Kitabı oxu: «Черный Бубен»

Name: Черный Бубен
Author: Валентин Исаков

Şrift:

Роман

Глава 1. Хороший заказ

Ноябрь в Иркутске пахнет углём и мокрым снегом. Над Ангарой, единственной рекой в этих краях, которая не замерзает даже в самые лютые морозы, стоял плотный белый пар, и казалось, что город прилёг на краю чьего-то огромного дыхания. Игнат вышел из подъезда в половине девятого, втянул подбородок в воротник и в десятый раз за утро принялся считать, сколько он должен.

Аренда — двадцать две тысячи. Рассрочка за ноутбук — шесть восемьсот. Маме на лекарства — пять. Интернет, свет, еда, проезд. Выходило столько, что цифры в голове начинали расползаться, как чернила под дождём.

«Заказы будут, — сказал он себе. — Всегда были».

Заказы действительно были, но мелкие. Три месяца Игнат Савельев, двадцати девяти лет, фрилансер-маркетолог, перебивался тем, что настраивал рекламу стоматологиям, мастерам по ремонту квартир и одной сети шашлычных. Платили вовремя не все, а хорошо не платил никто. Он давно привык к мысли, что справедливость в его профессии измеряется количеством кликов, и справедливость эта не в его пользу.

Но дело было не только в деньгах. Игнат знал про себя одну неприятную вещь: он слишком хорошо умел своё ремесло. Он понимал, что люди покупают не товар, а облегчение. Не зубную коронку, а конец страха перед кабинетом. Не ремонт, а надежду, что в доме наконец станет тихо. Достаточно найти человека в ту минуту, когда ему страшнее всего, и сказать нужные слова. Это работало безотказно. И каждый раз, когда это работало, где-то под рёбрами у Игната оставалась крохотная царапина, которую он старательно не замечал.

Иногда по утрам, как сегодня, ему вспоминался дед.

Мамин отец был рыбаком из маленького посёлка на Байкале. Когда Игнату исполнилось девять, дед впервые вывел его на лёд: огромный, прозрачный, с чёрными трещинами глубоко внутри, словно кто-то нарисовал под ногами карту незнакомой страны. Лёд гудел и пел, то низко, то тонко, и мальчишка вцепился в дедов рукав так, что побелели пальцы.

— Не бойся, Игнашка, — сказал дед. — Лёд врать не умеет. Он или держит, или не держит. Ты его только слушай.

Потом, сидя у лунки, дед рассказывал про настоящих шаманов. Про Ольхон, про мыс, где, по преданию, живёт хозяин острова, про стариков, которые никогда не просили платы раньше, чем помогли.

— Кто сначала берёт, потом лечит, тот не лечит, — сказал дед и сплюнул в чёрную воду. — Это торговля.

Игнат запомнил. Он вообще запоминал всё, что говорил дед, хотя и не думал, что это когда-нибудь пригодится.

Телефон завибрировал в кармане, когда подошла маршрутка. Незнакомый аккаунт в мессенджере. На аватарке — чашка кофе на подоконнике, за которым угадывался заснеженный двор.

«Добрый день, Игнат! Вас рекомендовал Вадим, вы вели рекламу его клиники. Есть интересный проект по продвижению на Авито. Удобно обсудить сегодня?»

Игнат прочитал сообщение дважды. Вадим, хозяин той самой клиники, был скуповат, но людей зря не рекомендовал. Он протиснулся в маршрутку, встал между женщиной с огромной клетчатой сумкой и мальчишкой в наушниках, и окна тут же запотели от дыхания пассажиров. Он набрал: «Добрый! Могу после двух».

Ответ пришёл мгновенно, как будто человек на том конце всё это время держал телефон в руке.

«Отлично. Меня зовут Диана. Предлагаю встретиться лично. Кофейня на Карла Маркса, в три. Угощаю».

Подпись под сообщением гласила: «Диана, менеджер агентства „Ветер Севера“». Название было красивое, дорогое и ни о чём. Именно такие названия придумывают, когда хотят, чтобы человек не успел задать вопрос.

О таком агентстве Игнат никогда не слышал. Но слышать он мог не обо всём, а кофе ему обещали бесплатный.

Маршрутка ползла по мосту, и он протёр ладонью запотевшее стекло. Внизу медленно, как живое, клубилось белое облако над тёмной водой. Остаток утра Игнат провёл за работой: правил объявления для шашлычной, отвечал на письма, торговался с заказчиком из-за трёх тысяч. И каждые десять минут ловил себя на том, что думает о незнакомом проекте. Деньги, которые ещё не пришли, всегда звучат громче тех, что уже лежат на карте.

Без четверти три он шёл по улице Карла Маркса мимо старых деревянных домов с резными наличниками, которые стояли, чуть накренившись, как усталые старики, переживавшие и не такие зимы. Кофейня пряталась в полуподвале бывшего купеческого особняка. Игнат толкнул тяжёлую дверь, и тёплый воздух с запахом корицы и жжёного сахара ударил ему в лицо.

Диана сидела в глубине зала, у окна, из которого были видны только ноги прохожих, торопливо шагавших по тротуару. Светлое пальто на спинке стула, шарф цвета топлёного молока, ногти цвета спелой сливы. Перед ней стоял высокий стакан с чем-то прозрачным, и за весь разговор она ни разу к нему не притронулась. Телефон лежал экраном вниз.

Игнат отметил это машинально. Он привык читать клиентов так, как другие читают таблицы: где цифры, а где то, что стоит за цифрами. У Дианы не было ни того ни другого. Гладкая поверхность, на которой не за что зацепиться глазу.

— Игнат? Садитесь, не стесняйтесь. Я уже заказала вам американо, Вадим сказал, вы другого не признаёте.

Игнат сел. Ему стало слегка не по себе от того, что кто-то узнал про его американо раньше, чем он успел представиться, но он отогнал это чувство. Деньги не любят подозрительных.

— Расскажите, что за проект, — сказал он.

— Продвижение мастера. — Диана произнесла это так, будто речь шла о парикмахере. — Очень занятого, очень известного в узких кругах специалиста. Ей нужно выйти на более широкую аудиторию. Авито, объявления, ведение профиля, работа с откликами, аналитика. То, что вы умеете.

— А что за мастер?

— Целительница. Потомственная шаманка. — Диана чуть наклонила голову. — Ульяна Баргузинская. Пятое поколение, корни из Забайкалья.

Игнат невольно хмыкнул, и Диана тут же приподняла бровь.

— Что-то не так?

— Нет-нет. Просто в Иркутске шаманов на Авито, наверное, больше, чем стоматологов.

— Вы правы. Рынок конкурентный. Поэтому нам и нужен хороший специалист, а не кто попало.

Она достала из сумки тонкую папку и положила на стол. Не пластиковую, а картонную, с тиснением в виде завихрений ветра. Игнат подумал, что на одну такую папку у агентства ушло больше денег, чем у него на неделю жизни.

— Результаты есть? — спросил он. — Мне нужно понимать, что именно я продаю.

— Результаты бывают разные. — Диана улыбнулась, и улыбка её не сдвинулась ни на миллиметр. — Люди приходят с тем, что у них болит. Мы даём им надежду. Разве это плохо?

Она спросила это так мягко, что возразить было нечего. Игнат отвёл глаза к окну, где мелькнули чьи-то красные ботинки и скрылись.

— Условия простые, — продолжила Диана. — Сто двадцать тысяч в месяц фиксированно. Плюс тысяча рублей за каждую квалифицированную заявку. Оплата авансом, первые два месяца сразу.

У Игната дёрнулся уголок рта. Его обычная ставка за такой объём работы была сорок.

— Это... очень щедро.

— Мы ценим тех, кто умеет молчать, — мягко сказала Диана. — У мастера много клиентов, среди них люди известные. Все заявки идут через нас, лично с ней вам встречаться не нужно. Она не любит публичности и принимает только в уединении. Вам понадобятся только материалы.

— То есть мне не придётся с ней разговаривать?

— Зачем? Вы же не будете её лечить. — Диана чуть подалась вперёд. — Вы будете её продавать.

Фраза повисла в воздухе. Игнату она почему-то не понравилась, и он не сразу понял почему. Может быть, из-за слова «продавать». С детства он не любил, когда людей и их беды называют товаром.

— А почему именно я? — спросил он. — В городе полно агентств.

— Вадим показал мне ваши объявления. — Диана посмотрела на него долгим внимательным взглядом. — Вы умеете сказать так, чтобы человек захотел позвонить. Вы находите то место, где у него болит, и нажимаете ровно настолько, насколько нужно. Это редкий дар, Игнат.

Комплимент ударил точно в ту самую царапину под рёбрами. Игнат улыбнулся, как улыбаются, когда не знают, обижаться или благодарить.

Он выпил кофе. Подумал о матери и её лекарствах. О рассрочке. О квартире, за которую платить через неделю. О деде, сплёвывающем в чёрную воду.

— Хорошо, — сказал он. — Попробуем.

Диана не стала изображать радость, и это было странно. Она просто кивнула, как будто никогда не сомневалась.

— Договор пришлю вечером. Аванс придёт на карту сразу после подписи.

Уходя, она оставила на столе чаевые, купюру, которой хватило бы Игнату на три обеда. Он смотрел ей вслед сквозь стекло: светлое пальто, ровная спина, шаги человека, у которого всё под контролем. На углу она достала телефон, впервые за весь разговор перевернув его экраном вверх, и, не оглядываясь, свернула за здание.

К вечеру выпал первый настоящий снег. Он ложился на подоконник крупными ленивыми хлопьями, и в свете фонаря двор Байкальской улицы казался декорацией к чужому, слишком красивому сну.

Мама позвонила в семь, как всегда.

— Ты поел?

— Поел, мам.

— Не ври, я слышу. У тебя голос голодный.

Игнат рассмеялся и сел на подоконник, глядя, как внизу кто-то тащит санки. Они поговорили о таблетках, о соседке, у которой опять потекла крыша, о том, что в Листвянке уже встал лёд.

— Как работа? — спросила мама.

— Нормальный заказ взял. Хороший.

— Хороший — это когда платят?

— Это когда платят, мам, — ответил он и услышал, как легко и ловко это прозвучало. Он умел так говорить. Он зарабатывал этим на жизнь.

Положив трубку, он поставил чайник, переоделся в старый свитер с вытянутыми локтями и только после этого открыл папку.

В ней были распечатки и флешка. Он вставил её в ноутбук. Внутри обнаружились аккуратные папки: «Фото», «Тексты», «Отзывы», «Скрипты общения».

Тексты были написаны хорошо. Игнат признал это, хотя привык критиковать чужое. «Ульяна Баргузинская — потомственная целительница в пятом поколении. Принимает людей, потерявших опору. Снимает порчу, возвращает удачу, помогает в делах сердца и денег. Результат с первого сеанса». Фразы скользили, как отполированная галька: ни одной лишней эмоции, ни одного слова, за которое можно зацепиться.

В папке «Отзывы» лежало сорок текстовых файлов. Он открыл первый:

«Обращалась в сложный период. Муж ушёл, работа пропала, не видела выхода. После сеанса у Ульяны всё изменилось за три недели. Благодарю от всего сердца. Анна, 43 года».

Второй, третий, десятый. Разные «имена», разный «возраст», одна и та же интонация. У Игната на секунду свело желудок.

«Это маркетинг, — сказал он себе. — Так делают все. Отзывы закупают, подкручивают, пишут сами. Вадим вон тоже пятьдесят отзывов нарисовал, и ничего».

Но то были отзывы про стоматолога. Про зубы. Про пломбы. А здесь люди писали про мужей, потери и выход из тупика. Игнат подумал об этом и тут же отмахнулся. Из любопытства он открыл «Скрипты общения» и пробежал глазами первую страницу. Заголовок гласил: «Работа с сомнениями клиента». Ниже шла строка, от которой по спине прошёл неприятный холодок:

«Если человек сомневается, спросите, кому он доверяет больше: мастеру или своему страху».

Он закрыл документ. Завтра, решил он. Всё завтра. Чайник за стеной щёлкнул, и Игнат вернулся к экрану и открыл «Фото».

Ульяна Баргузинская смотрела на него с первого снимка. Женщина лет пятидесяти, тёмные волосы под платком, шаль с узором, бубен в руках. Лицо спокойное, умное, чуть усталое. Взгляд такой, что хочется довериться. Хороший кадр, профессиональный. Игнат, повидавший сотни рекламных фото, оценил его сразу: свет мягкий, фон размыт, композиция продумана до последнего миллиметра.

Он открыл следующую фотографию, потом ещё одну. И уже собирался закрыть папку, когда заметил на последнем снимке нечто странное.

В правом нижнем углу, на самой границе кадра, виднелась тонкая бледная полоса, будто кто-то в спешке обрезал изображение, но не до конца. Игнат машинально увеличил масштаб. Полоса оказалась обрывком чего-то, похожего на надпись, но разобрать он не смог ни буквы.

«Артефакт сжатия, — подумал он. — Или обрезали криво».

Он откинулся на спинку стула. И в эту секунду телефон на столе коротко загудел.

«Поступление на карту: 240 000 ₽».

Игнат смотрел на эти цифры и чувствовал, как отпускает напряжение, державшее его плечи последние три месяца. Он выдохнул и почти рассмеялся. А потом пришло второе сообщение, от Дианы, всего одна строка:

«Мастер рада, что вы с нами. Она уже много о вас слышала».

Игнат перечитал его раз, другой, третий. Он не встречался с мастером. Он не называл своего имени ни одному человеку, кроме Дианы. Он даже договор ещё не подписал.

За окном медленно падал снег. Где-то там, за городом, за лесом и горами, лежал Байкал, чёрный и неподвижный, и лёд на нём гудел сейчас так же, как гудел когда-то под ногами девятилетнего мальчика.

«Лёд врать не умеет, — говорил дед. — Ты его только слушай».

Игнат слушал. И впервые в жизни не был уверен, что лёд, на который он ступил сегодня, его выдержит.

Глава 2. Тихие деньги

Игнат проснулся за минуту до будильника и сразу вспомнил: деньги.

Он нашарил телефон, открыл банковское приложение и несколько секунд просто смотрел на цифру. Двести сорок тысяч рублей. Не сон, не ошибка, не розыгрыш. Они лежали на счёте тихо и тяжело, как кирпичи в основании дома.

Потом он вспомнил вторую строчку, ту, что пришла вечером. «Она уже много о вас слышала».

— Ерунда, — вслух сказал Игнат потолку. — Вадим наболтал. Город маленький, все друг друга знают.

Потолок промолчал. Он вообще был не из разговорчивых.

Игнат встал, сварил кофе в старой турке с отбитой ручкой и, пока кофе поднимался шапкой, сделал то, о чём мечтал три месяца. Закрыл рассрочку за ноутбук. Оплатил аренду на полгода вперёд, и хозяйка квартиры, которая обычно отвечала на его сообщения через сутки, перезвонила через четыре минуты и назвала его «Игнатушкой». Погасил долг по интернету. Заказал на дом продукты, настоящие, не те, что берут в конце месяца со скидкой «последний день срока».

К десяти утра он был человеком, у которого нет долгов. Ощущение оказалось странным. Он ждал, что станет легко, как после долгой болезни. Но вместо лёгкости в груди поселилась тишина, и от неё немного звенело в ушах.

«Привыкну, — решил Игнат. — Просто отвык».

Он оделся и вышел на улицу.

Мама жила в хрущёвке на улице Лермонтова, на пятом этаже без лифта. Игнат поднимался с двумя тяжёлыми пакетами и на каждом пролёте слышал, как за дверями живёт чужая жизнь: где-то жарили лук, где-то ругались из-за пульта от телевизора, где-то плакал ребёнок. Дом пах борщом, сыростью и старым линолеумом. Игнат любил этот запах и не признался бы в этом никому.

Галина Петровна открыла дверь раньше, чем он дотянулся до звонка. Маленькая, прямая, в вязаной кофте, с седыми волосами, собранными в тугой пучок, она смотрела на сына так, как смотрела всегда: сначала на лицо, потом на руки, потом снова на лицо.

— Ты чего с пакетами? Праздник какой?

— Праздник, мам. Заходи в собственный дом, а то холод напустим.

Он выложил на кухонный стол всё сразу: лекарства, которые она берегла и принимала через день, чтобы хватило подольше, курицу, творог, мандарины, плитку шоколада и новый тонометр в красивой коробке. Мама молча смотрела на всё это, как на выставку.

— Игнаша, — сказала она наконец очень тихо. — Откуда?

— Заказ. Большой. От агентства.

— Какого агентства?

— Рекламного. Продвигаю одного специалиста.

— Какого специалиста?

Игнат понял, что отвертеться не получится. Мама умела допрашивать так, что следователи отдыхали.

— Целительницу, — сказал он и сам услышал, как нелепо это прозвучало на кухне с пожелтевшими занавесками. — Ну, народную. Шаманку.

Галина Петровна поставила чайник на огонь и повернулась к нему. Лицо у неё стало сухим и внимательным.

— Шаманку? В Иркутске? На рекламе?

— Мам, это работа. Такая же, как любая.

— Любая, — повторила она. — Нина Фёдоровна с третьего этажа тоже ходила к одной такой «любой». Отдала три месяца пенсии. Сказали, порчу снимут с мужа. Муж у неё, между прочим, давно на кладбище.

Игнат невольно усмехнулся, но мама не улыбнулась.

— Твой дед говорил, — продолжила она, разливая чай, — что у настоящего лекаря перед порогом очередь отчаявшихся, а у шарлатана очередь клиентов. Разницу чувствуешь?

— Чувствую, мам. Я не лечить буду. Я буду рекламу настраивать.

— Угу. — Она села напротив, обхватила чашку ладонями. — Реклама — это когда ты за людей говоришь. А если ты за них говоришь, то и отвечаешь немного за них, нет?

Игнат хотел возразить. У него было готово красивое объяснение про рынок, спрос и свободу выбора. Он репетировал его много раз, и оно всегда звучало убедительно. Но сейчас, на этой кухне, под тиканье старых часов, слова почему-то не шли.

— Я посмотрю, мам, — сказал он вместо этого. — Если что не так, брошу.

— Вот и хорошо.

Она погладила его по руке, быстро, сухо, и тут же встала проверять, не остыл ли чайник. Разговор был закончен. Но Игнат ещё долго чувствовал на запястье след её пальцев, как будто она положила туда невидимую печать.

Договор пришёл на почту в одиннадцать сорок.

Письмо было вежливым, без единой ошибки и без единой лишней запятой. «Игнат, добрый день! Направляем договор для подписания. Просим вернуть в течение суток. Диана». К нему прилагался файл на одиннадцать страниц.

Игнат читал его в маршрутке, прижавшись лбом к холодному стеклу. Заказчиком значилось общество с ограниченной ответственностью «Вектор-Норд», ничего ему не говорившее. Предмет договора: «информационно-рекламные услуги по продвижению услуг физического лица на онлайн-площадках». Сумма, сроки, порядок оплаты. Всё сухо, чисто, обыкновенно.

До шестой страницы.

На шестой начинался раздел «Конфиденциальность», и он занимал сразу три страницы. Исполнитель обязуется не разглашать сведения о заказчике, его клиентах, деятельности и «любой иной информации, ставшей известной в ходе оказания услуг». Срок обязательства не ограничен. Неустойка за нарушение пятьсот тысяч рублей. За каждый случай.

Игнат присвистнул про себя. За каждый.

Дальше шло ещё интереснее. «Исполнитель не вправе вступать в прямой контакт с клиентами Заказчика». «Исполнитель не вправе устанавливать личность и местонахождение лиц, чьи услуги он продвигает». «Исполнитель подтверждает, что ознакомлен с характером продвигаемых услуг и не имеет претензий к их содержанию и качеству». И наконец: «Заказчик вправе в одностороннем порядке расторгнуть договор в любой момент без объяснения причин».

Игнат дочитал до последней строчки и несколько секунд смотрел в окно. Мимо проплывал рынок, облепленный людьми в тёмных куртках, как скворечник скворцами.

Это был странный договор. Не плохой, не злой. Просто слишком аккуратный. Такие документы пишут юристы, которые делают это не в первый раз и знают, где обычно спотыкаются люди.

Он вспомнил, что никогда в жизни не читал пользовательские соглашения до конца, и никто от этого не умер.

«Ну что, — спросил он себя. — Будешь делать вид, что ты герой? У тебя только что закрылись все долги».

В голове прозвучал голос деда: «Кто сначала берёт, потом лечит...» Игнат тряхнул головой, как будто хотел стряхнуть с волос воду. Дед говорил про шаманов. А он, Игнат, никого не лечит. Он занимается рекламой.

На остановке он вышел, нашёл скамейку под козырьком, достал телефон, открыл договор и поставил пальцем на экране размашистую закорючку, как в школе на дневнике, и отправил.

Ответ пришёл через десять секунд, будто Диана сидела над ящиком почты с занесённой рукой.

«Принято. Добро пожаловать в команду».

И тут же вторым сообщением: «Рабочий чат и первые материалы пришлю через час. Начинаем завтра с утра».

Игнат убрал телефон в карман. Над остановкой кружили вороны, чёрные и громкие, как рваные клочки ночи. Одна уселась на столбе и уставилась на него бусиной глаза.

— Чего смотришь? — буркнул Игнат.

Ворона склонила голову. Потом расправила крылья и сорвалась вниз, прямо в густой белый пар, поднимавшийся от реки.

Он долго смотрел ей вслед.

Утро следующего дня началось с того, что телефон запищал в семь пятьдесят пять. Игнат ещё лежал в постели, но уже знал: это она.

«Доброе утро! Добавила вас в рабочий чат. Все материалы внутри. Жду первых объявлений до обеда. Д.»

В чате «Ульяна / Продвижение» оказалось четыре человека. Диана. Некий Макс, который представился «администратором площадок» и, судя по аватарке, любил машины и считал это личностью. И Руслана, «старший оператор службы записи». Она написала только одно слово: «Здравствуйте!», с тремя восклицательными знаками, и Игнат сразу представил голос: быстрый, тёплый, чуть сладкий, как карамель на морозе.

Макс выдал логины к аккаунту на Авито, уже оплаченному, уже «прогретому», уже с десятком старых объявлений, как у человека, который давно в деле. Диана выдала ему подробную карту задач, а Руслана сообщила, что все звонки и сообщения от клиентов принимает «служба записи», а Игнату нужно лишь «обеспечить поток».

Игнат прочитал слово «поток» и почувствовал привычный профессиональный азарт. Это было знакомо, как запах сварочной проволоки для сварщика. Задача была ясна. Поток он обеспечивать умел.

К обеду у него было готово восемь объявлений. Он вложил в них всё, что знал. Подобрал заголовки, которые цепляют взгляд на ходу. Переписал тексты так, чтобы они звучали не как реклама, а как тихий голос внутри головы. Расставил фото в нужном порядке, чтобы взгляд «Ульяны» встречал человека в первую же секунду. Подогнал категории, ключи и время выхода. Настроил продвижение так, чтобы объявления оказывались перед людьми именно в те часы, когда им особенно одиноко: поздно вечером и перед рассветом.

Последнее решение пришло само, почти без его участия. Он вдруг подумал: «Кому нужна шаманка в три часа дня? Она нужна в три часа ночи». И тут же поморщился. Мысль оказалась слишком точной. Такой, о которой потом хочется не вспоминать.

Он отправил всё в чат. Через две минуты пришёл ответ от Дианы: «Идеально. Вы лучше, чем нам говорили».

«А кто говорил?» — хотел спросить Игнат. Но не спросил.

Первый день принёс четырнадцать заявок.

Второй — двадцать девять.

На третий день Игнат сидел над таблицей и никак не мог избавиться от ощущения, что смотрит не на цифры, а в бездонный колодец, из которого кто-то, незаметный и терпеливый, вытягивает ведро за ведром.

Тридцать семь. Тридцать семь человек за сутки написали или позвонили «Ульяне». Игнат десять лет работал в рекламе и видел немало удачных кампаний, но чтобы вот так, с первых дней, будто объявления не продвигались, а притягивали людей на какой-то невидимой верёвке...

Он сам не заметил, как открыл вторую вкладку. Макс предоставил ему доступ к таблице «Лиды», где фиксировались все обращения. Для оптимизации, пояснил он. Чтобы Игнат понимал, «какие объявления работают лучше».

Таблица выглядела безобидно. Имя, возраст, город, дата обращения. И несколько колонок, от названий которых у Игната сперва похолодели пальцы, а потом стало душно: «тема», «состояние», «приоритет» и «статус».

Он прочитал первую строку. «Марина, 38, Ангарск. Развод, одиночество. Приоритет B. Записана».

Вторая. «Олег, 52, Иркутск. Долги, угрозы кредиторов. Приоритет A. Записан».

Третья. «Нина, 67, Шелехов. Вдова. Потеряла мужа в сентябре. Приоритет A. Внесла предоплату».

Четвёртая. «Антон, 44, Усолье. Болезнь жены, онкология. Приоритет A. Внёс предоплату».

Пятая. «Галина, 59, Иркутск. Сын в беде. Приоритет A. Готова платить любую сумму».

Игнат отодвинулся от стола. Кофе в кружке давно остыл и подёрнулся плёнкой, как ледок на луже.

Он смотрел на строки и думал: «Любую сумму». Эти слова не должны были быть записаны в таблице. Они должны были остаться в чьей-то душе, в закрытой комнате, где человек разговаривает с собой, когда все уже спят. А их аккуратно перенесли в ячейку, раскрасили зелёным и поставили рядом значок: «Записана».

Он написал Диане. Пальцы сами подбирали вежливые слова:

«Диана, зачем мне видеть приоритет и состояние клиентов? Мне вроде бы это не нужно для работы».

Ответ пришёл через минуту.

«Для аналитики, Игнат. Чтобы понимать качество аудитории. Какие объявления привлекают тех, кому действительно нужна помощь. Вы же понимаете: если объявление собирает случайных любопытных, это пустая трата бюджета. А если оно находит людей в настоящей беде, значит, оно честно выполняет свою задачу».

Игнат прочитал и ощутил странный привкус во рту. Он был металлический, как будто он дотронулся языком до батарейки.

В этом тексте не было ни одного неправильного слова. «Находит людей в настоящей беде». Звучало почти благородно. Но он вдруг ясно увидел то, что стояло за этой формулой. Его работа, его умение, его гордость — всё это теперь будет измеряться тем, насколько точно он находит тех, кому хуже всех.

Приоритет A. Чем больше человек в отчаянии, тем выше оценка. Чем выше оценка, тем лучше его работа.

«Это не я, — подумал Игнат. — Я просто рекламщик. Кто виноват, что у людей беда?»

Мысль была удобной, как мягкое кресло. Он сел в неё поглубже и закрыл ноутбук.

В среду вечером Макс прислал в чат аудиофайл.

«Послушайте для понимания аудитории. Это звонок по вашему объявлению №4. Хорошая конверсия, хочу, чтобы вы видели результат».

Игнат надел наушники. Сначала в них стоял только шорох, потом кто-то откашлялся, и зазвучал старческий голос, неуверенный и дрожащий, как свеча на сквозняке.

«Алло... Это Ульяна? Мне сказали позвонить... Я по объявлению...»

«Здравствуйте, дорогая, — ответил другой голос, и Игнат сразу узнал Руслану, ту самую, с тремя восклицательными знаками. Сейчас в её речи не было ни одного. Она говорила тихо, нежно и бесконечно участливо. — Ульяна сейчас в уединении, но она уже почувствовала ваш звонок. Расскажите, что у вас на душе».

Пауза. Дыхание. Потом старуха заговорила, сбивчиво, перескакивая с одного на другое: про дочь, которая не звонит уже второй год, про внучку, которую она ни разу не видела, про пустую квартиру, где по ночам слышно, как капает кран.

Руслана не перебивала. Она лишь изредка вставляла тихое: «Да... я понимаю... я слышу вас...» Игнат поймал себя на том, что кивает в такт её голосу, и на секунду снял наушники, как будто они стали горячими. Потом надел снова.

«...и я уже не знаю, к кому идти, — закончила старуха, всхлипнув. — Врачи говорят, нервы. А я думаю, может, это что-то другое...»

«Вы правильно думаете, милая. Мастер видит такое сразу. Над вашим родом лежит тень, но её можно убрать. Главное, не оставаться одной. Мы будем с вами. Первая встреча совсем небольшая. Я запишу вас на четверг».

«А сколько... сколько это?..»

«Не думайте об этом сейчас, дорогая. Главное, что вы позвонили».

Запись оборвалась. Игнат сидел и смотрел в тёмный экран, где отражалась его собственная неподвижная фигура. Он не услышал в этом разговоре ни одного плохого слова. Ни угрозы, ни обмана, ни крика. Только тепло. Много тепла. Столько, сколько бывает у человека, который долго не слышал ласки и готов отдать за неё всё, что у него есть.

В чате пискнуло.

«Правда, хорошо? — написал Макс. — Конверсия в запись семьдесят процентов. Это ваша работа, между прочим. Объявление №4. Вы нашли ту самую интонацию».

Игнат перечитал сообщение три раза. Потом встал, налил воды и выпил залпом, не чувствуя вкуса. «Ваша работа». «Та самая интонация». Он писал этот заголовок в три часа ночи на кухне, с усталой улыбкой, и даже немного гордился им.

На балконе было холодно. Он прислонился лбом к ледяному стеклу и стоял так, пока не онемели пальцы. Ему вдруг захотелось позвонить кому-нибудь, всё равно кому, и сказать вслух: «Я нашёл интонацию». Просто чтобы услышать, как это звучит со стороны.

Не позвонил. Звучало слишком мерзко даже в мыслях.

В пятницу пришла премия.

Тридцать одна тысяча рублей, ровно по тысяче за каждую «квалифицированную заявку» в день, когда их набралось тридцать одна. Диана объяснила, что «квалифицированной» считается та, где клиент дошёл до записи. Игнат заметил, что числа в её отчёте и в его таблице не совпадают, но спорить не стал. Лишние деньги не обижают, а вопросов он уже и так накопил достаточно.

Он купил себе пальто. Тёмно-серое, шерстяное, в магазине на Урицкого, где продавщица с первого взгляда определила размер и назвала его «молодым человеком». Вышел на улицу, поймал своё отражение в витрине и не сразу узнал. Из стекла на него смотрел собранный, уверенный мужчина с ровной спиной и спокойными глазами. Таких обычно берут в рекламу, чтобы показывать, как выглядит успех.

За его плечом, в глубине витрины, отразилась женщина с коляской, потом старик с палкой. И вдруг Игнат понял, что на самом деле похож на ту самую Ульяну на фотографиях: ухоженный, выверенный, красивый и совершенно пустой.

«Хватит, — сказал он отражению. — Просто хорошее пальто».

В тот же вечер Макс написал в чат:

«На странице Ульяны появились новые отзывы. Обновите, пожалуйста, превью в карточках».

Игнат открыл профиль. Девятнадцать новых отзывов за сутки, все с пятью звёздами, все от разных людей, с настоящими аватарками и историями. Он начал читать.

«Ульяна почувствовала мою боль, ещё не услышав голоса».

«Она назвала то, о чём я не рассказывал никому».

«После первого обряда я впервые за год уснула без таблеток».

Он читал и читал, и у него опять потянуло под рёбрами. Никто из этих людей не был ему знаком, но он почему-то мог бы поклясться, что интонация всех этих отзывов ему уже известна. Он видел её в той самой папке, в сорока файлах с «Анной, 43 года». Только теперь она вышла из текстовых документов и надела чужие лица.

Он набрал в чат: «Кто это пишет? Это реальные клиенты?»

Тишина длилась минут пять. Потом ответила Диана:

«Довольные клиенты, Игнат. Не забивайте голову. Ваша задача — продвижение».

И следом, отдельной строкой, уже без смайлов:

«Просим вопросы по отзывам в рабочий чат не выносить. Пишите мне лично».

Игнат смотрел на экран и чувствовал, что что-то только что сдвинулось. Как лёд на реке перед ледоходом: ещё ничего не видно, но уже слышно, как внизу гудит вода.

Без десяти одиннадцать телефон зазвонил. Не пискнул сообщением, а именно зазвонил, глухо и настойчиво, медленно ползя по столу к краю. На экране светилось одно слово: «Диана».

Игнат смотрел на него до четвёртого гудка. Потом выдохнул, как перед прыжком в холодную воду, и ответил.

— Добрый вечер, Игнат. Не разбудила?

Голос у неё был домашний, мягкий, чуть усталый. Таким голосом говорят с близкими поздно вечером, когда уже можно снять каблуки.

— Нет, я не сплю.

— Вот и хорошо. Я прочитала ваше сообщение в чате. Про отзывы. — Пауза. — Знаете, я совсем не сержусь. Наоборот, мне нравится, что вы внимательный. Но мне показалось, что лучше объяснить всё голосом, по-человечески, а не в переписке.

— Я слушаю.

— Мы работаем с очень чувствительной аудиторией, Игнат. Многие наши клиенты не привыкли писать. Им трудно подобрать слова, они стесняются, боятся ошибок. Поэтому мы им помогаем. Составляем текст вместе с ними, а потом они просто нажимают кнопку. Это обычная практика. Так делают клиники, адвокаты, школы.

— Но те отзывы не похожи на...

— На что?

Он замялся. Слова вдруг оказались неудобными, как чужая обувь.

— На живых людей.

В трубке тихо хмыкнули. Не зло. Скорее так, как смеются над забавным замечанием ребёнка.

— Игнат, а что такое живой человек? Все мы немного повторяем одни и те же слова. «Спасибо», «помогло», «рекомендую». Разве нет?

— Нет, — упрямо сказал он. — «Она назвала то, о чём я не рассказывал никому». Так не говорят шесть человек подряд.

Молчание затянулось. Игнату показалось, что за стеной у соседей кто-то включил воду, и этот ровный шум стал почему-то слишком громким.

— Я напомню вам пункт семь-три, — сказала Диана совершенно ровным тоном. — «Исполнитель подтверждает, что ознакомлен с характером продвигаемых услуг и не имеет претензий к их содержанию и качеству». Вы подписали это добровольно, в полном здравии и, насколько я помню, с улыбкой.

— Я не предъявляю претензий. Я интересуюсь.

— Интерес — прекрасное качество. Любопытство — тоже. — Голос её не изменился ни на тон, но что-то в нём вдруг стало очень тонким, как лёд у берега. — Только у любопытства всегда есть цена, Игнат. Не денежная, нет. Человеческая. Любопытным людям приходится много ходить. На встречи, на беседы, иногда по кабинетам. Это утомительно, поверьте мне. Я бы очень не хотела, чтобы вам пришлось этим заниматься.

Игнат медленно опустился на стул. Спина стала липкой.

— Это угроза?

— Господи, нет! — Диана рассмеялась, тепло и искренне, как будто он сказал что-то очень милое. — Это забота. Я о вас переживаю. Кстати, как здоровье Галины Петровны? Вы вчера были так нагружены пакетами. Пятый этаж без лифта на Лермонтова, наверное, тяжело ей подниматься с её давлением?

Всё, что было в комнате, остановилось. Часы на стене, шум воды за стеной, сам воздух.

Про мамино давление он не говорил никому. Тонометр он купил в аптеке, расплатился наличными и унёс в обычном пакете.

— Откуда вы знаете? — спросил Игнат. Голос получился чужим, сухим, как бумага.

— Макс проезжал мимо, увидел вас у подъезда. Он очень внимательный молодой человек, любит присматривать за нашими сотрудниками. Не принимайте близко к сердцу. Это просто забота. Кстати, пальто у вас великолепное. На Урицкого брали? Хороший магазин. Я там тоже люблю бывать.

Игнат молчал. В трубке было слышно тихое дыхание, ровное и спокойное, и ему отчаянно захотелось выбросить телефон в форточку, в холод, в белый пар над рекой.

— Не буду вас задерживать, — сказала Диана. — Выспитесь. Завтра у нас очень большая заявка в работе, нужна ваша свежая голова. И, Игнат...

— Да?

— Вы действительно очень хороший специалист. Мне было бы жаль потерять вас.

Короткие гудки. Он ещё несколько секунд держал телефон у уха, потом положил на стол очень аккуратно, как кладут что-то хрупкое или опасное. Встал, прошёл к двери и проверил замок. Проверил ещё раз. Потом подошёл к окну и выглянул во двор.

Двор был пуст. Фонарь освещал детскую площадку, на которой одиноко покачивались качели. Снежинки падали и таяли на тёмном асфальте. Ничего не двигалось.

Но Игнат ещё долго стоял, не отрывая взгляда от темноты, и мысленно твердил одну и ту же фразу: «Они знают, где живёт мама. Они знают, где живёт мама».

Костю Игнат знал с шести лет. Они вместе лазили по гаражам на Байкальской, вместе разбивали окна мячом и вместе получали за это по ушам. Потом Костя ушёл в фотографию, Игнат в рекламу, и оба считали, что занимаются почти одним и тем же: красиво показывают людям то, что людям хочется видеть.

Встретились в субботу в «Позной», маленькой забегаловке рядом с рынком, где пахло луком, бульоном и мокрыми куртками. Игнат пришёл первым, занял столик у окна и заказал две порции поз, хотя Костя всегда съедал пять и ещё просил добавки.

Костя ввалился в дверь на двадцать минут позже, красный от холода, с огромной сумкой на плече и свёртком в промасленной бумаге.

— Омуль! — объявил он на весь зал. — Копчёный, с Листвянки, дядька привёз. Я как знал, что ты богатым станешь, решил подкормить заранее.

— Кто тебе сказал про богатство?

— Пальто. — Костя ткнул пальцем в вешалку. — Ты в таком пальто на человека похож. Раньше ты был похож на чью-то тень.

— Спасибо.

— Не за что. Я всегда говорю правду, особенно когда мне это невыгодно.

Он рухнул на стул, отломил кусок омуля, и по залу тут же поплыл тёплый дымный запах Байкала. Игнат вдруг, ни с того ни с сего, почувствовал, как в горле встал ком. Дом. Именно так пахнет дом, которого у него, в сущности, никогда не было.

— Помнишь, как мы на льдине по Ангаре катались? — спросил вдруг Костя, глядя в окно.

— Помню.

— Нам тогда по одиннадцать было. Твой дед прибежал к реке в одних валенках, без шапки, орал так, что с того берега было слышно. А потом всю дорогу домой молчал. И вечером принёс нам обоим по кружке горячего молока, будто мы не шалили, а вернулись из экспедиции.

— Он сказал тогда: «Лёд не виноват, что вы глупые».

— Вот-вот! — Костя засмеялся. — Золотой был дед. Мне иногда кажется, что он был единственным взрослым, который разговаривал с нами на равных. Без этого ихнего «вот вырастешь, поймёшь».

Игнат улыбнулся, но улыбка вышла неполной, будто часть лица осталась там, на мартовской реке, под ногами одиннадцатилетнего мальчишки, который ещё ничего не знал о цене слов и о том, что слова иногда стоят дороже денег.

— Ну? — Костя вытер пальцы салфеткой. — Колись. Откуда пальто, откуда деньги, откуда это лицо человека, который проспал год и проснулся здоровым?

Игнат рассказал. Про Диану. Про папку с тиснением. Про договор. Про сто двадцать тысяч в месяц.

Костя слушал, не перебивая, что случалось с ним крайне редко. Только когда прозвучало слово «шаманка», он поперхнулся, отставил чай и расхохотался так, что за соседним столом обернулись.

— Шаманка! Игнат! Ты что, теперь Распутин?

— Я не Распутин. Я настраиваю рекламу.

— Ты продаёшь воздух! — Костя утирал слёзы. — Помнишь ту тётку на рынке на Кузнечной, которая «порчу снимала» яйцом? Ты же над ней ржал полгода!

— Это другое.

— Чем другое?

Игнат открыл рот, закрыл и промолчал. Хороший вопрос. Он сам задавал его себе трое суток.

Принесли позы. Горячие, исходящие паром, с дырочкой наверху, куда надо осторожно подуть, а потом высосать бульон, чтобы не обжечься. Они ели молча. Костя ел жадно, наклонившись над тарелкой, как человек, который не уверен, будет ли следующий раз. И Игнат, привыкший за десять лет замечать мелочи в людях, наконец заметил.

Тёмные круги под глазами. Дешёвый свитер, новый, но из тех, что берут не потому, что нравятся, а потому, что другие закончились. Пустая рука, на которой раньше всегда болтались часы.

— Кость, — сказал он. — Что случилось?

Костя отодвинул тарелку. Помолчал, глядя на пар.

— Кредит, — сказал он наконец. — Помнишь, я брал на оборудование? Камера, свет, оптика. Думал, сезон свадеб вытащит. Сезон кончился, а долг остался. Четыреста сорок штук. Платить через две недели, а у меня свадеб до мая ноль.

— Почему не сказал?

— А что говорить? — Костя криво улыбнулся. — Ты три месяца сам на дошираке сидел. Я не буду к тебе со своим горем лезть.

— Дурак.

— Знаю. Генетическое.

Они посидели в тишине. За окном проехала маршрутка с мокрыми боками, из неё высунулась чья-то рука, поправила зеркало и снова исчезла.

— У них там больше работы нет? — спросил Костя совсем другим голосом, низким и осторожным. — У твоих. Ну, ретушь, обработка, фотографии. Я бы взялся. Я неплохо делаю.

— Спрошу, — сказал Игнат. — Обещаю.

— Спасибо.

И тут, неожиданно для самого себя, Игнат достал телефон.

— Хочу тебе кое-что показать. Как профессионалу.

Он открыл первую фотографию Ульяны Баргузинской и положил телефон на стол. Женщина с бубном и платком смотрела в зал спокойно и внимательно.

Костя взял телефон двумя руками, как берут хрупкую вещь. Лицо его сразу изменилось. Из него ушла вся шутливость, и осталась только цепкая профессиональная сосредоточенность, которую Игнат помнил по его работам.

— Любопытно, — пробормотал он. — Очень любопытно.

— Что?

— Свет. — Костя увеличил картинку. — Видишь блик в глазах? Два. Один сверху слева, большой, прямоугольный. Это софтбокс. Второй справа, поменьше, полоска. Это контровой. Кадр студийный, Игнат. Такое снимают в павильоне, на фоне, с реквизитом. Двадцать минут работы, не больше.

— А платок? Бубен?

— Реквизит. Смотри, как она держит бубен. — Он повернул экран. — Настоящая шаманка держит его за рукоять изнутри, у неё это в руке, как продолжение. А эта держит снаружи, за обод, как сумку с продуктами. Видишь, пальцы? Неестественно. Я бы сказал, что ей просто сунули его в руки и велели «выглядеть мистически».

Игнат почувствовал, как у него что-то оседает внутри.

— Я тоже заметил кое-что странное. На последнем снимке, в правом нижнем углу.

Костя пролистал до последней фотографии, увеличил угол и некоторое время молчал.

— Полоса, — сказал он наконец. — Видишь? Остаток вотермарка. Кто-то обрезал картинку криво. Такое бывает, когда берёшь снимок с фотобанка, убираешь надпись, а край забываешь. Тут даже куски букв видны. Вот, кажется, нижняя часть «К», а может, «Б»...

— Фотобанк?

— Бьюсь об заклад. — Костя поднял глаза. — Игнат, это не фото «потомственной шаманки». Это фото тётки, которая согласилась позировать в студии за пару тысяч рублей. А потом её лицо продали по лицензии.

В закусочной стало слишком тихо, хотя люди всё так же гремели ложками, а на кухне что-то шипело на сковороде. Игнат смотрел на женщину в платке и пытался совместить две картинки. Спокойную мудрую целительницу из пятого поколения и усталую натурщицу, которую попросили держаться естественно.

— Ну и что? — Костя пожал плечами, возвращая телефон. Слишком быстро. Слишком легко. — Все так делают. Бабушек с фотобанков в рекламе тысячи. Врачей, юристов, счастливых семей. Никто не реален, Игнат. Это и есть реклама.

— Люди идут к ней за помощью.

— И что? Они же получают то, за чем идут. Разговор, внимание, надежду. Может, им от этого и правда легче.

— Деньги отдают.

— А кто сказал, что надежда должна быть бесплатной? — Костя наклонился вперёд, и в голосе его появилась странная жёсткость. — Послушай меня. Ты только что закрыл все долги. Ты купил маме тонометр. Ты ходишь в пальто. Ты хочешь вернуться к дошираку из-за того, что у тётки на фото не тот хват бубна?

— Я не говорил про то, чтобы возвращаться...

— А куда ты идёшь, Игнат? Ты же начал разговор не просто так. — Костя взял его за запястье. Пальцы были тёплые, жёсткие, с въевшимся запахом химии. — Не копай. Слышишь? Тебе платят нормально. Бери и молчи. Это как лёд. Если слишком вглядываться в трещины, провалишься.

Игнат не ответил. Но фраза про лёд вонзилась куда-то глубоко, и он ещё долго чувствовал её тупую боль.

Когда они вышли из «Позной», уже стемнело. Мороз прихватил лужи тонкой стеклянной коркой, и шаги звенели по ней, как по битой посуде. Костя обнял Игната, крепко, по-медвежьи, и похлопал по спине.

— Если что, я рядом. Только без геройства, ладно? Герои долго не живут.

— А кто живёт долго?

— Те, кто умеют вовремя промолчать. — Костя подмигнул, но глаза остались серьёзными. — Позвони насчёт работы. Серьёзно.

Он пошёл к остановке, ссутулившись, с большой сумкой на плече, и Игнат смотрел ему вслед, чувствуя что-то похожее на нежность и вину одновременно.

Потом он развернулся, чтобы идти к своему дому. И замер.

На другой стороне улицы, под фонарём, стоял чёрный внедорожник с выключенными фарами. Двигатель работал: из выхлопной трубы тянулся тонкий белый дымок. За тёмным стеклом, у самого лобового, угадывался силуэт. Человек сидел неподвижно, повернув голову в сторону «Позной».

Игнат остановился. Повернуться и уйти было бы трусливо. Подойти и спросить, чего он ждёт, глупо. Он стоял на тротуаре, держа руки в карманах нового пальто, и вдруг ясно почувствовал, как внутри поднимается что-то древнее и холодное. То, что просыпается в зверьке, когда над ним в траве проходит тень.

«Совпадение, — сказал он себе. — Человек ждёт кого-то из закусочной».

Машина тронулась с места. Медленно, без звука, как в плохом сне. Проплыла мимо, и стекло на секунду отразило свет фонаря. Игнат так и не увидел лица.

Он дошёл до дома, запер дверь на оба замка, как делал теперь каждый вечер, и долго стоял в тёмной прихожей, прислушиваясь к собственному дыханию.

Он собирался лечь спать. Честно собирался. Принял душ, постелил свежее бельё, поставил будильник на девять. Но около полуночи поймал себя на том, что сидит за ноутбуком, а на экране открыта страница с поиском по картинке.

«Я просто проверю, — сказал он себе. — Одну минуту. Чтобы Костя не оказался прав, или чтобы оказался. Главное, чтобы закончить».

Он загрузил фото Ульяны Баргузинской, ту самую, с бледной полосой в углу, и нажал кнопку.

Поиск думал две секунды. Игнату они показались двумя минутами.

Потом экран заполнился результатами.

На первой странице нашёлся фотосток. Название Игнат запомнил сразу: «Кадрсвет». Под снимком стояла подпись, равнодушная, как инвентарный номер: «Женщина средних лет с бубном, этнический стиль, студийный портрет. Теги: шаманка, ритуал, мудрость, восточная женщина, традиции». Номер лицензии. Цена за коммерческое использование: девятьсот рублей.

Девятьсот рублей. Столько стоила «потомственная целительница в пятом поколении», чей взгляд сегодня встречал по две тысячи людей в день.

Игнат откинулся на спинку стула. Он ждал чего-то подобного. Костя сказал ему об этом три часа назад. Но одно дело услышать догадку и совсем другое увидеть собственными глазами лицо, которое ты уже начал считать знакомым, на странице с ценником.

Он долго смотрел на подпись. «Женщина средних лет». Без имени. Конечно, без имени. Вряд ли кто-то спросил, как её зовут, и вряд ли она сама думала, что её лицо окажется на тысячах чужих объявлений и будет обещать людям то, чего она никогда никому не обещала.

В животе у него пульсировал холодный ком.

«Ладно, — подумал Игнат. — Один фотосток. Мало ли. Это ничего не доказывает. Нужна фотография, взяли, использовали. Дешёвая халтура, обычное дело».

Он прокрутил страницу ниже и увидел то, чего не ожидал.

Среди результатов, под снимками из фотостока, шли ссылки на объявления. На Авито. На другие площадки. С тем же самым лицом, только каждый раз чуть иначе повёрнутым, обрезанным и подкрашенным.

Игнат кликнул на первое.

«Матушка Евдокия. Потомственная ведунья. Снятие порчи, приворот, отворот. Иркутск, выезд на дом».

Та же женщина. Тот же бубен. Другой платок, другой фон, другие цвета. Но глаза те же. Усталые, спокойные, внимательные.

Второе объявление. «Мастер Алтана. Шаманка из Бурятии. Родовые обряды, очищение от проклятий. Улан-Удэ, консультации онлайн».

Третье. «Бабушка Анфиса. Травница и целительница. Помогаю там, где врачи бессильны. Братск».

Четвёртое. «Госпожа Сагаан. Диагностика судьбы, очищение рода. Красноярск».

Пятое. Шестое. Седьмое.

Он считал, и с каждой новой ссылкой дыхание становилось всё более частым. Одиннадцать. Двенадцать. На тринадцатом он остановился, потому что почувствовал, что если пересчитает ещё раз, то увидит ещё больше.

Одно лицо. Двенадцать имён. Двенадцать «потомственных» мастеров из разных городов, разных родов и разных традиций. И среди них Ульяна Баргузинская, пятое поколение, корни из Забайкалья.

Игнат встал, отошёл к окну, распахнул форточку. В комнату хлынул холод. Во дворе горел один-единственный фонарь, и под ним медленно кружились редкие снежинки. Он стоял и пытался думать спокойно, как всегда думал над сложными задачами.

«Хорошо. Предположим. Это одна компания. Или одна сеть. Они используют одну фотографию, чтобы сэкономить на фотосессии. Это глупо, но не преступно».

Но внутри что-то упрямо возражало. Что-то, что звучало почти голосом деда.

«Нет, Игнашка. Лёд так не трещит. Лёд трещит, когда под ним пусто».

Он вернулся к столу.

Следующие два часа Игнат делал то, чему его никто не учил, и что получалось у него удивительно легко. Он работал как следователь.

Он открывал объявления одно за другим и сравнивал. Тексты в них отличались заголовками и именами, но внутри были одинаковыми, как ячейки в сотах. Те же фразы. «Принимает людей, потерявших опору». «Результат с первого сеанса». Те же слова «порча», «род», «опора» и «сила», выстроенные в том же порядке.

Он открыл отзывы. Отзывов было много, слишком много. У «Матушки Евдокии» их набралось почти триста. Игнат пролистывал их, и под пальцами снова оживала знакомая интонация: «Она назвала то, о чём я не рассказывал никому». «После обряда я впервые за год уснула». «Спасибо, что вернули надежду».

Даты отзывов шли пачками. Двенадцать штук за одну ночь, ни одного три дня, потом снова десять в течение часа. Люди не пишут так. Живые люди пишут, когда им хорошо или плохо, в разные дни, в разное время, на разной скорости. А здесь, как будто кто-то выкладывал конфеты из мешка, горстями и по расписанию.

Игнат нашёл подтверждение даже в мелочах. Одна фраза, «нашла выход, когда казалось, что выхода нет», встречалась в отзывах шести разных объявлений. С точностью до запятой.

Он взял блокнот, большой, с чёрной обложкой, в котором обычно записывал идеи для заголовков, и начал выписывать: названия объявлений, города, даты, повторяющиеся фразы. Потом, подумав, вырвал страницы и положил в ящик. А на рабочем столе ноутбука создал новую папку и назвал её не «Шаманки», не «Улики», а коротко и странно: «Лёд».

В неё он перекидывал скриншоты. Объявления, отзывы, страницы фотостока, таблицу «Лиды». На каждом снимке аккуратно сохранялась дата. Потом он скопировал папку на флешку, ту самую, что получил от Дианы, и сразу понял, что это ошибка. Достал её, отложил, нашёл в ящике старую, свою, и перенёс файлы туда.

Пальцы его слегка дрожали. Он понимал, что ведёт себя странно. Неделю назад он был обычным человеком с долгами и ноутбуком. А теперь прячет информацию от людей, которые платили ему деньги, и называет это папкой «Лёд».

«Так нельзя, — сказал он вслух. — Это бред. Ты придумал себе приключение».

Но в глубине души он уже знал: ничего он не придумал. Тот самый чёрный внедорожник, догадка Кости, слова мамы о Нине Фёдоровне, договор на одиннадцать страниц, строка «Мастер рада, что вы с нами». Всё это складывалось в рисунок, как трещины на льду. И рисунок этот был ему знаком.

Была ещё одна вещь, которую он мог проверить. Одиннадцать страниц договора лежали в почте, и на первой, мелким шрифтом, значились реквизиты. Общество с ограниченной ответственностью «Вектор-Норд». Игнат открыл сайт налоговой, куда ходят бухгалтеры и дотошные заказчики, ввёл название и через минуту читал выписку.

Дата регистрации: восемь месяцев назад. Уставной капитал: десять тысяч рублей. Основной вид деятельности: «деятельность рекламных агентств». Юридический адрес: бизнес-центр на улице Лермонтова, четвёртый этаж, помещение 412.

Лермонтова. Та самая улица, на которой жила мама.

Игнат знал это здание, видел его сотни раз из окна маршрутки. Там сидели десятки фирм-однодневок: турагентства, консалтинг, «центры развития личности». Люди заходили туда с папками и выходили без них.

Единственным учредителем значилось другое общество, «Горизонт-Сервис». Он перешёл по ссылке. Ещё одна фирма, зарегистрированная годом раньше, с таким же капиталом и тем же адресом. А в графе «руководитель» стояло имя, фамилия и отчество.

«Вельский Аркадий Станиславович».

Игнат прочитал дважды. Имя ничего ему не говорило, но фамилия почему-то отдавала чем-то ровным, гладким и дорогим, как полированный камень.

Он вбил её в поисковую строку и получил около двадцати результатов. Публикации в деловых изданиях области. Выступление на форуме «Этика в бизнесе». Благотворительный фонд «Тёплый очаг» и помощь одиноким пожилым людям. Фотография: седой мужчина лет шестидесяти в светлом пиджаке, с мягкой улыбкой и внимательными голубыми глазами жмёт руку чиновнику на фоне баннера. Подпись: «А. С. Вельский поздравил ветеранов с праздником».

Помощь одиноким пожилым людям.

Игнат медленно закрыл вкладку и откинулся на спинку стула. Он не знал, что это значит. Может, ничего. Мало ли в области Вельских. Может, формальный директор, подставное лицо или просто совпадение. Но слова «одиноким пожилым людям» отозвались в нём тем самым ощущением, которое он испытал над таблицей «Лиды».

Он приписал в блокноте новую строку: «Вельский А. С. Горизонт-Сервис. Лермонтова, 4 этаж». И обвёл её дважды.

Время подошло к двум часам ночи. За окном стих даже ветер. Игнат допил остывший чай и уже протянул руку, чтобы закрыть ноутбук, когда на экране выскочила иконка уведомления.

Он открыл рабочий аккаунт Ульяны, чтобы проверить, как идёт ночная выдача. Объявления, как он и ожидал, работали на полную: за последние два часа поступило одиннадцать новых заявок. Нормальная ночная выручка, как сказала бы Диана. Три часа ночи, время одиночества.

И среди заявок одно сообщение, не похожее на остальные.

Оно пришло двадцать минут назад, в чат, а не через форму. От пользователя, у которого на аватарке был цветок на подоконнике, а в имени значилось: «Тамара Ивановна».

Игнат открыл его. Текст был длинным, без единого знака препинания в начале, будто человек писал и не мог остановиться, а потом спохватился и начал расставлять запятые вручную, дрожащими пальцами.

«Ульяна, здравствуйте. Простите, что пишу ночью. Я уже была у вас, то есть у вашей помощницы, три раза. Отдала всё, что накопила на похороны. Потом продала мужнины часы, потом участок. Мне говорили, что сын вернётся, что порча сойдёт, и она сходила, правда сходила, мне на неделю становилось легче. А потом снова. Теперь мне сказали, что нужен ещё один обряд, самый последний и самый сильный, иначе будет хуже. Я не знаю, где взять деньги. Дача уже продана. Может быть, вы сами, лично, посмотрите на меня? Я знаю, что вы не принимаете. Но вы же добрая, я по лицу вижу. Помогите мне. Больше мне не к кому. Тамара Ивановна, 71 год».

Игнат дочитал и перечитал. Потом ещё раз. Строка «я по лицу вижу» застряла в нём, как заноза.

Она видела по лицу. По лицу женщины, которую сфотографировали в студии за девятьсот рублей. Она смотрела в глаза чужой натурщице и верила, что за ними стоит пятое поколение, и Забайкалье, и тёплая рука.

Он посмотрел на статус обращения. Рядом с её именем в служебной колонке стояла пометка, которую поставила не Руслана и не Диана, а автоматика: «Приоритет A. Повторное обращение. Предоплата возможна».

Предоплата возможна.

Игнат взялся за мышь и обнаружил, что рука не слушается. Он положил ладонь на стол, подождал, пока пальцы согреются. Потом начал печатать ответ: «Здравствуйте, Тамара Ивановна. Я...»

И остановился.

Кто он? Рекламщик, который сделал так, чтобы она нашла объявление? Человек, получивший по тысяче рублей за каждую такую ночь? Тот, кто наутро скажет своей маме: «Хороший заказ»?

Он стёр написанное. Сохранил её сообщение в папку «Лёд» и записал в блокнот на новой странице чёрным по белому: «Тамара Ивановна, 71. Дача продана».

За окном тихо падал снег. Где-то далеко, за городом, за лесом и горами, во тьме лежал Байкал и гудел своим подлёдным голосом, как гудел когда-то над мальчишкой, вцепившимся в рукав деда.

«Лёд врать не умеет, — подумал Игнат. — Он или держит, или нет».

Он смотрел на мигающий курсор, пока экран не потускнел, а потом погас совсем. И в этой внезапной темноте ему впервые за много лет показалось, что кто-то стоит у него за спиной и ждёт, что он скажет.

Глава 3. Последний обряд

Он так и не лёг.

К шести утра в комнате стало серо, как в старом аквариуме. Игнат сидел на кухне, в той же футболке, в которой провёл ночь, и смотрел, как за окном двор медленно обретает очертания: качели, песочница, чьи-то санки, припорошённые снегом. Чай остыл, и он вылил его в раковину.

Сообщение Тамары Ивановны лежало в папке «Лёд» и в его голове, и между этими двумя местами не было никакой разницы. Каждый раз, закрывая глаза, он видел одну строчку: «Я по лицу вижу».

В половине седьмого он открыл таблицу «Лиды» и нашёл её. Строка была выделена жёлтым. Игнат уже знал, что жёлтый означает срочное.

«Тамара Ивановна К., 71 год. Шелехов. Повторное обращение. Приоритет A. Статус: ОБРЯД-3 (заключительный). Выезд сегодня, 14:00. Сумма: 240 000 ₽, наличными. Ответственный: Рустам».

Ниже шёл номер телефона и адрес. Улица, дом, подъезд, этаж. Всё, что нужно человеку, который собирается прийти и забрать.

Рустам. Это имя ему ничего не говорило. В рабочем чате такого не было, в разговорах с Дианой оно не звучало. И всё-таки именно оно вызвало у Игната короткий озноб, как будто кто-то коснулся спины холодным пальцем.

Он смотрел на номер десять минут. Потом набрал его на телефоне. Потом стёр. Набрал снова. Стёр.

«Это глупо, — думал он. — Ты не герой. Ты рекламщик, у которого есть договор с пунктом семь-три. Тебе звонила Диана. Тебе ясно сказали, чем заканчивается любопытство».

Но пока он думал, палец уже нажал на зелёную кнопку.

Гудки шли долго. Пять, шесть, семь. Игнат уже готов был облегчённо сбросить, когда в трубке щёлкнуло и раздался голос. Тонкий, осторожный, с хрипотцой, какая бывает у людей, которые много плачут по ночам.

— Алло? Кто это?

— Тамара Ивановна? — Он откашлялся. — Здравствуйте. Меня зовут Игнат. Я... работаю рядом с Ульяной.

— Вы от неё? — В голосе мелькнула такая надежда, что у Игната сжалось горло. — Она прочитала моё сообщение? Она согласилась меня принять?

— Нет, я... Не совсем. Тамара Ивановна, мне нужно задать вам один вопрос. Сегодня к вам должны приехать?

— Да, в два часа. Мне Руслана звонила вчера вечером. Сказала, что приедет человек, всё подготовит. Что это последний обряд, самый сильный, и после него Андрюша вернётся. — Она всхлипнула. — Только нужно приготовить всё до копейки. Двести сорок. Я собрала, дачу вот продала. Положила в коробку из-под печенья.

Игнат закрыл глаза.

— Андрюша — это ваш сын?

— Да. Ушёл три года назад. Просто вышел утром за хлебом и не вернулся. Звонила в полицию, в больницы. Сказали, взрослый человек, сам решил. А я каждую ночь... — Она замолчала.

— Тамара Ивановна, — медленно сказал Игнат. — Пожалуйста. Не отдавайте эти деньги.

Тишина в трубке стала плотной, как вата.

— Что вы сказали?

— Не отдавайте деньги тому, кто приедет. Прошу вас. Я не могу всего объяснить по телефону, но поверьте мне. Это...

— Вы кто? — Голос вдруг стал жёстким. — Откуда мне знать, что вы не от тех, кто хочет помешать? Руслана предупреждала. Сказала, что будут люди, которые попытаются остановить. Позвонят, начнут отговаривать, пугать. Что это тёмные силы, что они не хотят, чтобы Андрюша вернулся.

Игнат почувствовал, как по затылку пополз холод. Они предупредили её заранее. Они вшили в неё защиту от любого, кто попытается помочь. Это было сделано с той же аккуратностью, с какой пишутся договоры на одиннадцать страниц.

— Тамара Ивановна, послушайте...

— Не звоните мне больше, — сказала она тихо. — Я знаю, что вы хотите добра. Но я не могу рисковать. Это мой последний шанс.

Гудки.

Игнат сидел, глядя на потухший экран. В груди было пусто и глухо, как в колодце. Через минуту он поймал себя на том, что уже стоит у шкафа и натягивает свитер.

Костя взял трубку на восьмом гудке и сказал вместо приветствия:

— Если это про шаманов, я сплю.

— Это про шаманов. Мне нужна твоя машина. Прямо сейчас.

В трубке повисла пауза. Игнат слышал, как Костя ворочается, как скрипит под ним диван, как что-то падает на пол, кажется, пустая бутылка.

— Игнат, — сказал Костя уже другим голосом. — Что случилось?

— Одна женщина собирается отдать им двести сорок тысяч. Сегодня в два. Ей семьдесят один. Я хочу с ней поговорить, пока не поздно.

— Я же говорил: не лезь.

— Знаю.

— Они тебе что-то обещали за это, если полезешь? Деньги отнимут, договор нарушишь... Ты хоть понимаешь, во что вляпываешься?

— Понимаю. — Игнат прислонился лбом к холодному косяку. — Вчера ночью мне позвонила Диана. Сказала про маму. Про её давление, про пакеты, про то, где я купил пальто. Кость, они за мной следят.

На том конце не было слышно даже дыхания.

— Чёрный внедорожник, — наконец произнёс Костя. — Вчера, у «Позной».

— Да.

— Чёрт. — Он выругался долго и красиво, потом ещё раз, потише. — Двадцать минут. Спускайся, я заберу тебя у подъезда. Но, Игнат. Мы просто поговорим с бабкой. Посмотрим со стороны. Если там кто-то есть, едем обратно. Договорились?

— Договорились.

— Ты врёшь, — сказал Костя. — Я тебя тридцать лет знаю, ты всегда врёшь, когда говоришь «договорились». Но ладно.

Он сбросил вызов. А Игнат ещё секунду стоял с телефоном в руке и думал о том, что, пожалуй, впервые в жизни не соврал. Просто не знал, что на самом деле собирается делать.

Костя подъехал на своей «Тойоте» цвета мокрого асфальта, праворульной, с вмятиной на левом крыле и ароматизатором в виде ёлочки, давно потерявшей и запах, и смысл. Игнат упал на пассажирское сиденье и сразу почувствовал, что в салоне пахнет кофе, бензином и тревогой.

— Пристегнись, — буркнул Костя. — Дорога скользкая.

Они выехали на Московский тракт. Воскресное утро было белым и тихим. Редкие машины тянулись по обочине, оставляя за собой снежную пыль. По обе стороны дороги стояли придорожные кафе с закрытыми ставнями, остановки с замёрзшими людьми, домишки, из труб которых дым поднимался прямыми столбами. К морозу, подумал Игнат. Дед всегда говорил, что дым столбом к морозу, а коромыслом к метели.

Костя вёл машину молча, вцепившись в руль так, будто боялся, что тот убежит. Только километров через пять, когда впереди показались трубы алюминиевого завода, он сказал, не поворачивая головы:

— Ты понимаешь, что мы едем мешать людям, которые знают адрес твоей мамы?

— Понимаю.

— И что у нас нет плана?

— План есть. Мы поговорим с ней. Покажем фото из фотостока. Она поймёт.

— А если не поймёт?

— Тогда хотя бы услышит.

Костя усмехнулся одним уголком рта.

— Ты всегда был таким. В пятом классе полез драться с Мишкой Бурцевым из-за того, что он обозвал дворника. Дворнику, между прочим, было всё равно.

— Мне нет.

— Вот я и говорю, — вздохнул Костя. — Это у тебя от деда. Хороший был дед, но таких людей лучше любить на расстоянии.

Шелехов встретил их серыми панельками, одинаковыми, как коробки из-под обуви, и длинными тенями труб на снегу. Над городом висела лёгкая желтоватая дымка. Двор, в который они въехали, оказался тесным: старые тополя, голые и корявые, ряд гаражей, детская горка с облупленной краской. На лавочке грелись две старушки в одинаковых платках и, не стесняясь, провожали машину взглядами.

Костя поставил «Тойоту» за углом, носом к выезду.

— На всякий случай, — пояснил он, заметив взгляд Игната.

Чёрного внедорожника во дворе не было. Игнат проверил дважды, обойдя глазами каждую машину, каждый угол. Одиннадцать пятьдесят. До приезда Рустама оставалось два часа десять минут.

Подъезд пах сыростью, кошками и жареным луком. Домофон не работал, дверь была подперта кирпичом. Они поднялись на четвёртый этаж, и Игнат остановился перед дверью с потёртой коричневой обивкой. К ручке была привязана красная нитка, свежая, ещё не успевшая выцвести. Он уже знал, откуда она.

Он постучал.

— Кто там? — Голос из-за двери прозвучал настороженно и очень тихо.

— Игнат. Мы разговаривали утром по телефону.

Тишина.

— Я же вам сказала...

— Тамара Ивановна, я приехал не за деньгами. Посмотрите в глазок. Со мной друг, он фотограф. Нам нужно пять минут. Потом мы уйдём, обещаю.

Глазок потемнел. Потом щёлкнул замок, звякнула цепочка, и дверь открылась на ладонь.

Тамара Ивановна оказалась совсем маленькой. Ниже его плеча, в сером платке поверх халата, в войлочных тапочках. Лицо у неё было такое, какое бывает у людей, много лет подряд не спавших по-настоящему: мягкое, будто стёртое, с глубокими морщинами у глаз и сухими красными веками. Она смотрела на Игната так, словно ждала, что он сейчас окажется кем-то другим.

— Вы совсем молодой, — сказала она неожиданно. — По голосу я думала, старше.

— Можно войти?

Она колебалась секунд десять, потом отступила в сторону.

Квартира была крохотная и очень чистая. Салфетки на каждой поверхности, кружевные, белые, накрахмаленные до хруста. Часы с кукушкой, давно замершие на четверти пятого. Диван с вышитыми подушками. На стене, над диваном, в рамках висели фотографии: мальчик в школьной форме, юноша с гитарой, взрослый мужчина лет тридцати с усталыми серыми глазами. Тот же человек, снимок за снимком, из года в год. Последняя фотография была сделана, видимо, давно, потому что рамка на ней успела выгореть до жёлтого.

И только на журнальном столике стояло то, что не вписывалось в картину. Лист бумаги, ламинированный, прислонённый к сахарнице, как иконка. На нём была женщина в платке, с бубном в руках и с усталыми, внимательными глазами.

Игнат почувствовал, как у Кости за плечом напряглось дыхание.

— Это Ульяна, — сказала Тамара Ивановна, проследив их взгляд. Она подошла и очень осторожно, кончиком пальца, поправила край листа. — Мне Руслана прислала. Чтобы я смотрела на неё вечером, когда тяжело. Говорит, мастер издалека помогает.

Она повернулась к ним, и в её лице вдруг мелькнула такая беззащитная надежда, что Игнату захотелось отвернуться.

— Чаю?

Он хотел сказать «нет», но Костя уже кивнул. Игнат понял: так надо. Пока она ставила чайник и доставала три чашки с золотым ободком, у неё медленно переставали дрожать руки.

— Тамара Ивановна, — начал он, когда чашки встали на стол. — Я должен показать вам кое-что. Не для того, чтобы вас обидеть.

Он достал телефон и открыл страницу фотостока. «Женщина средних лет с бубном, этнический стиль, студийный портрет». Девятьсот рублей за коммерческое использование.

Она взяла телефон. Долго смотрела. Потом положила на стол экраном вниз.

— Мало ли таких фотографий, — сказала она сухо. — Людей фотографируют, потом показывают где попало. Это ничего не значит.

— Это студийный снимок, — мягко вмешался Костя. — Я профессиональный фотограф, Тамара Ивановна. Видите, как стоит свет? Два прибора. Платок и бубен принесли с собой. Её просили позировать за деньги. Она, может быть, вообще не знает, что...

— Руслана говорила, что вы это скажете, — перебила она. Голос не повысился, но стал ровным и тонким, как струна. — Что вы придёте с картинками и скажете, будто всё подделка. Она предупредила.

Игнат медленно выдохнул. Он ждал этого и всё равно оказался не готов.

— А что ещё она говорила?

— Что тёмные силы действуют через близких. Через тех, кто выглядит доброжелательно. Что если кто-то будет отговаривать, значит, сработало. Значит, обряд близко.

Костя бросил на Игната быстрый взгляд. В нём читалось: «Ты слышал?» Он слышал. Он слышал каждое слово и узнавал в нём интонацию, которую сам придумывал для таких текстов. Закрытая система, из которой нельзя выйти: любое сомнение подтверждает правоту тех, кто его предсказал.

— Тамара Ивановна, — сказал он. — Расскажите мне про первый раз.

Она удивлённо подняла глаза.

— Про первый обряд. Что тогда было.

Тамара Ивановна задумчиво провела пальцем по краю чашки. Свет из окна падал ей на лицо, и в нём вдруг проступило то, чего он не замечал раньше: красота. Тихая, выцветшая, но настоящая.

— Я пришла к ним в апреле, — сказала она. — Была в таком состоянии... Не могла есть. Не могла выйти из дому. Руслана говорила со мной три часа. Три часа, представляете? Никто со мной три часа не разговаривал с тех пор, как умер Коля. Муж. Она слушала, не торопила. Потом приехал мастер, ну, помощница. Мы сидели вот здесь, зажигали свечи. И в первый раз за три года я уснула без таблеток. Я проспала целую ночь. Понимаете?

Игнат кивнул. Он понимал лучше, чем она могла предположить.

— Это было по-настоящему, — тихо сказал он. — Тот сон. То облегчение. Я верю.

Она замерла.

— Но я думаю, облегчение дал не обряд. Вам дали то, чего вам не хватало. Внимание. Чьё-то тепло. Три часа рядом с человеком, которому не всё равно.

— Так это и есть помощь...

— Да. Только за неё потом просят всё остальное.

Она ничего не ответила. Только пальцы её сильнее сжали чашку.

Игнат подался вперёд.

— Мой дед был рыбаком на Байкале. Он говорил про настоящих шаманов, что они никогда не просят платы раньше, чем помогли. А ещё: «Кто сначала берёт, потом лечит, тот не лечит. Это торговля». Я долго думал, что он просто ворчит. А теперь, кажется, понял.

— Мой Коля тоже так говорил, — прошептала Тамара Ивановна. — Нельзя у людей на горе деньги брать. Он был электрик, простой человек, но...

Она замолчала. И Игнат увидел, как по её лицу медленно, как рябь по воде, прошла тень.

— Тамара Ивановна, — как можно мягче сказал он. — Сколько обрядов у вас было до этого? Не считая сегодняшнего.

— Три... нет, — она растерянно нахмурилась. — Первый, потом «закрепляющий», потом «снятие родовой тени». Четвёртый... Нет, этот — третий заключительный, так Руслана сказала.

— А каждый раз она говорила, что этот последний?

Она не ответила. Губы её чуть шевельнулись, как будто она считала что-то про себя. Игнат почти физически видел, как в её голове складываются цифры. Три тысячи. Тридцать. Сто двадцать. Потом дача. Потом участок. Потом «последний, самый сильный».

— Я не знаю, что мне делать, — сказала она наконец, и голос её сломался. — Если вы правы, то я... я столько отдала... Но если вы ошибаетесь, а Андрюша мог бы вернуться, и из-за меня...

— Тамара Ивановна. — Костя опустился перед ней на корточки, и от этого движения вся его грубоватая фигура вдруг стала очень мягкой. — Давайте так. Вы не отдаёте деньги сегодня. Просто не отдаёте. Один день. Если я прав, а он прав, вы потеряете день. Если мы ошибаемся, вы можете отдать их завтра. Хоть послезавтра. Разве это страшно?

Она смотрела на него долго, как смотрят на чужого человека, у которого вдруг оказалось знакомое лицо.

— У меня сестра в Ангарске, — сказала она медленно. — Зина. Можно я... к ней съезжу?

— Хоть сейчас, — выдохнул Игнат.

Она кивнула, поднялась, вытерла глаза ладонью и пошла в комнату. Через минуту вернулась с большой жестяной коробкой из-под печенья «Юбилейное». Крышка была обмотана резинкой, от времени потерявшей цвет. Тамара Ивановна держала её двумя руками, как ребёнка.

— Здесь всё, — сказала она. — Вот. Беру.

И тут в прихожей, резко и требовательно, как удар по стеклу, зазвонил звонок.

Все трое замерли. Звонок повторился, длинный, настойчивый.

Костя неслышно встал и шагнул к окну. Осторожно, одним пальцем, приподнял край занавески. Игнат видел, как у него напряглась спина.

— Что? — одними губами спросил он.

— Чёрный внедорожник, — так же тихо ответил Костя. — Во дворе. И человек у подъезда. Здоровый.

Из-за двери раздался голос, низкий, спокойный и вежливый до дрожи:

— Тамара Ивановна, это Рустам. От Ульяны. Я чуть раньше, простите. Откройте, пожалуйста.

Тамара Ивановна побелела. Не покраснела, не вскрикнула, а именно побелела, разом, как стена, на которую плеснули известью. Коробка из-под печенья дрогнула в её руках, и внутри глухо стукнули тугие пачки, перетянутые резинками.

— Это он, — прошептала она. — Он же говорил, что в два...

Костя отошёл от окна. Лицо у него стало спокойным, и это почему-то испугало Игната сильнее, чем если бы он закричал.

— Двое, — сказал Костя одними губами. — Один у подъезда, возле машины. Здоровый, в тёмной куртке. Второй за дверью. Если это он — тоже здоровый.

— Что делать? — так же беззвучно спросил Игнат.

— Не открывать.

Звонок повторился. Потом в дверь постучали костяшками, не грубо, а размеренно: три удара, пауза, три удара. Так стучат люди, которые никуда не торопятся, потому что знают: ждать им придётся недолго.

— Тамара Ивановна, — голос за дверью стал мягче, почти ласковым. — Вы же дома, я слышу. Я не обижу. Просто заберу то, что вы приготовили, и всё. Ульяна ждёт. Время идёт, а обряд не любит, когда его откладывают.

Тамара Ивановна качнулась. Игнат видел, как слова «Ульяна ждёт» проникают в неё, словно вода в сухую землю. Они были сказаны так, как зовут домой ребёнка, заигравшегося на улице: тихо, терпеливо, с обещанием тепла. Она сделала шаг к двери.

— Тамара Ивановна. — Игнат поймал её за локоть. — Не надо.

— Но он же ждёт. Нельзя, чтобы он ждал.

— Нельзя, чтобы вы отдали деньги.

— Андрюша...

— Андрюши там нет. — Он сказал это резче, чем хотел, и увидел, как её лицо дрогнуло, будто его ударили. — Простите. Но его там нет, Тамара Ивановна. Там вообще никого нет.

— Тамара Ивановна! — в голосе за дверью впервые прорезалось что-то твёрдое. — У вас гости?

Костя метнул взгляд на Игната. Они оба поняли: он слышит. Стены в панельных домах тонкие, как картон.

— Давайте без театра, — сказал голос, и теперь он звучал не вежливо, а спокойно и устало, как у человека, у которого заканчивается терпение. — Игнат Савельев. Рекламщик. Вчера сидел в «Позной» с приятелем. «Тойота» серая, праворульная, номер заканчивается на двести четырнадцать. Макс сказал, что вы поехали сюда. Я правильно понимаю, что вы нарушили договор?

Игнат почувствовал, как по позвоночнику поднимается холод, как вода по промокшему ботинку. Они знали всё. Номер машины, место, имя.

— Я предлагаю по-хорошему, — продолжил Рустам. — Вы открываете, Тамара Ивановна отдаёт то, что мне причитается, вы уходите. Без шума. Диана просила обойтись без лишнего. Но если придётся по-другому...

Он не договорил. Не потому, что не хотел, а потому, что не нужно было. Пауза была выразительнее любой угрозы.

Костя шагнул к столу и взял тяжёлую хрустальную сахарницу, ту самую, к которой стояла прислонённая ламинированная картинка. Картинка упала на пол лицом вниз. Никто её не поднял.

— Игнат, — прошептал он. — Окно?

— Четвёртый этаж.

— Балкон?

— Есть, — вдруг сказала Тамара Ивановна, и они оба повернулись к ней. Она стояла, прижав коробку к груди, и в глазах её появилось новое выражение. Не страх. Ещё не решимость. Но то, что могло ею стать, если подтолкнуть. — Есть балкон. Он общий с Валентиной Семёновной из соседней квартиры. Перегородка там фанерная, мы с ней через неё картошку передаём. Если... если сломать...

— А она дома? — быстро спросил Костя.

— Она всегда дома. У неё ноги.

Костя посмотрел на Игната. Игнат кивнул.

— Тогда идём. Тихо.

Тамара Ивановна вдруг остановилась. Метнулась в комнату, к стене с фотографиями, сорвала с гвоздя одну рамку, ту, где мужчина лет тридцати с усталыми серыми глазами, и сунула её под халат, к груди, рядом с жестяной коробкой.

— Без него не пойду, — сказала она просто.

Они двинулись по коридору к балконной двери. Игнат шёл последним, держа её за руку, чтобы она не споткнулась в полутьме. Её пальцы были тонкие, сухие и холодные, как веточки. Он чувствовал, как они дрожат.

За спиной в дверь ударили. Не костяшками, а плечом. Один раз. Дверь вздрогнула, цепочка звякнула, но выдержала.

— Тамара Ивановна! — Теперь это уже был крик, и в нём не осталось ни капли вежливости. — Открывайте!

— Быстрее, — выдохнул Костя.

Балкон оказался узким и тесным, заваленным ящиками, банками и свёрнутыми половиками. Снег лежал на перилах слоем в два пальца. Внизу, далеко-далеко, как на дне колодца, блестел двор. Чёрный внедорожник стоял у подъезда, а рядом, запрокинув голову, смотрел вверх человек. Игнат встретился с ним взглядом через четыре этажа. Тот не дёрнулся и не побежал. Просто поднял руку и показал два пальца. «Два». Или «жди». Или «скоро».

Фанерная перегородка делила балкон пополам. Костя упёрся в неё ладонями, надавил, и она жалобно заскрипела.

— Не бойтесь, — пробормотал он то ли ей, то ли Тамаре Ивановне. — Она старая, как эта страна. Сейчас сдастся.

Он ударил плечом. Раз. Другой. Хрустнуло. Третий удар пробил дыру, и в ней появилось испуганное лицо седой женщины в вязаной шапке.

— Валентина Семёновна! — отчаянно выдохнула Тамара Ивановна. — Это я! Тут бандиты!

— Томочка? — старуха ахнула и перекрестилась. — Батюшки, лезь сюда, лезь!

Но в эту секунду в квартире что-то оглушительно треснуло. Игнат обернулся и увидел, как в глубине коридора входная дверь вылетела из косяка вместе с цепочкой и в тёмный прямоугольник шагнул человек.

Рустам оказался не просто здоровым. Он был огромным. Под метр девяносто, с плечами, в которых куртка казалась тесной, с короткой стрижкой и аккуратной тёмной бородой. Он стоял, чуть наклонив голову, чтобы не задеть притолоку, и в первую секунду Игнату показалось, что на его лице нет вообще ничего: ни злости, ни азарта, ни даже усталости. Такие лица бывают у людей, которые просто выполняют работу.

— Ну вот, — сказал он негромко и переступил через щепки. — Теперь можем поговорить как взрослые.

Костя шагнул вперёд и перекрыл ему проход к балкону. Он был ниже Рустама на голову и уже в плечах, но стоял твёрдо, широко расставив ноги, как стоят на скользком льду.

— Дальше не пройдёшь, — сказал он.

— Парень, — Рустам вздохнул почти сочувственно. — Ты фотограф. Зачем тебе это?

— Затем.

Костя замахнулся сахарницей. Хрусталь свистнул в воздухе и ударил Рустама в плечо. Раздался звон, мелкие осколки брызнули в стороны, как град. Рустам даже не пошатнулся. Он посмотрел на плечо, потом на Костю, и в глазах у него впервые что-то мелькнуло. Не гнев. Скорее скука.

Он перехватил Костину руку, развернул её и, почти не напрягаясь, отправил хозяина в стену. Костя врезался в обои плечом, охнул и сполз на пол, хватая ртом воздух.

— Кость! — крикнул Игнат.

Он бросился вперёд, сам не поняв, как оторвал от пола обломок табурета. Рустам успел повернуться. Кулак, тяжёлый, как кирпич, вошёл Игнату в бок под рёбрами. Мир схлопнулся в точку. Воздух вылетел из лёгких, а новый не желал возвращаться. Игнат согнулся пополам, зажав живот руками, и ударился коленями о линолеум.

— Видишь? — спокойно сказал Рустам, наклоняясь. — Вот поэтому и надо было читать договор до конца.

Он взял Игната за шиворот и без усилий поднял на ноги. Лицо его оказалось совсем рядом. От него пахло хорошим одеколоном, кожей и чем-то холодным, как от нового ножа. Из внутреннего кармана куртки выскользнул и упал на пол сложенный вчетверо лист бумаги. Игнат видел, как он спланировал и лёг у самой ножки стола, прямо под ногой у Кости. Рустам этого не заметил.

— Где она? — спросил он.

— Кто?

— Не строй из себя дурака, Савельев. Бабка. Коробка. Где?

Игнат попытался вдохнуть и закашлялся. На губах появился привкус железа.

— Её здесь нет.

Рустам повернул голову. Взгляд его скользнул по комнате, по балконной двери, по широкой дыре в фанерной перегородке, по оставленной на снегу цепочке следов. Он всё понял одновременно.

— Ясно, — сказал он.

И швырнул Игната в сторону, как мусорный мешок. Тот ударился спиной о косяк, и в глазах вспыхнули белые искры. Рустам шагнул на балкон. Он двигался быстро, но без суеты, словно знал, что торопиться некуда: старуха с ногами никуда не денется.

И тут за фанерной перегородкой раздался крик.

— Полиция! Помогите! Грабят! Грабят, люди добрые!

Это кричала Валентина Семёновна. Голос у неё оказался такой, какой бывает у женщин, всю жизнь проработавших на рынке: густой, пробивной, рассчитанный на то, чтобы его слышали за три прилавка. Вопль вылетел в окно, разнёсся по двору и ударился о соседние панельки.

— Грабят! Бандиты! Убивают!

Рустам замер на пороге балкона. Он оглянулся во двор. На лавочке, где утром грелись две старушки, теперь стояла уже не пара, а целая вереница: кто-то выглянул в форточку, кто-то вышел на лестничную клетку. В нескольких окнах дёргались занавески.

— Тихо, мать, — процедил он сквозь зубы. — Не надо...

— Не мать я тебе! — завопила Валентина Семёновна. — Ты на кого руку поднял, бандит?

И в этот момент Тамара Ивановна вышла из-за угла перегородки.

Она возникла в проломе, маленькая и странно прямая, с растрёпанным платком, с коробкой в левой руке и с той самой рамкой в правой. Лицо у неё было белым, а в глазах горело что-то такое, чего Игнат не видел ни у кого за все свои двадцать девять лет. Не злоба. Не отчаяние. Что-то древнее, материнское, не ведающее страха.

— Это ты, — сказала она и шагнула на балкон к Рустаму. — Это ты приходил в апреле. Ты забирал у меня деньги.

Рустам обернулся. На мгновение его лицо стало почти растерянным.

— Тамара Ивановна, мы с вами договаривались...

— Ты говорил, что сын вернётся. — Голос её не дрожал. — Что осталось подождать. Три года ждала. Три года!

Она замахнулась. Игнат успел увидеть, как рамка с фотографией мужчины с усталыми серыми глазами описывает короткую дугу и бьёт Рустама по лицу. Стекло лопнуло. Брызнули осколки. Рустам отшатнулся и схватился за скулу, из-под пальцев показалась тонкая красная струйка.

В тишине, которая вдруг упала на двор, было слышно, как падают на снег последние кусочки стекла.

— Не смей, — произнесла Тамара Ивановна тихо. — Не смей трогать моё.

Рустам смотрел на неё долго, словно не веря. Потом медленно отнял руку от лица, посмотрел на кровь на ладони. Игнат ждал, что сейчас он ударит старуху. Он готов был броситься на него, зная, что не успеет. Но вместо этого Рустам лишь выпрямился, вытер щёку рукавом и отступил на шаг.

Потому что на лестничной площадке гремели двери.

В квартиру, в сломанный проём, заглянул мужчина в майке-алкоголичке и старых трениках, с одутловатым лицом и телефоном в вытянутой руке.

— Я всё снимаю! — заорал он, сам не зная кому. — Полиция уже едет! Я вызвал!

За ним показалась женщина с половником в руке. Потом ещё одна. Потом парень лет двадцати. Дом оживал, как улей, в который ткнули палкой.

Рустам медленно повернулся к Игнату. Тот так и сидел у косяка, сжимая рёбра. Рустам присел на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне, и заговорил негромко, так, чтобы слышал только он.

— Передаю то, что просила Диана. Три дня на пятьсот тысяч. За каждый разговор с клиентом, а их у тебя два. Она посчитала. Это по договору.

— Я ничего не подписывал на...

— Подписывал. Я видел. — Он улыбнулся, и улыбка оказалась хуже любых кулаков. — Мама твоя на Лермонтова. Пятый этаж, да? Без лифта. Тяжело ей ходить. Надо бы кого-нибудь рядом.

Игнат дёрнулся, но боль в рёбрах прижала его к полу, как рука.

— Не трогай её.

— Я её даже не видел, — мягко возразил Рустам. — Пока.

Он встал, отряхнул колени и, не оглядываясь, пошёл к выходу. Соседи расступились, как перед торжественной процессией. Мужчина в майке опустил телефон. Женщина с половником перекрестилась. Только Тамара Ивановна стояла на балконе с разбитой рамкой в руках и смотрела вслед, и по её щекам, не останавливаясь, катились слёзы.

Где-то внизу хлопнула дверь машины. Заревел мотор.

Игнат поднялся не сразу. Сначала сел, потом встал на колено, потом, цепляясь за косяк, выпрямился. Рёбра ныли при каждом вдохе, а во рту было солоно: губа лопнула, и он не заметил когда.

— Живой? — Костя сидел у стены, прижимая ладонь к плечу. Из носа у него тянулась тёмная нитка. — Мне кажется, он мне что-то вывихнул. А тебе?

— Дышать можно.

— Это уже хорошо.

Они посмотрели друг на друга и вдруг одновременно рассмеялись. Нервно, хрипло, некрасиво, как смеются люди, которые только что поняли, что остались живы. Смех перешёл в кашель. Костя зашипел и схватился за плечо.

На лестничной клетке шумел народ. Мужчина в майке рассказывал кому-то, что он «сразу всё понял, как только услышал», женщина с половником требовала участкового, а Валентина Семёновна, вернувшаяся на свою половину балкона и теперь стоявшая в двери в вязаной шапке и тапках, громко объясняла всем подряд, что эти бандиты ходят сюда с апреля и давно пора было что-то делать.

Тамара Ивановна оставалась на балконе и не двигалась. Игнат подошёл к ней осторожно, как подходят к человеку, который может упасть в любую секунду.

— Тамара Ивановна. Вы в порядке?

Она смотрела на разбитую рамку. В ней торчали осколки стекла, а между ними, совершенно целый, смотрел на мир мужчина с усталыми серыми глазами.

— Андрюша, — сказала она очень тихо. — Я ударила его его же лицом.

— Вы ударили Рустама.

— Нет. — Она покачала головой. — Я ударила то, чего боялась три года.

Она достала фотографию из рамки, бережно стряхнула с неё стекло и спрятала за пазуху, у самого сердца.

— Едем к Зине, — сказала она тоном, не допускающим возражений. — Только сначала я оденусь. И чайник выключу.

Костя тем временем поднялся и наклонился к столу. У ножки, там, куда упал выскользнувший у Рустама лист, лежал сложенный вчетверо клочок бумаги. Он поднял его двумя пальцами и протянул Игнату:

— Вот. Это у него выпало, пока он тебя возил по полу.

Игнат развернул листок. Бумага была плотная, с печатным заголовком: «Горизонт-Сервис. Расчётная ведомость». Под ним шла таблица, девять строк. Имена и фамилии, суммы, даты. Первой значилась «Крылова Т. И.», рядом стояло «240 000». Ниже шли чужие имена и чужие цифры, от ста тысяч до трёхсот. Итог внизу: «1 310 000».

И ещё одна строка, мелкими буквами, в самом низу:

«Перечислить: А. С. — 30 %. Р. — 8 %. Д. — 5 %. Остальное в оборот».

Игнат перечитал её три раза. А. С. — Аркадий Станиславович. Диана. Рустам. Всё сходилось слишком ровно, чтобы быть случайностью.

— Что там? — спросил Костя.

— Деньги, — ответил Игнат и сунул листок во внутренний карман. — Здесь написано, куда они уходят.

— Игнат. Слышишь?

Он прислушался. Где-то далеко, за домами, нарастал тонкий переливчатый вой.

— Полиция, — сказал Костя. — Надо решать. Или мы остаёмся и всё объясняем. Или уезжаем сейчас.

— Если мы остаёмся, в протоколе будет написано: «Игнат Савельев, рекламщик». И в договоре у них будет пункт семь-три. А у меня на руках папка со скриншотами и один листок, который никто не примет всерьёз без остального. — Игнат облизнул губу. — Мне нужно время. И нужно вывезти её, пока он не вернулся.

— Ты же понимаешь, что мы сейчас выглядим как...

— Понимаю.

Костя вздохнул и потёр переносицу.

— Ладно, — сказал он. — Только быстро.

Тамара Ивановна появилась через четыре минуты. В тёмно-синем пальто, в шерстяной шапке, с серым узелком, в который она успела завернуть хлеб, тапочки и лекарства, и с жестяной коробкой «Юбилейное», которую не выпускала из рук ни на секунду. Валентина Семёновна обняла её на пороге, пробормотала что-то про Бога и про Томочку и перекрестила в спину. Соседи расступились.

За углом было тихо. Двор опустел: старушки на лавочке разошлись, детская горка стояла голая и страшная. Чёрного внедорожника нигде не было видно.

— Может, уехал, — пробормотал Костя. — Испугался.

— Рустам не из тех, кто пугается.

Они дошли до «Тойоты». Костя помог Тамаре Ивановне устроиться на заднем сиденье, сам сел за руль, Игнат упал рядом, подтянув ноги к груди, чтобы не давить на рёбра. Мотор завёлся с третьей попытки. Серый дымок вырвался из выхлопной трубы и растаял в воздухе.

Когда они выехали из арки на дорогу, в зеркале заднего вида Игнат увидел то, чего боялся.

За гаражами, в проулке, где стояли мусорные баки, шевельнулась тень. Потом блеснули фары. Чёрный внедорожник выкатился на дорогу, медленно, как акула, всплывающая из глубины, и пристроился метрах в тридцати за ними.

— Кость.

— Вижу.

— Он держал нас под наблюдением всё время.

— Вижу, Игнат. Держись.

Костя вдавил педаль в пол. «Тойота» рванулась вперёд, колёса на секунду потеряли сцепление и заскользили по накатанному льду, но он удержал руль, и машина выровнялась. Внедорожник прибавил газу. Расстояние между ними стало сокращаться на глазах.

— Господи, помилуй, — донеслось с заднего сиденья. — Господи, помилуй...

— Всё хорошо, Тамара Ивановна, — бросил Костя, не отрывая глаз от дороги. — У меня права двадцать лет. Ни одной аварии. Ну, почти.

— Что значит «почти»?! — взвизгнул Игнат.

— Не отвлекай водителя!

Костя резко вывернул влево, и «Тойота» нырнула в узкий проезд между двумя панельками. Колёса зацепили бордюр, подбросили салон, и Тамара Ивановна глухо ахнула. Мимо промелькнули качели, чьё-то белое бельё на верёвке, женщина с коляской, отпрянувшая к стене. Внедорожник вломился следом, срезав угол, и его зеркало с хрустом ударилось о столб.

— Он не отстанет, — сказал Игнат.

— Знаю.

— Что делать?

— Не знаю. — Костя оскалился, и в глазах его мелькнул азарт, которого Игнат не видел с самого детства. — Думай.

Двор кончился. Дорога вынесла их к развязке, и впереди открылась прямая лента шоссе. Над ней, метрах в двухстах, мигали красные огни. Игнат разглядел полосатый шлагбаум, медленно, нехотя опускавшийся поперёк асфальта.

— Переезд! — крикнул он.

— Вижу.

— Кость, он закрывается!

— Вижу, чёрт возьми!

Где-то справа, за лесополосой, послышался низкий гул. Нарастающий, тяжёлый, как дыхание огромного зверя. Игнат разглядел вдали тёмную стену товарного состава.

— Ты же не собираешься...

— Держитесь крепче!

Костя прибавил газу. «Тойота» вылетела вперёд, шлагбаум уже наполовину перегородил дорогу, красные огни плясали на лобовом стекле. Игнат зажмурился и услышал, как по крыше с оглушительным скрежетом проехала что-то полосатая и жёсткая. Колёса ударились о рельсы, машина подпрыгнула и на мгновение повисла в воздухе. Потом тяжело упала на другую сторону.

И в ту же секунду мимо, всего в нескольких метрах позади, прогремел состав. Бесконечный, бесконечный, с лязгом, с воем, с вереницей цистерн, пронёсшихся, как стена.

Игнат открыл глаза. Он обернулся. Сквозь мелькающие вагоны он едва видел чёрную тушу внедорожника, застывшего перед закрытым шлагбаумом.

Костя ударил кулаком по рулю и захохотал. Громко, истерично, до слёз.

— Видел?! Видел, как я их?!

— Ты чуть не убил нас!

— Зато не убил! — Он вытирал глаза тыльной стороной ладони. — Тамара Ивановна, вы как там?

Из глубины заднего сиденья донёсся слабый, но совершенно ясный голос:

— Мой Коля тоже так на мотоцикле ездил. Я его за это и полюбила.

К Ангарску они подъезжали молча. Адреналин схлынул, и вместо него в салон пришла тяжёлая, вязкая усталость. Костя вёл машину, часто моргая и морщась, когда колесо попадало в выбоину. Игнат смотрел в окно на проплывающие мимо серые поля, перелески и чёрные столбы дыма над далёкими трубами.

На заднем сиденье Тамара Ивановна тихо говорила сама с собой. Не молилась, а скорее рассказывала.

— Коробку эту Коля принёс из гаража, — сказала она, поглаживая крышку. — Он в ней винты держал, шурупы, всякую мелочь. Я потом вымыла, в ней печенье хранила. А он говорил: «Тома, это на чёрный день». Вот и пришёл мой чёрный день.

Игнат повернулся к ней.

— Он бы не одобрил то, что вы сделали?

— Он бы сказал, что я дура. — Она улыбнулась уголком рта. — А потом обнял бы и сказал, что всё равно любит.

Она погладила коробку ещё раз и вдруг протянула её между сиденьями.

— Возьмите. Положите куда-нибудь, где безопаснее, чем у меня.

— Тамара Ивановна...

— Не для вас. Для нас. Если они снова придут, пусть не найдут. — Она пожала плечами, и в этом жесте была неожиданная ясность. — Я больше никому не поверю. Но вам верю. Вы первый человек за три года, который сказал мне правду.

Игнат взял коробку. Она оказалась тяжёлой, и он почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Двести сорок тысяч рублей. Дача, отданная за надежду. Три года ожидания, обёрнутые в старую резинку.

— Я верну всё, что смогу, — сказал он тихо. — Обещаю.

— Не обещайте. — Она покачала головой. — Просто найдите моего Андрюшу. Они говорили, что он «на духовном пути». Руслана сказала, что мастер его видит. А вы сказали: «Его там нет». Значит, вы знаете больше, чем говорите.

Игнат открыл рот и закрыл. Она была права. В той полушутке, брошенной в коридоре, отразилось нечто, чего он сам до конца не понимал: ощущение, что за всей этой картонной мистикой стоит куда более реальная и страшная система. Пропавшие люди. Исчезнувшие деньги. Бесконечная цепочка «последних обрядов».

— Я постараюсь, — сказал он. — Это всё, что я могу обещать.

— Хорошо, — кивнула она. — Этого достаточно.

Через минуту она прибавила, глядя на пробегающие за стеклом столбы:

— И нитку эту, красную, на ручку, я зря повязала. Руслана велела. Сказала, чтобы мастер издалека видела, где я живу.

Игнат вздрогнул. Он вспомнил строчку из папки «Скрипты общения», которую в первый вечер открыл только мельком, а потом, позже, прочёл целиком: «После третьего обращения предложить клиенту повязать красную нить на дверь. Метка для сопровождения». Тогда он решил, что это антураж. Колорит. Красивая деталь для сайта.

Теперь он понял, что метка была не для мастера. Она была для курьера. Для того, кто приходит за деньгами и не должен ошибиться дверью.

— Много у вас таких на подъезде? — спросил он осторожно.

— У нас на этаже у Лиды из шестидесятой. На втором, кажется, у Петровичей. — Тамара Ивановна задумалась. — И в соседнем доме, я замечала, у двоих. Думала, мода такая пошла.

Костя тихо выругался, не отрывая глаз от дороги.

— Это не мода. Это карта.

— Что?

— Карта клиентов, — медленно повторил он. — Они расставляют отметки. Как лесники метят деревья, которые пойдут под пилу.

Игнат ничего не сказал. Он смотрел на заснеженные поля за окном и считал в уме. Два дома на одном этаже. Два в соседнем. Один район одного маленького города. Он пытался представить, сколько красных ниточек трепещет сейчас на ручках дверей по всей области, и цифра выходила такой большой, что от неё слегка кружилась голова.

Зина жила в старой пятиэтажке в седьмом микрорайоне, на первом этаже, за дверью с тремя замками и вязаным ковриком. Она открыла сразу, как будто стояла за дверью и ждала. Маленькая, круглая, с красным лицом и короткой стрижкой, в цветастом фартуке и с половником, она совершенно не походила на хрупкую Тамару Ивановну. Увидев сестру, она всплеснула руками и закричала так, что в подъезде эхом отозвались стены.

— Томка! Ты где была? Почему не звонишь? У меня уже давление поднялось, пока ты там! А это кто? Это что за люди? Что с вами, молодые люди, у вас вся физиономия в крови!

Прошло минут десять, прежде чем она позволила им объяснить. Прошло ещё десять, прежде чем поверила. А потом, вместо того чтобы впасть в панику, как ожидал Игнат, она вдруг выпрямилась, закатала рукава фартука и скомандовала:

— Так. Раздевайтесь. Мойте руки. Сейчас будете есть. Потом будете рассказывать.

Спорить с ней было так же бессмысленно, как с погодой. Через пятнадцать минут Игнат и Костя сидели за столом на крохотной кухне, пахнущей борщом и лавровым листом, с чашками горячего чая и тарелками, куда Зина без остановки накладывала пирожки с капустой. Тамара Ивановна, тихая и посветлевшая, как после долгого плача, сидела рядом с сестрой и держала её за руку.

— Ты бы их на порог не пускала, — ворчала Зина, косясь в сторону Игната. — Деньги отдавала! Какие шаманы, Томка, какие обряды? Я тебе сто раз говорила: пойдём к врачу, пойдём к батюшке, а ты всё...

— Зин, — мягко сказала Тамара Ивановна. — Хватит.

— Не хватит! Я тебя люблю, дуру такую. — Зина сердито вытерла глаза уголком фартука. — Ты хоть спасибо им сказала?

— Сказала.

— Ещё скажи!

Игнат смущённо опустил взгляд. Ему отчаянно хотелось провалиться сквозь пол. Он не чувствовал себя героем. Он чувствовал себя человеком, который впервые в жизни сделал что-то правильное, а потом обнаружил, что сделать это было ещё не конец, а только начало.

Когда они уходили, Тамара Ивановна проводила их до порога. Постояла, держась за дверной косяк, и вдруг сказала:

— Там, в офисе на Лермонтова, всегда очередь. Я ходила туда в июне. Сидят старики на стульях вдоль стены, как в поликлинике. Все с цветочками, с пирожками. Приносят, как к иконе. Это страшно, знаете. Больше всего страшно было, что они там все улыбаются.

Она поправила ему воротник, как поправляют сыну.

— Берегите себя, Игнат.

В «Тойоте» было непривычно тихо. Костя завёл мотор, но не тронулся с места. Они сидели, глядя на пятиэтажки, на окна, в которых загорались первые вечерние огни, и ни один не решался заговорить.

— Плечо болит, — наконец сказал Костя. — Но я чувствую себя странно хорошо. Как будто двадцать лет спал и вдруг проснулся.

— Это у тебя шок.

— Может. — Костя усмехнулся. — А может, это то, что называется «стать человеком».

Игнат достал телефон. Экран засветился, и первое, что он увидел, было уведомление от Дианы, отправленное четыре минуты назад.

«Игнат, добрый день. Предупреждение о нарушении пункта 7.3 направлено вам по электронной почте. Неустойка составляет 500 000 ₽ за каждый эпизод. Эпизодов зафиксировано два. Реквизиты приложены. Срок оплаты: трое суток. Желаю вам хорошего воскресенья. Привет маме».

Он прочёл это дважды, и пальцы его похолодели. Не от суммы. От последней строки.

Он нажал на «Мама» в списке контактов. Экран мигнул, пошёл вызов. Игнат прижал телефон к уху и стал считать гудки.

Один. Два. Три.

Она всегда брала трубку на втором. Всегда. Даже ночью, даже сонная, даже из ванной, где телефон стоял на стиральной машине. Вторая секунда. Всегда.

Четыре. Пять. Шесть.

— Не берёт? — спросил Костя.

— Не берёт.

— Может, в церкви, воскресенье же. Или в магазин пошла.

Игнат не ответил. Он нажал отбой и набрал снова. Потом ещё раз. Гудки тянулись, длинные и безжизненные, каждый дольше предыдущего, как удары в запертую дверь.

На девятом он опустил телефон. Костя посмотрел на его лицо и больше ничего не спросил. Он просто положил руку на рычаг и перевёл машину в передачу. «Тойота» заскрипела колёсами по льду, развернулась через две полосы, оставив на снегу чёрный след, и рванулась обратно, к Иркутску, к улице Лермонтова, к пятому этажу без лифта.

На переднем стекле медленно гасли последние лучи зимнего солнца. И где-то за ним, впереди, в сгущающихся сумерках, их уже ждали.

Глава 4. Тёплый дом

Дорога обратно заняла сорок минут, и Игнату они показались сорока часами.

Он звонил маме семь раз подряд. Потом восемь. Потом девять. Длинные гудки сменялись механическим голосом оператора, а механический голос сменялся тишиной, и тишина эта была хуже любых слов. Костя молча вёл машину, лишь изредка поглядывая на него боковым зрением и сжимая руль так, что белели костяшки.

— Не накручивай, — сказал он наконец. — Это Диана. Она хочет, чтобы ты накручивал. В этом весь смысл.

— Я знаю.

— Тогда перестань.

— Не могу.

Игнат смотрел в окно на мелькающие фонари и видел совсем другое. Мамину кухню. Чайник на плите. Её руки, ласково поправлявшие его воротник. Дверь, которая открывается чужим ключом. Он знал, что это глупо, что этого, скорее всего, нет и никогда не будет, но картинки приходили сами, как незваные гости, и садились рядом.

«Я принёс им её адрес, — думал он. — Не словами. Привычкой. Тем, что поднимался по этой лестнице с пакетами, радостный, как мальчишка, и ни разу не оглянулся».

В последние пять минут Костя перестал говорить совсем и просто гнал. «Тойота» летела по Байкальской, по Лермонтова, по тёмным дворам, срезая углы, в которые не пролез бы и велосипед. Когда она наконец заскрипела тормозами у знакомого подъезда, Игнат уже распахнул дверцу и выпрыгнул на ходу.

Окна пятого этажа были тёмными.

Он побежал. Рёбра отозвались на первом же пролёте острой, колющей болью, будто в бок воткнули спицу. На втором он схватился за перила. На третьем в нос ударил запах свежих пирогов и чего-то лекарственного, но Игнат не остановился. На четвёртом ноги стали ватными. На пятом он упёрся ладонью в дверь маминой квартиры и загрохотал кулаком.

— Мама! Мам, это я! Открой!

Тишина.

— Мам!

Он ударил ещё раз, сильнее, и в этот момент услышал за спиной тяжёлые шаги. Костя догнал его, остановился, хрипя, и положил руку на плечо.

— Игнат. Подожди. Не ломай. Давай подумаем.

— Она не открывает!

— Может, нет дома.

— Она всегда дома по воскресеньям вечером! Она смотрит свой сериал!

Голос сорвался. Игнат упёрся лбом в дверь, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, и так отчаянно, так по-детски захотел, чтобы за дверью послышались знакомые шаги, шарканье тапочек, звякнувшая цепочка...

— Простите, — раздался снизу негромкий женский голос. — Вы не Игнат?

Он медленно обернулся.

На лестничном пролёте, между четвёртым и пятым этажами, стояла девушка. Лет двадцати семи, невысокая, в тёмно-синем пальто и пушистой серой шапке, из-под которой выбивались короткие тёмные пряди. В одной руке она держала коробку с тортом, перевязанную бечёвкой, в другой тяжёлую холщовую сумку. Щёки у неё были красные от мороза, а глаза, серые, внимательные и немного насмешливые, разглядывали Игната так, как разглядывают человека, которого видели только на фотографии.

— Да, — выдохнул он. — Вы кто?

— Марина. — Она переложила торт в другую руку. — Внучка Нины Фёдоровны с третьего этажа. Вы, должно быть, ищете Галину Петровну.

Игнат кивнул. Горло перехватило.

— Она у нас. С четырёх часов. Они пьют чай и спорят, у кого капуста вкуснее. — В уголках её губ мелькнула улыбка. — Телефон Галина Петровна, кажется, в сумке в прихожей оставила. Сказала, что в храме отключила звук и забыла вернуть.

Костя издал странный звук, средний между вздохом и смешком. Игнат опустился на ступеньку. Просто сел, как человек, у которого выдернули пол из-под ног, и закрыл лицо руками. Плечи его мелко задрожали, и он не сразу понял, что смеётся. Смеётся громко, по-идиотски, всхлипывая и задыхаясь, как не смеялся с самого детства.

— Простите, — выдавил он, вытирая глаза. — Я... Это нервное.

— Я вижу. — Марина подошла ближе. Она смотрела уже не насмешливо, а с осторожной теплотой. — У вас там, кажется, не только нервное. Губа.

— Упал, — сказал Игнат.

— На чей-то кулак?

Он вскинул глаза. Она не шутила и не обвиняла. Просто спросила, спокойно и прямо, как спрашивают о погоде. И что-то в этой прямоте заставило его выдохнуть остатки напряжения.

— Возможно, — ответил он.

— Тогда вам нужна аптечка. У бабушки есть. — Она кивнула вниз. — Пойдёмте, пока торт не остыл. То есть, пока не растаял. В общем, пойдёмте.

Квартира Нины Фёдоровны оказалась именно такой, какой представляют себе квартиры в домах, где живут добрые старушки. Тёплой, тесной и пахнущей пирогами. На подоконниках стояли герани, фиалки и алоэ в консервных банках, на стенах висели вышитые картины с лебедями, а на диване, свернувшись клубком, спал огромный рыжий кот с видом хозяина дома.

На кухне горел жёлтый свет. За столом, покрытым клеёнкой в клетку, сидели две женщины. Нина Фёдоровна, совсем маленькая, сухонькая, с седыми буклями и острым, как у птицы, носиком, и мама.

Галина Петровна подняла голову, и Игнат увидел, как её лицо меняется. Сначала в нём мелькнуло недоумение. Потом испуг. И наконец то, что бывает только у матерей, когда они видят вернувшегося сына: тихое, огромное облегчение, которое она тут же спрятала за строгостью.

— Игнаша? Ты чего так... — Она встала. — Господи, да что у тебя с лицом!

— Мам.

Он шагнул вперёд и обнял её. Осторожно, потому что болели рёбра, а она была маленькая и хрупкая. Но она обняла его в ответ так крепко, что вся тревога последних часов вдруг растворилась в запахе её кофты, в запахе кухни, в запахе дома.

— Игнатушка, — шептала она ему в плечо. — Что случилось? Что случилось, скажи?

— Ничего, мам. Ничего. Я просто... звонил тебе. Ты не брала.

— Так телефон же в сумке. Я в храм ходила, потом к Нине зашла, мы начали разговаривать, ну я и... — Она отстранилась и посмотрела на него долгим, цепким взглядом, как смотрела всегда: сначала на лицо, потом на руки, потом снова на лицо. — Ты волновался?

— Да.

— Из-за чего?

Он замялся. Позади него Костя неловко кашлянул у порога, а Марина тихо прошла мимо и поставила торт на стол.

— Это Костя, — сказал Игнат. — Ты помнишь.

— Костик! — Мама всплеснула руками. — Ты что, опять похудел? Ты ешь вообще? У тебя нос!

— Это... от мороза, Галина Петровна.

— От мороза нос не опухает, — отрезала она. — Садитесь оба. Нина Фёдоровна, дай аптечку, у них там обоих то ли войны, то ли ёлки.

Нина Фёдоровна, кряхтя и бормоча что-то про молодёжь, достала с полки белую жестяную коробку с красным крестом и принялась командовать. Через минуту Игнат уже сидел на табурете с ватным тампоном у губы, а мама мазала ссадину йодом и приговаривала: «Не дёргайся, не дёргайся, как маленький, честное слово». Рука её была тёплой, уверенной, чуть шершавой. Он смотрел на её сосредоточенное лицо и думал, что нет на свете никакой магии, никакой «потомственной силы», а есть вот эти пальцы, этот йод и это «не дёргайся».

— Ну всё, — сказала мама, убирая вату. — Жить будешь. Теперь рассказывай.

— Потом, мам.

— Не потом. Сейчас.

— Галя, дай мальчику поесть, — вмешалась Нина Фёдоровна. — Видишь, зелёный весь.

Мама открыла рот, чтобы возразить, но взгляд её упал на Костю, который уже стоял у плиты и принюхивался к кастрюле с такой тоской, что даже кот на диване приоткрыл один глаз.

— Ладно, — сдалась она. — Сначала поедим. Потом поговорим. Но ты мне всё расскажешь, Игнат. До последнего слова.

— Расскажу.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Ужин на кухне Нины Фёдоровны затянулся на два часа, и ни один из них не показался Игнату лишним.

На столе появились щи со сметаной, горячие шаньги с картошкой, домашние соленья, банка маринованных груздей, которую хозяйка достала из секретного места «для особого случая», и, конечно, торт. Костя ел так, что обе старушки переглядывались с одинаковым выражением умиления и тревоги. Мама подкладывала ему добавку и приговаривала: «Кушай, кушай, ты же как щепка».

— Я не щепка, Галина Петровна, — возражал Костя с набитым ртом. — Я просто в хорошей форме.

— В хорошей форме у тебя ключицы торчат.

Марина сидела напротив Игната, подперев щёку кулаком, и слушала молча. Иногда ловила его взгляд, коротко улыбалась и снова опускала глаза в чашку. Он ловил себя на том, что нарочно ищет эти секунды: чтобы встретиться глазами, чтобы увидеть, как у неё в уголках губ прячется улыбка. Это было неуместно, глупо и очень приятно.

— А ты, Игнаша, помнишь Нину Фёдоровну с третьего этажа? — спросила мама, ставя перед ним новую чашку. — Я тебе рассказывала. Она недавно к одной бабке ходила.

— К ведунье, — поправила Нина Фёдоровна с достоинством. — Не к бабке. Её звали Евдокия.

Игнат замер с шанежкой на полпути ко рту.

— Евдокия?

— Матушка Евдокия, потомственная ведунья. Объявление на столбе висело. — Нина Фёдоровна поджала губы. — Три месяца ходила. Отдала почти всю пенсию. Мне сказали, что порча идёт от Феденькиной могилы. Я им говорю: Фёдор, Царствие ему Небесное, мухи не обидел. А они мне: вот именно, добрые люди тяжелее всего носят чужую злобу.

Она покачала головой и вдруг рассмеялась. Тихо, по-стариковски, с придыханием.

— Дура старая. Восемьдесят два года прожила, а поверила, будто мой Фёдор из могилы мне порчу шлёт.

— Бабушка, — мягко сказала Марина.

— А что бабушка? Правда. Я потом три ночи не спала от стыда. Хорошо, Мариночка приехала, увидела, что я сухари кушаю, а не мясо. Как давай меня допрашивать! Прямо милиционер. «Где деньги, Нина Фёдоровна? Куда делись?»

— Я не допрашивала, — отозвалась Марина. — Я спрашивала.

— Ты душу вынимала. — Старушка погрозила пальцем. — Но правильно делала.

Нина Фёдоровна принесла из комнаты сложенный листок и разгладила его на клеёнке. Игнат ещё до того, как взглянул, знал, что увидит. Цветная ксерокопия, чуть выцветшая по краям. «Матушка Евдокия. Снимаю порчу, возвращаю любимых. Результат с первого сеанса».

И то же лицо. Усталое, внимательное, спокойное. Женщина, которую сфотографировали в студии за девятьсот рублей.

Он поймал на себе взгляд Марины. Она смотрела не на листок, а на него, очень пристально, и в серых глазах что-то мелькнуло. Не вопрос ещё. Предчувствие вопроса.

— Вы её знаете? — тихо спросила она.

— Нет, — сказал Игнат. И добавил, подумав: — То есть, знаю, но не так, как вы думаете. Потом объясню.

Марина кивнула. Не стала настаивать, и он отчего-то был ей за это благодарен.

Поздно вечером они поднялись на пятый этаж. Костя, получив под своё распоряжение раскладушку и три одеяла, сразу уснул в маленькой комнате, не раздеваясь, с открытым ртом, как ребёнок после долгого дня. Мама тихо накрыла его пледом и вышла, прикрыв дверь.

Игнат сидел на кухне. Она была та же, какой он помнил её с детства: клетчатая клеёнка, часы с кукушкой, которая давно не куковала, жёлтые занавески. В углу над плитой висел календарь с видом Байкала. На подоконнике стояла кружка с недопитым чаем, как будто мама только что вышла и вот-вот вернётся.

Она вернулась. Села напротив, сложила руки на столе.

— Ну, — сказала Галина Петровна. — Рассказывай.

И он рассказал.

Сначала сбивчиво, запинаясь, потом всё увереннее. Про Диану и кофейню на Карла Маркса. Про папку с тиснением. Про договор, про сто двадцать тысяч, про таблицу «Лиды», про отзывы, которые писали не люди. Про фотосток и двенадцать лиц, про Вельского и «Тёплый очаг». Про Тамару Ивановну, про её жестяную коробку, про Рустама, про погоню у переезда и про сообщение «Привет маме».

Мама слушала. Не перебивала, не охала, не хваталась за сердце. Иногда её пальцы сжимались, и тогда Игнат видел, как на тыльной стороне руки проступают синие жилки. Когда он дошёл до слов «они знают, где ты живёшь», она только чуть прикрыла веки, словно кто-то дотронулся до больного места.

Когда он замолчал, на кухне стало очень тихо. Слышалось только тиканье часов да далёкий шорох ветра.

— Ты их боишься? — спросила она наконец.

— Да.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Боишься, значит, живой. — Она чуть улыбнулась одним уголком рта, уставшей, горькой улыбкой. — Страшно, когда не боятся. Тогда уже ничего не поможет.

Она встала, подошла к плите, налила в чайник воды. Поставила на огонь. Постояла, глядя на синее пламя.

— Я злилась на тебя, Игнаша, знаешь, — произнесла она спиной к нему. — Когда ты пришёл с пакетами и сказал про агентство. Я думала: вот, сын мой, умный, красивый, а связался. Я же вижу, когда ты врёшь. У тебя левое ухо краснеет.

— Мам...

— Дай договорю. — Она повернулась. — Но я знала, что ты сам разберёшься. Ты всегда был такой. Сначала сделаешь, потом поймёшь. Но поймёшь честно. Не как другие, которые всю жизнь убеждают себя, что ничего не заметили.

Она села обратно и взяла его за руки обеими ладонями. Руки у неё были тёплые и сухие, как нагретая на солнце бумага.

— Я горжусь тобой, — сказала она. — Не за то, что ты полез куда не надо. А за то, что остановился.

У Игната защипало в глазах. Он опустил голову.

— Мам, тебе нельзя здесь оставаться. Они знают адрес. Я хочу, чтобы ты пожила у тёти Али в Усолье, пока всё не...

— Нет.

— Мам.

— Я из этой квартиры уйду только ногами вперёд, — спокойно сказала Галина Петровна. — Мне здесь шестьдесят восемь лет. Я здесь тебя родила. Я здесь отца твоего хоронила, потом мать, потом деда твоего перевозила, когда он уже не мог один. Ты думаешь, я из-за какого-то Рустама побегу?

— Он не какой-то. Он...

— Слушай меня. — Она наклонилась ближе. — В нашем подъезде сорок лет все друг друга знают. Чужой зайдёт, сорок человек увидят. Нина Фёдоровна на третьем, у неё глаз как у совы. Люда на втором, у неё овчарка. Валентин с четвёртого, у него в гараже биты хранятся с девяностых. Ты нас недооцениваешь, Игнаша. Мы старые, но не беззащитные.

Он хотел возразить. Но посмотрел на неё, на её упрямый подбородок, на серьёзные глаза, и понял, что спорить бессмысленно.

— Хорошо, — сказал он. — Но ты не открываешь никому незнакомому. Ни по какому поводу.

— Никому, — согласилась она. — Даже Деду Морозу.

Он рассмеялся, и вместе с этим смехом из груди ушёл последний ком.

Мама встала, подошла к верхней полке старого серванта и достала оттуда небольшой свёрток, завёрнутый в потемневший платок. Положила на стол. Развернула.

Внутри лежал компас. Старый, латунный, с поцарапанной крышкой и тонкой стрелкой, дрожащей под стеклом. На крышке были выцарапаны две буквы: «И. К.».

— Это дедов, — сказала она. — Он с ним на лёд ходил, когда туман ложился. Перед смертью дал мне и сказал: «Отдашь Игнашке, когда он дорогу выбирать начнёт». Я не знала, когда это будет. Думала, может, и не придётся.

Она положила компас ему в ладонь. Металл был тёплым, словно только что побывал в чьей-то руке.

— Он не врёт, — добавила мама. — Всегда указывает на север. Даже когда ты сам запутался.

Игнат сжал латунный кругляш в пальцах. Стрелка дрогнула, качнулась, повернулась и замерла. Он держал её, как держат что-то живое, и не мог ничего сказать.

Он так и не смог уснуть. Лёг на мамин диван в большой комнате, укрылся клетчатым пледом, закрыл глаза, а потом открыл. Потолок над ним качался, как палуба. В голове крутились лица: Тамара Ивановна, Рустам, Диана, бородатый здоровяк с красной струйкой на скуле. И среди них, неожиданно, ещё одно, с короткими тёмными прядями, выбивающимися из-под серой шапки.

В третьем часу ночи Игнат встал, надел куртку и вышел на лестничную площадку. Дверь за собой прикрыл осторожно, чтобы не разбудить маму.

В подъезде было тихо и прохладно. Лампочка на пятом этаже перегорела давно, но снизу, с четвёртого, тянулся тёплый жёлтый свет, и по стенам лежали длинные мягкие тени. Между этажами, в широком окне, почти во всю стену, виднелась улица Лермонтова, пустая, белая, залитая фонарным светом, как сцена перед началом спектакля.

На подоконнике, подтянув колени к груди и положив на них ноутбук, сидела Марина.

Она подняла голову. На ней был огромный мохнатый свитер, а на ногах смешные носки с лисами. Лицо освещалось экраном снизу, отчего глаза казались ещё серьёзнее.

— Не спится? — спросила она шёпотом.

— Не спится.

— У бабушки храп, как у трактора. — Она улыбнулась. — Я сбежала сюда работать. Здесь Wi-Fi ловит от соседа сверху, а он спит и ничего не знает.

Игнат присел на подоконник рядом, оставив между ними расстояние в одну ладонь. За окном медленно, как во сне, шёл снег, и фонарь превращал каждую снежинку в маленький жёлтый огонёк.

— Вы обещали объяснить, — тихо сказала Марина. — Про лицо на листовке.

Он долго молчал. Потом поднял на неё взгляд.

— А вы кто по профессии?

— Журналист. — Она не стала ни смущаться, ни прятать глаза. — Пишу для «Прибайкальских вестей». Это такое онлайн-издание, про наш регион. Не бульварное, если вы про это подумали. Скорее, скучное. Про больницы, школы, стройки.

Pulsuz fraqment bitdi.