисковый человек, Владимир Владимирович, выбирая между свиданием с любимой девушкой и игрой, естественно, выбирает игру. В период романтических отношений с Верой Шехтель своё отсутствие на свидании с ней он объяснил в записке, написанной карандашом на папиросной коробке «Ява»: «Милая Веранька! Не надо на меня ругаться (верно!). Я маленький слабовольный человек, меня увлекли коварные и злые люди. Шлю Вам извинениями мою визитную карточку. (Не сердитесь, не надо.) Ваш гнусный мрачный кретин В. Маяк». [1. 161] Вера Фёдоровна всю жизнь хранила эту картонку как талисман.

Эльза Триоле (Каган) – сестра Лили Брик, подруга, постоянный переводчик⁴⁴ и помощник Владимира Владимировича во время его визитов во Францию – рассказывала ещё об одном довольно характерном эпизоде, когда во время пребывания в Париже тот, возвращаясь с Монмартра, на одном из домов увидел вывеску в виде золотого венка: «Володя метко бросает трость через отверстие в венке, кто-то берёт трость и тоже пытается бросить её сквозь венок… Володя всех обыгрывает: у него меткий глаз и рука, да и венок почти на уровне его плеча…» [1.295]

Эльза вспоминала и о том, что поэт предпочитал вместо установления деловых отношений с серьёзными людьми играть с ними: «прежде всего в карты, потом – на биллиарде, потом во что угодно, в тут же изобретённые игры. Преимущественно – на деньги, но также – ради всевозможных фантастических выдумок» [1.5].

И ещё об одном «состязании», придуманном Маяковским в Париже, которое было, конечно, верхом цинизма. Перед первой возможной поездкой в Америку, которая постоянно откладывалась, Владимир Владимирович ждал американскую визу. Предварительно полученные им гонорары в сумме 25 000 французских франков (около 1000 американских долларов; сумма по тем временам была значительная: автомобиль «Форд» чёрного цвета стоил 300 $. – Авт.) поэт хранил в гостиничном номере, который вроде бы как обворовали. Из патовой ситуации удалось выбраться, получив давно ожидаемый аванс 2000 рублей (21 000 франков) за издание четырёхтомного собрания стихотворений в Москве – помог А.В. Луначарский. Но этих денег для американского турне всё равно было недостаточно. Маяковский решил собрать недостающие средства для продолжения поездки на месте. Вместе с Эльзой Юрьевной, обнаруживая какого-либо русского посетителя в парижском бистро и оценив его материальные возможности «на глаз», он обращался к нему с просьбой дать взаймы некоторое количество денег, «по собственному усмотрению». Предварительно Маяковский бился с Триоле об заклад, сколько в итоге дадут. Если нечаянный спонсор давал сумму, близкую к предложению Эльзы, то разница доставалась ей, «если более точную цифру называл Маяковский, деньги были его…» [1. 5]

В квартире поэта на Гендриковом переулке столичный бомонд вместе с чекистами после бурных культурологических дискуссий ночами напропалую не менее азартно играл в карты, в основном в покер, винт, «железку», она же баккара, «тётку» и т. д.

Ещё одной популярной в московских салонах игрой был китайский маджонг или мацсян. Варвара Степанова, супруга и постоянный соавтор Александра Родченко, записала в своём дневнике: «Играют все. Разделяются на игроков азартных – Володя, Коля, Лиля – и классических – Витя, Ося, я, Лёва. Родченко особый игрок – индивидуальный. Играют ночами до 6–7 утра. Иногда по 17 часов подряд».

Подруга Маяковского Наталья Брюхоненко тоже оказалась вовлечена в это экзотическое увлечение: «В это лето в Пушкино было увлечение игрой в маджонг. Это азартная китайская игра в особые кости, и научил меня играть в неё там, на даче, режиссёр Виталий Жемчужный, знакомый Маяковского и Бриков.

Помню, что как-то играли всю ночь в две партии на верхней и на нижней террасах, изредка справляясь друг у друга о результатах игры. До этого я никогда не играла ни во что на деньги, и в первый раз, когда выиграла в маджонг, я отказалась взять выигрыш. Но Маяковский заставил меня взять деньги у Осипа Максимовича и сказал, что карточный долг – это долг чести» [1. 36].

Поэт Николай Асеев вспоминал: «С Маяковским страшно было играть в карты… Дело в том, что он не представлял себе возможности проигрыша как естественного, равного возможности выигрыша, результата игры. Нет, проигрыш он воспринимал как личную обиду, как нечто непоправимое. Это было действительно похоже на бескулачный бокс, где отдельные схватки были лишь подготовкой к главному удару» [1. 5].

К 1921 году экономическая ситуация в стране, особенно в связи с голодом в Поволжье, была критичной. В целях получения дополнительных доходов советским правительством было принято решение о разрешении благотворительным организациям проведения лотерей, часть доходов от которых шла бы на помощь голодающим, местные советы получили право выдавать разрешения на открытие казино, вновь была разрешена продажа игральных карт. В мае 1922 года в Петрограде открылось первое казино «Сплендид-Палас», которое только за два первых летних месяца посетили 20 000 человек.

Игорные заведения в столице появились немного позже – в ноябре 1922 года, после того, как от имени Моссовета начальник отдела В.Л. Орлеанский заключил договор с гражданами Разумным и Евреиновым, которым было предоставлено монопольное право на открытие казино сроком на три месяца с правом его продления.

Через несколько недель после заключения договора в Москве уже работали четыре казино – «Савой», «Прага», «Эрмитаж» и «Зон», переименованное спустя полгода в «Монако», – при этом посетители играли не только в карты (преферанс, винт, макао, рамс, баккара) или в рулетку, но и в лото или шахматы. Основными посетителями в первое время после открытия были торговцы, служащие, рабочие и крестьяне, затем наступило время нэпманов, следом за ними «подтянулись» сотрудники ГПУ

В сентябре 1922 года информация о работе игорных домов и их клиентах была доложена Ф.Э. Дзержинскому. «Доклад о казино прочёл, – сообщал он начальнику московского ГПУ Филиппу Медведю. – Прошу прислать мне справку, как они возникли и куда идут отчисления. Необходимо до этого установить с возможной полностью, кто там бывает, и получить списки этих посетителей. Было бы очень хорошо, если бы можно было возбудить официальное дело, найдя достаточно солидный повод». После проведённых проверок были выявлены не только махинации, но и банальные хищения мастеров зелёного стола.

В популярном сатирическом журнале «Крокодил» № 5 за 1922 год Владимир Владимирович опубликовал «Стих резкий о рулетке и железке» – на первый взгляд сатира, но по сути – впечатления завсегдатая о посещении популярного казино на Кузнецком мосту:

А ЧТО РАБОЧИМ?

 
По-моему,
и от «Казино»,
как и от всего прочего,
должна быть польза для сознательного рабочего.
Сделать
в двери
дырку-глазок,
чтоб рабочий играющих посмотрел разок.
При виде шестиэтажного нэповского затылка
руки начинают чесаться пылко.
Зрелище оное —
очень агитационное.
 

МОЙ СОВЕТ

 
Удел поэта – за ближнего болей.
Предлагаю
как-нибудь
в вечер хмурый
придти ГПУ и снять «дамбле» —
половину играющих себе,
а другую —
МУРу.
 

Помимо прочих злачных заведений, в Москве того времени было 3500 биллиардных. Владимир Маяковский входил в пятёрку лучших бильярдистов столицы и остался в русской истории этой игры наряду со знаменитыми мастерами кия Березиным, Ефимовым-«3аикой», Миляевым, Кобзевым. Одним из его постоянных партнёров по игре был народный комиссар по просвещению А.В. Луначарский, правда, играл он существенно слабее. Вскоре среди коллег-литераторов выражение «играть как Маяковский» стало означать вхождение в бильярдную элиту.

Теперь первое, о чём узнавал поэт, впервые приезжая в новый для него город, было расположение мест, где собираются серьёзные карточные игроки и любители «погонять шары».

В ходе начавшейся в 1926 году кампании по борьбе с коррупцией и растратами казино, биллиардные и прочие игорные заведения были объявлены главными виновниками хищений бюджетных средств. Чего стоила только одна история заместителя председателя правления общества строителей «Международный красный стадион» героя Гражданской войны Георгия Бабкина, который проиграл в рулетку 24 000 казённых рублей, за что и был осуждён к 10 годам тюремного заключения.

Фактическое закрытие игорных домов произошло, как и многое в СССР, «по многочисленным заявлениям населения». Рабочие и работницы пуговичной фабрики поручали депутатам своего Бауманского района: «Закрыть биллиардные, казино и другие азартные игры, влияющие на бюджет рабочих, к 1 сентября 1929 года. Не допускать развития биллиардных игр, стараться сократить последние, т. к. они являются рассадниками растрат и хищений, а также закрыть казино». Пролетарский наказ был выполнен. Азартные игры вновь вернулись на нелегальное положение.

Не случайно перед визитом В. Маяковского в Америку газета «Нью-Йорк тайме» написала о нём: «Самый популярный поэт России, Маяковский, одновременно и самый богатый поэт – в той мере, в какой богатство позволяемо на его родине… Его последняя книга принесла ему 10 тысяч долларов⁴⁵. Маяковский – самый известный картёжник в России. Он проигрывает в карты больше того, что зарабатывает, и живёт на выигрыш».

2.1. Война объявлена

 
Люди родятся,
настоящие люди,
бога самого милосердней и лучше…
 

В.В. Маяковский. Война и мир

В гимназию для продолжения обучения Владимир Маяковский так и не вернулся. Очевидно подающий надежды молодой художник принят в московское Училище живописи, ваяния и зодчества, где, по счастью, не требовали справку о благонадёжности. Здесь он познакомился с поэтом и художником Давидом Бурлюком – странным одноглазым человеком, щеголявшим старинным женским лорнетом, который, по его словам, когда-то принадлежал наполеоновскому «железному маршалу» Луи Даву (?). В русском футуризме Бурлюк – фигура центральная, он постоянный участник мюнхенской выставки «Голубой всадник», основатель творческого объединения «Бубновый валет», куда входили П. Кончаловский, Р. Фальк, А. Куприн, Н. Гончарова, И. Машков, К. Малевич и В. Кандинский. Алексей Кручёных очень точно описывал художника-новатора: «Правильно, по-настоящему оценить Давида Давидовича на первых порах мешает его искусственный стеклянный глаз. У слепых вообще лица деревянны и почему-то плохо отображают внутренние движения. Давид Давидович, конечно, не слепой, но полузряч, и асимметричное лицо его одухотворено вполовину. При недостаточном знакомстве эта дисгармония принимается обыкновенно за грубость натуры, но в отношении Давида Давидовича это, конечно, ошибочно. Более тонкого, задушевного и обаятельного человека едва ли можно встретить» [1.105].

Маяковский Бурлюку поначалу не понравился: «Какой-то нечёсаный, немытый, с эффектным красивым лицом апаша, верзила преследовал меня своими шутками и остротами как “кубиста”. Дошло до того, что я готов был перейти к кулачному бою, тем более что тогда я, увлекаясь атлетикой и системой Миллера, имел некоторые шансы во встрече с голенастым огромным юношей в пыльной бархатной блузе с пылающими насмешливыми чёрными глазами». Думаю, что особых вариантов у Давида всё-таки не было – закалённый уличными драками и тюрьмой Владимир, скорее всего, вышел бы победителем в кулачном бою.

Отношения двух однокашников изменились в лучшую сторону после их совместного участия в панихиде по «почившему в Бозе» академику ИАХ Валентину Серову, на которой они представляли училище: Бурлюк был делегирован от натурного класса, Маяковский – от фигурного, затем оба оказались на концерте Сергея Рахманинова в Благородном собрании. По афористичному определению Маяковского, Давид Бурлюк – лучший художник среди поэтов и лучший поэт среди художников, но, вне всякого сомнения, он фантастически креативный, увлекающийся сам и умеющий увлечь других человек.

«Днём у меня вышло стихотворение. Вернее – куски. Плохие. Нигде не напечатаны. Ночь. Сретенский бульвар. Читаю строки Бурлюку. Прибавляю – это один мой знакомый. Давид остановился. Осмотрел меня. Рявкнул: “Да это же вы сами написали! Да вы же гениальный поэт!”Применение ко мне такого грандиозного и незаслуженного эпитета обрадовало меня. Я весь ушёл в тихи. В этот вечер совершенно неожиданно я стал поэтом (…) Уже утром Бурлюк, знакомя меня с кем-то, басил: “Не знаете? Мой гениальный друг. Знаменитый поэт Маяковский”. Толкаю. Но Бурлюк непреклонен. Ещё и рычал на меня отойдя: “Теперь пишите. А то вы меня ставите в глупейшее положение”. Пришлось писать!» (Маяковский В.В. Я сам)

Давид, который был старше Владимира на 13 лет, начал активно заниматься его образованием, впервые познакомил своего молодого товарища с творчеством французских поэтов Бодлера, Верлена и Рембо, популярного американского поэта-анархиста Уитмена⁴⁶, ввёл его в группу кубофутуристов «Гилея». Более того, у Бурлюка был меценат-благодетель в лице знаменитого купца Николая Дмитриевича Филиппова, владевшего московскими булочными и «Кафе поэтов», с которым вскоре он познакомил и самого Маяковского. «Этого булочника приручал Бурлюк, вырабатывая из него мецената. Булочник оказался с причудами. Он производил на досуге стихи. Стихи носили влияние Каменского» [1. 105].

Принимая во внимание, что как такового футуристического искусства в России пока ещё не было, это во-первых, а во-вторых, учитывая общественно-политические процессы, которые происходят в стране, любое новое художественное течение сразу же объявлялось политическим.

Друзья перебираются в Петроград, где у Владимира Маяковского впервые появляется возможность прочитать на публике свои стихи в кабаре «Бродячая собака» и выступить на «Диспуте о современном искусстве», устроенном объединением «Бубновый валет», в прениях по докладам Д. Бурлюка «Эволюция понятия красоты в живописи (кубизм)» и М. Волошина о Сезанне, Гогене и Ван Гоге. «Маяковский прочёл целую лекцию о том, что искусство соответствует духу времени, что, сравнивая искусство различных эпох, можно заметить: искусства вечного нет – оно многообразно, диалектично. Он выступал серьезно, почти академически» [1.105].

В Москве, вместе с Велимиром Хлебниковым и Алексеем Кручёных, обитавшими в 104-й комнате «Романовки» – общежития студентов консерватории и Училища живописи на Тверском бульваре, – был написан скандальный манифест, который был опубликован в альманахе «Пощёчина общественному вкусу»:

«Читающим наше Новое Первое Неожиданное.

Только мы – лицо нашего Времени. Рог времени трубит нами в словесном искусстве.

Прошлое тесно. Академия и Пушкин непонятнее гиероглифов.

Кто не забудет своей первой любви, не узнает последней.

Кто же, доверчивый, обратит последнюю Любовь к парфюмерному блуду Бальмонта? В ней ли отражение мужественной души сегодняшнего дня?

Кто же, трусливый, устрашится стащить бумажные латы с чёрного фрака воина Брюсова? Или на них зори неведомых красот?

Вымойте ваши руки, прикасавшиеся к грязной слизи книг, написанных этими бесчисленными Леонидами Андреевыми⁴⁷.

Всем этим Максимам Горьким, Куприным, Блокам, Соллогубам, Ремизовым, Аверченкам, Чёрным, Кузминым, Буниным и проч, и проч. – нужна лишь дача на реке. Такую награду даёт судьба портным.

С высоты небоскрёбов мы взираем на их ничтожество!

Мы приказываем чтить права поэтов:

1) На увеличение словаря в его объёме произвольными и производными словами (Слово-новшество).

2) На непреодолимую ненависть к существовавшему до них языку.

3) С ужасом отстранять от гордого чела своего из банных веников сделанный Вами Венок грошовой славы.

4) Стоять на глыбе слова “мы” среди моря свиста и негодования.

И если пока ещё и в наших строках остались грязные клейма Ваших “Здравого смысла” и “хорошего вкуса”, то всё же на них уже трепещут впервые зарницы Новой Грядущей Красоты Самоценного (самовитого) Слова.

Д. Бурлюк,

Алексей Кручёных,

В. Маяковский,

Виктор Хлебников

Москва, 1912. Декабрь».

В соответствии с русской литературной традицией, «прогрессивные» литераторы обязаны «испытывать непреодолимую ненависть к существовавшему до них литературному языку». Выход альманаха вызвал на редкость негативные рецензии в газетах и журналах, но на их фоне неожиданно благосклонно прозвучал отзыв Валерия Брюсова, опубликованный в газете «Русская мысль»: «Из стихов В. Маяковского, особенно же Б. Пастернака и Н. Асеева, можно уже вывести определенную теорию новой рифмы. За последние годы эта новая рифма получает все большее распространение, усвоена, например, большинством пролетарских поэтов и покоряет постепенно стихи других поэтов, футуризму по существу чуждых». [1.37]

Весной 1913 года Владимир Маяковский, у которого в активе пока не более полутора десятка приличных стихотворений, принимается за издание своего первого сборника. Со своими приятелями по художественному училищу 15-летним Василием Чекрыгиным и Львом Шехтелем он в буквальном смысле рисует свою первую книжку, на обложке которой изображает чёрное пятно и жёлтый бант. Это «пятно», которое, как рассказывал Шехтель, «можно признать просто за растёкшуюся чернильную кляксу, имеет в основе реальный прообраз: это галстук-бабочка, который тогда носил Маяковский. На фотографиях, сохранившихся от того времени, галстук этот запечатлён». Открывался сборник портретом поэта, помещённым на обороте обложки из грубой бумаги, который нарисовал Л.Ф. Шехтель, по всей видимости, не ставивший перед собой задачи добиться точного сходства с оригиналом, ему было существенно важнее передать образ «байроновского поэта-корсара» со «сдвинутой на брови широкополой чёрной шляпой». Три первые иллюстрации сделаны Львом Шехтелем, остальные – Василием Чекрыгиным. По новой традиции футуристов, иллюстрации существовали отдельно от содержания книжки. Со слов Шехтеля, увлекавшегося древнерусским искусством, это была «свободная транскрипция Ферапонтовых фресок», написанных в XV веке великим Дионисием и его сыновьями. Текст сборника «Я!» шрифтом решили не набирать – стихотворения своим характерным почерком переписал В.Н. Чекрыгин. Затем всё это воспроизвели с помощью ручного литографского станка. Такое нарочитое пренебрежение к заранее заданной геометрик типографского шрифта было свойственно большинству футуристических изданий, предпочитавших «свободное изображение» текста. Был переписан от руки и воспроизведён литографским способом «Изборник» Велимира Хлебникова. Обложка его, однако, была набрана, но для этого были использованы литеры разного кегля и рисунка.

Первый сборник стихотворений В.В. Маяковского «Я»

Печать книжки с общим тиражом в 300 экземпляров профинансировал Л. Шехтель – вложил в дело 30 рублей. Автор сам разносил их по магазинам и лавкам, и при цене продажи 35–50 копеек за экземпляр проект окупился. И вновь Валерий Брюсов – этот «Медный всадник русской речи» – довольно высоко оценил поэтический дебют: «У молодого поэта есть самостоятельные образы». После первых положительных откликов стихи Маяковского начали печатать во всех футуристических альманахах с оригинальными названиями «Молоко кобылиц», «Дохлая луна», «Рыкающий Парнас» и пр.

По мнению большинства историков, на протяжении столетий радикализм в искусстве считался предвестником общественно-политических катаклизмов. И в этот раз это правило не стало исключением. На фоне модных экспериментов с творческой формой и содержанием убийство 28 июня 1914 года в Сараево студентом Таврило Принципом эрцгерцога Австро-Венгерской империи Франца-Фердинанда – любимца могущественного императора Германии Вильгельма II – было тому очевидным подтверждением. Наследник престола с супругой приехал в Сараево для ознакомления с новыми, только что аннексированными территориями – Боснией и Герцеговиной, «вернувшимися в родную гавань». На беду, террорист оказался членом подпольной террористической организации «Млада Босна» и сторонником националистического объединения сербских офицеров «Чёрная рука»⁴⁸, провозгласившего своей основной политической целью борьбу за объединение всех южнославянских народов в Великую Сербию.

По мнению писателя-историка Марка Алданова, в этот период «по случайности, в 1914 году судьбы мира были в руках двух неврастеников». Первый – император Вильгельм II, второй – министр иностранных дел Австро-Венгрии граф Бертхольд фон унд цу Унгаршитц, для которого гибель эрцгерцога оказалась достаточным основанием для обвинения Сербии в политическом заговоре. Не ставя в известность престарелого императора Франца-Иосифа I, граф лично написал и самостоятельно направил сербам ультиматум, в котором потребовал, чтобы Сербия произвела чистки государственного аппарата и армии от офицеров и чиновников, известных своими анти-австрийскими настроениями, немедленного ареста виновных в терроризме и разрешении австрийской полиции проводить на сербской территории следственные действия, необходимые для дальнейшего расследования совершённого террористического акта. На выполнение указанных требований давалось 48 часов. Сербы практически сразу согласились на все условия ультиматума, за единственным исключением, касающимся допуска австрийских следователей. Германская разведка усугубила и без того напряжённую ситуацию докладом кайзеру о том, что во время похорон эрцгерцога 12 сербских террористов планируют совершить его убийство. Кайзер благоразумно на похороны не поехал.

Но и до резонансного убийства императорских особ обострение ситуации на Балканах и в восточных регионах Австро-Венгрии повсеместно связывалось с активностью российской военной разведки и ведением пропагандистской работы среди православного населения, что, по мнению австро-венгерских властей, уже вызвало массовый переход угорских русинов из греко-католичества в православие. Официальные власти восприняли данную ситуацию как непосредственную угрозу национальной безопасности и всячески стремились положить конец нежелательным для них конфессиональным процессам путём прямого насилия и уголовных преследований русинского населения.

Апофеозом масштабной антироссийской кампании стало проведение в городе Мармарош-Сигет, административном центре одного из комитатов в северо-восточной части империи, громкого судебного процесса по обвинению лиц духовного звания и местных крестьян – русинов – в государственной измене.

В обвинительном заключении, предъявленном архимандриту о. Алексею (Кабалюку)⁴⁹ и ряду других лиц, было указано, что «означенные лица находятся в сношениях с графом Бобринским, жительствующим в Петербурге, русским подданным, председателем “Русского национального союза” (…) с Евлогием Холмским, Антонием Житомиро-Волынским, православными русскими епископами, с афонскими, холмскими, московскими, киевскими, почаевскими и яблочинскими православными монахами, и получают от них денежную поддержку (…) Они вошли в соглашение с целью обратить униатских жителей государства в православную русскую веру (…) Всё это делалось с целью присоединения означенных территорий к русскому государству и подчинения их скипетру русского царя» [1, с. 52].

Архимандрит о. Алексий (Кабалюк) 31.12.1945

Несмотря на то что официально в Габсбургской империи православие не было запрещено, а в Буковине было даже преобладающим вероисповеданием, на практике же попытки изменить веру жестко пресекались властями⁵⁰.

Надо сказать, что значительную роль в развитии православия в Карпатах действительно сыграл талантливый проповедник о. Алексий. Сам по рождению – галичанин, он личным примером и активной миссионерской деятельностью привёл к православию около 14 000 человек. Поэтому предъявление ему обвинения в ведении пророссийской пропаганды было вполне ожидаемым, успешного служения ему не простили.

С первых дней политический процесс привлёк к себе самое пристальное внимание не только австро-венгерской, но и международной общественности. Славянская пресса Австро-Венгрии освещала его довольно подробно и даже сочувственно, многие СМИ при этом подчёркивали, что основное преступление обвиняемых заключалось лишь в распространении православной церковной литературы. В России реакция на притеснения «братьев по вере» была более чем спокойная – российские наблюдатели, говоря о процессе, высказывались весьма сдержанно, на что у них были веские причины. Как сообщал российский консул в Будапеште М.Н. Приклонский, «венгерское правительство уверено, что российское правительство не причастно к пропаганде среди угроруссов, но уверено, что таковая пропаганда ведётся на деньги Священного Синода и гр. Бобринского». Дипломат срочно запросил инструкций, а также попросил уточнить позицию российской стороны, на что и поверенный в делах посольства в Вене Н.А. Кудашев, и товарищ министра иностранных дел А.А. Нератов единодушно высказали убеждённость в том, что необходимо «соблюдение безусловной корректности по отношению к венгерским и австрийским русинам». Нератов особенно подчеркнул, что «если под словами “русская пропаганда” понимать деятельность, направленную на отторжение от Габсбургской монархии земель с русским населением, то нет никакого сомнения в том, что императорское правительство вовсе не причастно к подобной деятельности». При этом в МИД проявляли даже определённое понимание «принятия строгих контрольных мер», вызванных «недопустимым в каком бы то ни было государстве вмешательством во внутренние дела чужой державы», которые позволял себе лидер фракции русских националистов в Государственной думе В.А. Бобринский, со «свойственной ему необузданной пылкостью и бестактностью».

Ситуация для находившихся на скамье подсудимых была осложнена тем, что следствием было установлено, что писарь местной адвокатской конторы И. Пирчак помогал некоторым из фигурантов уголовного дела оформлять бумаги, необходимые для смены вероисповедания, при этом он сам веру благоразумно решил не изменять. Другой допрошенный – С. Кеменый – признал себя виновным и заявил о том, что к православному движению он присоединился потому, что, по его мнению, греко-католические священники служат литургию не полностью» (Шевченко К.В. Доклад на конференции «Церковь и славянские идентичности: проблемы формирования и развития». Аспект. № 4 (4) 2017).

Среди обвинений, выдвинутых против 94 человек, в том числе были сведения о финансировании прорусского движения депутатом В.А. Бобринским⁵¹, который, по версии государственного обвинения, занимался подстрекательством местного населения к неповиновению австро-венгерским властям и содействовал разжиганию сепаратистских настроений среди русинов. Позиция государственного обвинения была основана на показаниях полицейского агента А. Дулишковича, а в качестве основных улик были представлены богослужебные книги, в том числе Библия, напечатанные в России.

Будучи довольно богатым землевладельцем и промышленником, Владимир Алексеевич Бобринский действительно финансировал в Галиции прорусские СМИ, более того, он постоянно требовал от российского правительства организовать системную финансовую поддержку православным гражданам в размере не менее 200 000 рублей в год из секретных фондов министерства иностранных дел. Такая его позиция не была поддержана МИД – отношения с императором Францем-Иосифом I и так были непростыми, и министром финансов – бремя военных расходов становилось чрезмерным. Понимание патриот нашёл только у руководителя военного ведомства и управления разведки, которые быстро оценили открывающиеся в этом случае перспективы. Не остался в стороне от проблемы и обер-прокурор Святейшего Синода В.К. Саблер, который в письме министру иностранных дел С.Д. Сазонову довольно откровенно высказался о том, что «желательно иметь в числе православных священников в Галиции несколько человек из наиболее выдающихся священников, пока пребывающих в Унии, но готовых перейти в Православие, если они будут материально обеспечены» (В.К. Саблер – С.Д. Сазонову 4 декабря 1910 г. АВПРИ. Ф. 135. Оп. 747. Д. 155/117. Л. 41).

Перспективная на первый взгляд идея нашла всяческую поддержку среди архиереев православной церкви, прежде всего митрополита Волынского Антония (Храповицкого) и митрополита Холмского Евлогия (Георгиевского), которые неоднократно лично встречались с приезжавшими в Россию австрийскими русинами, способствовали их устройству в семинарии и дальнейшему получению священнического сана. Собственно, поэтому их имена и фигурировали в обвинении [1.101].

Как сообщала газета «Свет», вопрос о вызове на суд в качестве свидетеля депутата Госдумы В. А. Бобринского был поднят о. Алексием, но лишь при том условии, что власти Австро-Венгрии гарантируют ему неприкосновенность. Однако венгерский министр юстиции уклонился от прямого ответа на вопрос о безопасности народного избранника, отметив при этом, что, согласно ст. 9 Уголовного уложения (в редакции 1908 года), он имеет полное право арестовать Бобринского как соучастника «преступления». Посол России в Вене Н. Гирса неофициально подтвердил депутату реальность угрозы в случае приезда получить пять лет каторги. Кроме того, вскоре стало известно, что у графа и так уже были проблемы с австро-венгерским правосудием – ещё в декабре 1910 года австрийская полиция издала распоряжение о розыске политика с задержанием за его публичную поддержку «русскоязычного населения» Галиции.

При таких условиях защита не могла настаивать на вызове свидетеля, но поскольку его выступление в суде могло помочь обвиняемым и хоть как-то облегчить их положение, сам В. Бобринский решил лично дать показания, несмотря на существовавшие риски. В интервью газете «Свет» депутат сообщал: «Поеду я в Венгрию на будущей неделе, когда окончится допрос всех обвиняемых. Но я уверен, что на самый процесс, куда мне хотелось бы очень попасть в качестве свидетеля, меня не допустят и арестуют, едва только переступлю через русскую границу. Дело в том, что австрийскими судебными властями три года тому назад я приговорен к заключению в тюрьме по одному делу, созданному самими австрийцами. Естественно, что арест этот я не собирался отбывать и не отбывал. (…) Свидетельские мои показания очень важны. Зная же об этом, австрийцы непременно постараются арестовать меня и таким образом лишить мучеников за православную веру своей правовой защиты. В случае моего ареста, в осуществлении которого я глубоко убеждён, все православные русские люди убедятся в дутости Сигетского процесса». Ранним утром 17 января 1914 года В.А. Бобринский выехал в опасную командировку с Варшавского вокзала Петербурга. В этом решительном мероприятии его сопровождали корреспонденты газет «Свет» (В.А. Комаров), «Нового времени» и «Голоса Руси».

В качестве эффектной прелюдии газета «Свет» опубликовала на первой полосе стихотворение активиста славянского движения М.Я. Балясного, посвящённое героям:

 
За Русь и веру погибая,
Они на помощь вас зовут
И ждут, как ангела из рая
Угрюмо ждёт венгерский суд.
И как палач куёт оковы
И тяжкий крест на вашу грудь…
Вы говорите: долг суровый
Зовёт вас к ним – в далёкий путь.
О нет! Не долг – то подвиг славный,
То русский искренний порыв
В защиту веры православной,
То к правде и любви призыв.
В путь добрый!..
Русские молитвы,
Любовь Руси, народ родной
В дни благородной вашей битвы
Вас охранят в борьбе святой…
 

(Балясный М. Я. 1914)

Не получив официального разрешения от властей на въезд, граф с сопровождающими приехал в Венгрию через Румынию, под гарантией неприкосновенности со стороны венгерской администрации. В Кишинёве к нему присоединился ещё один член Государственной думы М.П. Дмитриев из фракции центра. На фоне того, что российские дипломаты в Австро-Венгрии высказывались категорически против такого шага, сотрудникам российского консульства в Будапеште удалось убедить министра иностранных дел империи Л. Берхтольда в том, что показания В.А. Бобринского будут уместны на процессе и станут очевидным свидетельством независимости венгерского правосудия.

В судебном заседании свидетель В.А. Бобринский показал, что действительно имел контакты с жандармским провокатором Дулишкевичем, который встречался с ним в Петербурге и выказывал интерес как к русскому движению, так и к распространению православия. При этом граф не отрицал, что оказывал денежную помощь угророссам, но категорически отверг версию о том, что эти средства выделялись российским правительством. Позднее, выступая на заседании Государственной думы, депутат ещё раз подчеркнул, что как таковой цели пропаганды православия у него не было, «ибо и пропаганды никакой нет ни с моей стороны, ни с чьей бы то ни было… угрорусский народ давно и всегда считал себя православным». Как отмечено в протоколе, коллеги встретили его пламенную речь с большим воодушевлением.

Интересной особенностью судоговорения стал запрет обвиняемым отвечать на вопросы на русском языке, так как суд посчитал это изощрённой формой пропаганды и публичным призывом к неповиновению властям. В большинстве своём неграмотные, русинские крестьяне не понимали смысла задаваемых им вопросов, особенно касающихся вероисповедания. «Они говорили, что недовольны своими греко-католическими священниками, которые являются вымогателями и требуют от них не только платить, но даже посылают экзекуторов выбивать деньги за простейшие церковные обряды. Везде священники выслушивают исповедь бесплатно. Русинский же поп берёт за исповедь 4-10 крон. Поп жиреет, народ худеет и беднеет. Кроме того, эти попы – мадьяроны, добровольная и оплачиваемая государством полиция…» – писала в судебном репортаже газета «Час».

После более чем двухмесячного судебного процесса 32 обвиняемых были признаны виновными. Основной фигурант – православный священник о. Алексий (Кабалюк) – был приговорен к 4 годам и 6 месяцам тюрьмы и крупному денежному штрафу, остальные участники также получили длительные сроки тюремного заключения.

Комментируя решение венгерского суда, пражские газеты писали: «Почти три месяца в г. Мараморош-Сигет творилось что-то ужасное. Каждый день стражники приводили бедных и жалких людей в мрачный зал суда к строгим судьям… Эти люди – русины, которые по воле Бога оказались жителями Венгрии, а судьи – мадьярские надсмотрщики в судейских мундирах. Одни не понимали других. Лишь с помощью неумелого и надменного переводчика судьи выясняли у этих перепуганных людей сложные и запутанные вопросы церковного права, вопросы, касавшиеся Св. Синода и русского царя…»

После боснийского кризиса отношения между Австро-Венгрией и Россией были поставлены на грань войны. Вооружённого конфликта тогда чудом удалось избежать, но отношения между Веной и Петербургом существенно осложнились, что не могло не отразиться на внутренней ситуации в Прикарпатской Руси – нападки на русское движение со стороны властей только усилились.

В марте 1912 года подверглись аресту православные священники о. Максим (Саидович) – его приход располагался в селе Горб, и о. Игнатий (Гудыма) из села Залучье, также были арестованы прорусские активисты: выпускник юридического факультета Львовского университета журналист Семён Бендасюк и студент-юрист Василь Колдра.

Во Львовском Краевом суде начался очередной политический судебный процесс. Председательствующим был назначен старший советник юстиции Левицкий, судьями – Ясинский, Гебултовский, государственное обвинение доверили прокурору Савуляку. Важным обстоятельством было то, что все они были поляками по национальности.

Защищала подсудимых коллегия, куда входили видные деятели галицко-русского движения Осип Мончаловский, адвокат Кирилл Черлюнкевич, поэт Мариан Глушкевич, доктора права Дудыкевич и Солянский.

«Обвинение доказывает, что Бендасюк выполнял распоряжения графа Бобринского (…) Обвиняемые стремились представить русинам положение в России в наиболее благоприятном свете и активно распространять пропаганду русско-православной веры. В результате этой агитации русинские крестьяне в областях Ясло, Горлице и Кросно начали заявлять о переходе из греко-католической в русско-православную веру…» В судебном заседании следствие утверждало, что действия обвиняемых были продиктованы планами России присоединить Галицию. О том, что связи обвиняемого с Россией имели враждебный Австрии характер, призвана была свидетельствовать приведённая в обвинительном акте цитата из письма Бендасюка Николаю Гиляровскому: «У нас кипит уже десятки лет борьба национальная, другие вопросы отодвинуты на задний план, они и не вопросы, а вопросики ввиду одного главного постулата: на искони русской князя Льва Данииловича земле русский должен быть хозяином. И наша партийная борьба с сепаратистами идёт из-за того же; украиноманы пытаются создать особую не русскую нацию, наш девиз: один русский народ на всём широком пространстве от Карпат до Камчатки». Он также заявлял, что русский язык является единственным литературным языком всего русского народа…»

На судебном допросе подсудимый Василь Колдра заявлял, что то, что русины суть часть русского народа, есть установленный факт, который не может быть обвинением, как и то, что «православная вера есть верой наших отцов».

Обвинение предоставляло на обозрение суда вещественные доказательства его вины: 25 иллюстраций к повестям Н. Гоголя «Тарас Бульба», «Майская ночь», «Ночь перед Рождеством», портреты самого Николая Гоголя, Богдана Хмельницкого, Петра Могилы, великого гетмана литовского князя Осторожского и пр. Жандармы утверждали, что Колдра демонстрировал эти картины, выступая перед студентами.

Освещавший процесс корреспондент «Нового времени» язвительно заметил, что на скамье подсудимых оказались «украинские казаки старых времён… сегодняшнее заседание было посвящено разбору классической литературы».

На вопрос председателя суда «Чувствуете ли вы себя виновным?» подсудимый ответил: «Нет!»

Священники обвинялись в шпионаже (статья была расстрельная): свидетели обвинения показывали, что в ночь на 28 марта 1912 года они измеряли шагами мост через реку Черемош в районе села Залучье.

Этот мост, как говорилось в обвинительном акте, «с военной точки зрения представляет собой очень важный предмет, ибо река Черемош, как это подтверждает заключение генерального штаба, составляющая границу между Восточной Галичиной и Буковиной, имеет только несколько искусственных переходов; а так как в случае войны России с Австрией восточная Галичина и Буковина составляли бы очень важную операционную базу, то российское государство заинтересовано в том, чтобы сделать невозможным сообщение между Восточной Галичиной и Буковиной устранением этих искусственных переходов через Черемош – значит, также и этого моста, составляющего один из таких искусственных переходов». Далее говорилось: «Так как, согласно заключению генерального штаба, предпринятое Игнатием Гудымой и Максимом Саидовичем измерение этого моста касалось меры, относящейся к военной обороне государства, […] то на них тяготеет также обвинение в шпионстве, причём следует отметить, что их защита, состоящая в отрицании виновности, опровергается приведёнными выше результатами следствия».

При этом следствие основывало свои выводы на показаниях сторожа моста Александра Бойчука, который якобы видел обоих священников.

Большинство свидетелей показывали, что подсудимые действительно бывали в России, встречались с Бобринским, митрополитом Антонием, другими активистами Галицко-русского общества, однако о каких-либо антигосударственных действиях со стороны подсудимых им известно не было.

Эффектным оказалось появление в зале суда четырёх депутатов российской Государственной думы: протоирея о. Вячеслава Якубовича, протоирея о. Михаила Ми-Троцкого – активного функционера «Союза Русского народа», – крестьянина Павла Макогона – октябриста и харьковского адвоката Валериана Лашкевича, которые, по свидетельству журналистов, аккредитованных на процессе, вошли в судебное присутствие со словами, обращёнными к подсудимым: «Мы целуем ваши вериги!»

С точки зрения выработанной стратегии защитники были безупречны и в буквальном смысле слова уничтожили все доводы обвинения, но прежде всего ими была проведена тщательная работа по отбору присяжных. В числе 12 членов коллегии были исключительно поляки и евреи, и ни одного галицкого русина, что позволило исключить прорусскую или проукраинскую ориентацию присяжных. Также благодаря усилиям адвокатов в процессе были заслушаны показания более чем 100 свидетелей, в том числе по их требованию, несмотря на возражения обвинения, в суд были вызваны прихожане православных приходов из села Гроб и Залучье.

Защитник С. Бендасюка доктор права Солянский начал своё выступление с экскурса в историю русских земель и высказал мнение, что нет отдельного народа малорусского ни в Австро-Венгерской монархии, ни в России. После чего обратил внимание суда на то, что русский язык является литературным языком всех русских, а значит, и малороссов – следовательно, его подзащитный, распространяя этот язык, не совершил ничего предосудительного. Также адвокат заявил, что С. Бендасюк действовал совершенно открыто, а его деятельность была обусловлена исключительно идейными мотивами.

Кирилл Черлюнчакевич, адвокат Игнатия Гудымы, отметил, что настоящий процесс является политическим, а обвиняемые являются «жертвами борьбы не на жизнь, а на смерть двух национальных направлений, которые развились в этом крае…» Он доказывал, что уже давно русские в Галиции чувствовали своё единство с русским народом за её пределами. Относительно основного обвинения подзащитных в шпионаже защитники сумели доказать безусловное алиби священников.

Депутат Галицкого сейма, доктор права Владимир Дудыкевич отметил, что обвиняемые не совершали заслуживающих наказания действий, а выполняли свой национальный долг, так, как они его понимали, веря в единство русского народа и в единство русской культуры.

Перед тем как присяжные должны были отправиться в совещательную комнату для вынесения своего вердикта, к ним обратился председатель судебной коллегии Роман Левицкий: «Принимая во внимание, что нынешний процесс был действительно исключительным, что отозвался громким эхом за границами нашего края и является принципиально важным для интересов Династии, Государства и края, вы должны оценить, была ли деятельность обвиняемых для Династии, Государства и края полезной или такой, которая могла причинить им вред и подвергнуть опасности. Надеюсь, что ваш вердикт будет отвечать вашему высокому призванию как судей присяжных, и в этом убеждении вручаю вам акт». После многочасового совещания глава скамьи присяжных доктор права, профессор Верещицкий зачитал вердикт: по 20 пунктам обвинения он был единогласным оправданием, по 4 – из 10 голосов 8 высказались за оправдание. На вопрос о виновности обвиняемых в преступлении государственной измены все 12 присяжных единогласно ответили: «Нет». После оглашения позиции присяжных председательствующий на процессе советник Р. Левицкий огласил оправдательный приговор⁵².

Посол России в Австро-Венгрии, действительный тайный советник Н.Н. Шебеко доносил в МИД, что «самый вердикт присяжных (…) многими объясняется как сознательный политический манёвр присяжных заседателей-поляков (…) вердикт этот будто бы главным образом основан на расчёте, что оправдательный приговор наносит удар слишком усилившемуся [в] последние годы мазепинству и, усилив русскую партию, служит службу полякам, закрепив раскол среди галичан. Он равным образом будто бы послужит на пользу полякам в пределах России».

В такой нездоровой обстановке 28 июля 1914 года Австро-Венгрия объявила Сербии войну, результат которой заранее был предрешён. Германская армия перешла границу с Бельгией и вторглась во Францию.

1 августа 1914 года с балкона Зимнего дворца в Петербурге император Всероссийский Николай II объявил подданным империи о вступлении России в войну с Германией. Императорский Манифест объяснял мотивы начавшейся войны тем, что Россия заступилась за братский сербский народ, за что и подверглась вероломному нападению врага. Царь призывал своих поданных забыть внутренние распри и объединиться во имя будущей победы: «Следуя историческим своим заветам, Россия, единая по вере и крови со славянскими народами, никогда не взирала на их судьбу безучастно. С полным единодушием и особою силою пробудились братские чувства русского народа к славянам в последние дни, когда Австро-Венгрия предъявила Сербии заведомо неприемлемые для державного государства требования» (Высочайший Манифест. ФКУ «РГИА» Ф. 1329. On. 1. Д. 1005. Л. 250–250 об.).

Война объявлена. Почтовая карточка, 1914

К.С. Малевич. «У союзников-французов…»

Бумага, литографский оттиск, тушь, акварель. 1914. ГММ

В первые месяцы войны (в августе-сентябре 1914 года) в ходе Галицкой битвы войска Юго-Западного фронта под командованием генерала от артиллерии Н.И. Иванова разгромили группировку австро-венгерской армии. Львов был взят, под контролем русских оказалась вся Галиция, правда ненадолго.

 
Сдал австриец русским Львов —
Где им, зайцам, против львов!
Да за дали, да за Краков
Пятить будут стадо раков!
Австрияки у Карпат
Поднимали благой мат.
Гнали всю Галицию
Шайку глуполицую.
 

(Маяковский В. В.

Тексты для издательства «Сегодняшний лубок»)

В апреле 1915 года император Николай II посетил оккупированный город. Львовские газеты писали: «Посещение великим хозяином всея Руси отвоёванной Галиции, коренной русской вотчины, знаменует монарший привет освобождённому от швабского ига краю; бесповоротную потерю Австрией Галиции». К собравшимся по торжественному случаю галичанам самодержец обратился с одной фразой: «Да будет единая, могучая нераздельная Русь!» Вдохновлённый тёплым приёмом монарх описывал в письме к императрице свои впечатления от Львова: «Очень красивый город, немножко напоминает Варшаву, пропасть садов и памятников, полный войск и русских людей».

* * *

19 сентября 1939 года в городе снова зазвучала русская речь – в него вошли советские войска. Правда, в этот раз освободительный поход РККА на Галичину освещали всего две газеты: «Вільна Україна», которая выходила на украинском, и «Червоный Шандар» – на польском языке. Прежние львовские газеты «Новий час» и «Діло» закрыли редакции сразу после начала Второй мировой, да и особой популярностью они не пользовались – украиноязычное население города составляло чуть более 7 %, и в основном это были рабочие и «занятые в сфере услуг». Польское большинство горожан традиционно предпочитало «Варшавский вестник».

В. Маяковский. «Хвастал кайзер на параде…» Бумага, тушь, перо, акварель, карандаш. По низу лубка стихотворная подпись рукой В.В. Маяковского.

1914. ГММ

В первом номере «Вільной» от 25 сентября 1939 года было опубликовано обращение народного комиссара иностранных дел СССР В. М. Молотова к жителям Западной Украины, в котором нарком рассказывал о «руке помощи советского правительства братьям-украинцам». В следующем выпуске газеты были опубликованы рассказ о радушной встрече «братьев-красноармейцев» и фото экипажа танка и броневика, первыми вошедших во Львов: «Начинается новая жизнь! Без панов-помещиков, без гнёта и насилия».

30 июня 1941 года львовяне снова радостно встречали воинов-освободителей: теперь уже немецкие войска и первые украинские батальоны «Нахтигаль» и «Роланд» из полка специального назначения «Бранденбург 800».

В газете «Голос» были опубликованы фотографии общения военных со счастливым местным населением.

Газета «Вiльне слово» от 24 августа 1941 года обращалась к читателям в передовой статье: «Мы, украинцы, знаем, что армии Великой Германии несут нам свободу и освобождение от “брата” славянина – Красной Москвы и претензий польской шляхты… Ни шага назад! Украина выбрала путь и с него не свернёт! Не по дороге нам со славянской Москвой, ни со славянами Рачкевичами и Сикорскими. Хватит!»

«Львiвськi вicтi» (щоденник для дiстрiкту Галичини) от 22 августа 1941 года назвал Галичину «аванпостом Европейского фронту проти АзИ» и т. д.

Это отступление потребовалось для того, чтобы напомнить читателям следующее: участники описанных судебных процессов (я имею в виду адвокатов, присяжных и судей, которые продемонстрировали, несмотря на политическое давление, свою принципиальность, верность долгу и глубокое знание законодательства) счастливо пережили и 1915-й, и 1920-й, и 1939-й. Единственным пострадавшим из них был адвокат Кирилл Черлюнчакевич, который практически сразу же после львовского процесса был арестован, обвинён в государственной измене и приговорён к смертной казни, которая была заменена ему на каторгу, и то только после личного вмешательства испанского монарха Альфонса XIII.

Все остальные свободно продолжали юридическую практику, писали книги, преподавали во Львовском университете. Большинство из них окончили свою жизнь в ночь с 3 на 4 июля 1941 года во внутреннем дворе воспитательного дома им. Абрахамовичей на Вулетских холмах, когда по заранее составленным спискам 45 профессоров Львовского университета польского происхождения и члены их семей были арестованы и расстреляны. Комфортабельные квартиры казнённых заняли высокопоставленные чины СС и украинской полиции.

Ну что же, как видно, иногда бывает полезно полистать пожелтевшие газеты столетней давности. В этом случае ответ на главный вопрос сегодняшнего дня: «Почему?» становится не таким уж риторическим.

На самом деле стратегические цели России в войне были существенно шире декларируемых и, увы, не настолько благородны: империя в очередной раз планировала захват Константинополя и черноморских проливов:

 
Сцепилась злость человеческих свор,
падает на мир за ударом удар
только для того,
чтоб бесплатно
Босфор
проходили чьи-то суда.
Скоро
у мира
не останется неполоманного ребра.
И душу вытащат.
И растопчут там её
Только для того,
чтоб кто-то
к рукам прибрал Месопотамию.
 

(В. Маяковский. К ответу!)

Авантюрная идея заполучить Босфор, Дарданеллы и примкнувший в ним Константинополь давно не давала покоя патриотам-славянофилам. Российские войска во время Русско-турецкой войны 1878 года остановились в шаге от ворот Царьграда. Ф.М. Достоевский, один из апологетов этой вечной мечты, за два года до начала масштабных боевых действий писал в «Дневнике писателя»: «Золотой Рог и Константинополь – всё это наше, но не для захвата и не для насилия, отвечу я. И, во-первых, это случится само собой, именно потому, что время пришло, а если не пришло ещё и теперь, то действительно время близко, все к тому признаки. Это выход естественный, это, так сказать, слово самой природы» [1, 75].

Ещё в 1910 году Генеральным штабом во главе с генералом от инфантерии А.А. Генгроссом был принят мобилизационный план № 18, в соответствии с которым Германия рассматривалась в качестве главного противника. В 1913 году разработана и начинает реализовываться программа перевооружения армии и флота, а также увеличения численности вооружённых сил на 480 000 человек, то есть на 39 %.

В феврале 1914 года Совет министров империи пришёл к выводу, что стратегическая операция на Черноморском направлении возможна только в контексте общеевропейской войны и Россия начинает её как одна из ведущих по темпам экономического роста мировых держав, обладающая к тому же самыми большими после Германии мобилизационными ресурсами. К сожалению, императорский Генеральный штаб, как обычно, не успел завершить начатые преобразования к началу боевых действий. Однако благодаря внятной финансовой политике премьер-министров С. Витте, П. Столыпина и В. Коковцова, ни один из которых не пользовался доверием государя, страна находилась на невиданном ранее экономическом подъёме. Не случайно официальная советская пропаганда предпочитала сравнивать успехи социалистической экономики именно со статистическими данными промышленного роста царской России в предвоенном 1913 году.

После объявления о вступлении России в войну патриотически настроенные граждане не только выстроились в очередь на призывные пункты, но и вдохновенно участвовали в традиционных погромах магазинов и торговых лавок, принадлежавших этническим немцам, которые тут же попали во враги России.

Вместе с погромами началась беспрецедентная пропагандистская кампания в СМИ. Огромной популярностью пользовались брошюры с «говорящими» названиями «Почему нельзя верить немцам» (Езерский Н. Почему нельзя верить немцам. М., 1917), «Чем силён немец и как его победить», «Победа или рабство». Так, в книжке с лаконичным названием «Немец», изданной в 1914 году, рисовались характерные для тевтонов национальные черты: «Любит заваливать рынки посредственного качества дешёвкой, но сам всему знает цену и на дешёвку не бросается» (Немец. М., 1914. С. 7).

Помощник военного прокурора Петроградского военно-окружного суда полковник А.С. Резанов в 1910 году представил в Главное управление Генерального штаба проект об изменении действующих законов о шпионаже, ставших законом 5 июля 1912 года, а затем опубликовал трактат о германской разведсети, в котором утверждал, что «только война показала, какое количество немецких офицеров было водворено в России под видом различного рода служащих на заводах, фабриках, в конторах и т. п. промышленных предприятиях».

В своей брошюре «О немецком засилии» (за полтора года выдержавшей шесть изданий) отставной генерал-майор Николай Дмитриевич Поливанов настаивал, что подлинная угроза России – не на фронте, а «в болотной тине иных германофильствующих канцелярий (…) Современный немец, где бы он ни проживал, – к Востоку или Западу от нашей границы, – в одинаковой степени нравственный выродок, дегенерат, физическое существо без моральной подкладки, без чести, благородства и сердца. И горе тем, кто не верит этому, кто всё ещё говорит о несуществующей немецкой лояльности и верит, что немец всё-таки культурный человек» (Поливанов, Николай Дмитриевич. О немецком засилии ⁄ Н. Поливанов. – 2-е изд. – Пг.: Общество 1914 год, [1916]. – [2], 8 с.) и т. д.

Иными словами, широкой общественности настойчиво подсказывался однозначный вывод о том, что российские немцы «по своей природе сознательно враждебны к Российскому государству и вели против него беспощадную войну изнутри, особенно это касалось немецких фирм, магазинов и заводов».

Так, депутат III–IV Государственной думы «октябрист» С.И. Шидловский писал в своих воспоминаниях, что «администрация свирепствовала вовсю и изгоняла без всякого повода каждого, кто только мог быть заподозрен в прикосновенности к немецкой национальности, много было совершено при этом вопиющих несправедливостей. Каждый администратор старался найти у себя немца и изгнать его» [1, с. 282].

Маяковский в автобиографии «Я сам» написал о Великой войне: «Принял взволнованно. Сначала только с декоративной, с шумовой стороны. Плакаты заказные и, конечно, вполне военные. Затем стих – “Война объявлена”.

 
Морду в кровь разбила кофейня,
зверьиным криком багрима:
“отравим кровью игры Рейна!
Громадами ядер на мрамор Рима!”»
 

Или высказывание Велимира Хлебникова о начавшейся мировой катастрофе:

 
– Где как волосы девицыны
Плещут реки там в Царицыне,
Для неведомой судьбы, для неведомого боя,
 
 
Нагибалися дубы нам ненужной тетивою.
В пеший полк 93-й
Я погиб, как гибнут дети.
 

Тем не менее вчерашние пацифисты оказались в первых рядах сторонников войны до победного конца. Леонид Андреев писал Ивану Шмелёву: «Для меня смысл настоящей войны необыкновенно велик и значителен свыше всякой меры. Это борьба демократии всего мира с цесаризмом и деспотией, представителем каковой является Германия… Разгром Германии будет разгромом всей европейской реакции и началом целого цикла европейских революций». Звучало вполне по-троцкистски.

Владимир Маяковский, как и абсолютное большинство петербургских интеллигентов, встречает известие о начале боевых действий с воодушевлением, с не меньшим энтузиазмом начинает редактировать литературно-критический отдел в патриотической газете «Новь», сотрудничает с издательством «Сегодняшний лубок».

 
Боишься?!
Трус!
Убьют?!
А так
полсотни лет ещё можешь, раб, расти.
Ложь!
Я знаю,
и в лаве атак
я буду первый
в геройстве,
в храбрости.
О, кто же,
набатом гибнущих годин
званый,
не выйдет брав?
Все!
 

(Маяковский В.В. Война и мир).

В военном 1914 году он написал несколько статей «Штатская шрапнель. Вравшим кистью», «Как бы Москве не остаться без художников» и «Бегом через вернисажи». Позиция поэта более чем патриотична: Отечество в опасности, его надо защищать!

«Как русскому, мне свято каждое усилие солдата вырвать кусок вражьей земли, но как человек искусства, я должен думать, что, может быть, вся война выдумана только для того, чтоб кто-нибудь написал одно хорошее стихотворение». В статье «Штатская шрапнель. Вравшим кистью» Владимир Маяковский писал: «А ну-ка возьмите вашу самую гордящуюся идею, самую любимую идею вас, ваших Верещагиных, Толстых – не убивай человека, – выйдите с ней на улицу к сегодняшней России, и толпа, великолепная толпа, о камни мостовой истреплет ваши седые бородёнки» (Маяковский В.В. Полн. собр. соч.: в 13 т. М., 1955. Т. 1. С. 309.).

По его словам, война стала временем, «когда плеяда молодых русских художников – Гончарова, Бур люк, Ларионов, Машков, Лентулов и др. – уже начала воскрешать настоящую русскую живопись, простую красоту дуг, вывесок, древнюю русскую иконопись, безвестных художников, равную и Леонардо и Рафаэлю». Лубок отразил и некоторые поиски новых художественных средств, соответствующих времени, среди которых прежде всего можно выделить лаконизм и выразительность. «Мы должны острить слова, – писал в эти дни Маяковский. – Мы должны требовать речь, экономно и точно представляющую каждое движение. Хотим, чтоб слово в речи то разрывалось, как фугас, то ныло бы, как боль раны, то грохотало б радостно, как победное ура» [1.134].

Немного позднее поэт перешёл в издательство «Парус», созданное Максимом Горьким, которое в революционно-патриотическом экстазе массовыми тиражами выпускало пропагандистские плакаты типа «Царствование Николая последнего», «Кого солдат защищал раньше…» и лубочные открытки, снабженные афористичными подписями типа:

 
Жгут дома, напёрли копоть,
а самим-то неча лопать…
 

(это о немецких солдатах, естественно. – Авт.).

 
Неужели немец рыжий
Будет барином в Париже?
Нет уж, братцы, – клином клин,
Он в Париж, а мы в Берлин…
 
 
У Вильгельма Гогенцоллерна
Размалюем рожу колерно.
Наша пика – та же кисть.
Если смажем – ну-ка счисть.
 

В этих стилизованных под фольклор строчках Владимира Маяковского выразилась традиционная всеобщая уверенность первых месяцев войны в непременной и, что существенно важнее, скорой победе, известная ещё как «к Рождеству управимся!» В статье «Будетляне» поэт писал: «Ещё месяц, год, два ли, но верю: немцы будут растерянно глядеть, как русские флаги полощутся на небе в Берлине, а турецкий султан дождётся дня, когда за жалобно померкшими полумесяцами русский щит заблестит над вратами Константинополя».

В архивах сохранилась бухгалтерская выписка о том, что за каждый лубочный эскиз Владимир Владимирович получал от издателя З.И. Гржебина, который сам когда-то был популярным художником-карикатуристом, по 250 рублей, за рисунок с текстом – 350. За июль 1917 года им получено от издательства 775 рублей. Деньги не весть какие – путиловский рабочий получал в два раза больше, а в Петербурге уже действовала карточная система на основные виды продовольствия, так что особо не разгуляешься.

В числе тысяч заявлений с просьбой о направлении в действующую армию было и его. По данным полиции, в первые дни войны на призывные пункты по всей стране явились 96 % (!) подлежащих обязательному призыву мужчин. Однако 12 ноября 1914 года в столичную призывную комиссию поступает справка Петроградского Охранного отделения о политической неблагонадежности Владимира Маяковского, где упоминаются его предыдущие аресты и содержание в тюрьме по политической статье⁵³.

В призыве Маяковскому отказано по причине неблагонадёжности, Пастернаку – из-за состояния здоровья (у него плохо срослась нога после старой травмы), Давиду Бурлюку – по той же причине, но тот, несмотря на инвалидность, настаивал на его отправке на передовую.

Однако огромные людские потери на фронте, понесённые в первый военный год (по сведениям из разных источников, действующая армия потеряла убитыми, ранеными и попавшими в плен около 1 350 000 солдат и офицеров), довольно скоро заставили военные власти пересмотреть принципы призывной политики – теперь уже под ружьё пытались поставить всех. В мобилизационных планах стоит задача увеличить численность армии и флота до 6,5–7 миллионов человек.

Чудовищные военные жертвы существенно повлияли и на ура-патриотические настроения интеллигенции – теперь она, как и политические противники самодержавия, выступает против империалистической войны. Такие общественные настроения были отмечены во всех воюющих странах. Военные журналисты писали о невиданном ранее уровне озверения солдат на боевых позициях с обеих сторон, особенно это проявлялось в рукопашных схватках. Многим людям творческих профессий казалось, что в окопах нет места искусству, но в это же время 25-летний венский художник, воспользовавшись короткой передышкой между обстрелами на участке фронта во французской Фландрии, написал в линованной тетрадке стихотворные строчки:

 
…кто нас будил от наших снов,
Ничтожны оказались этой ночью.
Их души свет настиг в стальном, огне,
Свет разорвал тела их в клочья.
И блёклый блеск, укрывший пепел городов,
Застыл навек во мгле,
Как капли-слёзы сталагмитов.
 

Спустя всего десять лет имя их автора, отказавшегося от живописи и поэзии во имя политической карьеры, – Адольф Гитлер – станет всемирно известным.

В результате объявленной в России мобилизации «под ружьём» оказывается более 5 000 000 человек. Повестку на призывной пункт получил и Владимир Маяковский, а 8 октября 1915 года он был направлен для прохождения службы в 1-ю запасную роту Императорской военно-автомобильной школы (приказ № 273 п. 13 от 19 сентября 1915 года), специально созданную для подготовки командного состава автомобильных частей и кадров военных шофёров. Учебная часть располагалась в специально построенном для неё комплексе зданий в Подъездном переулке. Командовал школой один из лучших выпускников Николаевского инженерного училища и Киевского политехнического института генерал-майор Пётр Иванович Секретёв (звания полковника и генерал-майора присвоены ему вне очереди за особые отличия).

Императорская военно-автомобильная школа вместе с Петроградской авиашколой являлись самыми современными учебными заведениями российской армии⁵⁴.

В автошколе проходил службу полковник сапёрных войск В.А. Крит, который был счастливо женат на родной сестре актрисы Московского художественного театра Марии Фёдоровны Андреевой. Мария Андреева – гражданская жена А.М. Горького, хорошо известна среди российских революционеров по партийному псевдониму «товарищ Феномен», который ей придумал В.И. Ульянов (Старик), и очевидному таланту пополнять партийную кассу немалыми спонсорскими деньгами.

Алексей Максимович, по всей видимости, попросил свояка пристроить талантливого поэта и художника Владимира Маяковского подальше от фронта. По другой версии, протекцию составил довольно известный художник-карикатурист Алексей Радаков – он хорошо знал Максима Горького, иллюстрировал издаваемый им детский журнал «Северное сияние». По словам Виктора Шкловского, Владимира просто «спрятали от войны». Сам Шкловский, впрочем, как и офицер российской военной разведки Николай Гумилёв, заслужил Георгиевский крест IV степени за проявленную на передовой личную храбрость.

 
Долетают редко вести
к нашему крыльцу,
подарили белый крестик⁵⁵
Твоему отцу.
Было горе, будет горе,
Горю нет конца,
Да хранит святой Егорий
Твоего отца.
 

– писала о своём муже А.А. Ахматова (Ахматова А.А. Колыбельная 1915).

Своей отчаянной отваге Николай Гумилёв в столь неоднозначное время мог бы найти, конечно, лучшее применение. Свою первую награду унтер-офицер, «охотник» (т. е. доброволец) Гумилёв получил за ночную разведку в тыл германцев приказом № 181 по Уланскому полку Гвардейского Кавалерийского корпуса от 13 января 1915 года.

Однажды, уже в новое время, на вечере поэзии у революционных матросов-балтийцев он чеканным голосом продекламировал:

 
Жирный негр восседал на персидских коврах
В полутёмной неубранной зале,
Точно идол, в браслетах, серьгах и перстнях,
Лишь глаза его дивно сверкали.
Я склонился, он мне улыбнулся в ответ,
По плечу меня с лаской ударя,
Я бельгийский ему подарил пистолет
И портрет моего государя.
 

Матросам понравилось – они аплодировали. Чекистам – нет.

Из автобиографии Маяковского: «Забрили. Идти на фронт не хочу. Притворился чертёжником. Ночью учусь у какого-то инженера чертить авто…» [1. 40].

«Опытному» чертёжнику, прикомандированному к технической части Управления школы, пришлось на ходу учиться изготавливать автомобильные схемы, заниматься размещением прибывавших для обучения военнослужащих, работать в «судной части» – выезжать для оформления дорожно-транспортных происшествий (уже были и такие). При этом вместо казармы солдату разрешено было продолжать жить в номере 126 гостиницы «Пале Рояль» на улице Пушкинской. А. Радаков, который служил здесь же, вспоминал: «Служба у нас была довольно странного порядка, несколько даже юмористического».

Автомобильные войска были новым, одним из самых современных формирований, где, помимо подготовки командного и технического состава авточастей, с началом войны комплектовались маршевые автомобильные подразделения.

В числе прочих «блатных» здесь проходил службу и сын состоятельного московского ювелира Осип Брик – тот сознательно «косил» от передовой. Ему удалось устроиться в столице за взятку в 50 рублей в сочетании с различными мелкими услугами, оказанными местному писарю. По другой, более благородной версии, протекцию молодому юристу оказал знакомый семьи бывший адвокат, а ныне солист Большого театра Леонид Собинов.

Здесь нам вновь потребуется некоторое отступление.

Еврею Осипу Брику действительно лучше было бы находиться в тылу. И это не связано с тем, что фронтовая передовая – это всегда риск гибели, и не всегда героической.

С началом военных действий, несмотря на то что еврейские юноши в едином патриотическом порыве пришли на призывные пункты (в РИА служило более 400 000 евреев), Верховное военное командование постоянно подпитывало официальную версию об иудейской нелояльности и склонности «избранного народа» к измене всё новыми и новыми фактами. Первую скрипку здесь играли Главнокомандующий армией Великий князь Николай Николаевич и начальник его штаба генерал от инфантерии Н.Н. Янушкевич, который за свою блестящую военную карьеру ухитрился ни одного дня не покомандовать войсками. Эти подозрения основывались не просто на традиционной для царской фамилии юдофобии, а на современных «научных» теориях, прежде всего «теории населения». В военных училищах и академиях слушателям преподавали военную статистику и географию, в учебниках по которым говорилось о вредных и полезных элементах населения Российской империи в контексте неизбежности очередной войны. Особое беспокойство Генерального штаба вызывали окраины империи, где проживали в основном инородцы и иноверцы – иудеи, мусульмане, католики и т. д. Точку в достоверности этого подхода поставил известный факт передачи военной разведке Германии планов российской мобилизации предпринимателем Пинкусом Урвичем – факт действительно имел место. Помимо цензурных ограничений общего порядка, Кабинет министров Российской империи с подачи жандармского ведомства запретил употребление иврита и идиша, и не только в СМИ, но и в частной переписке, что должно было облегчить сотрудникам «чёрных кабинетов» процесс перлюстрации. В результате первыми начали покидать империю еврейские писатели и журналисты, лишившиеся возможности работать по специальности, а неизбежным следствием описанного положения дел было то, что тысячи желающих эмигрировать даже не пытались получить официальное разрешение на выезд и предпочли ему нелегальный переход государственной границы. Официальная стоимость заграничного паспорта составляла 15 рублей, но в условиях стихийно возросшего спроса она увеличилась в разы, что для многодетных еврейских семей стало просто непреодолимым препятствием, особенно в сочетании с необходимостью получения дополнительного документа – справки об освобождении от призыва, тоже недешёвой.

Немецкие пароходные гиганты, обнаружив в обстановке ажиотажа новые возможности для дополнительного заработка, быстро включили в число предоставляемых клиентам услуг оказание помощи в нелегальном покидании родины. Компании активно рассылали своих представителей по западным губерниям России для продажи билетов на трансатлантические рейсы. За дополнительную плату, составлявшую обычно 50 процентов от номинальной стоимости билета, агенты гарантировали безопасную переправку эмигрантов из России в Германию и брали на себя всю организацию – от найма местного крестьянина-проводника до подкупа пограничной стражи. Сразу же по пересечении границы будущих эмигрантов направляли на соответствующие медицинские пункты, вроде того, что располагался в Эйдткунене, где их регистрировали и осматривали, а затем отправляли по железной дороге в один из немецких портов на Балтике.

Мобилизация 1914 года

Только в одном районе Вержболово Сувалкской губернии ежедневно государственную границу переходило от 100 до 300 нелегалов. Причина такой впечатляющей активности заключалась прежде всего в беспредельной продажности и поголовной коррумпированности местных российских чиновников. Жандармское отделение в своих донесениях называло организаторами преступной схемы братьев Браунштейнов из Кибарты, которые были агентами компании по распространению пароходных билетов, принадлежащей некому господину Гринману. В общем, «полиция и нижние чины пограничной стражи, не имея силы воли противиться постоянным искушениям, в конце концов поддаются соблазну, берут взятки и потворствуют эмиграционному движению», говорилось в жандармском рапорте. Одним словом, непосредственные организаторы схемы вели себя так, будто государственной границы и в помине не было.

Обращает на себя внимание, что материалы СМИ, которые описывали кризис с мигрантами на белорусско-польской границе, случившийся в 2022 году, как будто написаны под копирку с газетных текстов столетней давности.

Апофеозом борьбы российских властей с сионистским подпольем стал прогремевший на всю страну благодаря известному публицисту и общественному деятелю В.Г. Короленко судебный процесс по делу «О мариампольской измене».

В сентябре 1914 года, после того как германские войска заняли город Мариамполь Сувалковской губернии (совр. Литва), оккупационное командование обязало жителей города избрать бургомистра и его помощника. Главой городской администрации стал Я. Гершанович, его помощником был назначен поляк Бартлинг. Когда через две недели территория была возвращена под контроль русских войск, к их командующему обратился местный имам Байрашевский с заявлением о том, что в период временной оккупации местное население вело себя изменнически: «Еврейское население встретило щедрым угощением немцев, указывало им для грабежа русские дома, устроило несколько притонов, куда стекались еврейские солдаты, несшие сюда винтовки. Еврейские студенты с немецкими повязками на руках развешивали на улицах возмутительные прокламации. Бартлинг встретил немцев с белым флагом. Всеми же действиями по оказанию услуг немецким войскам руководил Гершанович, который силой отбирал у жителей скот, припасы и передавал немцам. Деятельным помощником его был поляк Бартлинг».

Гершанович с помощником были преданы военному суду по обвинению в государственной измене, которая по ст. 108 Уголовного уложения 1903 года за существенное содействие неприятелю каралась бессрочной каторгой; срочной каторгой (до 15 лет) – за простое содействие; смертной казнью – за шпионство. При этом смертный приговор мог выноситься не только подданным России, но и заподозренным в шпионаже иностранным гражданам.

По общему правилу такие дела разрешались корпусными военными судами с участием защитников, а обвиняемым, как правило, выносились оправдательные приговоры по причине полного отсутствия серьезных улик.

Дело бургомистра Гершановича относилось к досадным исключениям.

В качестве защитника в процессе участвовал известный адвокат О.О. Грузенберг, имевший большую контору в Вильно.

Суд вызвал только двух свидетелей – самого Байрашевского и некого Пенчило. Последний ничего существенного показать не смог, Байрашевский в очередной раз повторил свои показания о том, что всё еврейское население Мариамполя встретило немцев с хлебом и солью и что назначенный немцами бургомистром Гершанович настойчиво требовал, чтобы жители снабжали оккупантов продуктами и лошадьми, и даже приказал расклеить об этом объявления по городу.

20 октября 1914 года экс-бургомистр был признан Корпусным судом виновным в содействии неприятелю и осуждён на 8 лет каторги, его помощника Бартлинга оправдали.

«Приговор вступил в законную силу. Почти два года “изменник”-еврей нёс каторжный режим в псковской тюрьме, а вместе с этим “измена” всего еврейского населения целого города стала фактом, закреплённым судебным приговором. С Гершановича обвинение распространилось на весь город. Из Мариамполя оно, как зараза, разлилось на другие города и местечки, захватило все еврейское население…» – писал В.Г. Короленко.

Председатель «Общества распространения правильных сведений о еврействе», в том самом в котором трудился отец Лили Брик – Урий Конен, московский раввин Я.И. Мазе предложил В.Г. Короленко издать его статью «О мариампольской измене» для распространения в земских и уездных библиотеках. А.М. Горький поддержал инициативу, статья вместе с защитной речью адвоката Оскара Грузенберга⁵⁶ вышла отдельной брошюрой с заявленным тиражом 100 000 экземпляров для бесплатной раздачи «местам и лицам».

Уже через несколько недель после осуждения Я. Гершановича было установлено, что имам Байрашевский находился на службе у немецкой военной администрации, за что впоследствии был предан суду, признал себя виновным и получил тюремный срок.

Принимая во внимание вновь открывшиеся обстоятельства по данному делу, а также общественный резонанс, вызванный очевидно несправедливым приговором, Я. Гершановича судили повторно, он был оправдан и отпущен из-под стражи в Псковской каторжной тюрьме. В ходе повторных слушаний Корпусной суд установил не только невиновность обвиняемого, но и опроверг сам факт того, что население Мариамполя снабжало немцев продуктами и лошадьми.

Владимир Маяковский, русский по рождению, выросший на многонациональной грузинской улице, был абсолютно далёк от любых проявлений бытового антисемитизма – соответственно, в каких-либо других проявлениях великодержавного шовинизма тоже замечен не был.

Период военной службы для ратника 2-го разряда⁵⁷был на удивление плодотворным: им были написаны поэмы «Флейта-позвоночник», «Война и мир», «Человек», опубликованные благодаря усилиям и деньгам Осипа Брика, который всё больше и больше брал на себя обязанности литературного агента молодого поэта. «Один Брик радует. Покупает все мои стихи по 50 копеек строку» [1, с. 134].

Владимир Владимирович писал: «Как русскому, мне свято каждое усилие солдата вырвать кусок вражьей земли, но как человек искусства, я должен думать, что, может быть, вся война выдумана только для того, чтоб кто-нибудь написал одно хорошее стихотворение».

В. Маяковский – ратник 2-го разряда. ГММ

Им наконец завершена, уже в окончательном варианте, поэма «Облако в штанах»:

 
У меня в душе ни одного седого волоса,
и старческой нежности нет в ней!
Мир огромив мощью голоса,
иду – красивый,
двадцатидвухлетний.
 

«Красивый, двадцатидвухлетний» поэт более полугода, с первой половины 1914-го по начало 1915 года, работал над пронзительным лирическим произведением, первоначально названным «Тринадцатый апостол»:

 
И вот,
громадный,
горблюсь в окне,
плавлю лбом стекло окошенное,
Будет любовь или нет?
Какая —
большая или крошечная?
Откуда большая у тела такого:
должно быть, маленький,
смирный любёночек.
Она шарахается автомобильных гудков.
Любит звоночки коночек.
 

Эти строки были посвящены их автором молодой художнице Марии Денисовой, с которой Владимир познакомился в январе 1914 года на футуристическом вечере в Одесском Русском театре и практически сразу сделал ей предложение. По этой причине он всё время будет тянуть с переездом из Одессы в следующий пункт турне – Кишинёв. Впрочем, развязка в их отношениях наступит достаточно быстро:

 
Двери вдруг заляскали,
будто в гостинице
не попадёт зуб на зуб.
Вошла ты,
резкая, как «нате!»,
муча перчатки замш,
сказала:
«Знаете —
я выхожу замуж».
Что ж, выходите.
Ничего.
Покреплюсь.
Видите – спокоен как!
Как пульс
покойника.
 

(Маяковский В.В. Облако в штанах. Поэма)

Несмотря на полученный отказ, Владимир Маяковский дружил с Марией всю жизнь, они сумели сохранить очень добрые чувства друг к другу. М. Денисова часто писала ему (эти письма из архива поэта будут уничтожены Л. Брик после его гибели). Вскоре она стала женой инженера В.Л. Строева, уехала в Швейцарию, но неожиданно вернулась уже в революционную Россию с дочерью Алисой, затем второй раз вышла замуж за одного из организаторов 1-й Конной армии, члена Реввоенсовета Ефима Щаденко, будущего генерал-полковника и заместителя наркома обороны СССР, вместе с которым участвовала в боях под Царицыном, на Украинском фронте, возглавляла художественно-агитационный отдел армии, была ранена, впоследствии стала известным скульптором-монументалистом. 10 декабря 1944 года после тяжёлой болезни Мария Денисова покончила с собой, выбросившись из окна своей квартиры [1, 92].

Судя по прессе, гастроль футуристов была действительно феерически скандальной и организованной исключительно по причине возможного отчисления её участников из Художественного училища им. Строганова за постоянные прогулы занятий и хулиганские выходки. Правда, избежать окончательного расставания с «alma mater» так и не удалось.

В июне 1899 года под председательством министра просвещения П.С. Ванновского была создана комиссия, подготовившая «Временные правила отбывания воинской повинности воспитанникам высших учебных заведений, удаляемых из сих заведений за учинение скопом беспорядков». Отныне студенты, принимающие участие в массовых уличных выступлениях, а также подстрекавшие остальных к подобным акциям, могли быть отданы в солдаты (нет, это не совпадение – Авт.)

Владимир Маяковский, Давид Бурлюк, Василий Каменский, Григорий Городецкий во время прогулки по Тифлису, 1914. ГИМ

В военном 1914 году правила продолжали действовать. 21 февраля совет Училища живописи, ваяния и зодчества постановил исключить Владимира Маяковского и Давида Бурлюка из числа слушателей из-за нарушения запрета принимать участие в публичных мероприятиях.

Турне организовала Софья (Сонка) Шамардина – знаменитая в литературных кругах Петербурга «первая артистка-футуристка». «Сестра Сонечка» участвует в футуристических поэзо-концертах в образе Эсклармонды Орлеанской, на выступления приходит с ручным волком на цепи. Игорь Северянин (Лотарёв) даже сделал её героиней своего автобиографического романа «Колокола собора чувств»:

 
…Но прежде, чем иконным ликом
Отпечатлеться на стене,
Живущая встречала криком
Любви меня и шла ко мне
Доверчиво, порывно, прямо,
Всё отдавая, ничего
Взамен не требуя.
Для храма Она отныне – божество. [1, с. 225]
 

«Король поэтов» тоже участвовал, только в другом очень футуристическом турне по западу и югу России, которое организовал Фёдор Сологуб. Северянин во время «чёса» ухитрился дать 87 сольных поэзо-вечеров, во время которых появлялся перед публикой в длинном сюртуке «радикального чёрного цвета» с лицом вытянутым, «как ликёрная рюмка» (по меткому определению Владимира Маяковского). Мертвенным голосом, слегка завывая и раскачиваясь, Северянин постепенно завораживал зал. «Заунывно-пьянящая мелодия получтения-полураспева властно и гипнотизирующе захватывала слушателей. Она баюкала их внимание на ритмических волнах всё время модулирующего голоса» [1.219].

При этом эгофутурист очень торопился выехать в тур раньше конкурента Маяковского со товарищи – те запросто могли «перехватить кассу».

Конкуренцией объяснялись и его открытые призывы «осторожно презреть» псевдоноваторов и отправить «бурлюков – на Сахалин»:

 
Позор стране, поднявшей шумы
Вкруг шарлатанов и шутов!
Ослы на лбах, «пьеро»-костюмы
И стихотомы… без стихов!
Позор стране, дрожащей смехом
Над вырожденьем! Дайте слёз
Тому, кто приравнял к утехам
Призывы в смерть! в свинью! в навоз!
Позор стране, встречавшей «ржаньем»
Глумленье надо всем святым,
Былым своим очарованьем
И над величием своим!
Я предлагаю: неотложно
Опомниться! И твёрдо впредь
Псевдоноваторов – острожно
Иль игнорирно – но презреть!
Для ободрения ж народа,
Который впал в угрозный сплин,
Не Лермонтова – «с парохода»,
 

А бурлюков – на Сахалин!

(Северянин И. Поэза истребления)

Маяковский, пылко влюбленный в Софью, в буквальном смысле слова «отбил» её у Корнея Чуковского и тоже посвятил ей, пожалуй, своё лучшее лирическое стихотворение «Послушайте, ведь если звёзды зажигают…»:

 
Послушайте!
Ведь, если звёзды зажигают —
значит – это кому-нибудь нужно?
Значит – кто-то хочет, чтобы они были?
Значит – кто-то называет эти плевочки
жемчужиной?
И, надрываясь
в метелях полуденной пыли,
врывается к богу,
боится, что опоздал,
плачет,
целует ему жилистую руку,
просит —
чтоб обязательно была звезда! —
клянётся —
не перенесёт эту беззвёздную муку!..
 

Чувства взаимны, отношения продлятся чуть больше года – влюблённые расстались из-за клеветы Чуковского, который рассказывал девушке гадости о распущенности Маяковского, так и не простив товарищу нанесённой обиды.

В.В. Маяковский во время футуристического турне в Казани, 1914

Гастроли «известных московских футуристов» в Казани оказываются довольно доходными – публика просто рвалась на скандальное шоу. Ещё бы – во время своих перфомансов поэты с размалёванными лицами ставили на сцене стол, на котором кипел самовар, пили чай, прихлёбывая из блюдец, переговаривались со зрителями, читали странные стихи. Потом в театральных костюмах гуляли по улицам, из карманов их пиджаков торчали пучки красной редиски или морковка, при этом артисты что-то громко кричали. Так футуристы «делали кассу».

Наконец-то у Маяковского впервые появляется приличная одежда: дорогое английское пальто с бархатным воротником, розовый атласный смокинг, в котором он, извините, был похож на сутенёра, трость.

Для литературных новаторов наступает время «бури и натиска».

«Будто вчера только родились по-настоящему и вот сегодня начали жить и познавать мудрость новорождения. Весь мир представлялся юным, новым, начинающим, взбудораженным. Мы, футуристы, росли младенцами современности и не знали никаких берегов в океане возможностей. Спайка стальной дружбы крепла. Восторженные встречи Колумбов и дела открывателей невиданной страны, неслыханной страны – футуризма сияли», – с восторгом писал Василий Каменский в своей книге «Юность Маяковского, [желторотого верзилы]» [1, 33].

Поэт вполне заслуженно становится чрезвычайно популярным, и не только в связи с участием в многочисленных скандальных акциях. Помимо всего прочего, он выступает как организатор и активный участник диспутов о новом искусстве. Много печатался в быстро набравшей тираж «Газете футуристов», которую сам же издавал вместе с «подельниками» Каменским и Бурлюком. В ней впервые были опубликованы Декрет № 1 Летучей Федерации Футуристов «Да здравствует третья Революция, Революция Духа!» и открытое письмо к рабочим. На петроградских улицах распространялся декрет-прокламация «О заборной литературе – о росписи улиц – о балконах с музыкой – о карнавалах Искусств»:

 
А ну-ка, ребята-таланты,
Поэты-художники-музыканты,
Засучивайте кумачовые рукава.
Вчера учили нас Толстые да
Канты,
Сегодня – звенит Своя Голова.
Давайте все пустые заборы —
Крыши-фасады-тротуары
Распишем во славу Вольности,
Как мировые соборы
Творились под гениальные удары
Чудес от искусства – Молодости.
Расцветайте была-не-была
Во все весенние колокола…
Требуется устроить жизнь —
Раздольницу
Солневейную-ветрокудрую…
 

Листовка была подписана Василием Кандинским, за текстом следовала резолюция атамана живописцев Давида Бурлюка: «Площадную живопись утверждаю».

В июле 1913 года на даче Михаила Матюшина в Уусиккирко (сейчас это п. Поляны Выборгского района) состоялся «Первый Всероссийский съезд Баячей Будущего». Участников съезда трое: хозяин дачи М.В. Матюшин – председатель, а также секретари А.Е. Кручёных и К.С. Малевич. Ожидался приезд Велимира Хлебникова, но он так и не добрался до Финляндии в связи с возникшими денежными затруднениями.

Из протокола заседания 18 и 19 июля 1913 года в Усикирко (Финляндия):

«Отмечается и намечается образима действий на будущий год, рассматривается деятельность истекшего года, заслушиваются доклады: Д. Бурлюка, Хлебникова, “О новой музыке” и др.

В общем планы и мнения выражаются в следующем постановлении:

Мы собрались, чтобы вооружить против себя мир!

Пора пощёчин прошла:

Треск взорвилей и резьба пугалей всколыхнет предстоящий год искусства!

Мы хотим, чтобы наши противники храбро запрещали [защищали?] свои рассыпающиеся пожитки. Пусть не виляют хвостами и не сумеют укрыться за ними.

Мы приказывали тысячным толпам на собраниях и в театрах и со страниц наших чётких книг, а теперь заявим о правах баячей и художников, раздирая уши прозябающих под пнём трусости и недвижности:

1) Уничтожить “чистый, ясный, честный, звучный Русский язык”, оскоплённый и сглаженный языками человеком от “критики и литературы”.

Он не достоин великого “Русского народа!”

2) Уничтожить устаревшее движение мысли по закону причинности, беззубый здравый смысл, “симметричную логику”, блуждание в голубых тенях символизма, и дать личное творческое прозрение подлинного мира новых людей.

3) Уничтожить изящество, легкомыслие и красоту дешёвых публичных художников и писателей, беспрерывно выпуская всё новые и новые произведения в словах, в книгах, на холсте и бумаге.

4) С этой целью к первому Августа сего года взлетают в свет новые книги “Трое”. Хлебников, Кручёных и Е. Гуро. Рис. К. Малевича; “Небесные верблюжата” Е. Гуро; “Дохлая луна”– «Сотрудники Гилея» – «Печать и Мы» и др.

5) Устремиться на оплот художественной чахлости – на Русский театр – и решительно преобразовать его.

Художественным, Коршевским, Александринским, Большим и Малым нет места в сегодня! – с этой целью учреждается новый театр «Будетлянин».

6) И в нём будет устроено несколько представлений (Москва и Петроградъ). Будут поставлены Дейма: Кручёных “Победа над Солнцем” (опера), Маяковского “Железная дорога”, Хлебникова “Рождественская сказка” и др.

Постановкой руководят сами речетворцы, художники: К. Малевич, Д. Бурлюк и музыкант М. Матюшин.

Скорее вымести старые развалины и возвести небоскрёб, цепкий как пуля!

С подлинным верно. Председатель:

Секретари А. Кручёных, К. Малевич.

Усикирко. 20 июля 1913 г.» [3.12]

Из заявленных в манифесте проектов были осуществлены только два: опера Кручёных – Матюшина «Победа над солнцем» (текст А. Кручёных, пролог В. Хлебникова, музыка М. Матюшина, оформление К. Малевича) и трагедия Маяковского «Железная дорога» (в заглавной роли автор, оформление П. Н. Филонова, И. С. Школьника). Спектакль В. Хлебникова «Рождественская сказка» («Снежимочка») поставлен не был [1, с. 123].

О либретто футуристической оперы мы можем судить по стихотворению Алексея Кручёных «При гробовщике»:

 
рат та тат
чёрных кружев
молоток
смех тревожит
чёрный край
пахнет гробом
чёрный креп
раз два
три шьют
молодые шьют
чёрный дом
чёрный сор
мерку кит снимает
первый сорт
вышли моды
человек
вот ушёл
вот пришёл
гвоздь для матушки.
 

(Кручёных А.

При гробовщике. 1912)

Декорации Казимира Малевича, освещённые мощными софитами, состояли из больших плоскостей – треугольников, кругов, частей машин. Действующие лица играли в масках, напоминавших современные противогазы. «Ликари» (актёры) напоминали движущиеся машины – их костюмы, созданные из картона и проволоки, были, естественно, кубистическими. По задумке автора они должны были изменить анатомию человека – «артисты двигались, скреплённые и направляемые ритмом художника и режиссёра» [1,105.].

Афиша первых в мире 4-х постановок футуристов в театре

Что же касается музыки, то об оперной партитуре мы можем создать некоторое представление, обратившись к творчеству художника и основоположника русской авангардной музыки Н.И. Кульбина, который одним из первых в России предложил теоретическое обоснование четвертитоновой музыки. Считая «музыку природы» главным параметром свободной музыки, он создаёт нетемперированную музыку. В своей теоретической статье «Свободная музыка. Применение новой теории художественного творчества к музыке» им впервые была сформулирована идея «омузыкаливания среды». По его мнению, «музыка природы: свет, гром, шум ветра, плеск воды, пение птиц – свободна в выборе звуков», художник, творящий в стиле свободной музыки, не может быть «ограничен тонами и полутонами». «Он пользуется и четвертями тонов, и осьмыми, и музыкой со свободным выбором звуков» (Кульбин К.И. Свободная музыка. Применение новой теории художественного творчества к музыке. СПб.: Военная типография, 1909. 7 с.)

Футуристы считали, что свободная музыка должна основываться на таких же законах, как и «музыка природы», то есть быть «насыщена свободой вдохновения, выражающейся в достоверном изображении композитором субъективных переживаний и эмоций».

Опираясь на теорию четвертитоники, М. Матюшин и написал музыку к футуристической опере. «В пьесе особенно поразили слушателей песни Испуганного (на лёгких звуках) и Авиатора (из одних согласных) – пели опытные актёры. Публика требовала повторения, но актёры сробели и не вышли. Хор похоронщиков, построенный на неожиданных срывах и диссонансах, шёл под сплошной, могучий рёв публики. Это был момент наибольшего “скандала” на наших спектаклях!» Когда после премьеры оперы публика стала вызывать на авансцену автора, главный администратор действия Фокин, сидевший в ложе, воспользовавшись возникшей суматохой, крикнул зрителям: «Его увезли в сумасшедший дом!» [1, 105] Это мы нисколько не умничаем… просто иначе становится совершенно непонятно, что же происходило на сцене.

Вскоре Маяковский представил публике свою трагедию, которую так и назвал: «Владимир Маяковский», где выступил в роли постановщика и сам сыграл заглавную роль, в остальных были задействованы актёры-любители. Премьера состоялась в театре «Летний фарс» на Офицерской улице, 39 в Петрограде. «Плата поспектакльная 50 (пятьдесят) рублей за каждый вечер» [1, 134]. Представленные на суд зрителей трагедия и опера, по замыслу их создателей, олицетворяли собой рождение нового театра. Для спектакля начинающего драматурга художник Павел Филонов из художественного объединения «Союз молодёжи» нарисовал два огромных задника: виды морского порта с многочисленными рыбацкими лодками и людьми на берегу и городской перспективы с сотнями тщательно выписанных художником домов. «Работал Филонов так (…) засел, как в крепость, в специальную декоративную мастерскую, не выходил оттуда двое суток, не спал, ничего не ел, а только курил трубку» [1, 105]. Сценографом постановки был Иосиф Школьник.

Рабочие, монтировавшие декорации, судя по всему, глумясь над создателями эксцентричного шоу, накатали краской над сценой большие буквы «Ф У Д У Р И С Т Ы», организаторы решили надпись оставить. Поэт создал на сцене образ молодого, страдающего от собственных комплексов человека, остальные персонажи – «старик с чёрными сухими кошками, человек без глаза и ноги, человек без головы, человек с двумя поцелуями и обыкновенный молодой человек» – были безымянными, укрывались за картонными силуэтами, которые носили перед собой. Одним из актёров, участвовавших в постановке, был Александр Мгебров⁵⁸. Некоторое время он, скрывался от приговора Окружного суда Петербурга о помещении его в буйное отделение психиатрической лечебницы за участие в политической деятельности, руководил театром в финском Териоки (его художественным руководителем был Всеволод Мейерхольд). После возвращения в столицу снова стал актёрствовать. Спектакль прошёл всего два раза – 2 и 4 декабря 1913 года (3-го и 5-го представляли оперу). На первом представлении присутствовали Александр Блок, Всеволод Мейерхольд и Велимир Хлебников.

Рецензии ожидаемо вышли просто издевательские. Одна из них, написанная театральным журналистом Н.А. Россовским (его больше знали как «Кобзаря» из «Петербургского листка»), была озаглавлена «Спектакль душевнобольных»: «публика неистово свистала, шумела, кричала; слышались реплики: «Маяковский дурак, идиот, сумасшедший».

В результате постановки пришлось закрыть, но не по идейным, а исключительно по финансовым соображениям.

13 октября того же 1913 года в большом зале «Общества любителей художеств» на Большой Дмитровке в Москве был организован «Первый в России вечер речетворцев» с участием Давида и Николая Бурлюков, Алексея Кручёных, Бенедикта Лившица, Владимира Маяковского и Виктора (Велимира) Хлебникова. Их имена были напечатаны аршинными буквами на огромных цветных афишах, благодаря чему билеты продали в буквальном смысле за час. Б. Лившиц писал в статье «Маяковский в 1913 году»: «Аншлаги, конные городовые, свалка у входа, толчея в зрительном зале. Программа этого вечера была составлена широкове-щательней, чем обычно: три доклада: Маяковского – “Перчатка”, Давида Бурлюка – “Доители изнурённых жаб” и Кручёных – “Слово” – обещали развернуть перед москвичами тройной свиток ошеломительных истин. Особенно хороши были тезисы Владимира Маяковского, походившие на список названий цирковых аттракционов:

1. Ходячий вкус и рычаги речи.

2. Лики городов в зрачках речетворцев.

3. Berceuse оркестром водосточных труб.

4. Египтяне и греки, гладящие чёрных сухих кошек.

5. Складки жира в креслах.

6. Пёстрые лохмотья наших душ».

«Публика уже не разбирала, где кончается заумь и начинается безумие» [1,126].

Одной из важных составляющих эпатирующих экспериментов были футуристический грим и костюм, родоначальником которых считался Давид Бурлюк. Николай Асеев вспоминал: «…Странная одежда, состоящая из грубошерстного пальто, распахнутого вопреки времени года, такого же сюртука и необъятных брюк – всё из одной и той же материи, несмотря на мешковатость, – была как-то по-своему элегантна… Небрежно повязанный галстук и пёстрый жилет, расцветкой схожий с дешёвыми обоями, и летняя соломенная шляпа…» Задачей такого скандального имиджа было прежде всего привлечение внимания зрителей к неоднозначному действу. Для Маяковского, который по понятным финансовым причинам не мог позволить себе даже некоторое разнообразие в одежде, таким визуальным образом стала экстравагантная жёлтая блуза: «Костюмов у меня не было никогда. Были две блузы – гнуснейшего вида. Испытанный способ – украшаться галстуком. Нет денег. Взял у сестры кусок жёлтой ленты. Обвязался, Фурор. Значит, самое заметное и красивое в человеке – галстук. Очевидно, увеличишь галстук – увеличится и фурор. А так как размеры галстуков ограничены, я пошёл на хитрость: сделал галстуковую рубашку и рубашковый галстук».

Обычно Маяковский был одет в эту свою «кофту-фату» (была ещё одна, в чёрно-жёлтую полоску), на самом деле – блузу, пошитую его матерью Александрой Алексеевной, широкие бархатные штаны с бахромой и цилиндр, взятый напрокат; на выступления он иногда брал с собой хлыст. Каменский заворачивался в бархатный плащ чёрного цвета с серебряным позументом, у себя на лбу рисовал аэроплан – по всей видимости, в память о членстве в Петербургском клубе воздухоплавателей; одноглазый Бурлюк, наряженный в малиновый сюртук, с болтающейся в ухе длинной серьгой из бисера, сильно подкрашивал глаза и тоже рисовал на щеке, только не аэроплан, а писающую собачку (тут мотив до конца не понятен; сам он утверждал, что это знак чутья), при этом постоянно разглядывал публику через лорнет.

О собственном имидже Владимир Маяковский писал в стихотворении «Кофта-фата»:

 
Я сошью себе чёрные штаны
из бархата голоса моего.
Жёлтую кофту из трёх аршин заката.
По Невскому мира, по лощёным полосам его,
профланирую шагом Дон-Жуана и фата.
 

Образ молодого футуриста показался московской полиции настолько скандальным, что ему было запрещено появляться в таком виде на улице. Друзьям поэта приходилось тайком проносить кофту на его выступления, и он снова и снова эпатировал публику, вызывая у зрителей бурю эмоций. При этом качество стихотворений особой роли не играло – балаган он и есть балаган:

 
«Я люблю смотреть,
Как умирают дети.
Вы прибоя смеха мглистый вал заметили
За тоски хоботом?..
 

В. Маяковский⁵⁹

 
«Я хочу один —
один плясать
танго с коровами
и перекидывать мосты
от слёз
бычачьей ревности
до слёз
Пунцовой девушки…»
 

 
«В разлетинности летайно
Над Грустинией летан
Я летайность совершаю
В залетайный стан…»
 

В. Каменский

 
«Загасите все огни
Ясным радостям сродни
Потрошите неба своды
Озверевшие народы…»
 

Д. Бурлюк

Бред, конечно, но сегодня это назвали бы агрессивным PR-продвижением. Интеллигентные родители восторженных курсисток – основных поклонниц Маяковского (а он действительно был самым заметным) – его иначе как «этот сукин сын» не называют.

Вот он, огромный и мрачный, выходит на эстраду: взлохмаченные волосы, папироса в уголке тонких губ, руки засунуты в карманы мятых штанов. Ревёт страшным голосом, срываясь на крик или, наоборот, бормоча себе под нос очередной сумасшедший текст. Неожиданно закончив, обращается к зрителям: «Желающие получить в морду благоволят становиться в очередь». С живописцами ситуация была ничуть не проще: на одной из художественных выставок молодой живописец экспонировал обляпанный краской холст, к которому была приклеена деревянная ложка, внизу полотна была загадочная надпись: «Парикмахер ушёл в баню».

На злобу дня написаны первые театральные пародии. В миниатюре В. Валеско и М. Бугракуди «Футуристы. Гляделище в 1 действии с завывами и скакалками» появлялся футурист, сбежавший из сумасшедшего дома, а известнейший столичный куплетист А. Сурин-Арсиков с неизменным успехом исполнял сцену «Я и футуристы»:

«Полицейский: Дайте занавес, я должен отправить их в сумасшедший дом, это чёрт знает что такое (…) Вы или дурака валяете, или сумасшедшие…

Драматург: Да, я дурака валяю, а вам что угодно? (…) В моём же издевательстве есть одно “но”. Это “но” – публика хочет этого издевательства».

Открыто возмущались таким форменным безобразием совсем немногие. Одним из таких, например, был Иван Бунин, даром что нобелевский лауреат: «Если бы подобная картина была вывешена на базаре в каком-нибудь захолустном русском городишке, любой прохожий мещанин, взглянув на неё, только покачал бы головой и пошёл дальше, думая, что выкинул эту штуку какой-нибудь дурак набитый или помешанный. Если бы на какой-нибудь ярмарке балаганный шут крикнул толпе становиться в очередь, чтобы получать по морде, его немедля выволокли бы из балагана и самого измордовали бы до бесчувствия. Ну а столичная интеллигенция вполне соглашалась с тем, что эти выходки называются футуризмом».

Мой дорогой Иван Алексеевич, если бы вы дожили до сегодняшнего дня, то вашему удивлению просто не было бы предела! Появилась бы рядом с Маяковским, скажем, галерея Marlborough Fine Art – и вот уже продана инсталляция в виде густо закрашенного зелёной краской куска фанеры и прибитой к нему строительным дюбелем солдатской эмалированной кружки за 2 000 000 английских фунтов. (По-моему, это была работа самого знаменитого на Западе русского художника-эмигранта Гриши Брускина.)

Скандальная слава бежала впереди молодых хулиганов, а бульварная пресса только раздувала форменный пожар критическими рецензиями и обвинениями гастролёров в банальном шарлатанстве. Среди газетных эпитетов «размалёванные клоуны», «живодёры» выделялись сарказмом персональные в отношении Маяковского: «желторотый верзила», «ухарь с окраины», «человек из румынского оркестра», «ломовик из Замоскворечья» и т. д.

Афиша футуристических выступлений в 1914–1915 годах оставалась практически неизменной:

ГОРОДСКОЙ 2-й ТЕАТР Вторник 28 января Поэзо-концерт Единственная гастроль Московских ФУТУРИСТОВ

Василий КАМЕНСКИЙ Владимир МАЯКОВСКИЙ

Давид БУРЛЮК

Программа:

1. Василий Каменский – Смехачам наш ответ:

1) Что такое разные Чуковские, Брюсовы, Измайловы?

2) Умышленная клевета на футуристов – критиков литературного хвоста.

3) Невежественное толкование газет о наших выступлениях.

4) Отсюда – предубеждённое отношение большинства публики к исканиям футуристов.

5) Причины непонимания задач искусства.

6) Слово утешения к тем, кто свистит нам – возвестникам будущего.

7) Наше достижение в творчестве.

8) Напрасные обвинения в скандалах – мы только поэты.

2. Давид Бурлюк – КУБИЗМ и ФУТУРИЗМ.

1) Причина непонимания зрителем современной живописи. Критика.

2) Что такое (искусство) живопись?

3) Европа. Краткий обзор живописи XIX в. Ложноклассицизм. Барбизонцы. Курбе.

4) Россия. Образцы. Брюллов, Репин, Врубель.

5) Импрессионизм.

6) Ван-Гог, Сезанн, Монтичелли.

7) Линия. Поверхность в красках.

8) Понятие о «фактуре».

9) Кубизм как учение о поверхности.

10) Рондизм. (Искусство последних дней). Футуристы.

11) «Бубновый Валет», «Союз молодёжи», «Ослиный хвост».

3. Владимир МАЯКОВСКИЙ – ДОСТИЖЕНИЯ ФУТУРИЗМА.

1) Квазимодо. Критика. Вульгарность.

2) Мы – в микроскопах науки.

3) Взаимоотношение сил жизни.

4) Город-дирижёр.

5) Группировка художественных сект.

6) Задача завтрашнего дня.

7) Достижения футуризма сегодня.

8) Русские футуристы: Д. Бурлюк, Н. Бурлюк, Игорь Северянин, Хлебников, Василий Каменский, Кручёных, Лившиц.

9) Различия в достижениях, позволяющие говорить о силе каждого.

10) Идея футуризма как ценный вклад в идущую историю человечества.

ВСЕ ВМЕСТЕ СВОИ СТИХИ Начало в 8 1/2 час. вечера. Только одна гастроль. Киев 1914 г.

«Ездили Россией. Вечера. Лекции. Губернаторство настораживалось. В Николаеве нам предложили не касаться ни начальства, ни Пушкина. (…) Издатели не брали нас. Капиталистический нос чуял в нас динамитчиков» [1, 134].

Билеты были проданы на все футуристические вечера, причём задолго до приезда скандальных артистов. Конная полиция с трудом разгоняла собиравшиеся перед концертами толпы зевак и поклонников. В Киеве студенты, собравшие толпу зрителей перед выступлением скандальной тройки, пели хором:

 
Из страны, страны далёкой,
С Волги-матушки широкой,
Ради сладкого труда,
Ради вольности высокой
Собралисямы сюда…⁶⁰
 

Александр Родченко – друг и постоянный соавтор Владимира Маяковского писал в своих дневниках, вспоминая не менее впечатливший публику визит футуристов в Казань, где он в это время учился в Художественной школе: «Владимир Маяковский в жёлтой кофте низким, приятным, но перекрывающим весь шум зала голосом, читал:

 
Вошёл к парикмахеру, сказал – спокойный:
«Будьте добры, причешите мне уши…
 

Читал Маяковский и Пушкина⁶¹, но публика всё равно шикала, свистала, стучала… Первый раз видел такое неистовство бушевавшей публики.

Довольно неприятное зрелище бесновавшейся интеллигенции мне ещё довелось увидеть в предоктябрьские дни, когда большевики выступали перед меньшевистски настроенной интеллигенцией… Враги и поклонники. Вторых было мало» [1, 216].

В жандармском отчёте подробно сообщалось об очередном эффектном выступлении Владимира Маяковского: «Вышел он на эстраду и заявил: “Я – умный”».

Журнал «Огонёк» в № 50 за 1913 год писал о футуристических представлениях: «Бред куриной души называется “трагедия в двух действиях”, показанная в театре, где стоит бюст и веет светлой памятью

Комиссаржевской. Наибольший успех на протяжении выпал на долю восклицания какой-то барышни сверху:

– Великолепный господин М., вы дурачите публику!

Какие-то святочные хари выносили кренделя, пряники и огромную рыбу в человеческий рост. Поэт предъявлял женские губы, истрёпанные поцелуями, и бросал их на пол. Словом, проделали всё, что даёт полное право на заключение человека в смирительную рубашку.

Всего лучше был финал, когда литературный попрошайка с гордым видом выступил крампе и изрёк:

– Что вы думаете? Это я попал пальцем в небо! Это я писал о вас, бедных крысах!

Таково было достойное воздаяние публике, раскупившей места по бессмысленно дорогим ценам.

Занавес опустился – публика не покидала места. Неужели только и всего? Никакого скандала?»

В Одессе одновременно с футуристами гастролировали знаменитые на всю Россию профессиональные картёжники – каталы Мон Гоффар и Профессор Фор, но после южных гастролей Маяковский стал знаменит не менее, чем они.

Теперь он вместе с друзьями по средам гостит у Ильи Репина в его имении «Пенаты» в Куоккале. Живой классик русской академической живописи просил юношу позировать ему для портрета – его чрезвычайно впечатлили красивый череп и густая шевелюра поэта-футуриста. К разочарованию мэтра, Маяковский явился на следующую с ним встречу наголо обритым. Пришлось Илье Ефимовичу вместо кудрявой головы рисовать могучие торсы Владимира и его тогда ещё приятеля Корнея Чуковского. Они позировали в качестве образов казаков для картины «Черноморская вольница». В свою очередь «натурщик» углём нарисовал портрет знаменитого академика.

Однажды К. Чуковский привёз в гости к Репину ещё одного молодого, но уже гения – Сергея Есенина. Юрий Анненков записал в дневнике: «Вместо элегантного серого на Есенине была несколько театральная, балетная крестьянская косоворотка, с частым пастушьим гребнем на кушаке, бархатные шаровары на тонких шевровых сапожках. Сходство Есенина с кустарной игрушкой произвело на присутствующих неуместно-маскарадное впечатление, и после чтения стихов аплодисментов не последовало».

В отличие от имажиниста Есенина, футурист Маяковский для абсолютного большинства своих товарищей не просто одарённый, а безусловно, один из самых талантливых поэтов:

 
Адище города окна разбили
на крохотные, сосущие Светами адки.
Рыжие дьяволы, вздымались автомобили,
над самым ухом взрывая гудки.
 
 
А там, под вывеской, где сельди из Керчи,
сбитый старикашка шарил очки
и заплакал, когда в вечереющем смерче
трамвай с разбега взметнул зрачки.
 
 
В дырах небоскрёбов, где горела руда
и железо поездов громоздило лаз —
крикнул аэроплан и упал туда,
где у раненого солнца вытекал глаз.
 
 
И тогда уже – скомкав фонарей одеяла, —
ночь излюбиласъ, похабна и пьяна,
а за солнцами улиц где-то ковыляла
никому не нужная, дряблая луна.
 

(Маяковский В. В., 1913 г.)

Выход первых частей поэмы «Облако в штанах» в сборнике «Стрелец» в феврале 1915 года с немыслимо большим количеством цензурных купюр, а затем её новая, уже полная публикация, осуществлённая позднее Осипом Бриком (разумеется, за его собственный счёт), вызвали бурную реакцию критики. От восторга: «метафорическая насыщенность», «каждая строка метафорична», «способность к мощным ассоциативным стяжениям весьма далёких друг от друга тем, образов, сюжетов» до откровенного неприятия – «богохульство, агрессивная лексика, уличная грубость».

Осип Брик писал: «Мы, каторжане “города-лепрозория”, дождались своего пророка». «Каторжане» – это как раз из поэмы Маяковского «Облако в штанах». Брик выкупил права на издание поэм Маяковского для того, чтобы они увидели свет в обход требований Положения о военной цензуре, утверждённого императорским указом от 20.07.1914 года, формально запрещавшим публиковать свои произведения лицам, состоящим на воинской службе.

Положением также вносились изменения в отдельные статьи Уложения о наказаниях уголовных и исправительных (СЗРИ. Т. XV, изд. 1885 г.):

Ст. 275-2. «Виновный в публичном оглашении в речи или докладе, а равно и в распространении посредством печати по объявлении мобилизации или во время войны сведений, касающихся внешней безопасности России или вооружённых её сил или сооружений, предназначенных для военной обороны страны, вопреки состоявшемуся в установленном порядке воспрещению их оглашения, подвергается: заключению в тюрьме на время от двух до восьми месяцев.

Сему же наказанию подвергается виновный в возбуждении к прекращению войны в публичной речи или докладе, или в произведениях печати, произнесённых, или выпущенных в свет по объявлении мобилизации, или во время войны».

Пастиш напечатан тиражом 1050 экземпляров – это уже вполне прилично, особенно для военного времени. В газетах появилось множество восторженных отзывов. Критики начинают сравнивать молодого поэта со знаменитым поэтом-анархистом Уолтом Уитменом: «Я – Уитмен, я – космос, я – сын Мантагана, я из мяса» [1. 87].

Не остаётся в стороне от хайпа Сергей Есенин – он отреагировал на лестное для Маяковского сравнение с американским гуру злой частушкой:

 
«Ах, сыпь! Ах, жарь!
Маяковский бездарь.
Рожа краской питана,
обокрал Уитмена!»,
 

которую и исполнял под аккомпанемент Василия Каменского. Не уверен, что это уитменовское влияние на поэтический стиль Маяковского было сильнее влияния его близких друзей: братьев Бурлюков, Николая Асеева – будущего лауреата Сталинской премии I степени, которую он получит за поэму «Маяковский начинается», – или, например, Велимира Хлебникова – драгоценного, ранимого дитя Серебряного века, «Председателя земного шара» и популяризатора зауми⁶²:

 
О, рассмейтесь, смехачи!
О, засмейтесь, смехачи!
Что смеются смехами, что смеянствуют смеяльно,
О, засмейтесь усмеяльно!
О, расмешищ надсмеяльных – смех усмейных смехачей!
Смейево, смейево,
Усмей, осмей, смешики, смешики,
Смеюнчики, смеюнчики.
О, рассмейтесь, смехачи!
О, засмейтесь, смехачи! [1. 264].
 

«Любёночек» — это красивый повтор в стиле хлебниковских приёмов словообразования и уникальной просодии, которые Маяковский доведёт до совершенства. Сам поэт назвал своё произведение катехизисом сегодняшнего искусства: «’’Облако в штанах” (первое имя “Тринадцатый апостол” зачёркнуто цензурой. Не восстанавливаю. Свыкся) считаю катехизисом сегодняшнего искусства; “долой ваше искусство”, “долой вашу религию” – четыре крика четырёх частей» [1, 150].

Во время своих довольно частых приездов в Москву Хлебников виделся с Маяковским почти каждый день, Владимир Владимирович любил и знал довольно много его стихов на память, позднее процитировал их в своей статье «Умер Виктор Владимирович Хлебников», написанной в память об ушедшем товарище в 1922 году:

 
Сегодня снова я пойду
Туда, на жизнь, на торг, на рынок,
И войско песен поведу
С прибоем рынка в поединок…⁶³
 

Признаюсь, что для меня было неожиданным то, что приведённая статья представляет собой довольно содержательный и очень профессиональный литературоведческий анализ Маяковским творчества друга, и в ней – не только личные оценки, но и глубокое сочувствие к сложной творческой судьбе замечательного поэта Серебряного века.

Для петербургской артистической богемы самым популярным местом для приватного отдыха «со вкусом» становится кабаре «Приют комедиантов», открытое в подвале углового дома за Марсовым полем. Заведение содержал артист Александровского театра Борис Пронин, который верно уловил актуальные тенденции в столичном обществе – «гуляем, как в последний раз!».

Популярный журналист, корреспондент «Газеты-копейки» Степан Петров (Скиталец) в 1911 году писал, что «разгул и беснование» во время празднования Нового года в столице напоминали древний Вавилон. Люди, казалось, были «охвачены каким-то безумием», хотя, спрашивал он, кто поставит в вину «современным вавилонянам» это отчаянное веселье «по печальным путям борьбы, под тяжёлой ношей забот», «под бременем разочарований»? (Скиталец. Вавилон на час. Газета-копейка. 1911. 2 января) Известный деятель земской медицины Д.Н. Жбанков писал о вакханальной философии дня, в которой, казалось, «ничего не должно стоять между человеком и счастьем». На самом же деле эта философия вела человека к «разочарованию, пресыщению, полной неудовлетворительности и отвращению» (Жбанков Д. Половая преступность // Современный мир. 1910. 1909. Июль. № 7. С. 67–68).

В экспериментальном театре у В. Мейерхольда и А. Мгеброва в Териоки Борис Пронин заведовал хозяйственной частью. До этого он же организовал быстро ставший невероятно популярным, небольшой по площади кабачок «Бродячая собака», тоже располагавшийся в глубоком подвале дома Жако – № 5 на Михайловской площади (ныне площадь Искусств), где «языки пламени из горевшего, по причине постоянного холода в помещении, камина сполохами освещали потолок, расписанный Сергеем Судейкиным». Оформление одного из небольших залов было выполнено Николаем Кульбиным – действительным статским советником, врачом Генерального штаба РИА, художником и композитором; камин был сделан по модели известного петербургского архитектором И.А. Фомина, декоративный венок над ним был написан Сергеем Судейкиным. Посередине основного помещения был установлен круглый стол, рассчитанный на 13 человек, над которым водрузили большую люстру с 13 световыми рожками, изготовленную по эскизу театрального художника Н.Н. Сапунова. По легенде, на открытии кабаре театральный режиссёр Н.Н. Евреинов набросил на обод люстры полумаску из чёрного бархата, а актриса театра Мейерхольда Ольга Высотская, известная как возлюбленная Николая Гумилёва, добавила к ней свою белую перчатку, оставшиеся впредь висеть там в качестве театральных символов. Вход в кабаре был украшен красным фонарём и неофициальным девизом заведения – «Бей буржуа!». На своей визитке Борис Пронин написал: «Борис Пронин. Доктор эстетики гонорис кауза⁶⁴» (что это означает, он сам толком объяснить не мог, но для окружающих звучало солидно…).

В модном театральном подвале всегда было многолюдно и по-богемному грязновато. Традиция требовала от посетителей постучать в дверь специальным молотком, затем у самых входных дверей они лицезрели толстую «Свиную собачью книгу», переплетённую в, понятное дело, синюю свиную кожу, – идея вроде-бы принадлежала А.Н. Толстому.

Как известно, любая тусовка должна прежде всего отмежеваться от «всех остальных» для того, чтобы подчеркнуть свою уникальность, особенность и непохожесть. На первом же заседании отцов-основателей «Бродячей собаки» было объявлено: «наглухо не пускать фармацевтов, дрогистов, Цензора, Регинина и Брешко-Брешковского, а также второй сорт поэтов и художников», затем, следующим пунктом: «у “Собаки” есть своя точка зрения на жизнь, на мир, на искусство».

Практически сразу же главный распорядитель арт-кафе Борис Пронин столкнулся с проблемой: у артистичных завсегдатаев было много различных талантов и креативных идей, но вот денег у них не было, от слова «совсем». И хотя, согласно Уставу Общества Интимного театра – а «Бродячая собака» устраивалась именно как клуб этого общества, – «все члены общества работают бесплатно на благо общества. Ни один член общества не имеет права получать ни одной копейки за свою работу из средств общества», – деньги людям искусства всё-таки были нужны: на холсты и краски, на одежду, наконец, на еду, выпивку и популярный марафет. Пришлось организаторам сегментировать публику на две неравные части: «гении» с одной стороны, и «цивилы» с другой. Вторых фармацевтами впервые назвал Николай Сапунов (тот самый, который буквально через полгода нелепо утонет в озере во время лодочной прогулки в Териоках). Дрогистами, т. е. аптекарями, художник назвал дантистов и судебных приставов – и тех, и других он люто ненавидел по каким-то своим личным причинам. С его же лёгкой руки к «фармацевтам» отнесли «чистую» публику – то есть ту, которая приходила в театральный подвал прилично одетой, где-то служила, получала жалованье и, по этим причинам, была в состоянии оплачивать счета.

Поэтому вскоре после открытия клуба-кабаре запрет был срочно снят, и их всё-таки стали пускать. Более того, Б. Пронин лично давал указание буфетчику, чтобы всё, что съедали и выпивали «собачники», вписывалось в счета «фармацевтов».

Свободная «атмосфэра» способствовала периодически возникавшим скандалам, в том числе сопровождавшимися вызовами на дуэль. В один из вечеров Б. Пронин сам чуть не пал жертвой одного из «фармацевтов» – известного адвоката с репутацией бретёра, в другой Велимир Хлебников вызвал на дуэль Осипа Мандельштама, который после одного неосторожного замечания Хлебникова вскочил и заявил: «Я, как еврей и русский поэт, считаю себя оскорблённым и вас вызываю…». Секундантами поэтов были назначены Виктор Шкловский и Павел Филонов, которым с большим трудом удалось не допустить кровопролития, тем более что чаще всего дуэли у «собачников» всё-таки проходили словесные. Например, когда свои стихи прочитал Рюрик Ивнев (Михаил Ковалёв), входивший в футуристическую группу «Мезонин поэзии»

 
На станции выхожу из вагона
И лорнирую неизвестную местность,
И со мною всегдашняя бонна —
Будущая известность.
 

Маяковский тут же поднялся на эстраду с ответным экспромтом:

 
Кружева и остатки грима
Будут смыты потоком ливней,
А известность проходит мимо,
Потому что я только Ивнев.
 

Борис Садовский – символист – и акмеист Николай Гумилёв соревновались в чтении любого места из Пушкина, на выбор. Были и тематические вечера, посвящённые конкретным авторам или течениям: чествовали Константина Бальмонта, Поля Фора, того же Николая Гумилёва, художников, актёров и танцовщиков, но главными героями в любом случае были поэты.

Сам Владимир Маяковский был готов декламировать стихи в любое время. Однажды, вспоминала А.А. Ахматова, в самый разгар ужина он снова вылез на сцену. Тут же к нему подошёл Осип Мандельштам и сказал тихонько: «Маяковский, перестаньте читать стихи. Вы не румынский оркестр» (цит. по Наталья Гуревич. Жизнь и литература. www.engurevich.livejournal.com).

В «Свиной книге» гости кабаре оставляли свои имена и автографы – такая обязательная регистрация посетителей позволяла заведению сохранять статус закрытого клуба и обходить некоторые ограничения, связанные с комендантским часом, установленным в столице на период военного времени.

Обычно входной билет стоил червонец, но в один из вечеров владельцами заведения было предложено «фармацевтам» заплатить за вход неслыханную цену в 25 золотых рублей полуимпериалами. В кабаре их и посетителей из богемы, не заплативших ничего, ждал сюрприз: на огромном зеркале, установленном на сцене, танцевала Тамара Карсавина – прима Русского балета Сергея Дягилева и постоянная партнёрша гениального Вацлава Нижинского.

В другой вечер, 11 февраля 1915 года, скандально известный поэт-футурист Владимир Маяковский (во всяком случае, так об этом было предварительно объявлено) прочёл публике своё новое стихотворение «Вам!».

Борис Пронин вспоминал: «На этом вечере было обилие народа: (…) Итак, была Тэффи, Гумилёв, Ахматова, Кузмин, молодёжь: Г. Иванов, Р. Ивнев, была 3. Венгерова, Л.Б. Яворская, артистический мир Петербургского Малого театра (…) Вдруг Маяковский обращается ко мне и говорит: “Боричка, разреши мне!” А он чувствовал, что его не любят и на эстраду не пускают, что я и Кульбин – это единственные, кто за него, и это была его трагедия.

– Разреши мне выйти на эстраду, и я сделаю “эпатэ”, немножко буржуев расшевелю.

Тогда я, озлобленный тем, что вечер получился кислый, говорю Вере Александровне: “Это будет замечательно”.

И она говорит: “Шпарьте!”

Маяковский вышел и прочитал “Вам!”. Это имело действие грома – получились даже обмороки. Была такая Танька Шенфельд, она что-то делала в «Сатириконе», её это так ошарашило, что она была в полуобмороке, полуистерике, её это шокировало больше всех. На стороне Маяковского была Вера Александровна, Кульбин и я, а все наши остервенели, даже Кузмин.

И тут случилась примечательная вещь: князь Михаил Николаевич Волконский, человек с огромной серебряной бородой, лет 80, автор многих исторических романов, печатавшихся в “Ниве”, был возмущён публикой и, представьте себе, – не был возмущён Маяковским. (…) И вот по-старинному воспитанный человек, князь Волконский говорит мне: “Я у вас в первый раз, но, по-моему, происходит глубочайшее недоразумение. Разрешите мне выйти на эстраду и поговорить с собравшимися”. Я говорю: “Да, пожалуйста”. Я сразу почувствовал, что у князя с серебряной бородой симпатия к нам. Он ловко и остроумно выступил, как совершенно светский в прошлом человек (в нём было что-то от Льва Толстого), и сказал приблизительно следующее: “Я не понимаю возмущения присутствующих. Мне кажется, что юноша, который прочитал необычайные по форме стихи, юноша-поэт почему-то шокировал собрание. Я тут в первый раз, всех вас вижу в первый раз, но и юношу, который прочитал великолепное, хотя и странное стихотворение, тоже. Я нахожу, что если бы нецензурное слово в последней строчке заменить – то стихотворение этого нерядового поэта было бы совершенно великолепным! И удивляюсь, зачем вам дался этот юноша!”»

 
Вам, проживающим за оргией оргию,
имеющим ванную и тёплый клозет!
Как вам не стыдно о представленных к Георгию
вычитывать из столбцов газет?
Знаете ли вы, бездарные, многие,
думающие нажраться лучше как, —
может быть, сейчас бомбой ноги
выдрало у Петрова поручика?..
Если он, приведённый на убой,
вдруг увидел, израненный,
как вы измазанной в котлете губой
похотливо напеваете Северянина!
Вам ли, любящим баб да блюда,
жизнь отдавать в угоду?
Я лучше в баре блядям буду
Подавать ананасную воду! [1. 155].
 

В своих мемуарах «Жили-были» Виктор Шкловский вспоминал скандал: «Кричали не из-за негодования. Обиделись просто на название. Обиделись даже на молнию, промелькнувшую в подвале. Визг был многократен и старателен. Я даже не слышал до этого столько женского визга; кричали так, как кричат на американских горах, когда по лёгким рельсам тележка со многими рядами дам и кавалеров круто падает вниз…» [1.89] Другие артисты, заявленные в программе кабаре, заявили владельцу, что «после подобной мерзости мы считаем позорным ходить сюда». Ответ Пронина: «Ну и не надо!»

Алексей Кручёных в сборнике «К истории русского футуризма» вспоминал об этом эпическом вечере: «Маяковский стоял очень бледный, судорожно делая жевательные движения, желвак нижней челюсти всё время вздувался, – опять закурил и не уходил с эстрады. Очень изящно и нарядно одетая женщина, сидя на высоком стуле, вскрикнула:

– Такой молодой, здоровый… Чем такие мерзкие стихи писать – шёл бы на фронт!

Маяковский парировал:

– Недавно во Франции один известный писатель выразил желание ехать на фронт. Ему поднесли золотое перо и пожелание: “Останьтесь. Ваше перо нужнее родине, чем шпага”.

Та же “стильная женщина” раздражённо крикнула:

– Ваше перо никому, никому не нужно!

– Мадам, не о вас речь, вам перья нужны только на шляпу!

Некоторые засмеялись, но большинство продолжало негодовать – словом, все долго шумели и не могли успокоиться. Тогда распорядитель вышел на эстраду и объявил, что вечер окончен» [1.105].

Скандальную ситуацию описывали в деталях респектабельные «Биржевые ведомости» – оказывается, среди зрителей было много представителей прессы. Газетная статья ожидаемо вызвала определённые сложности в общении Б. Пронина с городской администрацией, попытка на следующий день решить вопрос путём переговоров делегации в составе Пронина, его жены Веры Александровны и Владимира Маяковского, которые ворвались в кабинет главного редактора, результата не дала, но проблема рассосалась сама собой.

Аналогичный конфликт уже был на открытии футуристического кафе «Розовый фонарь» в Москве. Здесь респектабельная, обеспеченная публика тоже пришла провести время со вкусом, как вдруг со сцены загрохотал странный молодой человек:

 
Через час отсюда в чистый переулок
вытечет по человеку ваш обрюзгший жир,
а я вам. открыл столько стихов шкатулок,
я – бесценных слов мот и транжир.
Вот вы, мужчина, у вас в усах капуста
где-то недокушанных, недоеденных щей;
вот вы, женщина, на вас белила густо,
вы смотрите устрицей из раковины вещей.
Вот вы на бабочку поэтиного сердца
взгромоздитесь, грязные, в калошах и без калош.
Толпа озвереет, будет тереться,
ощетинит ножки стоглавая вошь.
А если сегодня мне, грубому гунну,
кривляться перед вами не захочется – и вот
я захохочу и радостно плюну,
плюну в лицо вам
я – бесценных слов транжира и мот.
 

Своё стихотворение «Нате!» Маяковский дочитал до конца, несмотря на то что публика истошно орала, а элегантно одетые господа, брызгая слюной, требовали согнать наглеца со сцены.

Шум в бульварных газетах был грандиозный, то есть открытие кабаре удалось на славу. Вскоре футуристы посчитают «Фонарь» не слишком футуристическим. Художник Михаил Ларионов (его ещё называли самым талантливым из самых бездарных) занялся открытием нового «Кабака 13-ти», где вместе с Владимиром Маяковским он планировал организовать закрытую дискуссионную площадку исключительно для лучистов, викторианцев, кубистов, крайне правых футуристов, эго-поэтов и всечества. Для посторонних входная плата составляла те же 10 рублей – это было дорого. За проведение тематических вечеров отвечали вместе: художник и поэт.

Как-то на вечере в «Бродячей собаке», где собрались символисты, футуристы, акмеисты, заумники, будетляне и прочие люди со странностями, присутствовал самый знаменитый русский писатель Максим Горький. Возвышаясь над залом, стоящий на маленькой сцене Маяковский гаркнул на громко разговаривавшую публику, ждавшую очередного скандала: «Я буду читать для Горького, а не для вас!», затем продекламировал отрывки из своей поэмы «Война и Mip» и несколько лирических стихотворений. Публика снова недовольно загудела, но тут со своего места встаёт Горький: «Глумиться здесь не над чем. Это – очень серьёзно. Да! В этом есть что-то большое. Даже если это большое касается только формы». Протягивает Маяковскому руку: «Молодой человек, я вас поздравляю!» [1.5]

В «Журнале Журналов» (№ 1) была опубликована статья Алексея Максимовича «О футуризме»: «Русского футуризма нет. Есть просто Игорь Северянин, Маяковский, Бурлюк, В. Каменский. Среди них есть несомненно талантливые люди, которые в будущем, отбросив плевелы, вырастут в определённую величину. Они мало знают, мало видели, но они, несомненно, возьмутся за разум, начнут работать, учиться. Их много ругают, и это, несомненно, огромная ошибка. Не ругать их нужно, к ним нужно просто тепло подойти, ибо даже в этом крике, в этой ругани есть хорошее: они молоды, у них нет застоя, они хотят нового свежего слова, и это достоинство несомненное… И все они, этот хоровод галдящих, кричащих и именующих себя почему-то футуристами сделают своё маленькое – а может, и большое! – дело, которое очевидно даст всходы. Пусть крик, пусть ругань, пусть угар, но только не молчание, мёртвое, леденящее молчание.

Трудно сказать, во что они выльются, но хочется верить, что это будут новые, молодые свежие голоса. Мы их ждём, мы их хотим. Их породила сама жизнь, наши современные условия. Они не выкидыши, они вовремя рождённые ребята. Я только недавно увидел их впервые живыми, настоящими – и, знаете, футуристы не так уж страшны, какими выдают себя и как разрисовывает их критика. Вот возьмите для примера Маяковского – он молод, ему всего 20 лет, он криклив, не обуздан, но у него, несомненно, где-то под спудом есть дарование. Ему надо работать, надо учиться – и он будет писать хорошие, настоящие стихи. Я читал его книжку стихов. Какое-то меня остановило. Оно написано настоящими словами.

Россия, огромная, необъятная.

…Сколько в ней великих начинаний, сколько сил непочатых! Вы возьмите русского человека. Вялое, дряблое нутро. Ничего определённого, ничего определившегося. Куда попутный ветер потянул – туда и пошёл. В огромной российской толпе нет лица, нет характерных черт.

Как бы смешны и крикливы ни были наши футуристы, но им нужно широко раскрывать двери, широко, ибо это молодые голоса, зовущие к молодой новой жизни» (www.gorkiy-lit.ru).

Владислав Ходасевич, очевидно относившийся к Владимиру Маяковскому с тем упоённым презрением, на которое только может быть способен настоящий русский интеллигент, тем более находившийся в эмиграции, в своём эссе «Декольтированная лошадь» вспоминал об этих днях: «Представьте себе лошадь, изображающую старую англичанку. В дамской шляпке, с цветами и перьями, в розовом платье, с короткими рукавами и с розовым рюшем вокруг гигантского вороного декольте, она ходит на задних ногах, нелепо вытягивая бесконечную шею и скаля жёлтые зубы. Такую лошадь я видел в цирке осенью 1912 года. Вероятно, я вскоре забыл бы её, если бы несколько дней спустя, придя в Общество свободной эстетики, не увидел там огромного юношу с лошадиными челюстями, в чёрной рубахе, расстёгнутой чуть ли не до пояса и обнажавшей гигантское лошадиное декольте. Каюсь: прозвище “декольтированная лошадь” надолго с того вечера утвердилось за юношей… А юноша этот был Владимир Маяковский. Это было его первое появление в литературной среде или одно из первых» (Ходасевич В.Ф. Декольтированная лошадь. 1927 г.).

На горе петроградского бомонда, уже 5 марта арт-кафе «Бродячая собака» было закрыто. В Петрограде говорили, что это произошло из-за неоднократных антивоенных выступлений Маяковского – и, действительно, формально молодой поэт нарушил требования Временного положения о военной цензуре, согласно которому было запрещено «оглашать и распространять путём печати, почтово-телеграфных сообщений и произносимых в публичных собраниях речей и докладов сведений, которые могли бы повредить военным интересам государства», но на самом деле артистический кабак закрыли за неоднократное нарушение «сухого закона»: как известно, 18 июля 1914 года было издано правительственное распоряжение о повсеместном запрете в России продажи казённой водки из-за опасений повторения массовых беспорядков, учинённых пьяными призывниками в нескольких губерниях. 22 августа запрет был продлён императором до полного окончания боевых действий. Ещё до Мировой войны в империи действовала государственная монополия на алкоголь, которая давала около четверти доходов бюджета страны. Сама же идея монополизировать торговлю крепким алкоголем принадлежала министру финансов империи С.Ю. Витте. Как это обычно происходит с российскими экономическими реформами, у них сразу же обнаруживаются непримиримые противники, которые начинают яростное сопротивление новым идеям, привлекая для этого могущественных лоббистов (в данном случае – в качестве членов императорской фамилии), дают миллионные взятки. Великий князь Владимир – командующий Петербургским военным округом – предупреждает императора о возможных волнениях и бунтах в столице, а Великий князь Сергей Александрович – московский генерал-губернатор – в это время берёт от лоббистов за «решение вопроса 2 миллиона рублей» (царь знал об этом). Несмотря на мощное противостояние, алкогольная реформа была проведена по плану министра С.Ю. Витте. По причине формирования доходной части бюджета империи, в том числе за счёт значительных поступлений акцизов, с началом войны Совет министров пытается всячески притормозить исполнение решения императора о прекращении торговли водкой: для начала повышается цена до 12 руб. 80 коп. за ведро крепкого алкоголя, затем пытаются снизить крепость водки до 37 градусов. Однако компенсировать «выпадающие доходы бюджета», как всегда, было нечем.

10 сентября 1914 года Николай II собственноручно написал в особом журнале Совета министров: «Делу этому не давать хода ввиду того, что я предрешил казённую продажу вина (водки) воспретить навсегда». После введённых ограничений на оборот алкогольной продукции среди городских обывателей самым популярным напитком становится «ханжа» – разбавленный денатурированный спирт. В столицах врачебный рецепт, позволяющий приобрести спирт в аптеке, стал стоить на 200 мл – 2 рубля, на 400 мл – уже 3. Шустрый

совладелец богемного ресторана Борис Пронин (впрочем, как и большинство его коллег) вместо фруктовой воды, указанной в меню, с неизменным успехом продавал столичному бомонду добротный самогон. Иногда подавали шампанское в чайниках (подзабытая практика вновь пригодится в период советской антиалкогольной кампании 80-х годов прошлого века). В уборной кабаре открыто торговали германским марафетом (так назывался популярный у петербургской богемы контрабандный кокаин, только тогда его не нюхали, а «втыкали»). Поэтому за неоднократное неисполнение антиалкогольного закона в совокупности с регулярными нарушениями полицейского часа, установленного в столице, городским полицмейстером принято решение о закрытии скандального заведения⁶⁵. Не следует забывать, что Петроград в это время относился к зоне военных действий.

31 января 1917 года в приказе по автошколе был объявлен список нижних чинов «высочайше награждённых 13 января за отличную ревностную службу и особые труды, вызванные обстоятельствами текущей войны, медалями “За усердие”». В числе 190 солдат был и Владимир Маяковский, он награждён серебряной медалью на ленте ордена св. Станислава. В соответствии с действующим положением «чины со старшинством 16 декабря 1916 года» награждались в том случае, если не могли заслужить георгиевские кресты и медали «За храбрость» – такая привилегия была только у сражающихся на передовой (это была его первая и единственная государственная награда).

Награды, изготовленные из драгоценных металлов, которые были сданы георгиевскими кавалерами в государственный фонд

Среди нижних чинов Военно-автомобильной школы было довольно много высококвалифицированных рабочих, интеллигентов, представителей обеспеченной буржуазии, особо не стремившихся попасть на «передок». «Писарей в ней было больше, чем. солдат», – воспоминал один из её бывших офицеров. Этот специфический, довольно неоднородный социальный состав способствовал тому, что во время июльских событий 1917 года авторота в полном составе выступила против монархии на стороне коалиционного Временного правительства. По воспоминаниям А.Н. Сереброва-Тихонова, Владимир Маяковский был одним из самых активных участников описываемых революционных событий, сослуживцы избирают его председателем Комитета солдатских депутатов:

«Около вокзала послышалась перестрелка. Маяковский бросился в ту строну.

– Куда вы?

– Там же стреляют! – закричал он в упоении.

– У вас же нет оружия!

– Я всю ночь бегаю туда, где стреляют.

– Зачем?

– Не знаю! Бежим!

Он выхватил у меня пачку газет и, размахивая ими, как знаменем, убежал туда, где стреляли».

Его строчки «Ешь ананасы, рябчиков жуй ⁄ День твой последний приходит, буржуй!» были положены на музыку неизвестного композитора и исполнялись как припев революционными матросами-балтийцами, «штурмовавшими» Зимний дворец.

Маяковский искренне верит в своё предназначение последовательного борца за новое искусство, для него в этом процессе обратного пути нет:

 
Граждане!
Сегодня рушится тысячелетнее «Прежде».
Сегодня пересматривается миров основа.
Сегодня
до последней пуговицы в одежде
жизнь переделаем снова.
 

(Маяковский В.В. Революция. Поэма).

Февральская революция 1917 года разделила не только общество, но и в футуризм. Теперь он стал «правый» и «левый». Левые радостно встретили Октябрь, стали «большевиками искусства» (В. Маяковский, В. Каменский, Д. Бурлюк, А. Кручёных). К этой футуристической группе примкнули первые производственники-футуристы (О. Брик, Б. Арватов), потом – конструктивисты (А. Родченко, А. Лавинский).

В своей автобиографии Маяковский писал: «26 февраля, 17-й год. Пошёл с автомобилями к Думе. Влез в кабинет Родзянки. Осмотрел Милюкова. Молчит. Но мне почему-то кажется, что он заикается. Через час надоел. Принял на несколько дней командование Автошколой. Гучковеет. Старое офицерье по-старому расхаживает в Думе. Для меня ясно: за этим неизбежно сейчас же социалисты. Большевики…»

14 марта 1917 года в кадетской газете «Речь» было опубликовано письмо Центрального солдатского комитета школы: «В № 2 газеты “Правда” от 7 марта была помещена от имени 1-й Запасной автомобильной роты резолюция по текущему моменту:

«Центральный солдатский комитет военно-автомобильной школы и 1-й Запасной роты, единственный орган, представляющий названную роту в целом, настоящим письмом просит довести до общего сведения, что указанная выше резолюция ни одним уполномоченным органом 1-й Запасной автомобильной роты не принималась и высказанное в ней требование о прекращении войны и об изменении признанного Советом рабочих и солдатских депутатов состава Временного правительства резко противоречит действительным требованиям солдат 1-й Запасной автомобильной роты. Точно так же 1-й Запасной автомобильной ротой никогда не предполагалось обращаться с приветствием к германскому Совету рабочих и солдатских депутатов, самое существование которого является более чем сомнительным.

Председатель

Центрального солдатского комитета

Евгений Меркель,

Секретарь комитета Закис».

Комитет находился под влиянием социалистов-революционеров и меньшевиков, что вполне объяснялось социальным составом личного состава школы; факты о том, что Маяковский и его товарищи в тот период симпатизировали большевикам, архивными документами не подтверждаются.

Неожиданно во Владимире Маяковском проснулся общественный деятель. Со всем своим бешеным темпераментом он включился в защиту памятников архитектуры и искусства от победившего народовластия. Временное правительство, состоящее в основном из представителей адвокатского сообщества, то есть людей, которые по определению сами делать ничего не будут, справедливо озаботилось вопросом о том, как сохранить культурное наследие прошлого, художественные сокровища музеев, картинных галерей, памятники, статуи, дворцы от расхищения и гибели, порчи и всякого вреда со стороны деклассированных элементов, составлявших основной боевой отряд революции, а также как организовать художественную жизнь в условиях неожиданной свободы.

Огромную роль в решении первой задачи сыграл Максим Горький. Маяковский относился к этой новой для него миссии с уважением, с глубоким пониманием её исключительного значения. На одном из первых собраний деятелей искусства в Михайловском театре 12 марта 1917 года поэт заявил: «Рука, поднятая над самодержавием, обрушилась на дворцы, и задача оградить дворцы от нападок была задачей тех людей, которые создали комиссию у Горького».

В состав оперативно созванной специальной комиссии входили:

– Александр Николаевич Бенуа – художник, историк искусства, художественный критик, основатель и главный идеолог объединения «Мир искусства»;

– Георгий Крескентьевич Лукомский – историк, искусствовед, художник;

– Натан Исаевич Альтман – художник-авангардист (кубист), скульптор и сценограф;

– Сергей Васильевич Чехонин – художник-график.

Как мы видим, её членами были люди более чем достойные. Правда, они вскоре эмигрировали из СССР. Натан Альтман был единственным, кто через несколько лет вернулся.

Выбор памятников для снятия дал повод обвинять членов комиссии в сведении счетов с творческими оппонентами. Алексей Максимович обеспокоенно сообщал коллегам: «Граждане, 4 марта в моей квартире собралось 50 человек художников… момент был тревожный – ходили слухи, что что-то ломают и пробовали ломать памятник Александру III. Эти художники служили охране предметов искусства и составили известное воззвание, которое теперь расклеивается по улицам».

Действительность превзошла все ожидания: появилась масса желающих уничтожить памятники павшего «кровавого режима». Сценарий оказался до боли знакомым и в 1968 году в Праге, и в августе 1991 года в Москве, и в январе 2014 года в Киеве.

Статья Александра Бенуа «О памятниках» появилась на страницах газеты «Новая жизнь» как ответ на новую волну споров по этому вопросу. Поводом стали радикальные публикации в журнале «Бич» (№№ 21–22 и 26), главным редактором которого был публицист Александр Амфитеатров⁶⁶. Но если ранее, выступая в газете «Русская воля», журналист обрушивался на памятник Николаю I работы П.К. Клодта на Исаакиевской площади, то теперь объектом его агрессии сделался монумент другому императору – Петру I, – более известный как «Медный всадник».

В марте А. Амфитеатров писал: «Наиболее возмутительным памятником голштиноготорпской династии, который непременно надо убрать от глаз народных, и чем скорее, тем лучше, является монумент Николаю I на Исаакиевской площади… Обратите его в расплавленный металл, который сейчас надобен для военных целей, либо сдайте его в музейные чучела для любопытных, но – не надо быть ему! Уберите!..» [1. 4] Владимир Маяковский вместе с деятелями искусств самых разных направлений осуждал подобные демарши и как минимум сочувствовал всем разумным мерам по сохранению культурного наследия. Однако в том же выступлении в Михайловском театре, подчёркивая значение комиссии по охране памятников искусства и старины («Я уважаю всех лиц, состоящих в этой комиссии…»), Маяковский говорил: «Справиться с этой задачей легко – она может быть выполнена расстановкой солдат. Вторая задача более хитрая и более существенная…»

«Второй задачей» и был подъём художественных сил страны на новое творчество, нужное народу. В самом деле, она была «более хитрая».

Поэт предупреждал о необходимости борьбы с этими буржуазными авторитетами, призывал к бдительности, утверждая, что неминуемо в их среде «обнаружатся залежи реакционного духа»: «От имени художников, поднявших знамя революции, пришёл я – искусство в опасности».

Комиссар Временного правительства по делам искусств Ф.А. Головин поставил перед собранием вопрос об организации министерства искусств. Маяковский заявляет себя противником министерства искусств и заканчивает свою речь призывом: «Да здравствует политическая жизнь России и да здравствует свободное от политики искусство! (…) Я не отказываюсь от политики, только в области искусства не должно быть политики».

В апреле 1917 года А.М. Горький организовал в Петрограде выход газеты «Новая жизнь», куда молодой поэт был приглашён в качестве постоянного сотрудника. Уже 21 мая здесь была напечатана его поэтохроника «Революция». Вместе с ним в «Новую жизнь» пригласили Осипа Брика – он уже опубликовал в ней нескольких библиографических заметок.

В середине ноября 1917 года нарком по просвещению А.В. Луначарский обратился к Союзу деятелей искусств с призывом начать совместную работу, создав Государственный совет по делам искусств.

«Заслушав обращение тов. Луначарского, Союз Д.И. доводит до его сведения, что им уже предпринят ряд мер к созыву учредительного собора всех деятелей искусства, который выразит перед лицом всего народа организованное мнение художественного мира на устроение художественной жизни страны».

Прямого отказа от сотрудничества с новой властью нет, но очевидно желание деятелей искусства протащить вопрос «по процедуре»: только «учредительный собор» всех деятелей искусств, а не государственная власть может решать вопрос о формах организации художественной жизни в новых условиях.

17 (30) ноября 1917 года на пленарном заседании руководящего органа Союза деятелей искусств, где присутствовало 70 человек, вновь обсуждался всё тот же вопрос, поставленный Луначарским. Все собравшиеся решительно высказались не только против образования Государственного совета по делам искусств, но и против «какого бы то ни было общения с Луначарским». Особую активность проявлял в этом вопросе видный представитель символизма, культуртрегер Фёдор Кузьмич Сологуб: «Мы ничего не желаем отнимать у народа, как думает Луначарский, ибо Луначарский не народ, а только “господин в пиджаке”, от которого нужно оберегать искусство – достояние всего народа… Мы против Головина⁶⁷и против Луначарского».

Как видно, декадентствующие литераторы, привыкшие к либеральному отношению к себе со стороны власти, пока ещё не поняли, с кем они имеют дело. Потребуется всего несколько месяцев для того, чтобы большевики окончательно определились, кто им нужен, а кто должен принять участие в пароходном круизе с билетом в один конец, правда, без права выбора маршрута и «налегке».

«Помню, в первые дни революции проходил я мимо худой, согнутой солдатской фигуры, греющейся у разложенного перед Зимним костра. Меня окликнули. Это был Блок. Мы дошли до Детского подъезда.

Спрашиваю: “Нравится?” – “Хорошо, – сказал Блок, а потом прибавил: – У меня в деревне библиотеку сожгли”… Славить ли это “хорошо”, или стенать над пожарищем – Блок в своей поэзии не выбрал» (Перцов В.О. Маяковский в 1917 году).

Маяковский, в отличие от Александра Блока, свой выбор сделал:

 
Пройдут
года
сегодняшних тягот,
летом, коммуны
согреет лета,
и счастье
сластью
огромных ягод
дозреет
на красных
октябрьских цветах.
И тогда
у читающих
ленинские веления,
пожелтевших
декретов
перебирая листки,
выступят
слёзы,
выведенные из употребления,
и кровь
волнением
ударит в виски.
Когда я
итожу
то, что прожил,
и роюсь в днях —
ярчайший где,
я вспоминаю
одно и то же —
двадцать пятое,
первый день.
 

2.2. «Я не интеллигент – у меня профессия есть»

 
Интеллигент не любит риска
И красен в меру, как редиска.
 

В. Маяковский «Советская азбука», 1919

Несмотря на известную позицию В.И. Ленина, изложенную им в письме Максиму Горькому 15 сентября 1919 года⁶⁸, большевистская власть пока ещё мирилась с особой ролью интеллигенции, прежде всего в вопросе борьбы с массовой неграмотностью населения. Очень быстро образованная часть общества оказалась в заложниках у этой государственной политики. С одной стороны, большевики понимали, что без грамотных людей «новый мир», как ни старайся, построить не получится, а с другой – интеллигенты по-прежнему являлись носителями чуждой буржуазной культуры и эстетики, в результате чего повсеместно конфликтовали с «новыми дворянами»: красными командирами, партийными руководителями, чекистами, советскими служащими и прочими «имевшими право». Многие из «бывших» не скрывали своих либеральных взглядов, продолжали придерживаться патриархальных семейных традиций, посещали церковь, всячески противились свободным нравам «гегемона», бытовому хамству, возведённому в поведенческую норму, демонстративному отказу от официального брака, как изжившего себя социального института и пр.

В первые послереволюционные годы представители творческой части общества оказываются в крайне тяжёлом положении, за редким исключением они выключены из существующей системы распределения материальных благ, прежде всего продовольствия, не имеют возможности получать рабочие карточки, живут впроголодь.

В деревнях и небольших посёлках быт «образованных» вообще мало чем отличается от жизни простых обывателей. Зачастую направленная по комсомольской путёвке в сельскую школу «учителка» оказывалась в абсолютно бедственном положении, так как не была готова к тяжёлому крестьянскому труду, не умела обрабатывать приусадебный участок, если он у неё вообще был, что-то продавать на местном рынке и т. д.

Как правило, «общество» в более-менее зажиточных сёлах брало на себя заботу о пропитании учителя или фельдшера, как в своё время оно заботилось о приходском священнике. Конечно, особенно сложно им приходилось, если жители деревни принимали решение о создании коммуны, где, в отличие от того же колхоза, исключалось любое владение какой-либо собственностью.

Безработица, а самое главное – постоянный голод стали причиной массового переселения тысяч крестьян в города на заработки. Помимо особенностей и привычек повседневной жизни, бывшие селяне приносят с собой крайне низкий культурный уровень, в особо запущенных случаях – религиозные предрассудки, антисемитизм и сектантство.

В России впервые после революции начинается расслоение на новых бедных (рабочих и крестьян) и новых богатых – «нэпманов» и партийно-хозяйственную верхушку, – которое неизбежно приводит к постепенному вытеснению интеллигентов в непривычную для них замкнутую систему бытования. Тем не менее быт каждой из категорий советской интеллигенции складывался сообразно той роли, которую человек играл в иерархии новой власти. Её высший эшелон представляли деятели российской науки и культуры, имеющие международный авторитет, как академики Павлов, Мичурин, Тимирязев, Карпинский, ставшие известными ещё в дореволюционное время писатели Максим Горький, Алексей Толстой, деятели театра Станиславский, Немирович-Данченко, Мейерхольд, Вахтангов, Таиров, кинорежиссёры Эйзенштейн, Александров, Пырьев, многие выдающиеся актёры, как, например, Гоголева и Качалов, композиторы Прокофьев, Глиэр и др.

Уже 16 августа 1919 года Политбюро ЦК РКП (б) приняло специальное постановление «О продовольственном снабжении писателей»:

«п. 9–0 переводе союза писателей в первую категорию.

Удовлетворить просьбу Московского] профессионального] союза писателей о переводе их в первую категорию, считая [их] труд общественно необходимым и полезным» (РЦХИДНИ.Ф. 17. Оп. 3. Д. 21. Л. 3. Копия на правах подлинника. Машинопись).

В катастрофическом 1920 году, в сложной системе нормирования продовольствия лица умственного труда вновь были отнесены ко второй категории, то есть после рабочих. Следующими за ними были занятые в частном секторе, но не использующие наёмного труда. Хроническая нехватка продуктов питания приводила к тому, что самым необходимым снабжались только трудящиеся. Единственное исключение было сделано для военнослужащих, сотрудников ВЧК и милиции.

В декабре 1921 года была учреждена Центральная комиссия по улучшению быта учёных (ЦЕКУБУ). Вскоре были введены так называемые академические пайки, которые получали около 8 тысяч человек, потом число особо ценных кадров вырастет до 200 тысяч. Такой получал и Маяковский, для чего написал специальное заявление и заполнил анкету.

Характерным примером новых взаимоотношений власти и творческой интеллигенции является обращение Максима Горького к председателю СНК В.И. Ленину с просьбой предоставить ему два автомобиля. Задача эта была довольно сложной – весь автотранспорт передан в единый государственный парк, автомашин всего 2582 на всю страну. Утверждённый 10 июня 1920 года порядок предусматривал, что право пользоваться автомобилем есть только у членов Президиума ВЦИК, народных комиссаров, членов коллегий наркоматов, ВЧК, РВС, ВСНХ, Всероссийского совета профсоюзов. Несмотря на это, Ленин даёт поручение Петроградской ВЧК решить вопрос, но петроградские чекисты указания председателя Совнаркома не выполнили.

Пришлось Владимиру Ильичу потребовать строго наказать виновных и срочно обеспечить Алексея Максимовича необходимым автотранспортом.

Среднее звено интеллигенции находится в прямой зависимости от места своей работы. Приписанные к различным народным комиссариатам или другим ведомствам могли себе позволить более-менее качественное ведомственное жильё и питание в спецстоловой. В уже упоминавшемся письме М. Горькому Владимир Ильич отмечал, что «интеллектуальным силам, желающим нести науку народу (а не прислужничать капиталу), мы платим жалование выше среднего. Это факт. Мы их бережём. Это факт» (Ленин В. И. ПСС, изд. 5-е Т. 51. С. 47–49).

В каком-то смысле большевики действительно заботились о выдающихся деятелях культуры и науки. Правда, эту степень их полезности или бесполезности для общества они определяли самостоятельно и весьма своеобразно. Так, получение бесплатного муниципального жилья стало из бытового вопроса политическим. Уже к январю 1918 года местные советы получили в распоряжение свой собственный жилищный фонд, при этом они имели самые широкие полномочия по его использованию. Главной задачей являлось постепенное переселение заслуженных борцов за народное счастье в более просторные помещения за счёт бывших буржуев, эксплуататоров и царских чиновников.

В законодательстве получили отражение два основных аспекта жилищной проблемы: излишки жилой площади, превышающие нормы, установленные распоряжением Наркомздрава от 17 июля 1919 года, и дифференцированная квартплата. Начиная с 25 мая 1920 года местные советы должны были совместно с профсоюзами заниматься перераспределением жилого фонда с предоставлением дополнительной жилплощади «отдельным лицам и категориям трудящихся», которым она необходима для осуществления профессиональной деятельности. В августе 1921 года такая льгота предоставлена инженерам, которые получили право улучшать жилищные условия сверх нормативов «для надомной работы в профессиональных целях»; меньше, чем через год, к ним добавили научных работников.

29 сентября 1924 года был опубликован новый список льготных категорий, которые имели право на дополнительную комнату 16 кв. м сверх нормативов РСФСР (6 кв. м на человека), к таким были отнесены:

– партийные, советские и профсоюзные работники, занятые служебной работой на дому или нёсшие ответственность за работу, оплачиваемую на два порядка выше их должностного оклада;

– высшее командование РККА и РККФ, относившиеся к первым 4 рангам из 19 существовавших в вооружённых силах;

– научные работники, врачи и дантисты, которые занимались частной практикой;

– члены Общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев.

Только через год к ним добавились юристы, писатели и артисты, которые получали доходы от занятия умственным трудом, не работая в штате соответствующих учреждений, а по трудовому соглашению. Именно это положение и позволило В. В. Маяковскому получить отдельную квартиру на Гендриковом переулке, однако в нарушение существующего порядка он сохранил за собой и комнату в коммунальной квартире на Лубянском проезде, оформив её в качестве служебного кабинета для научной работы.

В октябре 1922 года для жильцов муниципальных квартир, которые имели доходы от частной предпринимательской деятельности, а также лиц, отнесённых к «свободным профессиям», квартплата установлена в 9 раз выше стандартной. Дополнительное сверхнормативное превышение площади облагалось в 10-кратном размере для рабочих и в 100-кратном для всех остальных категорий.

С 1923 года Маяковский платит 10 рублей за квадратный метр занимаемой им жилой площади, для остальных категорий установлена плата от 2 до 5 рублей.

В Москве партийная и советская элита теперь проживала в специальных домах – так называемых Домах Советов, центральных гостиницах «Националь», «Метрополь», «Савой». Демьяну Бедному – обладателю огромной личной библиотеки в 30 000 томов, единственному из всех литераторов – выделена квартира в жилом корпусе Кремля. Максиму Горькому в пользование передан роскошный особняк в стиле модерн, построенный архитектором Ф.О. Шехтелем для промышленника С.П. Рябушинского на Малой Никитской улице. Из него предварительно был переселён специализированный детский дом для детей партийной и советской элиты.

Отдельный дом на улице Пролетарской в Детском Селе (нынешний г. Пушкин) был выделен вернувшемуся из эмиграции Алексею Толстому.

Однако только очень немногие избранные могли рассчитывать на отдельные комнаты или квартиры с элементарными удобствами. В Москве и Петрограде большинство жилых помещений превратились в «коммуналки», где вместе могли проживать 5, 10 и даже 20 семей. Под, так сказать, жильё использовалось любое помещение. «Новые москвичи» обживали даже подсобные постройки, расположенные на кладбищах. Рядовым явлением было, например, ходить умываться в соседний общественный туалет. Владимир Маяковский вспоминал, что некоторое время он пользовался уборной, располагавшейся на вокзале, – серьёзное испытание для человека, панически боявшегося любых инфекций. В 1925 году он подал заявление в Моссовет с просьбой предоставить ему пустовавшую по причине тотальной разрухи квартиру на Гендриковом переулке в районе Таганки. Эта квартира № 5 расположена на втором этаже дома 15/13. Дом старый, деревянный, из двух этажей. Маяковский берёт на себя обязательство полностью отремонтировать аварийную жилплощадь за собственный счёт, к заявлению приложил строительную смету на сумму в 3000 рублей. 23 апреля 1926 года исполнительный комитет Моссовета специальным постановлением закрепил за поэтом эту жилплощадь: «Принимая во внимание, что поэтом Маяковским в доме№ 15 по Гендрикову переулку произведено переустройство квартиры и ремонт последней за собственный счёт, управление делами президиума Московского совета считает вполне справедливым оградить интересы посетителя от мероприятий, связанных с возможностью переселения или уплотнения поэта Маяковского».

Как видно из текста постановления, мероприятия по подселению могли коснуться не только бывших хозяев квартир, которых легко «уплотняли» до одной комнаты, а потом и её могли разделить фанерной перегородкой или шкафом, – такая перспектива была реальной для всех счастливых обладателей излишков квадратных метров. Такие попытки неоднократно предпринимались в отношении основоположника анархо-коммунизма, всемирно известного учёного-географа Петра Алексеевича Кропоткина. Князь П.А. Кропоткин, который принципиально отказывался от пенсии в 10 000 рублей, назначенной ему Временным правительством, а затем от различных привилегий и пайка от большевиков, бережно хранил «охранный» мандат, подписанный председателем СНК РСФСР В.И. Лениным, в котором представители советской власти в том городе, где будет проживать «известнейший русский революционер», обязаны были «оказывать ему всяческое и всемерное содействие…», а также «принять все меры к тому, чтобы жизнь Петра Алексеевича была облегчена возможно более…».

В числе «невинно пострадавших» из-за «квартирного вопроса» оказался и родной брат секретаря председателя СНК В.И. Ленина Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича – Михаил Дмитриевич.

Выдающийся военный теоретик, основоположник советской аэрогеодезии, генерал-майор РИА и генерал-лейтенант РККА М.Д. Бонч-Бруевич после увольнения с действительной военной службы находился в резерве РВС. Полевой штаб Реввоенсовета выделил ему и его жене две комнаты в квартире № 2 в доме № 7 по улице Знаменка, общей площадью 42 кв. м, где в маленькой 13-метровой комнате семья генерала организовала свою собственную кухню. Как выяснилось, в этом доме председатель жил-товарищества тов. Гурович сдавал некому гражданину Д.М. Назарову (за приличные деньги) 50-метровое помещение, относившееся к общедомовой собственности, при этом обещал остальным тринадцати жильцам коммунальной квартиры, что общая кухня для них будет им организована именно в кабинете Михаила Дмитриевича. Для чего предприимчивым домоуправом с целью установления справедливого перераспределения жилплощади были поданы сразу несколько заявлений в суд (своим постановлением от 01 апреля 1924 года Московский городской суд дела прекратил), а затем – ещё и коллективная жалоба вместе с тремя исками в губернский суд. Дальше были осуществлены стандартные мероприятия по рейдерскому захвату «излишков» у бывшего царского генерала. Например, когда жилтоварищество отказалось принимать от М.Д. Бонч-Бруевича квартплату, тот был вынужден вносить её на депозит губернского суда.

В связи с тем, что летом 1924 года Хамовнический суд города Москвы постановил решение о выселении генерала, а освободившееся помещение передал товариществу для заселения рабочих, то пришлось Михаилу Дмитриевичу обращаться за поддержкой в бюро ячейки РКП (б) при Обществе добровольного воздушного флота «Добролёт», которое вышло «с товарищеской просьбой принять меры к законному ограждению прав нашего ответственного работника, заведующего аэросъёмочным отделом т. Бонч-Бруевича, который подвергается систематической травле и клевете от группы сомнительных личностей, стоящих во главе жилтоварищества, где он проживает…» Тяжба продолжалась почти четыре года, за это время выдающийся учёный вызывался в суд, к следователям и прокурорам более 30 раз.

19 октября 1925 года народный суд Замоскворецкого района наконец-то защитил права учёного и его семьи. В этой связи заслуживают отдельного внимания формулировки из мотивировочной части постановленного судом решения: «Нарсуд считает домогательства жилтоварищества основанными на сознании недопустимости со стороны Бонч-Бруевича пользования таким удобным помещением, каким фактически он пользуется, что должно быть признано как пристрастное к нему отношение, основанное на неверном понимании современных условий существования. Нарсуд находит пользование этим помещением Бонч-Бруевичем вполне естественным, создающим удобство существования… Домогательство же т-ва суд считает разрежением этого существования и основанным на склочности… Бонч-Бруевич, хотя и бывший генерал, но никогда Советской властью не лишался прав, работает с ней на протяжении всего существования и, безусловно, как принимавший участие в Гражданской войне и в строительстве хозяйства, член профсоюза, должен считаться трудящимся… Отмечая склочность настоящего дела, безусловно вредную по своим последствиям, как вносящую разложение в среде общежитий вообще, создающих сутяжничество, нарсуд считает необходимым обратить на это внимание Московского Совета и Районного на предмет производства тщательных обследований домоуправлений и, главным образом, обращения внимания на внутреннюю жизнь домоуправлений, считая, что культурная работа в домашней обстановке, при надлежащем руководстве, устранит всякие вредные явления и принесёт только пользу. Судеб (ные) по делу издержки возложить на жил(ищное) тов (арищество)» [1. 200].

Квартирный вопрос оказался причиной трагической гибели председателя Высшего совета физической культуры, организатора и директора Научно-исследовательского института игр и праздников, а затем главной военной школы физического образования Всевобуча В.Г. Марца.

На свою беду, учёный проживал в коммунальной квартире в доме № 33 по улице Кропоткина, в которой занимал целых четыре комнаты, в отличие от своего соседа – заведующего секретной частью транспортного отдела ГПУ Волкова, имевшего всего одну. Чекист решил расширить своё жизненное пространство самым гуманным способом – через решение домового комитета. Хотя, как мы понимаем, в арсенале у него были и другие способы достижения поставленной цели. Вскоре он занял помещение, из которого товарищ Марц был выселен. Тот обратился с иском в Хамовнический районный суд г. Москвы, постановивший комнаты ему вернуть, как незаконно переданные решением неуполномоченной на то организации.