Kitabı oxu: «Ящик и голубой заяц»
Нонне Менделевне Слепанковой
посвящается.
Следователь Плешков закурил, сигарету и посмотрел на меня:
– Будете?
– Спасибо, у меня есть. – я вытащил папиросину и прикурил от его зажигалки.
– Хорошо, предположим, что я Вам верю: это ошибка. Но все же: зачем Вы унесли из магазина ящик импортного коньяка?
– Да не знал я ни о каком коньяке! Ящик мне был нужен, понимаете? Ящик. Их сейчас много везде набросано. И не из магазина он. На улице лежал. Подошел к складу, смотрю: ящик хороший. С крышкой. Взял и потащил.
– А то, что в ящике что-то лежит, Вас не смутило?
– Так я думал, в нем мусор какой… Думал: до дому донесу, открою и вытряхну. Мусорка у меня перед домом… Понимаете, вагонки у меня мало. Для дачи. Если из нее ящик делать – точно не хватит. Вот я и решил: возьму около магазина какой поцелее… Откуда ж мне знать про коньяк?.. И на кой он мне? Мне ящик был нужен.
– Зачем?
– Для Пискарика!
– ?! Вы рыбок держите? В ящике?!
– Каких рыбок? – я недоуменно уставился на него. Потом понял. – Нет. Пискарик не рыба. Он комар. Большой. Во (я развел, руки, демонстрируя размер), с кота. Ему спать негде. Я Иванычу сделал, а Пискарику – нет. Он сейчас на антресоли спит. А там пыль, да и светло там. Сами ведь знаете: какой сон, когда солнце в глаза бьет? – я с отвращением покосился в окно. Майское солнце нагло пялилось в глаза. -Эта жара меня доконает. На улице тепло, светло, а я приболел чего-то: знобит, слабость во всем теле. От еды тошнит. Тепловой удар, что ли? Отпустили бы вы меня? Иваныч с Пискариком без меня скучают. Я тоже. Они хорошие. Хоть нахалюги и себе на уме, а хорошие. Я их люблю… Понимаете, не жизнь – одни неприятности. Всю дорогу их собираю. Завелась в радиусе трех километров неприятность – моя будет. Вот и сейчас: одна за другой… На работе у меня проблемы, в личной жизни не ладится, соседи – пьянь, друзей нет… Жена ребенка не хотела… Все плохо. А они для меня – как отдушина. Придешь домой – с тобой поговорят, ты им что-то расскажешь. Иваныч сказки любит… А тут такое приключилось. Иваныч последнее время нервничает. Сначала он только сгущенку ел. Теперь все подряд: масло, колбасу, тушенку всю съел. Даже мясо сырое есть начал. Принес килограмм фарша – тоже съел. А ему это вредно. Видно поэтому и нервничает. Их ведь надо как следует кормить, а цены-то сейчас! – я сокрушенно покачал головой.
Во время моей тирады беломорина успела потухнуть и сейчас жутко смердела. Я скорей бросил ее в пепельницу. Следователь смотрел на меня, подперев подбородок кулаком.
– А Иваныч кто? – полюбопытствовал Плешков.
– Вампир.
– Кто, кто? – оторопел он.
– Вампир. Они вместе ко мне пришли. Иваныч и Пискарик. Им жить негде было. Иваныча мать из дому выгнала – он крови, видите ли, боится, а Пискарик – жертва научного эксперимента.
– Знаете, Орловский, много чего я слышал, за свою практику, но такое… Вы сами-то в это верите? – на его лице отражалось откровенное то ли недоверие, то ли любопытство.
– Не верите? Если хотите, то можем пойти ко мне. Я Вас с ними лично познакомлю. – я не понимал его недоверия и потому обижался. Плешков только скептически усмехнулся.
– А вы думаете, что мы еще не были у Вас дома? Были. По долгу службы. – доверительным тоном сообщил он мне. – Никого нет. Только по всему дому валяются пустые банки из-под сгущенного молока, а на балконе – горы пустых бутылок. Всевозможнейших. Странный у Вас вкус…
– Да не у меня, – перебил я его. – А у Иваныча и комара. Один сгущенку лопает, а другой – соки, напитки… А то, что вы их не видели – ни о чем не говорит. Может они спрятались?
Представитель власти только молча качал головой , явно не веря, что от них молено спрятаться. Я распалялся все больше и больше, рассказывал случаи из нашей с Иванычем жизни… Безрезультатно. Он только покачивал да покачивал головой. А моя голова наполнялась пульсирующей болью. То ли от болезни, то ли от моих же воплей, которыми я пытался убедить в своей правдивости этого недоверчивого типа.
– У Вас есть что-нибудь от головы? – резко перескочил я на другую тему, понимая, что зря напрягаю горло.
– Парацетамол пойдет?
– Давайте. – я проглотил таблетку не запивая. Потом откинулся на спинку стула, прикрыв слезящиеся глаза рукой. Скорее всего меня где-то продуло. Нет ничего хуже, чем простудиться летом. Да еще в такой ситуации. Как хорошо было бы подремать сейчас на диванчике. Но голос следователя мешал окунуться в сон.
– Попробуйте рассказать все с самого начала, может тогда все прояснится и мне удастся поверить Вам?
– Рассказ будет долгим, – предупредил я его. Однако поудобнее устроился на стуле, прикурил новую папиросу (несмотря на боль, свившую себе удобное гнездышко в моем черепе) и начал рассказ.
– Все началось с того…
ХХХ
… что Судьба снова взялась за меня: мне упорно не везло. Я уже свыкся с мыслью, что я неудачник. В принципе, если понять это сразу, то жить становится несколько проще: душу не тревожат обиды на судьбу, вопросы "за что", "почему" … Просто живешь, воспринимая удары жизни как само собой разумеющееся.
Развод с женой был предопределен: это стало понятно после нескольких месяцев совместной жизни. Есть одно простое правило: если в семье хоть раз прозвучит слово развод – семье не быть. У нас оно звучало довольно часто. Я не хотел этого. По моему скромному разумению: если поженились, то будьте любезны считаться с сим фактом и друг с другом. Ведь одно из главных человеческих достоинств – умение прощать. В малом. И тем более в серьезном, если это не направлено против семьи… Может, я не прав. Но развод-то есть.
Со временем мне удалось свыкнуться с холостой жизнью. Все дело в умении находить маленькие радости в безрадостном. Хотя бы курево: курю сколько влезет. Лежу, когда хочу, брожу где вздумается и когда вздумается. Даже нашел работу полегче и поденежнее. Из производителя обоев для чужого дяди стал сантехником в коммерческой структуре. Одним словом: жизнь начала нормализовываться…
Но стало происходить странное. На работе. Словно я сделался кому-то неугоден и от меня хотят избавиться. Первым был случай с компрессором. Он сломался. Тогда мы работали на Земледельческой – меняли сантехнику в детской больнице. Вернее на пищеблоке больницы. Надо было пробить несколько отверстий в перекрытии. Для этого-то нам и привезли отбойный молоток и компрессор. Новенький, красненький, с веселенькими посеребренными цилиндрами, он мне почему-то напоминал детскую педальную машину, о которой я так. мечтал в кудрявые детские годы…
Компрессор работал, как часы. Равномерно гудел двигатель, стучали поршни, свистел воздух в камерах. От молоточного "дррр" руки дрожали мелкой дрожью до самой ночи. Все шло гладко дня три. Потом один из цилиндров, почему-то взорвался. Мне досталось по ногам шлангом, от чего я оказался на полу. Пострадавших не было, но была куча машины, стоившей кучи денег (и взорвавшейся в моих руках).
Начальство примчалось через пару часов. Походило кругами вокруг агрегатных кишок, поковыряло пальчиком в железяках и кусках бетона, укоризненно покачало головой как-же-это-ты-так, хлопнуло по плечу: "Да ладно, чудило… " и незаметно исчезло. Скоро был новый компрессор. Но я к нему и не подошел. Чем черт не шутит?
Конечно: рядовой случай на производстве. Я тоже так считал. До тех пор, пока…
ХХХ
Бригада наша разрасталась. Пришли новые люди, работать стало тесно и мы разбились на две параллельные бригады. Бригадиром у нас стал Стас. Человек старой закалки, он обладал отсутствием чувства юмора, огромными знаниями в области сантехники и полным неумением работать быстро. Это был прирожденный руководитель:
– Олег, я забыл молоток (Олег уходил.)… Вадим, идешь за бинтами… Олег, держишь трубу – я пока развожу цемент (цемент разводился, руки при этом измазывались по локоть.)… Вадим, подаешь бинты с раствором, только не забываешь разглаживать. (Вадим при этом нарезал резьбу. Совсем в другом месте.)…
Мы смеялись, когда уже не оставалось сил материться. Безобидный Стасик, Тетенька-Лев, как мы его называли за глаза… Он ничего не замечал, в этом я мог бы поклясться на Библии. А если и замечал, то не от меня. Он не мог представить иной жизни, чем та, которую вел он: размеренную, не отягощенную глобальными проблемами; с единственным лозунгом: « Коммунизм победит! Правда, без моего участия.»
Новый удар нанес именно Тетенька-Лев.
Как-то утром начальство, облагодетельствовав объект своим посещением, сообщило, что я должен собрать инструмент и быть завтра в конторе.
– Зачем? – поинтересовался я с недобрым предчувствием.
– Да, ерунда там. Надо мужикам помочь. Это недолго – всего с недельку.
Неделька растянулась на несколько месяцев. Я помогал всем подряд; я разгребал мусорные завалы; я часто сидел без дела; я…
– Погоди, – говорило начальство, задерганно отмахиваясь. – Народу мало, а работы здесь полно. Вкалываешь здесь.
Здесь явно было нечисто. Со временем, из услышанных краем уха разговоров, я понял: мое теперешнее положение – Стасово дело. Чем ему не угодил именно я – не знаю. Просто он нашептал шефу какую– то дрянь и… Меня убрали. В мою сторону не смотрели; а если и поглядывали, то со странным недоверием, словно я что-то украл, а кража всплыла. Почему?
С каждым днем становилось яснее: меня просто выживают. Терпение мое трещало по швам и готово было вырваться наружу волной безумства. Остановил это только…
XXX
… теплый весенний вечер. Я сидел на кухне, курил в форточку и смотрел на звезды. Люблю этим заниматься! В смысле: курить и смотреть на звезды. Их даль не менее притягательна, чем морская глубина. Но, к несчастью, не все это понимают. Луна еще не взошла, а свет я не включал. В квартире стоял полумрак. И тишина. Только дымовые разводы, беззвучно посовещавшись о чем-то под потолком, достойно вытекали в форточку. Полный комфорт и покой!
Все неприятности и проблемы отошли куда-то в сторону, и в мозгу безраздельно хозяйничал блаженный расслабон.
Неожиданно мое блаженство прервал дробный стук в дверь. Выстукивали ”Спартак – чемпион…” Странно! Гостей я не ждал из-за отсутствия друзей, а жуликов-воров – из-за отсутствия ценностей. Кто бы это?
Стучалась в мою дверь Судьба-Счастье!..
Глянув за дверь, я оторопел. Передо мной стоял человечек, ростом мне по пояс, в грязно-оранжевом балахоне с поднятым капюшоном. Но еще большее изумление вызывало то, что сидело у него на плече. Это был комар. Вернее КОМАРИЩЕ! Он был размером с соседскую болонку и жирный, как чайка, всю зиму кормившаяся отбросами на городской свалке. Комарик переминался с ножки на ножку и что– то нервно попискивал.
– Мозет все-таки даф войти, паразит? – спросила фигура, поднимая голову. Я отступил, непроизвольно делая рукой приглашавший жест. Но, не смотря на удивление, я успел разглядеть незнакомца. На маленьком теле сидела голова состарившегося ребенка с голубыми детскими глазами, полными недетской мудрости и нахальства. Верхнюю губу оттопыривали два клыка цвета незрелого лимона.
Проворно прошмыгнув мимо меня и бросив на ходу, чтобы я закрыл .дверь, человечек, безошибочно сориентировавшись, направился на кухню. Я последовал за ним. На кухне меня ждала странная сцена: малыш, зарывшись в холодильник по пояс, деловито в нем шуровал. Потом, видимо не найдя ничего достойного своего внимания, вылез наружу. Брезгливая гримаска и протяжное «Фуууу» дали представление о его отношении к недрам холодильника. Комара, однако, что-то привлекло в моих продуктах. Он взобрался на бутылку с ликером и стал деловито откручивать крышку.
Такое поведение захватчиков привело меня в себя. По-моему, желание хозяина узнать намеренья незваных посетителей, хозяйничающих в его холодильнике – вполне правомерно. Но главное: кто они?
На мои вопли отозвался человечек. Он почесал макушку и сказал:
– Иванычи мы! А это (неопределенный жест головой в сторону холодильника) – Пискарик.
Так состоялось наше знакомство. Иваныч был… Вампиром. Характерно то, что я сразу поверил в это, но… не испугался. Он. располагал к себе. К тому же не пил кровь. Его рацион состоял из… сгущенки.
– Понимаеф, это беда всей нафей зызни. – говорил он, сидя на полу и сжимая в руке банку молока. Комар в это время, пьяно икая, отвалился от бутылки и устраивался на его ноге. – Нервные мы. А воспитание у нас какое? Знаемо дело – вампирное. В детстве напугали нас фыбко: повела мамка видик смотреть, фильм узасов про вампиров. Такие гадости показывали про нас! А мы маленькие были. Испугались. А мамка, глупая, не поняла всей дуфы нафей ранимой. «Смотри, – говорит. – Все смотрят, дазе дети человечные. А ты боисся.» Мы весь сеанс под креслом просидели. С тех пор крови и боимся. Приходится сгуфенкой пробавляться. А в ней какие витамины?
И мамка прогнала после видика. Говорит: "Бракованый ты. Все вампиры как вампиры – кровь сосут. А ты…” Выгнала…
А с Пискариком другая беда приключилась. Жил он у ученых в лаборатории. Под столом. Так они, гады, на него склянку с какой-то дрянью пролили. Он и вырос. Теперь мается, акселератишко. Хоботок то у него вона какой. Как у слона! Поди проткни им кожу, все равно, что поленом. Пришлось переключиться на "соки и зыдкости всякие" , сказал Иваныч.
Что мне было делать? Они явно набивались гостить. А я не хотел, чтобы они уходили. Было в них что-то от моего детства. Да и от зрелости, от несбывшихся ее надежд. Глядя на детско-взрослые манеры Иваныча, я с горечью понял, что давно мог стать отцом, но… Именно воспоминания о рухнувшей мечте решили дело. Я видел в них замену своему неродившемуся ребенку; и я предложил им остаться. Их одиночество было сродни моему, а жизнь – моим неудачам…
Они остались.
В ту ночь заснуть мне удалось только под утро. Иваныч и Пискарик куролесили по дому: гремели посудой, двигали мебель, хлопали дверками шкафов и холодильника. Одним словом – обживались на новом месте. Как тут уснуть? Будильника я не слышал, так что, если бы не Пискарик – опоздать бы мне на работу. Он так зудел над ухом, что пришлось проснуться. Что творилось в доме! Все вверх дном, ковер наполовину сорван, одежда из шкафа вывалена. Сейчас там покоился Иваныч. Я прикрыл дверцу, чтобы его не тревожить. Пискарик вился вокруг моей головы, жалуясь на свою головную боль. Я обругал его пьянью и поинтересовался, зачем им потребовалось срывать ковер?
– Мне-то где спать? – обиделся комар, – Чем ворчать – надо было ковер лучше прибивать. Только сел на него – как оборвется! Чуть крылья не пообломал! Придется на антресоли спать. А у тебя там такая пылюка! Плохо ты за домом следишь…
Он жаловался на жизнь до тех пор, пока я не ушел. Весь день я думал об этой парочке, и о том, чем они мне приглянулись. А уходя домой, понял: ни разу за день не посетила меня дурная мысль. Было глубоко наплевать на окружающую обстановку, проблемы отошли на второй план. Впервые за довольно длительный срок я рвался домой. Только вчера мы познакомились, а сегодня я не мог без них…
ХХХ
… Пискарик не стал приставать с требованиями ящика. Ему надоело барахтаться в пыли на антресоли и захотелось нормального домика. Как у Иваныча и даже лучшего. Тогда я отправился на мусорку около магазина. А попал к вам!. – закончил я рассказ, устало откидываясь на спинку стула. От выкуренных за время рассказа папирос голова трещала и разваливалась на части, как перезрелый арбуз, и было уже совершенно безразлично: поверят мне или нет. Я хотел к Иванычу.
"Не за пустым ящиком, – зазвенело в голове. – А за ящиком с коньяком. Ты ведь все знал. Даже было очень-очень интересно. Весело. Пискарик что говорил? "Утащи ящик с чем-нибудь. За одно будет, что выпить." Вот ты и утащил. Не ты его, а он тебя лепил, дорогуша."
Я мысленно отмахнулся, не хочу этого знать. Не было ничего. Просто ошибка. Роковая ошибка!
– М-да… – Плешков снял очки, пальцами массируя глаза. – Все это интересно, но,..
– Не верите? – мне было все равно.
– Нет, отчего? А не кажется ли Вам, что вы просто впали в детство и нафантазировали себе целый мир?
– В детство? – меня передернуло. – Хотел бы я впасть в детство. Это была безоблачная пора счастья. Но она закончилась. Закончилась, когда лопнул заяц.
– Заяц?
– Да. Мама подарила его, когда мне было два года. С тех пор, сколько я себя помнил, он был всегда со мной. Это была надувная игрушка, ростом с шестилетнего ребенка. Его голубые уши торчали в разные стороны, как антенны, и когда я их сжимал – они посвистывали, перегоняя- воздух. Но для меня это был голос Голубого Зайца. Мы играли с ним, разговаривали. Даже пели… Он был моим настоящим другом… Но когда я учился уже в восьмом классе – он лопнул. Моя маленькая сестренка ткнула в него булавкой. И хотя
я был взрослым парнем, я всю ночь проплакал. Никто не знал об этих слезах. Я оплакивая его голубые уши, бессмысленной тряпкой лежащие в углу комнаты. Но главное: свое детство, которое, как я понимал, кончилось. Начиналась пора взросления… И неудач. Но тогда я этого не знал, только понимал, что ласковые годы кончились. Бесповоротно… Иваныч вернул меня в то время. Нет, он не вернул меня в детство и не возвратил Голубого Зайца, но дал силы душе, я понял, что нет больше одиночества. Меня снова любят.
Не за то, что я представляю собой какую-то ценность, а за то, что я – именно я, а не кто-то другой. И моя внутренняя пустота заполнена светом… А вы хотите отнять у меня все это, доказать, что все бред. Я не скажу больше, чем сказал. Но крайней мере сегодня. Я устал и хочу домой, у меня болит голова и нет ни малейшего желания общаться с Вами. – я с тоской посмотрел в окно. Солнечный свет слепил. Пришлось отвернуться и снова смежить веки. Плешков раздражал. Не недоверием, а своей непоколебимой верой в правильность и рациональность мира.
В этот момент показалось, что мои клыки, начали удлиняться, вырастая до размера иванычевых. Хотелось броситься на следователя, впиться ему в горло. И сосать, сосать, сосать… Мне с трудом удалось подавить это желание. Но Плешков, видимо, прочел что-то в моих глазах. Это было заметно по тому, как он отстранился от меня.
– Хорошо. Подпишите вот это и можете идти. Пока. Завтра мы снова встретимся, – следователь пододвинул ко мне какие-то бумаги. Я расписался не глядя. В таком состоянии я подписал бы и собственный смертный приговор.
Пока я спускался по лестнице, перед глазами прыгали солнечные белки, в хороводе кружились видения заица, следователя, комара и Иваныча. Чаще всего возникало лицо Иваныча с оскаленными клыками и безумно-влюбленным взглядом. Делалось дурно.
«Чертов дурак, – думал я, потерянно бредя. – Не веришь – не надо, только не суйся не в свое дело. Натравить бы на тебя Иваныча… На работу сообщат, Теперь точно уволят. Куда податься? Все ополчились. За что? Эх, перебить бы гадов! Но куда деться? Куда? Разве что в котельную податься? В ночную смену…»
Постояв в тени крыльца, чтобы глаза привыкли к лучам патлатого солнца, я шагнул в ослепительный мир. Первые же лучи, коснувшиеся кожи, причинили дикую боль, заставившую меня отпрыгнуть в спасительную тень. Тело горело огнем, расплавленной магмой текущим по венам.
Я замер. Новая мысль, пришедшая незванно, ударила в голову бильярдным кием, заставив глаза расшириться от ужаса. Все встало на свои места: недомогание, отсутствие аппетита, солнечный свет… Иваныч… Я слишком сроднился с ним. Слишком породнился. Говорят: любовь – зла… Может, ей положено переходить в злобу?.. О, Господи, нет! Иваныч… Мы слишком сроднились и ты сделал для меня то, чего боялся всю жизнь.
Мысль была проста до безумия :
" НЕЛЬЗЯ В НОЧНУЮ, ВЕДЬ Я ВСЮ ОКРУГУ ПЕРЕКУСАЮ…"
