Kitabı oxu: «Сухой. Самолеты для любых задач»

Name: Сухой. Самолеты для любых задач
ISBN: 978-5-00222-743-3

Şrift:

Первые шаги
Владимир Проклов

29 июля 2024 года авиационная общественность нашей страны отметила 85‑летие ОАО «ОКБ Сухого». В этот день в 1939 году вышло постановление Комитета Обороны, согласно которому, как сейчас принято считать, и было образовано ОКБ П.О. Сухого. На самом деле история создания этого прославленного конструкторского бюро была гораздо сложнее…

Выдающийся советский авиаконструктор Павел Осипович Сухой родился 22 (10) июля 1895 г. в местечке Глубокое Дисненского уезда Виленской губернии (ныне г. Глубокое Витебской области Республики Беларусь) в семье народного учителя.

В 1914 г. Павел с серебряной медалью окончил Гомельскую гимназию и поступил в Императорский Московский университет на математическое отделение физико-математического факультета.

Желая продолжить дальнейшее обучение в Императорском Московском техническом училище, он в июне 1915 г. подал прошение о зачислении на первый курс и в сентябре приступил к занятиям на механическом отделении ИМТУ.

Между тем продолжалась мировая война, начавшаяся в августе 1914 г. К концу 1915 г., понеся большие потери, русская армия ощутила острую нехватку в офицерских кадрах. Царское правительство, желая восполнить потери командного состава, издало Указ о мобилизации студентов младших курсов для обучения в военных училищах по ускоренной программе.

Именно по этой причине в апреле 1916 г. П. Сухой становится юнкером 2‑й Петроградской школы прапорщиков и уже в августе в звании прапорщика начинает свою офицерскую службу в запасном полку в городе Екатеринбурге.

С января 1917 г. Павел Сухой принимает участие в боевых действиях на Северо-Западном фронте, сначала в должности младшего офицера 733‑го пехотного полка, а с октября – помощника начальника пулеметной команды этого же полка. В марте 1918 г. подпоручик Сухой по болезни (туберкулез легких) увольняется с военной службы.

Возвратившись в Москву, он пытается совмещать лечение с продолжением обучения в МТУ, но условия жизни заставляют его осенью 1918 г. вернуться на родину.

В течение двух последующих лет Павел Сухой преподавал математику в Лунинецкой и Гомельской школах второй ступени Западной железной дороги, работал инструктором промысловой кооперации Гомельского Райсоюза.

В сентябре 1920 г., согласно Декрету СНК, Правлением Гомельского Райсоюза он командируется в Московское Высшее Техническое училище для продолжения обучения.

В начале 1925 г. Центральный аэрогидродинамический институт (ЦАГИ) и Научно-технический отдел Высшего Совета Народного хозяйства СССР (НТО ВСНХ СССР) обратились к руководству трех вузов Москвы (МВТУ, Академии Воздушного Флота (АВФ) им. проф. Н.Е. Жуковского и МГУ) с просьбой направить на стажировку в ЦАГИ наиболее способных студентов старших курсов. Среди пяти студентов-стажеров, командированных МВТУ, был П.О. Сухой.

ЦАГИ начал свою деятельность по постановлению НТО ВСНХ от 1 декабря 1918 г. в составе семи отделов: общетеоретического; авиационного с отделением винтомоторных групп; средств сообщения; изучения и разработки конструкций; приложения аэро- и гидродинамики к сооружениям; научно-технической специализации по аэро- и гидродинамике.

Институту поручалось проведение фундаментальных теоретических и экспериментальных исследований в области аэро- и гидродинамики в целях практического использования их в различных отраслях техники.

П.О. Сухой. 1917 г.

В марте 1925 г. Павел Осипович защитил дипломный проект «Одноместный истребитель с мотором 300 л.с.» и был зачислен инженером в отдел АГОС ЦАГИ, возглавляемый А.Н. Туполевым.

Отдел АГОС ЦАГИ (Авиации, гидроавиации и опытного строительства) образован в 1924–1925 гг. слиянием Авиационного отдела с гидроавиационным подотделом А.Н. Туполева и Опытно-строительного отдела (ОСО), руководимого А.А. Архангельским. Последний занимался изготовлением воздушных винтов, строил аэросани и обладал парком металло- и деревообрабатывающих станков.

До 1925 г. коллектив АГОС размещался в бывшем особняке купца Михайлова (ныне помещение Научно-мемориального музея Н.Е. Жуковского). Проектировщики занимали второй этаж, а производственные площади находились на первом этаже этого здания и в помещении бывшего трактира «Раек» на углу нынешних улиц Радио и Бауманской.

В 1925 г. на месте снесенного трактира «Раек» приступили к сооружению корпуса для АГОС. В конце 1926 г. опытное производство и ряд конструкторских подразделений переехали в новое здание (ныне художественно-реставрационные мастерские ВХНРЦ им. И.Э. Грабаря).

К моменту образования АГОС его конструкторский коллектив насчитывал около двух десятков инженеров и конструкторов, включая и четырех непосредственных помощников А.Н. Туполева: И.И. Погоского, Н.С. Некрасова, А.И. Путилова и В.М. Петлякова.

Тематику АГОС в основном составляли цельнометаллические самолеты, а также торпедные катера, глиссеры и аэросани.

Приоритет в создании «крылатого металла» (алюминиевого сплава, в котором был обнаружен эффект старения) принадлежит немецкому ученому Альфреду Вильму – сотруднику научно-исследовательского института в Нейбабельберге (предместье Берлина). В 1909 г. А. Вильм запатентовал сплав и продал свои права на изобретение фирме «Dürenmetallwerke», которая приступила к выпуску сплава, получившего название «дуралюмин».

П.О. Сухой. Инженер АГОС ЦАГИ

Производство легких алюминиевых сплавов и полуфабрикатов из них в нашей стране ведет свое начало с экспериментально-исследовательских работ коллектива Первого государственного завода по обработке цветных сплавов (г. Кольчугина Владимирской области). Инициатором, непосредственным исполнителем и руководителем этих работ был инженер В.А. Буталов. В апреле 1922 г. в лабораторных условиях получили алюминиевый сплав – «кольчугалюминий». Отечественный сплав отличался от немецкого присутствием никеля и несколько иным соотношением меди и марганца.

Свою конструкторскую деятельность П.О. Сухой начал в небольшой группе А.И. Путилова. Этот коллектив занимался проектированием фюзеляжей, шасси и их увязкой с другими узлами и системами практически всех самолетов, созданных в АГОС. С 1925 г. Павел Осипович в составе этой группы, а позднее бригады принимал участие в создании самолетов: АНТ-3 (Р-3); АНТ-4 (ТБ-1); АНТ-5 (И-4); АНТ-6 (ТБ-3); АНТ-7 (Р-6); АНТ-9; АНТ-10 (Р-7); АНТ-12 (И-5); АНТ-13 (И-8); АНТ-14; АНТ-17 (ТШ-Б).

Сравнительно быстро молодой инженер П.О. Сухой стал авторитетным высококвалифицированным специалистом. Поскольку А.И. Путилов с 1922 г. совмещал конструкторскую деятельность с преподавательской работой в АВФ им. проф. Н.Е. Жуковского (с 1925 г. Военно-Воздушная Академия РККА им. проф. Н.Е. Жуковского), то в его отсутствие обязанности начальника бригады возлагались на П.О. Сухого. В апреле 1930 г. А.И. Путилов был откомандирован из ЦАГИ и возглавил конструкторскую группу по стальному самолетостроению «Добролета» (ОСД), а руководство бригадой № 4 АГОС практически перешло к П.О. Сухому.

В марте 1930 г. советская авиапромышленность подверглась очередным организационным мероприятиям – в составе Авиатреста образовали Всесоюзное авиационное объединение (ВАО). В апреле в связи с утверждением Устава ВАО Авиатрест был расформирован.

Зарождение отечественной авиационной промышленности происходило на базе нескольких национализированных предприятий, которые в декабре 1918 г. подчинили Главному управлению авиапромышленных заводов (Главкоавиа) ВСНХ.

В декабре 1919 г. Главкоавиа перешло в ведение Совета военной промышленности.

Весной 1921 г. Главкоавиа вновь переподчинили ВСНХ. Летом 1921 г. было образовано Главное управление военной промышленностью (ГУВП) ВСНХ с подчинением ему Главкоавиа и Промвоенсовета.

В начале 1925 г. под непосредственным управлением ВСНХ СССР был создан Авиатрест, впоследствии перешедший в ведение Главного управления металлопромышленности (ГУМП) ВСНХ СССР. К концу 1920‑х гг. Авиатрест включал уже пять самолетостроительных заводов (1, 22, 23, 25, 31), три моторостроительных (24, 26, 29) и три подсобных завода (28, 36, 41).

Летом 1930 г. ВАО перешло в ведение Наркомата по военным и морским делам (НКВМ), в связи с чем ЦАГИ был подчинен начальнику Главного Управления ВВС РККА П.И. Баранову.

4 октября 1930 г. группа ОСД «Добролета» под эгидой Главной инспекции ГВФ была реорганизована в НИИ ГВФ. Заведующим отделом опытного самолетостроения и главным конструктором НИИ ГВФ назначили А.И. Путилова. Освободившуюся должность начальника бригады № 4 АГОС ЦАГИ занял П.О. Сухой.

В октябре 1930 г. П.О. Сухой в составе группы специалистов ЦАГИ был командирован в Германию и Италию для ознакомления с авиационной промышленностью этих государств. До середины января 1931 г. Павел Осипович посетил фирмы: Junkers, Dornier, Rohrbach, Heinkel, Arado, Albatros, Focke-Wulf, BMW, Fiat, SiAi, CANT, Isotta-Fraschini, Caproni, Геттингенскую аэродинамическую лабораторию, Гамбургский и Римский гидроканалы.

В феврале 1931 г. ВАО перешло в ведение ВСНХ СССР, а в мае из НКВМ в ВСНХ СССР передали и ЦАГИ.

Летом 1931 г. ЦАГИ вступил в череду структурных изменений и кадровых перестановок.

27 августа произошло слияние ЦКБ ВАО с ЦАГИ, в связи с чем ЦКБ ВАО и АГОС ЦАГИ объединили в ЦКБ ЦАГИ по самолетостроению. При этом А.Н. Туполев был назначен помощником начальника ЦАГИ по ЦКБ (с освобождением от должности заместителя начальника ЦАГИ), а в ноябре, с приходом к руководству ЦКБ С.В. Ильюшина, – его заместителем.

Центральное конструкторское бюро (ЦКБ) Авиатреста (с 1930 г. – ЦКБ ВАО) образовано в 1926 г. при Авиатресте ВСНХ СССР в целях сосредоточения и координации усилий в области опытного самолетостроения. ЦКБ включало отдел сухопутного самолетостроения (ОСС) и отдел морского опытного самолетостроения (ОМОС). ОСС под руководством Н.Н. Поликарпова базировался сначала на Московском авиационном заводе № 1, а затем на Московском авиационном заводе № 25. ОМОС под руководством Д.П. Григоровича первоначально функционировал на Ленинградском авиационном заводе № 23 «Красный летчик», а в конце 1927 г. был переведен на Московский авиационный завод № 22. В начале 1930 г. ЦКБ ВАО разместилось на Московском авиационном заводе № 39 им. В.Р. Менжинского.

Завод № 39 берет начало от ремонтного завода «Авиаработник», образованного в 1921 г. и входящего в трест «Промвоздух» УВВС РККА. В 1927 г. он получил название авиационный завод № 39 им. В.Р. Менжинского. В начале 1930 г. завод № 39 перевели в авиапромышленность.

В декабре 1929 г. в Бутырской тюрьме из группы репрессированных конструкторов (всего около 20 человек) скомплектовали Особое конструкторское бюро (ОКБ) ОГПУ. В январе 1930 г. ОКБ ОГПУ разместили на территории завода № 39. Для ускорения работ ОКБ ОГПУ было расширено за счет привлечения вольнонаемных авиационных специалистов и стало называться ЦКБ-39 ОГПУ. Здесь под руководством «зеков» Н.Н. Поликарпова и Д.П. Григоровича были созданы истребители И-5, И-7 и опытный бомбардировщик ТБ-5. В июне 1931 г., после успешного испытания И-5, репрессированных конструкторов освободили, и некоторые из них перешли в ЦКБ ВАО.

В сентябре 1931 г. в единую летную станцию объединились: летная станция при отделе бывшего АГОС и летная станция ЦКБ ВАО. Руководство объединенной летной станцией поручили летчику-испытателю И.Ф. Козлову, а местом ее расположения стал ангар ЦАГИ.

В 1929 г. в южной части Центрального аэродрома имени М.В. Фрунзе (с 1923 по 1926 г. – имени Л.Д. Троцкого) был построен ангар ЦАГИ, в котором разместилась летная станция при отделе АГОС (с 1932 г. отдел эксплуатации, летных испытаний и доводок (ОЭЛИД) ЦАГИ, или 8‑й отдел ЦАГИ). Ныне этот ангар находится на территории ОАО «ОКБ Сухого».

В ноябре 1931 г. бывшие мастерские АГОС и мастерские (на Яузе) были реорганизованы в завод опытных конструкций (ЗОК), на котором сосредоточили производство опытных образцов. Директором ЗОК назначили А.А. Осипова.

Завод № 39 имени В.Р. Менжинского стал местом производства головных опытных серий, с переносом опыта их постройки на соответствующие серийные заводы. Директором завода № 39 был назначен Н.А. Клевцов.

Оба завода вошли в состав ЦКБ ЦАГИ.

В начале декабря 1931 г. начальник ЦАГИ Н.Е. Пауфлер принял решение организовать работу ЦКБ по бригадному принципу. При этом объекты, поручаемые бригадам для исполнения, прорабатывались этой бригадой от начала проектирования и вплоть до внесения изменений при серийной постройке. Начальник бригады полностью отвечал за порученные ему к исполнению самолеты.

В связи с этим в структуре ЦКБ были образованы семь секторов: сектор тяжелых самолетов – руководитель А.Н. Туполев; сектор легких самолетов – руководитель Д.П. Григорович; сектор особых конструкций – руководитель В.Н. Чернышев; сектор вооружений – руководитель А.В. Надашкевич; сектор общих работ – руководитель А.И. Рафаэлянц; планово-технический сектор и административно-хозяйственный сектор.

В сектор легких самолетов вошли: бригада № 4 П.О. Сухого (заместитель Н.Н. Поликарпов) и бригада № 5 С.А. Кочеригина (заместитель Петров). Сектор особых конструкций включал: бригаду № 3 В.Н. Чернышева (заместитель Г.О. Бертош) и бригаду № 6 В.А. Чижевского.

Уместно отметить, что полностью специализация бригад по типам самолетов завершилась лишь в 1935 г.

28 декабря 1931 г. ВАО было реорганизовано в Главное Управление авиационной промышленности (ГУАП). Ему подчинили вновь созданные тресты: самолетостроительный; авиамоторостроительный; подсобных предприятий; ремонтно-запасного производства.

5 января 1932 г. ВСНХ СССР был преобразован в Народные Комиссариаты: тяжелой промышленности (НКТП); легкой промышленности; лесной промышленности и деревообрабатывающей промышленности. Одновременно в ведение НКТП передали ГУАП, Наркомом НКТП назначили Г.К. Орджоникидзе, а его заместителем по авиации и начальником ГУАП – П.И. Баранова.

4 мая, в связи с назначением В.Н. Чернышева на вышестоящую должность, произошло объединение бригад № 3 и № 4 ЦКБ ЦАГИ в одну бригаду № 3, с передачей ей производственных заданий обеих бригад. Объединенную бригаду № 3 возглавил П.О. Сухой, а его заместителями стали Н.Н. Поликарпов и Г.О. Бертош.

25 мая 1932 г. «Для придания большей самостоятельности, гибкости и конкретности руководства отдельными подразделениями…» ЦКБ ЦАГИ было преобразовано в сектор опытного строительства (СОС), в составе: конструкторского отдела (КОСОС); отдела внедрения в серию; отдела стандартизации; отдела эксплуатации, летных испытаний и доводок (ОЭЛИД); завода опытных конструкций (ЗОК); бюро информации.

СОС разместился в новом комплексе зданий ЗОК и КОСОС, построенном на правом берегу реки Яузы за Дворцовым (Лефортовским) мостом.

4 июля 1932 г. правительство утвердило план работ по опытному строительству самолетов на 1932–1933 гг. Перед ЦАГИ были поставлены задачи по созданию новых образцов тяжелых бомбардировщиков, одноместных и многоместных истребителей и других типов самолетов.

По плану бригаде № 3 КОСОС надлежало спроектировать, построить и передать на госиспытания: истребитель И-14 М-38, или АНТ-31, к 15 марта 1933 года; истребитель И-13 М-32, или АНТ-32, к 1 июня 1933 г.; двухместный пушечный истребитель ДИП 2М-34, или АНТ-29, к 1 октября 1933 г. В качестве дополнительного задания переходил доставшийся по «наследству» от В.Н. Чернышева, недостроенный истребитель И-12бис 2М-22, или АНТ-23 «Бауманский комсомолец».

Опытный истребитель И-14

Двухместный истребитель пушечный (ДИП)

Истребитель И-12

По постановлению правительства истребитель И-14 имел только стрелковое вооружение (два пулемета ПВ-1), но в процессе проектирования по требованию УВВС РККА в состав вооружения включили две пушки АПК-11. Поскольку в данном варианте ухудшались маневренные характеристики самолета, приняли решение параллельно с ним проектировать маневренный истребитель И-14а со стрелковым вооружением. Эта работа была поручена Н.Н. Поликарпову.

В начале декабря комиссия под председательством Начальника УВВС РККА Я.И. Алксниса ознакомилась с макетами истребителей И-14 и И-14а и постановила: И-14а переименовать в И-15; из-за неготовности отечественных моторов М-32 и М-38 опытные образцы И-14 и И-15 строить с моторами Bristol Mercury или Wright Cyclone; самолет И-14 рассматривать как перехватчик, в связи с чем основным требованием считать достижение максимальной скорости; самолет И-15 проектировать и строить как высокоманевренный истребитель, основными требованиями считать достижение высокой маневренности и хорошей скороподъемности.

Для проектирования и постройки истребителя И-15 в КОСОС была образована бригада № 5 Н.Н. Поликарпова. В январе 1933 г., в связи с организацией на заводе № 39 им. В.Р. Менжинского нового конструкторского бюро (ЦКБ) под руководством С.В. Ильюшина, в него из КОСОС перевели несколько бригад, в том числе и бригаду Н.Н. Поликарпова.

В конце мая 1933 г. совершил первый полет истребитель И-14 с мотором Bristol Mercury IV-2. Заводские летные испытания И-14 с небольшими перерывами для доработок продолжались до декабря 1933 г.

В июне начались летные испытания опытного самолета РД-1 («Рекорд дальности») с мотором М-34, или АНТ-25, спроектированного и построенного по постановлению правительства от 7 декабря 1931 г. и предназначенного для осуществления полета на предельную дальность. В создании уникальной машины принимали участие все подразделения ЦКБ ЦАГИ (КОСОС ЦАГИ). Работы проводились под общим руководством ведущего конструктора П.О. Сухого. В начале мая 1933 г. по распоряжению П.И. Баранова, завод № 39 им. В.Р. Менжинского приступил к подготовке серийного производства 40 самолетов РД в военном варианте РД ВВ или АНТ-36. Все работы по внедрению его в серию возложили на бригаду № 3 КОСОС ЦАГИ.

5 сентября в авиационной катастрофе погиб П.И. Баранов, через месяц на должность начальника ГУАП был назначен Г.Н. Королев.

В сентябре ОЭЛИД ЦАГИ приступил к испытаниям второго экземпляра самолета «Рекорд дальности» (РД-2).

В конце ноября Совет Труда и Обороны (СТО) утвердил план заказов НКВМ по вооружению и боевой технике на 1934 г. План предусматривал выпуск 20 самолетов И-14 на заводе № 21 (г. Горький) и 25 самолетов РД ВВ на заводе № 39 им. В.Р. Менжинского.

В декабре по указанию ГУАП завод № 39 им. В.Р. Менжинского перешел на серийное производство истребителей, в связи с чем производство самолетов РД ВВ было перенесено на завод № 124 (г. Казань); завод № 125 (г. Иркутск) приступил к подготовке серийного производства истребителей И-14; КОСОС ЦАГИ прекратил работы по истребителю И-13 М-32.

Завод № 21 введен в строй в 1932 г. и с 1932 г. серийно выпускал самолеты: И-5, И-16, УТИ И-16 и др.

Завод № 124 введен в строй в 1934 г. и с 1939 г. серийно выпускал самолеты: ДБ-А, № 42, ДС-3 и др.

Завод № 125 введен в строй в 1935 г. и с 1936 г. серийно выпускал самолеты: И-14, СБ, Пе-2 и др.

В ознаменование 15‑летия ЦАГИ президиум ЦИК СССР постановлением от 22 декабря 1933 г. наградил орденами СССР 37 сотрудников института.

За исключительные заслуги в области создания легких цельнометаллических самолетов ЦАГИ ордена Красной Звезды был удостоен П.О. Сухой, а 27 декабря, по распоряжению Г.К. Орджоникидзе, в дополнение к правительственной награде, его премировали легковым автомобилем «Форд».

В феврале 1934 г. к совместным заводским и государственным испытаниям приступил второй опытный экземпляр самолета И-14бис с пулеметно-пушечным вооружением и мотором Wright Cyclone F-2.

1 мая самолет И-14бис принял участие в воздушном параде над Красной площадью в составе звена истребителей (И-14бис, И-15 и И-16).

В начале июня А.Н. Туполев распорядился прекратить работы по морально устаревшему истребителю И-12бис.

В июле, по решению правительства, серийное производство истребителей И-14 полностью возложили на завод № 125, со сдачей 30 самолетов до 1 января 1935 г., а серию самолетов РД ВВ (ДБ-1) передали с завода № 124 на завод № 18 (г. Воронеж).

Завод № 18 введен в строй в 1932 г. и с 1934 г. серийно выпускал самолеты: ТБ-3, ДБ-1, ДБ-3, ДБ-ЗФ и др.

К лету 1934 г. устранили недостатки, выявленные в процессе испытаний опытных самолетов РД-1 и РД-2, и после нескольких пробных полетов Нарком обороны К.Е. Ворошилов подписал приказ об осуществлении полета на дальность.

12—15 сентября 1934 г. экипаж самолета РД-2 в составе: командира экипажа М.М. Громова, второго пилота А.И. Филина и штурмана И.Т. Спирина, по замкнутому маршруту Москва – Тула – Харьков – Рязань – Москва, за 75 часов покрыл расстояние 12 411 км. В этом полете экипаж установил мировые рекорды дальности по замкнутому маршруту и скорости на дистанции 10 000 км. Однако на тот период Советский Союз еще не состоял в Международной Авиационной Федерации (FAI), и выдающиеся достижения официально зарегистрированы не были.

Достигнутые результаты позволили приступить к подготовке рекордного перелета по маршруту: Москва – Северный полюс – США.

Летом 1934 г. при разработке проекта плана опытного строительства самолетов на 1934–1935 гг. в него включили модификацию самолета ДБ-1 в двухмоторном варианте. Это было вызвано сравнительно низкими взлетно-посадочными характеристиками самолета ДБ-1 М-34Р.

РД-дублер перед зданием ОЭЛИД ЦАГИ

В процессе работы над проектом П.О. Сухой принял решение отказаться от модификации ДБ-1 и спроектировал практически новый дальний бомбардировщик ДБ-2.

В марте 1935 г. постановлением СТО самолет ДБ-2 с двумя моторами Gnome-Rhone Mistral-Major K-14drs был включен в план опытного строительства ЦАГИ, а в июне 1935 г. начались его испытания.

В феврале 1935 г. на заводские испытания вышел опытный истребитель ДИП 2М-100. В ходе испытаний из-за наличия ряда дефектов он претерпел большие конструктивные изменения. Неопределенность с пушкой АПК-8, длительные доводки самолета и силовой установки вынудили А.Н. Туполева в марте 1936 г. прекратить работы по ДИП.

В 1935 г. Советский Союз стал полноправным членом FAI и был представлен в ней Центральным Аэроклубом СССР им. А.В. Косарева.

FAI (Federation Aeronautique Internationale) основана в Париже в 1905 г. FAI организует международные соревнования по авиационному спорту, регистрирует авиационные рекорды и др.

Центральный Аэроклуб (ЦАК) СССР им. А.В. Косарева (с 1938 г. – имени В.П. Чкалова) был организован по решению правительства 11 марта 1935 г. Он предназначен для руководства деятельностью всех аэроклубов страны, а также для регистрации и оформления рекордов по авиационным видам спорта.

К середине 1935 г. завершилась подготовка самолета РД к трансарктическому перелету.

3 августа 1935 г. экипаж самолета РД-2 в составе командира экипажа С.А. Леваневского, второго пилота Г.Ф. Байдукова и штурмана В.И. Левченко начал перелет по маршруту: Москва – Северный полюс – Сан-Франциско. Из-за неисправности масляной системы, обнаруженной над Баренцевым морем, перелет был прекращен и самолет произвел посадку на аэродроме Кречевицы, вблизи Новгорода. В дальнейшем С.А. Леваневский отказался от идеи перелета через Северный полюс на одномоторном самолете.

В августе, по постановлению Совета Труда и Обороны СССР, взамен потерпевшего катастрофу (20 июля 1935 г.) опытного ДБ-2, в ЦАГИ приступили к постройке его дублера. Одновременно на заводе № 18 началась подготовка к выпуску пяти самолетов ДБ-2 головной серии для войсковых испытаний.

В октябре 1935 г. П.О. Сухой был командирован в Италию на Миланскую авиационную выставку.

В 1935 г. завершилась специализация бригад КОСОС ЦАГИ. Теперь каждая бригада делилась на звенья, занимавшиеся разработкой элементов конструкции и систем конкретного самолета. В бригаде № 3, возглавляемой П.О. Сухим и его заместителем Г.О. Бертошем, начальниками звеньев стали: Н.Н. Фадеев, Д.Н. Осипов, Н.А. Фомин, Е.С. Фельснер, А.С. Воскресенский, С.Д. Карташкин и Л.С. Каменомостский.

В начале декабря, в связи с освобождением Г.Н. Королева от руководства Главным Управлением авиационной промышленности, новым начальником назначили М.М. Кагановича, а к концу декабря в ГУАП был образован отдел морского самолетостроения – руководитель Д.П. Григорович и отдел опытного самолетостроения – руководитель С.В. Ильюшин.

В январе 1936 г. А.Н. Туполева назначили первым заместителем начальника и главным инженером ГУАП НКТП, но при этом оставили главным конструктором ЦАГИ.

В феврале начались заводские летные испытания второго опытного экземпляра самолета ДБ-2.

В начале мая П.О. Сухой в составе комиссии по закупке самолетов был направлен в США. В ходе трехмесячной командировки комиссия посетила промышленные предприятия и научные институты Нью-Йорка, Балтимора, Лос-Анжелеса, Сан-Франциско и других городов.

В середине мая по решению правительства завод № 125 перешел на серийное производство бомбардировщиков СБ, а выпуск самолетов И-14 был прекращен. В результате из 180 заказанных ВВС истребителей И-14 завод № 125 выпустил 18 машин, и еще четыре И-14 изготовил завод № 153 (г. Новосибирск).

Завод № 153 введен в строй в 1936 г. и с 1936 г. серийно выпускал самолеты И-14, И-16, УТИ-4 и другие.

28 мая 1936 г. постановлением Совета Труда и Обороны СССР «О научно-исследовательском экспериментальном институте ЦАГИ» было определено, «…что основной задачей ЦАГИ является обеспечение авиационной промышленности научно-технически проверенными данными… позволяющими производить выпуск технически совершенных самолетов…».

Одновременно из ЦАГИ выделили конструкторское бюро и ЗОК и на их базе создали самостоятельную единицу, подчиненную непосредственно ГУАП НКТП СССР. Во исполнение этого постановления в начале июля первым заместителем директора ЗОК и начальником конструкторского отдела назначили В.М. Петлякова, а заместителями начальника КО стали С.Л. Берг и П.О. Сухой.

Неудача С.А. Леваневского и его отказ от трансарктического перелета на самолете РД поставили под сомнение дальнейшую судьбу этого уникального самолета. Положение спас В.П. Чкалов, согласившийся возглавить экипаж и выполнить сорванный полет. Но сначала, для проверки надежности машины, экипажу в составе: В.П. Чкалова, Г.Ф. Байдукова и А.В. Белякова – разрешили выполнить полет на РД-2 в Арктической зоне СССР по так называемому «Сталинскому маршруту»: Москва – остров Виктория – Земля Франца-Иосифа – Северная Земля – бухта Тикси – Петропавловск-Камчатский – Николаевск-на-Амуре – Рухлово – Иркутск, протяженностью около 11 000 км.

Перелет начался 20 июля 1936 г., но 22 июля из-за исключительно сложных метеоусловий В.П. Чкалов вынужден был прекратить полет. Самолет приземлился на острове Удд (ныне остров Чкалов) в Сахалинском заливе. За 56 часов 20 минут экипаж преодолел расстояние в 9374 км. Самолет полностью подтвердил возможность осуществления полета через Северный полюс в Америку.

13 августа 1936 г. Центральный Исполнительный Комитет Союза ССР постановил:

«За отличную работу и выдающиеся достижения, связанные с постройкой самолета АНТ-25, его испытаниями и организацией перелета Москва – Николаевск-на-Амуре… наградить: орденом Знак Почета…

2. Сухого Павла Осиповича – инженера-конструктора, руководившего проектированием “АНТ-25ˮ, ранее награжденного орденом Красной Звезды.

3. Фомина Николая Александровича – ведущего инженера по конструированию самолета ЦАГИ….»

20 августа летчик-испытатель М.Ю. Алексеев на самолете ДБ-2 дублер с бомбовой нагрузкой 1000 кг совершил беспосадочный перелет по маршруту: Москва – Омск – Москва, пролетев 4955 км за 23 часа 20 минут со средней скоростью 213 км/ч.

В сентябре 1936 г. завод № 18 получил задание на серию самолетов ДБ-3, в связи с чем прекратились работы по ДБ-2, а имеющийся задел деталей по самолетам был передан ЗОК, с обязательным выпуском двух экземпляров ДБ-2 к 1 января 1937 г. Одновременно началось свертывание программы по самолету ДБ-1. В результате из 62 заказанных ВВС самолетов ДБ-1 завод № 18 выпустил только 13 машин.

В ноябре 1936 г. самолеты РД-2 и АНТ-35 экспонировались на авиационной выставке в Париже.

В ноябре на серийном самолете АНТ-36 РДД № 188 успешно завершились 50‑часовые государственные испытания авиационного дизеля АН-1, предназначенного к серийной постройке и установке на самолеты ТБ-3, ДБ-А и др.

В конце декабря Совет Труда и Обороны СССР утвердил предложение ГУАП НКОП о постройке дальнего штурмовика-разведчика с мотором АМ-34ФРН в трех вариантах конструкции (цельнометаллическом, смешанном и деревянном). Постановление СТО рекомендовало включить эти самолеты в план опытных работ на 1937 г. со сроком выхода их на испытания в августе 1937 г.

Бригаде П.О. Сухого надлежало спроектировать и построить данную машину в дюралевом (цельнометаллическом) исполнении на базе американских технологий. В процессе создания самолет имел ряд обозначений: «Иванов», СЗ – «Сталинское задание», ББ-1 (ближний бомбардировщик).

Накануне нового 1937 г. приказом по НКОП СССР Главное управление авиационной промышленности (ГУАП) было переименовано в Первое Главное управление (ПГУ) НКОП СССР, а завод опытных конструкций (ЗОК) получил наименование завод № 156 НКОП СССР.

В начале 1937 г. летчики В.П. Чкалов, Г.Ф. Байдуков, В.А. Беляков, М.М. Громов, А.Б. Юмашев и С.А. Данилин обратились в правительство с просьбой разрешить перелет в Америку через Северный полюс.

28 апреля 1937 г. совместным постановлением ЦИК и СНК СССР, взамен упраздненного Совета Труда и Обороны, был образован Комитет Обороны (КО) при СНК СССР.

В мае из-за конструктивных и эксплуатационных недостатков НИИ ВВС снял с государственных испытаний самолет ДБ-2 и передал его на завод № 156 для доводок.

18 июня 1937 г. экипаж В.П. Чкалова на самолете РД-2 начал перелет по маршруту Москва – Северный полюс – Сан-Франциско. 20 июня самолет приземлился в США на аэродроме Ванкувер, пройдя расстояние в 9130 км (по прямой – 8582,96 км) за 63 часа 16 минут.

12 июля 1937 г. экипаж М.М. Громова на самолете РД-1 отправился во второй трансарктический перелет и через 62 часа 17 минут приземлился близ Сан-Джасинто (США). Экипаж без посадки пролетел 11 500 км (по прямой – 10 148 км), тем самым установив абсолютный мировой рекорд дальности по прямой.

В июле правительством был утвержден план опытного самолетостроения на 1937–1938 гг., согласно которому бригаде П.О. Сухого надлежало спроектировать и построить разведчик-штурмовик «Иванов» с мотором М-25 (М-62) в четырех вариантах (разведчик, штурмовик, бомбардировщик, сопроводитель) и в сентябре 1937 г. передать первый экземпляр на госиспытания.

В августе 1937 г. начались заводские испытания опытного самолета СЗ-1 («Иванов») с мотором М-62.

В начале декабря 1937 г. приказом НКОП СССР конструкторское бюро Н.Н. Поликарпова было переведено с завода № 84 на завод № 156, а Н.Н. Поликарпова назначили главным конструктором завода № 156 вместо арестованного В.М. Петлякова.

В январе 1938 г. постановлением правительства на базе ПГУ НКОП были организованы: управление самолетостроением – Первое Главное Управление (ПГУ) и управление авиационным моторостроением (с марта 1938 г. – 18ГУ). ПГУ возглавил С.В. Ильюшин, а 18ГУ – Г.Н. Королев.

В конце января совершил первый полет самолет СЗ-2, переданный в феврале на госиспытания в НИИ ВВС.

К 1938 г. на заводе № 156 располагались конструкторские бюро: Н.Н. Поликарпова, П.О. Сухого, И.Ф. Незваля, А.П. Голубкова, В.Н. Беляева, винтовых аппаратов А.М. Изаксона, торпедных катеров и лицензионных самолетов.

Рекордный самолет «Родина»

В мае правительство утвердило план опытных и экспериментальных работ по самолетостроению на 1938–1939 гг. Для КБ П.О. Сухого он предусматривал: создание скоростного штурмовика-бомбардировщика (ШБ) с мотором М-88 или М-63 в трех экземплярах; доводку по плану 1937–1938 гг. штурмовика, разведчика и бомбардировщика «Иванов» (СЗ-1, СЗ-2, СЗ-3) и разработку серийных чертежей по самолету «Иванов». В инициативном порядке планировалось завершить работы по четвертому экземпляру самолета ДБ-2.

В начале июля сотрудники конструкторского бюро П.О. Сухого: Д.А. Ромейко-Гурко, С.Н. Строгачев и И.Э. Заславский – обратились с письмом к И.В. Сталину. В нем они указали, что на заводе № 156 в последнее время практикуется политика зажима коллектива КБ конструктора П.О. Сухого. Под маркой первоочередности работ по самолету «Иванов» Н.Н. Поликарпова совершенно прекращены работы по машине СЗ-3, что ставит под сомнение возможность испытать СЗ-3 до конца летнего сезона. Директор завода т. Усачев отдал распоряжение о выемке из стапеля заложенного там крыла самолета СЗ-3, и только отказ ведущего инженера Рыбко выполнить это распоряжение спас подготовленный к обшивке каркас. Детали, изготовленные для самолета СЗ-3, устанавливаются на самолет «Иванов» Н.Н. Поликарпова. Крайне медленно идут работы по самолету СЗ-2. Работы по самолету СЗ-1 остановлены из-за отсутствия редукторного мотора завода № 19. В сложившейся обстановке был бы целесообразен перевод КБ Сухого на серийный завод, имеющий хороший опытный цех.

Не видя возможности разрешить этот вопрос в рамках завода и даже ПГУ НКОП, авторы письма обратились к И.В. Сталину с просьбой сказать «веское, мудрое слово о судьбе машины и их коллектива».

Особый сектор ЦК ВКП(б) переадресовал письмо в КО при СНК СССР. На завод № 156 командировали исполняющего обязанности главного инспектора при СНК СССР – Г.П. Лешукова.

Докладная записка Г.П. Лешукова с выводом: «на заводе № 156 создалась явно нездоровая обстановка, требующая вмешательства КО» – и с резолюцией председателя КО В.М. Молотова: «т. Кагановичу. Прошу разобраться в делах завода № 156 и сообщить о принимаемых мерах» – была отправлена в НКОП СССР. Как и следовало ожидать, все ограничилось лишь сменой руководства завода № 156.

Еще в январе 1938 г. пилот агитэскадрильи им. М. Горького В.П. Гризодубова обратилась в правительство с просьбой: «…разрешить… летом 1938 г. беспосадочный перелет… по маршруту Москва – Хабаровск для побития абсолютного международного рекорда дальности на одном из самолетов, имеющихся в ГУАПе…». НКОП СССР определил для этих целей самолеты ДБ-2. Второй экземпляр – для тренировки экипажа, а третий, получивший после доработок обозначение «Родина», – в качестве рекордного.

24—25 сентября 1938 г. самолет «Родина» с экипажем в составе В.С. Гризодубовой, П.Д. Осипенко, М.М. Расковой установил мировой рекорд беспосадочного полета по прямой для женщин. За 26 часов 29 минут самолет «Родина» пролетел по прямой 5908,61 км и совершил посадку близ реки Амгунь, в 72 км от поселка Керби.

2 ноября 1938 г. Указом Президиума Верховного Совета СССР «За образцовую работу по организации перелета и хорошую подготовку материальной части самолета «Родина» орденом Трудового Красного Знамени был награжден П.О. Сухой – «конструктор самолетов «Родина» и «СССР-25», а орденом Знак Почета – Н.А. Фомин, «ведущий конструктор».

М.М. Раскова, П.О. Сухой, В.С. Гризодубова и П.Д. Осипенко у самолета «Родина»

В конце 1930‑х гг., исходя из опыта войны в Испании, Китае, учитывая уровень развития боевой авиации капиталистических стран, высшее руководство страны, ВВС РККА пришли к выводу, что уровень технической оснащенности советских ВВС уже не соответствует тем требованиям, которые может предъявить будущая война. Поэтому в условиях надвигающейся угрозы нападения фашистской Германии советское правительство провело ряд мероприятий по коренной реорганизации авиационной промышленности.

21 января 1939 г. постановлением СНК СССР Наркомат оборонной промышленности (НКОП) был разделен на четыре самостоятельных Наркомата: авиационной промышленности; вооружения; боеприпасов; судостроительной промышленности. В состав Наркомата авиационной промышленности (НКАП) вошли следующие главки: 1 ГУ (самолетостроения); 5ГУ (слаботочное); ЮГУ (приборное); 18ГУ (моторостроения). Наркомом авиапромышленности был назначен М.М. Каганович.

В первой половине 1939 г. правительство провело ряд совместных совещаний с командованием ВВС, руководителями ведущих авиационных КБ и НИИ, а также с летчиками-испытателями. По их итогам была намечена программа оснащения отечественной авиации современными образцами техники, к созданию которой привлекались новые творческие силы.

Одним из таких коллективов стал конструкторский отдел 15 завода № 156 во главе с П.О. Сухим, а по сути дела – конструкторское бюро с соответствующей структурой и штатами. Общее количество сотрудников составляло 124 человека, из них: два руководящих работника, 89 инженеров и техников и 33 служащих.

К началу 1939 г. результаты выполнения плана опытного самолетостроения на 1938–1939 гг. этим отделом выглядели следующим образом:

По скоростному штурмовику-бомбардировщику был готов эскизный проект, на завершающей стадии постройки находился макет, а рабочие чертежи выполнены на 60 %.

Самолет СЗ-1 был подготовлен к госиспытаниям, но из-за запрета полетов с мотором М-62 в НИИ ВВС не передавался.

Самолет СЗ-2 в августе 1938 г. потерпел катастрофу, связанную с отказом М-62.

Самолет СЗ-3 с мотором М-87 находился в готовности к отправке в Евпаторию для проведения испытаний.

В начале февраля 1939 г. начались совместные испытания СЗ-3. В марте, еще до их окончания, Наркомы обороны и авиапромышленности, учитывая высокие летно-тактические характеристики, достигнутые в ходе испытаний, обратились в КО при СНК СССР с просьбой принять на вооружение РККА самолет «Иванов» с мотором М-87А и организовать серийное производство его на заводе «Саркомбайн». 29 марта 1939 г. КО при СНК СССР постановил организовать производство и выпуск самолета «Иванов» на заводе «Саркомбайн» и Харьковском авиационном заводе № 135.

– Саратовский комбайновый завод (СЗК) был передан в авиационную промышленность в 1937 г. С 1940 г. – завод № 292 НКАП.

– Харьковский авиазавод образован в 1926 г. на базе авиационных мастерских «Укрвоздухпуть». 1926–1932 гг. – Харьковский авиазавод им. Совнаркома УССР; 1932–1934 гг. – Харьковский авиационный завод опытного самолетостроения (ХАЗОСС); с 1934 г. – Харьковский авиазавод № 135.

Конструкторское бюро завода возглавляли:

1923–1934 гг. – К.А. Калинин;

1934–1935 гг. – Д.П. Григорович;

1936–1938 гг. – И.Г. Неман;

1938–1939 гг. – А.А. Дубровин;

1939–1940 гг. – П.О. Сухой;

1940–1942 гг. – П.Д. Грушин.

В начале 1939 г. НКО и НКАП приступили к подготовке материалов к плану опытного строительства самолетов на 1939–1940 гг. К маю проект плана был отработан. В нем конструкторскому отделу П.О. Сухого определялись следующие задания: многоцелевые самолеты «Иванов» с моторами М-63ТК, М-87А, М-88; штурмовик-бомбардировщик (ШБ) с М-88; одноместный бронированный штурмовик; одноместные истребители с пушкой через редуктор с мотором М-105П ТК и М-105П ТК2 (ранее планировались М-103П ТК и М-103П с двухскоростным нагнетателем); дальний бомбардировщик (ДБ) с моторами М-71ТК. В связи с тем, что согласование плана затянулось, ПГУ НКАП направило неутвержденные задания в производственные организации. К этому моменту серийное производство самолета «Иванов» (ББ-1) с М-87А планировалось развернуть только на заводе № 135, а на СЗК предполагался выпуск самолета «Ш» С.А. Кочеригина. Для оказания технической помощи серийному заводу намечалось назначить П.О. Сухого, по совместительству, временно исполняющим обязанности главного конструктора завода № 135, сохранив за ним конструкторское бюро и производственную базу на заводе № 156. А в качестве заместителя главного конструктора командировать на завод № 135 Д.А. Ромейко-Гурко.

В мае 1939 г. был образован Технический Совет НКАП, в состав которого вошли 33 ведущих специалиста отрасли. Вопросы аэродинамики и прочности в Секторе самолетостроения курировались несколькими специалистами, включая П.О. Сухого.

К середине 1939 г. план опытного самолетостроения на 1939–1940 гг. был окончательно отработан и согласован, а 29 июля утвержден четырьмя десятками постановлений КО при СНК СССР. В связи с внедрением самолета ББ-1 с М-87А в серийное производство на заводе № 135 П.О. Сухой назначался главным конструктором этого завода и с частью конструкторского отдела 15 завода № 156, численностью в 63 человека, переводился в г. Харьков. В его распоряжение передавалась вся опытная база завода № 135. Кроме того, утвержденный план обязал КБ П.О. Сухого:

– установить на втором опытном экземпляре самолета ББ-1 мотор М-88;

– установить на самолете ББ-1 мотор М-63ТК;

– спроектировать и построить штурмовик-бомбардировщик ББ-2 с мотором М-88;

– разработать эскизный проект одномоторного двухместного бомбардировщика как дальнейшее развитие ББ-1;

– разработать эскизный проект одномоторного одноместного бронированного штурмовика как дальнейшее развитие ББ-1;

– спроектировать и изготовить в 2 экземплярах одноместный пушечный истребитель с моторами М-105П с ТК-2 и М-106П с ТК-2.

Опытный самолет СЗ-2 на испытаниях в г. Евпатория. Февраль 1938 г.

Реализация этих заданий легла на плечи коллектива нового конструкторского бюро, которое практически состояло из сотрудников бывшего конструкторского отдела № 15. Конструкторские бригады возглавили: Н.А. Фомин, Д.А. Ромейко-Гурко, Е.С. Фельснер, Н.П. Поленов, А.С. Воскресенский, Л.С. Каменомостский, В.А. Алыбин, Г.С. Еленевский и их заместители – М.М. Зуев, М.И. Козлов, А.Н. Титов, В.А. Иванов, В.П. Балуев, С.Н. Строгачев, Н.С. Дубинин, Н.И. Щербинин, Е.М. Мен, Я.Б. Нодельман.

Постановлением правительства от 31 августа 1939 г. для улучшения оперативного руководства деятельностью НИИ и КБ в системе НКАП было образовано 11 ГУ, в его состав включили: ЦАГИ, ВИАМ, ЦИАМ, КБ-29, КБ-30, КБ-31, НИИ-12, КБ заводов № 115, 156 и КБ МАИ.

Начало самостоятельной деятельности КБ П.О. Сухого складывалось не лучшим образом. Из-за отсутствия предусмотренных постановлением Комитета Обороны квартир в г. Харькове в ноябре половина сотрудников КБ еще находилась в Москве. Создавшееся положение отрицательно сказывалось на выполнении плана работ по опытным машинам, а также вело к развалу конструкторского коллектива, так как сотрудники получали предложения перейти в другие организации и остаться в Москве. Негативное воздействие на процесс производства оказывала и неритмичность в поставках комплектующих изделий другими предприятиями.

Именно по этим причинам до конца 1939 г. завод № 135 не приступил к серийному выпуску ББ-1 М-87А; ББ-1 М-88 вышел на заводские испытания с опозданием на два месяца (несвоевременная поставка М-88); ББ-2 находился в процессе сборки на заводе № 156; ББ-1 М-63ТК не был готов из-за отсутствия ТК; эскизный проект одномоторного ближнего бомбардировщика отклонен из-за низких ЛТД; эскизный проект одномоторного бронированного штурмовика утвержден под мотор М-71.

Такая ситуация была характерна не только для КБ П.О. Сухого. Из-за фактического отсутствия руководства опытным самолетостроением НКАП СССР конструкторские кадры были распылены по 34 конструкторским коллективам, в большинстве своем маломощным, не имеющим ни производственной, ни конструкторской базы. В результате нерационально использовались вкладываемые в авиастроение средства, а план опытного строительства не выполнялся. По предложению комиссии под председательством Г.М. Маленкова, вскрывшей эти и ряд других серьезных упущений в работе Наркомата авиапромышленности и отрасли в целом, в январе 1940 г. было обновлено руководство НКАП. Наркомом назначили А.И. Шахурина, а его заместителями стали П.В. Дементьев, В.П. Кузнецов, А.С. Яковлев.

По-видимому, смена руководства отрасли и надежда на помощь с его стороны побудили Павла Осиповича обратиться с письмом к А.С. Яковлеву. В послании отмечалось, что в настоящее время КБ выполняет плановые задания по истребителю с М-105П 2ТК. Условия, в которых протекает работа коллектива, создают угрозу невыполнения этого задания в срок и ведут к распаду конструкторского коллектива. До сих пор специалисты КБ не обеспечены жилплощадью и проживают в гостиницах Харькова. Условия жизни в них не позволяют перевезти семьи, в связи с чем ряд ведущих специалистов КБ заявили о своем уходе.

В сложившейся ситуации П.О. Сухой просил оказать помощь в обеспечении жилплощадью, а также «…объявить мобилизованными…» на заводе № 135 сотрудников КБ: Л.С. Каменомостского, Е.С. Фельснера, М.М. Колобашкина, И.С. Корнеева, Е.М. Мена и П.И. Чурака, объявивших о своем уходе.

Су-2 с мотором М-82 с лыжным шасси

Через месяц, в очередном послании к зам. наркома, П.О. Сухой сообщал, что в плане КБ находится ряд объектов, изготовление которых в срок и с должным качеством на опытном производстве КБ-135 не представляется возможным. А работа по внедрению самолета ББ-1 в серийное производство, требующая присутствия всего коллектива на заводе № 135, уже завершена. Кроме этого, ряд перспективных НИР, проводимых в КБ, требовали постоянных консультаций с ЦАГИ, ЦИАМ и заводом № 24. Учитывая эти обстоятельства, Павел Осипович просил предоставить его коллективу одну из московских производственных баз, на которой можно было в дополнение к 2–3 опытным объектам наладить изготовление небольшой серии в 10–15 самолетов в год.

4 марта 1940 г. постановлениями КО при СНК СССР был утвержден план опытного самолетостроения на 1940 г., согласно которому конструкторскому бюро П.О. Сухого, помимо выполнения работ, переходящих с плана 1939–1940 гг., надлежало:

– установить на двух экземплярах бомбардировщика ББ-1 мотор М-90;

– спроектировать и построить в двух экземплярах одноместный бронированный штурмовик с мотором М-71.

В то же время Наркомавиапрому предписывалось организовать на базе КБ-29 НКАП завод опытного самолетостроения, исходя из выпуска в год двух опытных самолетов и 10–15 самолетов нулевой серии. Перевести весь состав КБ П.О. Сухого с завода № 135 на завод опытного самолетостроения, назначив Сухого главным конструктором этого завода. Присвоить указанному заводу № 289 и подчинить ШУ НКАП.

Примечательно, что примерно за год до этого постановления в ЦК ВКП(б) на имя И.В. Сталина поступило письмо от М.М. Кагановича, в котором он, ссылаясь на слабость конструкторского коллектива КБ-29, возглавляемого В.А. Чижевским, на отсутствие производственной базы и квалифицированных рабочих, предлагал постройку самолета БОК-15 передать квалифицированному коллективу и перевести производство на хорошо оснащенный завод. При этом считал целесообразным перевести Н.Н. Поликарпова (по его просьбе) с завода № 156 на завод № 1, а конструкторскому отделу П.О. Сухого поручить работы по БОК-15, подключив к ней часть сотрудников КБ-29. Самолет БОК-15 строить на заводе № 156.

Можно предположить, что, отдавая приоритет работе по самолету ББ-1, известной как «Сталинское задание», в ЦК приняли решение не отвлекать П.О. Сухого на другие темы. Вместе с тем через некоторое время Н.Н. Поликарпов был переведен на завод № 1, а В.А. Чижевский арестован.

КБ-29 организовано в Подлипках (г. Калининград, ныне – г. Королев) в 1937 г. путем объединения Экспериментального института ГУАП и экспериментального бюро «ЭДП», возглавляемого П.И. Гроховским. В мае 1938 г. КБ-29 слилось с Центральным испытательным аэродромом (ЦИА).

Главные конструкторы КБ-29:

1937–1938 гг. – В.С. Вахмистров;

1938–1939 гг. – В.А. Чижевский;

1939–1940 гг. – Н.Н. Каштанов.

КБ-29 включало в себя ряд конструкторских подразделений, возглавляемых Н.Н. Каштановым, А.И. Приваловым, В.С. Вахмистровым, А.Я. Щербаковым. Начальник КБ – П.Н. Голубков. По плану опытного строительства на 1939–1940 гг. эти коллективы работали над стратокамерами для самолетов И-15бис, И-153, ДБ-3; над стратопланером СП-1; над самолетом БОК-17; над устройствами для подцепки в воздухе и десантно-транспортными приспособлениями. Во второй половине 1940 г., в связи с успешным завершением плановых работ, эти конструкторские группы были переведены на другие предприятия отрасли.

15 апреля 1940 г. Нарком авиационной промышленности своим приказом утвердил руководящий состав завода № 289 (П.О. Сухой – главный конструктор, П.Н. Голубков – директор, А.И. Кондратьев – главный инженер и заместитель директора).

Как самостоятельная хозяйственная единица опытный завод № 289 включал в себя: конструкторское бюро, опытное производство, летно-испытательную станцию, административные и вспомогательные службы. В штате предприятия появились летчики-испытатели – Н.Д. Фиксон, В.П. Федоров, A.И. Кокин.

4 мая 1940 г. вышло постановление Комитета Обороны «О постановке серийного производства самолетов ББ-1 на заводах №№ 31 и 207».

Завод № 31 ведет свое начало от образованного в 1916 г. в Таганроге отделения Петроградского «Акционерного общества воздухоплавания B.А. Лебедева». С 1920 г. – завод № 10 «Лебедь», с 1927 г. – завод № 31, а с 1934 г. – завод № 31 им. Г. Димитрова. В 1920–1930 гг. завод строил самолеты: МР-1, Р-5, МР-6, МДР-4, МБР-2, КОР-1, МБР-5, МДР-6, ТБ-3, АНТ-9, Ш-2, S-62, ГСТ В 1940 г. запущен в производство самолет ББ-1, а с 1941 г. завод переведен на выпуск самолетов ЛаГГ-3. В октябре 1941 г. завод № 31 эвакуирован в г. Тбилиси. С 1934 по 1939 г. главный конструктор завода – Г.М. Бериев.

Летопись завода № 207 ведется с планерного завода, организованного в 1930 г. ЦС Осоавиахима, под Москвой, в районе станции Долгопрудная (ныне г. Долгопрудный). В 1931 г. на базе этого завода Воздухофлотом было организовано бюро по опытному строительству и эксплуатации дирижаблей (БОСЭД), впоследствии переименованное в Научно-исследовательский комбинат «Дирижаблестрой» ГУ ГВФ. С 1936 г. – завод № 207 Глававиапрома НКТП. В 1939 г. на заводе изготовлены несколько опытных самолетов И-207 конструкторов А.А. Боровкова и И.Ф. Флорова. С 1940 г. завод переведен на серийное производство самолетов ББ-1.

В конце мая 1940 г. прошла очередная реорганизация структуры НКАП, в результате которой на 1 ГУ возложили руководство серийным самолетостроением, а на ЗГУ – серийное моторостроение. Опытное самолетостроение возглавило 7ГУ (бывшее 11 ГУ), а опытное моторостроение – 8ГУ.

Для улучшения работы ОКБ, НИИ и стимулирования выпуска новых образцов авиационной техники совместным постановлением ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 11 июня 1940 г. для главных конструкторов авиационной промышленности, в зависимости от квалификации и опыта работы, были введены степени (первая, вторая и третья) и стали присуждаться ученые степени без защиты диссертаций. Приказом НКАП от 31 июля 1940 г. П.О. Сухому была присвоена квалификация «Главный конструктор первой степени», а приказом от 20 сентября его утвердили в ученой степени доктора технических наук.

14 ноября приказом наркома П.О. Сухой назначается директором и главным конструктором завода № 289, а через месяц заместителем главного конструктора утверждается Д.А. Ромейко-Гурко.

В декабре 1940 г., в соответствии с постановлением правительства, пятнадцать образцов новых боевых самолетов получили обозначения: Ар-2, Ер-2, Ил-2, ЛаГГ-1, ЛаГГ-3, МиГ-1, МиГ-3, Пе-2, Як-1, Як-2, Як-3, Як-4, Як-5, Як-7, а самолет ББ-1 М-88 стал именоваться Су-2. Так появилось ставшее впоследствии легендарным название «Су».

В 1940–1941 гг. на заводе № 289 разрабатывались и строились новые модификации Су-2 с двигателями М-82 и М-89 и опытные образцы штурмовика Су-6 и истребителя Су-1. В октябре 1941 года ОКБ было эвакуировано в г. Молотов (ныне – г. Пермь), где конструкторы продолжали работы по самолетам Су-1/Су-З и Су-6, и началось проектирование нового штурмовика Су-8. После реэвакуации, в 1943 году, ОКБ-289 разместилось уже на новом месте – на базе бывшего завода № 464 НКАП в г. Тушино Московской области (ныне – территория г. Москвы), где были продолжены работы по созданию Су-6 и Су-8, а также началась постройка экспериментальных самолетов Су-5 и Су-7 со смешанными силовыми установками. В январе 1945 г. ОКБ-289 было объединено с ОКБ-134, при этом новому заводу был присвоен номер 134, а к П.О. Сухому отошла часть тематики КБ В.Г. Ермолаева.

После окончания Великой Отечественной войны конструкторский коллектив под руководством Сухого начал работы по проектированию реактивных самолетов: истребителей Су-9 и Су-11 и четырехмоторного бомбардировщика Су-10. Параллельно в это же время выполнялось задание МАП по созданию учебно-тренировочного варианта Ту-2 (самолет УТБ) и самолета-разведчика Су-12. Несмотря на то что все вышеперечисленные машины (за исключением Су-10) были построены и успешно прошли испытания, в малую серию был запущен лишь один из них – УТБ.

С 1947 года под руководством Павла Осиповича развернулись работы по проектированию реактивного перехватчика Су-15, оснащенного двумя двигателями и стреловидным крылом, а годом позже начались работы над экспериментальным околозвуковым истребителем Су-17. Су-15 был построен и успешно проходил испытания в 1948–1949 гг., а построенный к лету 1949 г. Су-17 на испытания так и не вышел. Дело в том, что в ноябре 1949 года ОКБ Сухого было полностью расформировано. Причиной являлось очередное сокращение в МАП ассигнований на НИОКР, а формальным поводом – «низкая результативность» ОКБ Сухого: за весь десятилетний период работ 1939–1949 гг. коллективу, возглавляемому Павлом Осиповичем, несмотря на достигнутые успехи, так и не удалось внедрить в крупную серию ничего, кроме вышеупомянутого Су-2. В 1950 году П.О. Сухой вернулся на работу в ОКБ Туполева, где он занимался, в частности, внедрением в серию Ту-14 на иркутском авиазаводе № 39.

Второе пришествие
Игорь Приходченко

14 мая 1953 г. вышел приказ Министерства оборонной промышленности (МОП) СССР № 223, в котором, помимо прочего, говорилось: «…т. Кондратьева освободить от обязанностей главного конструктора ОКБ-1; назначить главным конструктором ОКБ-1 т. Сухого П.О…». Так, уже второй раз, родилось известное теперь всем ОКБ П.О.Сухого.

Как известно, П.О. Сухой стал руководителем самостоятельного коллектива летом 1940 года, после победы в конкурсе его многоцелевого самолета «Иванов» (Су-2). В годы войны в ОКБ были созданы высотные истребители Су-1 и Су-3, штурмовики Су-6 и Су-8. После Победы в небо поднялись ракетные и реактивные истребители Су-7, Су-9 и Су-11, корректировщик Су-12. Последней летающей машиной в истории ОКБ того периода стал перехватчик Су-15 («П»). 3 июня 1949 года он был потерян в аварии, и дальнейшие работы по этой теме не проводились. Создаваемый тогда же для полета на сверхзвуковых скоростях и больших высотах экспериментальный истребитель Су-17 («Р») так и не поднялся в небо. Авария Су-15 послужила поводом для запрета летных испытаний самолета, а в скором времени вышло решение Военно-промышленной комиссии о закрытии ОКБ П.О. Сухого.

П.О. Сухой с частью коллектива после отказа сменить профессию самолетостроителя на ракетчика был переведен в ОКБ-156 МАП А.Н. Туполева, где стал заместителем главного конструктора и отвечал за доводку и внедрение в серию на иркутском авиационном заводе бомбардировщика Ту-14. После успешного завершения этой работы П.О. Сухой руководил испытаниями новых туполевских машин.

Тем временем в мае 1952 года руководитель бригады 3‑го отделения ЦАГИ В.В. Кондратьев написал письмо на имя И.В. Сталина, где, основываясь на изучении в ЦАГИ конструкции трофейного американского истребителя F-86A «Сейбр» и на соображениях о его лучших маневренных качествах по сравнению с МиГ-15бис, предложил заняться его прямым копированием.

Поскольку Иосиф Виссарионович лично заинтересовался этим предложением, все доводы о бесперспективности копирования всего самолета (а не отдельных его узлов и систем) были отброшены. 18 июня 1952 года Постановлением Совмина СССР на заводе № 1 в Куйбышеве было организовано ОКБ для «копирования, постройки и дальнейшего развития самолета F-86A». Главным конструктором ОКБ-1 (как и просил в письме его автор) был назначен В.В. Кондратьев. Приказом МАП от 20 июня 1952 года для ускорения выпуска чертежей истребителя ОКБ-1 временно разместили в Москве, на территории филиала ЦАГИ.

Проект сверхзвукового истребителя, разработанного в ОКБ В.В. Кондратьева

Вместе с тем перспективность копирования не самой новой зарубежной машины была сомнительной, да и МиГ-15 убедительно доказали свои достоинства в сражениях корейской войны. К тому же для «Сейбра» не было подходящего отечественного двигателя – единственный пригодный по тяге ВК-1Ф никак не вписывался в узкий фюзеляж «американца». В итоге удалось построить лишь макет самолета, а после снятия в декабре 1952 года с куйбышевского завода задания на постройку F-86 ОКБ-1 выдало «наверх» предложение о постройке уже принципиально нового «скоростного истребителя». Затем новые проекты пошли один за другим. Венцом этого «творчества» стало предложение о создании истребителя, оснащенного фантастическим молекулярным двигателем МД-53, разрабатываемым в коллективе конструктора авиационного вооружения Б.Г. Шпитального. Расчетные данные нового самолета выглядели ошеломляюще – максимальная скорость 5000 км/ч, потолок 32 000 м. Но этот двигатель так никто и не увидел. Назначенная в апреле 1953 года (через месяц после смерти Сталина) представительная комиссия не оставила камня на камне от молекулярного двигателя, охарактеризовав МД-53 как технический авантюризм и попытку ввести в заблуждение правительство. И хотя по поводу самого самолета не было сделано столь резкой оценки, вскоре стал вопрос и о самом существовании ОКБ-1. Карьера В.В. Кондратьева как руководителя ОКБ-1 закончилась с выходом соответствующего приказа, а новый главный конструктор П.О. Сухой добился выхода 5 августа 1953 года Постановления правительства о разработке его коллективом новых скоростных машин – фронтового истребителя и истребителя-перехватчика, каждого в двух вариантах – со стреловидным и с треугольным крылом.

Следует отметить, что работы над новыми машинами начались еще с начала лета 1953 года, а Постановление лишь узаконило эти работы. О советском «Сейбре» речь уже не шла, однако ряд технических новинок с трофея нашли применение в авиапроме.

Для выполнения этих работ года приказом по МАП от 26 октября 1953 ОКБ-1 получило свою производственную базу. Ею стал филиал ОКБ-155 на территории бывшего завода № 51 МАП, где до 1944 года размещалось ОКБ-51 Н.Н. Поликарпова, а с 1944 по 1952 год руководителем коллектива был В.Н. Челомей. Позднее, 15 января 1954 года, вышло распоряжение Совета Министров СССР о восстановлении «Государственного Союзного опытного завода № 51 МАП», в результате чего ОКБ-1 было переименовано в ОКБ-51 МАП.

А тем временем в Америке полным ходом шли работы над истребителями «сотой» серии, которые по своим заявленным характеристикам превосходили МиГ-15 и МиГ-17 и не уступали только что появившемуся сверхзвуковому МиГ-19. 25 мая 1953 года совершил первый полет истребитель YF-100А фирмы Норт Америкен (будущий F-100 «Супер Сейбр»), а 24 октября в воздух поднялся опытный перехватчик с треугольным крылом Конвэр YF-102. Срочно требовалось начать разработку новых сверхзвуковых истребителей, значительно превосходящих американские машины. Ими и должны были стать новые истребители П.О. Сухого и А.И. Микояна.

Рождение «стрелы» (С-1)

Вскоре после выхода Постановления Совмина ВВС выпустили тактико-технические требования (ТТТ) на новые машины. Для фронтового истребителя задавалась максимальная скорость в 1800 км/ч, потолок 19 000 м, практическая дальность без подвесных баков – 1500 км.

Жесткий срок передачи самолета на испытания, назначенный на май 1955 года, потребовал от еще только формировавшегося коллектива ОКБ максимальной отдачи и предельной собранности, работать приходилось без передышки.

Костяк фирмы составил вновь собранный П.О. Сухим почти весь руководящий состав его бывшего ОКБ (Е.С. Фельснер, Е.А. Иванов, Н.Г. Зырин, В.А. Алыбин и др.). Часть людей была переведена в ОКБ-51 из состава упраздненного ОКБ-1 В.В. Кондратьева, а также в приказном порядке из других ОКБ МАП. Пополнился коллектив и молодыми выпускниками авиационных институтов.

Отправной точкой для будущего истребителя стал Су-17 («Р»), проектировавшийся и строившийся согласно плану опытного самолетостроения на 1948–1949 гг. Первоначально Су-17 («Р») создавался как экспериментальный самолет для достижения в установившемся горизонтальном полете скорости звука. После этого планировалось на его базе создать фронтовой истребитель. Для достижения больших скоростей Су-17 («Р») имел крыло со стреловидностью консолей по линии четвертей хорд 50°, турбореактивный двигатель A.M. Люльки ТР-3 (АЛ-3) с осевым компрессором тягой 4500 кг, стреловидное оперение, трехопорное шасси, убираемое в фюзеляж, и отделяемую кабину летчика. Предусматривалась установка двух 37‑мм пушек Н-37 с боезапасом в 80 патронов на ствол.

Самолет по вышесказанным причинам так и не поднялся в небо, но заложенные в него решения стали основой для нового сверхзвукового истребителя. Первоначально планировалось заменить крыло на еще более стреловидное и установить более мощный двигатель. Такой проект был подготовлен и даже пошел в производство. Но вскоре стало ясно, что без значительных изменений в конструкции сделать истребитель, удовлетворяющий требованиям ВВС, будет практически невозможно. Вскоре по настоянию нового начальника бригады общих видов Е.Г. Адлера (выходца из яковлевского ОКБ, впрочем, вскоре вернувшегося в родную «фирму») проект был серьезно пересмотрен. «Чистая» однолонжеронная силовая схема крыла со стреловидностью по линии четвертей хорд 60° (максимально возможное значение, рекомендованное ЦАГИ) была заменена на вариант однолонжеронного крыла с внутренним подкосом, основные опоры шасси переместили на консоли, горизонтальное оперение со стреловидностью 50° стало цельноповоротным.

Благодаря новой компоновке шасси были ликвидированы вырезы в фюзеляже и узлы крепления стоек, что позволило разместить на их месте топливные баки. Кроме того, значительно повышалась устойчивость самолета при взлете и посадке, а также рулении по земле. Новым стал и воздухозаборник двигателя. Нерегулируемый воздухозаборник на больших скоростях был неприемлем из-за больших потерь давления на входе, поэтому оптимальным на тот момент стало использование регулируемого воздухозаборника с центральным подвижным телом, обеспечивающим более плавное снижение скорости потока и меньшую величину потерь полного давления.

Новая конструкция планера принесла и существенную экономию веса в 665 кг, из которых 400 кг приходилось на облегченное крыло, 150 кг – на фюзеляж, 80 кг – на шасси и 35 кг – на оперение. На самолет планировалось установить мощный, но тяжелый и еще очень сырой турбореактивный двигатель (ТРД) ТР-7 (АЛ-7) ОКБ-165 МАП A.M. Люльки, работы над которым начались еще в конце 1952 года. На первой стадии проектирования самолет планировалось вооружить тремя 30‑мм пушками в консолях крыла и револьверными установками для пуска 57‑мм неуправляемых ракет.

Экспериментальный истребитель Су-17 («Р»). Лето 1949 г.

Первоначально планировалось создать два варианта истребителя – С-1 со стреловидным и Т-1 с треугольным крылом. Но вскоре все работы были сконцентрированы на С-1, а треугольное крыло было принято для создаваемого параллельно перехватчика Т-3.

В ноябре 1953 года эскизный проект фронтового истребителя С-1 был успешно защищен. Вскоре был построен и натурный деревянный макет самолета, на котором отрабатывали кабину летчика, размещение в ней органов управления и приборов. В феврале 1954 года макет истребителя, схемы и плакаты его систем были представлены на макетную комиссию, председателем которой был заместитель Главкома ВВС по вооружению А.Н. Пономарев. После обсуждения и устранения ряда замечаний он был принят. Началась постройка двух опытных машин. Одна предназначалась для летных, а другая – для статических испытаний. Велась подготовка к постройке и второго летного образца.

По своей схеме С-1 представлял собой однодвигательный среднеплан металлической конструкции со стреловидным крылом и оперением, цельноповоротным стабилизатором, осесимметричным регулируемым воздухозаборником с выдвижным конусом и тупой передней кромкой, трехопорным шасси и герметической кабиной летчика. Фюзеляж круглого сечения большого удлинения (такая форма позволила снизить волновое сопротивление самолета на больших скоростях) с работающей обшивкой расстыковывался для удобства замены двигателя на две части – головную и хвостовую. Воздушный канал двигателя в районе кабины летчика разветвлялся на два рукава, сходясь за ней вновь. С-1 оснащался контейнером тормозного парашюта в нижней части фюзеляжа и четырьмя тормозными щитками большой площади.

Летчик размещался в гермокабине с неподвижным козырьком и сдвижной частью фонаря на катапультируемом кресле КС, разработанном в ОКБ П.О. Сухого бригадой В.М. Засько. Первоначально предполагалось, что для защиты летчика от воздушного напора сдвижная часть фонаря будет служить экраном с момента выхода кресла из кабины и до отделения в воздухе. При этом вес всей катапультной системы составлял 240 кг (летчик с креслом – 190 кг, фонарь – 50 кг). Опережающие летные испытания кресла с защитой фонарем, проведенные в апреле 1955 года на летающей лаборатории (ЛЛ) УТИ МиГ-15, сразу же показали всю трудность реализации этой схемы спасения. Из-за недостатка времени и большой сложности доводки системы было решено перейти к традиционному варианту катапультирования, с предварительным сбросом фонаря кабины (забегая вперед, скажем, что решение было оправданным – сложную и тяжелую конструкцию с защитой фонарем не удалось довести и на МиГ-21Ф, где ее использование сопровождалось частым травматизмом). После испытаний на С-1 был установлен опытный образец кресла КС-1 «нормальной» схемы, обеспечивающего безопасное покидание самолета на приборных скоростях до 850 км/ч.

Бронирование кабины состояло из 105‑мм бронестекла козырька фонаря, 8‑мм передней стальной бронеперегородки, а также подголовника, бронеспинки и заголовника кресла из алюминиевой брони толщиной 36 мм.

Свободнонесущее стреловидное крыло по рекомендации ЦАГИ имело относительную толщину 7 % в корневой и средней части и 8 % в концевой, с непривычным для скоростных машин профилем со скругленной передней кромкой. Такая конструкция позволила уменьшить срыв воздушного потока с концов крыла на больших углах атаки и повысить эффективность элеронов для лучшей маневренности самолета. С этой же целью на консолях установили по паре аэродинамических перегородок, которые препятствовали перетеканию потока вдоль размаха крыла и «набуханию» пограничного слоя на их концах. Крыло имело сдвижные закрылки и элероны с осевой компенсацией.

Стреловидное однокилевое оперение состояло из цельноповоротного стабилизатора, киля и руля направления. Симметричные профили со скругленной передней и острой задней кромкой позволили снизить влияние волнового кризиса на эффективность оперения и уменьшили волновое сопротивление самолета в целом, а цельноповоротный стабилизатор позволил значительно повысить эффективность горизонтального оперения. Прежде применявшаяся система неподвижного стабилизатора и руля высоты не обеспечивала достаточной управляемости на больших скоростях.

Как известно, на сверхзвуке при отклонении руля высоты обтекание неподвижного стабилизатора не изменяется, и он перестает участвовать в создании подъемной силы, а площадь руля и его эффективность настолько малы, что не обеспечивают требуемой для истребителя управляемости. В противовес этому управляемый стабилизатор сохраняет достаточную эффективность и на больших скоростях. Вместе с тем большая площадь управляемого стабилизатора приводит к столь большому возрастанию аэродинамической нагрузки и величины шарнирного момента, что управление им возможно только с помощью гидроусилителя (бустера).

На С-1 каждая половина стабилизатора управлялась своим бустером. Для увеличения критической скорости флаттера до 1850 км/ч по прибору на концевых частях стабилизатора были установлены противофлаттерные грузы (без них скорость ограничивалась 1100 км/ч). Приемлемую статическую путевую устойчивость самолета при полете на сверхзвуковых скоростях обеспечило вертикальное оперение большой площади. Система управления рулем поворота была выполнена с применением бустера и загрузочного механизма.

Из-за больших скоростей полета система управления самолета проектировалась как необратимая бустерная. Первые гидроусилители, применявшиеся на заре реактивной авиации, лишь помогали летчику в управлении. Усилия на органы управления в случае их отказа увеличивались, но из-за дозвуковых скоростей все же позволяли продолжать управляемый полет. Такие бустера назывались обратимыми. Но на скоростях, на которые рассчитывался С-1, усилия на ручку и педали в случае отказа гидроусилителей становились непосильными для летчика. Поэтому на машину были установлены необратимые бустеры. Их «необратимость» заключалась в том, что усилия, приложенные к органам управления самолетом, приводили в действие золотники бустеров, а уже те управляли рулями, и нагрузки на летчика не зависели от аэродинамических моментов, действующих на стабилизатор, элероны и руль направления. Для повышения надежности каждый бустер был сделан двухкамерным, с питанием от независимых гидросистем. Для имитации аэродинамических нагрузок во все три канала управления включались пружинные загрузочные механизмы, а в систему продольного управления – автомат регулирования загрузки (АРЗ), предназначенный для автоматического изменения усилий на ручке управления в зависимости от скорости и высоты полета.

Авиационный турбореактивный двигатель АЛ-7, устанавливаемый на первых «семерках»

Топливная система нового истребителя включала в себя три мягких фюзеляжных топливных бака общим объемом 2541 литр. В дополнение к этому предполагалась подвеска подвесных топливных баков (ПТБ) емкостью по 600 литров каждый. Гидравлическая система состояла из трех независимых подсистем с рабочим давлением 210 кг/см² (рабочая жидкость АМГ-10, к слову, имела рецептуру, заимствованную с того же «Сейбра»).

Шасси самолета состояло из передней опоры, убиравшейся вперед по полету с нетормозным колесом 570×140 мм и двух основных опор с тормозными колесами 800×200 мм, убирающимися в ниши корневой части крыла по направлению к фюзеляжу. За счет оригинального решения основных стоек шасси с креплением колес на рычажном подвесе с механическим подтягом они в убранном положении компактно размещались в силовом треугольнике, образованном лонжероном, подкосом и бортовой нервюрой.

Поскольку предполагаемый к установке на С-1 мощный двигатель AЛ-7Ф с форсажной камерой еще не был доведен до летного состояния, для первых полетов самолет оснастили его бесфорсажным вариантом АЛ-7 с тягой 6830 кгс. Двигатель состоял из одновального девятиступенчатого компрессора со сверхзвуковой ступенью на входе, кольцевой камеры сгорания с 18 вихревыми горелками, двухступенчатой турбиной и коническим нерегулируемым соплом. Раскрутка ТРД осуществлялась турбостартером.

При проектировании АЛ-7 одной из главных проблем было создание высоконапорного компрессора. В результате работ был создан компрессор со сверхзвуковой ступенью, имевший степень повышения давления 10, чего в мировой практике еще не было.

С-1 планировалось оснастить мощным вооружением – три 30‑мм пушки НР-30 устанавливались в корне крыла (одна в правой и две в левой консоли). Боезапас в 65 патронов, но ствол размещался в рукавах, опоясывавших воздушный канал двигателя. Под крылом в перегрузочном варианте предполагалось установить блоки 57‑мм неуправляемых авиационных реактивных снарядов (НАРС) или две бомбы калибра 50—250 кг. Прицеливание при применении вооружения должен был обеспечивать стрелковый прицел АСП-5Н и радиодальномер СРД-3 «Град» (копия радиодальномера AN/APG-30, стоявшего на американском «Сейбре»).

Радиооборудование С-1 включало в себя УКВ-радиостанцию РСИУ-4 с поверхностной антенной на верхушке киля, автоматический радиокомпас АРК-5 «Амур» и маркерный радиоприемник МРП-48П «Хризантема». В основании киля размещалась антенна станции предупреждения об облучении СПО-2 «Сирена-2», предупреждавшая летчика звуковым сигналом о появлении со стороны хвоста самолета противника с работающей РЛС или радиодальномером трехсантиметрового диапазона. Для определения государственной принадлежности самолет оснастили радиолокационным запросчиком-ответчиком со штыревыми антеннами под носовой частью фюзеляжа и антеннами, встроенными в аэродинамические перегородки крыла. Запросчик работал в системе госопознования только в режиме ответа, поскольку его так и не удалось довести до требуемого уровня надежности.

Пилотажно-навигационное оборудование самолета, помимо прочего, включало в себя электрический дистанционный гироиндукционный компас ГИК-1, который в комплекте с АРК-5 предназначался для определения магнитного курса, углов разворота и курсовых углов радиостанций при слепой посадке. Индукционный датчик размещался в киле самолета.

Путевка в небо (испытания С-1 и С-2)

1 июня 1955 года в ЛИИ в г. Жуковский открылась летно-испытательная станция (ЛИС) завода № 51 – до завершения постройки С-1 оставалась всего пара недель. После опробования агрегатов и систем самолет в ночь с 15 на 16 июля 1955 года под чехлами с соблюдением всех режимных норм и милицейским эскортом на мотоциклах перевезли из Москвы на ЛИС. Началась подготовка к летным испытаниям.

Испытательную бригаду возглавил ведущий инженер В.П. Балуев. Поскольку у ОКБ-51 еще не было своих летчиков-испытателей, для первых полетов на С-1 на время по договоренности с ВВС был приглашен А.Г. Кочетков из Государственного Краснознаменного научно-испытательного института военно-воздушных сил (ГК НИИ ВВС), ранее уже испытывавший первый реактивный самолет П.О. Сухого Су-9.

27 июля А.Г. Кочетков на С-1 выполнил первую рулежку. Затем последовали новые пробеги уже с отрывом носового колеса, но, несмотря на отсутствие замечаний по машине, дата первого полета все откладывалась. 6 сентября П.О. Сухой направил в МАП заявку на первый полет С-1, но события следующего дня внесли свои коррективы. 7 сентября планировалась очередная рулежка и небольшой подлет, но как только машина оторвалась от полосы, она неожиданно взмыла на 15 метров. Длины полосы для посадки впереди уже явно не хватало. Летчику ничего не оставалось делать, как помочь оказавшейся очень «летучей» машине. Увеличив до максимальных оборотов тягу ТРД, А.Г. Кочетков продолжил полет. Сделав полет по кругу, С-1 совершил посадку. За спасение опытной машины летчику была объявлена благодарность и выдана премия в размере месячного оклада.

Первый этап заводских испытаний С-1, оснащенного бесфорсажным ТРД АЛ-7, был завершен 23 января 1956 года. К этому времени машина выполнила 11 полетов и налетала четыре часа и пять минут. При этом удалось перейти звуковой барьер в горизонтальном полете и определить основные характеристики устойчивости и управляемости самолета. Тогда же А.Г Кочетков был отозван в ОКБ С.А. Лавочкина для испытаний перехватчика Ла-250. На свое место он порекомендовал летчика-испытателя В.Н. Махалина из истребительного отдела ГК НИИ ВВС.

Тем временем моторостроители подготовили летный экземпляр двигателя АЛ-7Ф с форсажной камерой и регулируемым двухпозиционным соплом. Тяга двигателя на максимале составляла 6850 кг, а на форсаже 8800 кг. После небольшой доработки он был установлен на С-1, и в марте 1956 года начался второй этап испытаний машины. Уже в первых полетах после включения форсажа самолет легко разогнался до скорости М = 1,3–1,4. Еще один шаг, и был взят барьер в М = 1,7. Теперь испытатели замахнулись на две скорости звука!

В каждом новом полете для уменьшения риска потерять единственную опытную машину скорость увеличивали на 0,1 Маха. 9 июня самолет достиг скорости в 2070 км/ч (М = 1,96), но неожиданно начался помпаж воздухозаборника, сопровождавшийся тряской носовой части фюзеляжа, хлопками и «бубнением» в канале воздухозаборника, а также периодическими изменениями тяги двигателя. Махалин, выключив форсаж, сбросил скорость. Помпаж прекратился. Следующий вылет закончился тем же. Стало ясно, что полеты на достижение максимальной скорости придется прекратить до выяснения причин, вызывающих помпаж, и разработки средств его преодоления. Но уже тогда достигнутая скорость превосходила требуемую ТТТ ВВС, что вызвало воодушевление заказчика и руководства МАП, поскольку обещало резкий прирост максимальной скорости по сравнению с самым скоростным на то время советским истребителем МиГ-19. Однако следует отметить, что двигатель на то время был абсолютно «сырым» и неготовым к серийному производству. Завод № 45, получивший задание на его освоение, изготовил к концу 1956 года лишь несколько десятков изделий, но из-за неоднократных случаев разрушения лопаток турбины большинство АЛ-7Ф были возвращены предприятию-изготовителю со штрафными санкциями.

Пока ученые и конструкторы боролись с помпажем и повышали надежность двигателя, самолет прошел испытания на штопор. В одном из таких полетов сразу после начала штопорения неожиданно заглох двигатель. Махалин спас С-1, впервые посадив его без двигателя. Следующие полеты показали, что для вывода самолета из нормального и перевернутого штопора достаточно поставить ручки и педали в нейтральное положение, после чего машина без заметного запаздывания через несколько секунд прекращала вращение и переходила в пикирование.

После определения причин, вызывающих помпаж, самолет был доработан установкой в воздухозаборнике подвижного конуса новой конфигурации, чем было достигнуто более равномерное течение воздушного потока в канале ВЗ. Это решение, как выяснилось в дальнейшем, не полностью устранило проблему, но все же позволило рассчитывать на еще большую максимальную скорость полета. Вскоре С-1 достиг скорости в 2170 км/ч (М = 2,03) и впервые в СССР превысил «две скорости звука» (следует отметить, что на этот момент официальный мировой рекорд скорости на базе 15–25 км, зарегистрированный FAI, составлял «всего» 1822 км/ч и был установлен 10 марта 1956 года на английском экспериментальном самолете Фейри FD-2). Однако из-за недостатков двигателя, недодававшего тяги (в том числе и из-за оснащения его для борьбы с помпажем лентами перепуска за четвертой и пятой ступенями компрессора), это было скорее исключение, чем правило, поскольку в дальнейшем в большинстве полетов максимальную скорость ограничили числом М = 1,83. Тем не менее впечатляющим было беспрецедентное достижение самолетом скоростей, на целых 370 км/ч превышающих заданные!

Под впечатлением достигнутых результатов еще до начала Госиспытаний Постановлением правительства от 11 июня 1956 года предписывалось начать серийный выпуск фронтового истребителя, получившего обозначение Су-7, на авиационном заводе № 126 в Комсомольске-на-Амуре.

Показ машины широкой публике состоялся 24 июня 1956 года, когда в масштабном воздушном параде в Тушино вместе с другими новейшими отечественными машинами приняли участие и два самолета ОКБ П.О. Сухого – С-1 под управлением Н.И. Коровушкина и прототип перехватчика с треугольным крылом Т-3, в кабине которого находился В.Н. Махалин.

Десять месяцев испытаний выявили не только положительные стороны машины. Продолжал давать знать о себе помпаж, двигатель АЛ-7Ф был еще очень сырым и имел мизерный ресурс. Кроме того, расходные характеристики ТРДФ оставляли желать лучшего, объем топливных баков С-1 для него был явно недостаточным. В результате требуемую ТТТ ВВС дальность полета получить не удавалось. В ходе испытаний самолет получил доработанные закрылки, а для предотвращения вибрации изменили конструкцию тормозных щитков.

Эти и другие замечания были учтены при постройке второго опытного экземпляра самолета. Законченный в августе 1956 года С-2 отличался удлиненной на 110 мм носовой частью фюзеляжа и 400‑мм вставкой в его средней части. Это позволило установить внизу за кабиной четвертый фюзеляжный топливный бак, в результате чего объем топлива увеличился. Это нововведение было сделано по требованию МАП для увеличения дальности полета при использовании новых марок керосинов (еще одно последствие изучения «Сейбра»), имевших расширенный фракционный состав и, как следствие этого, меньшую плотность. Увеличение веса самолета частично компенсировали, убрав в левой консоли крыла третью пушку и ее патронный рукав в фюзеляже. Теперь артиллерийское вооружение машины состояло из двух НР-30.

В октябре 1956 года В.Н. Махалин поднял С-2 в небо. Машину перегнали во Владимировку, где С-2 участвовал в испытаниях на достижение максимального потолка и уже в первых полетах по этой программе без труда достиг высоты 18 000 м. В начале 1957 года после разрешения ОКБ A.M. Люльки на режим повышения в течение 5 минут на 15 градусов температуры газов перед турбиной двигателя Н.И. Коровушкин достиг потолка в 19 100 м, что стало рекордом высоты в СССР. 1 июля для расширения фронта испытаний во Владимировке был создан филиал ЛИС ОКБ-51 МАП.

Самолет С-1 едва не был потерян перед самой его сдачей в ГК НИИ ВВС. Для подтверждения достаточной прочности машины требовалось выполнить несколько полетов с достижением допустимой эксплуатационной перегрузки в 8 единиц. Однако установленный в кабине указатель перегрузки «шалил», и выйти на требуемые значения от полета к полету не удавалось. В конце концов выполнявший программу испытатель Э.В. Елян решил добиться своего: «Дело кончилось тем, что сильно огорченный невыполнением задания (в трех попытках удалось достигнуть лишь 7,5), я едва не достиг разрушающей перегрузки: после расшифровки регистрирующих записей выяснилось, что в этом полете была достигнута перегрузка более 11, что подтверждалось некоторыми элементами конструкции» (предельная перегрузка, которую могла вынести машина, составляла 12, а «обтекаемая» формулировка означала, что у самолета деформировано крыло, оперение и «повело» воздухозаборник).

29 октября 1957 года обе опытные машины были переданы на Государственные совместные испытания (ГСИ). На С-1 испытывали системы самолета и отрабатывали боевое применение, а С-2 служил для снятия летных характеристик самолета. В испытаниях приняли участие летчики-испытатели Н.И. Коровушкин, B.C. Ильюшин, И.Н. Соколов, Л.Н. Фадеев и другие. В декабре испытания были прерваны из-за катастрофы самолета С-1.

23 ноября летчик-испытатель ГК НИИ ВВС п. п-к И.Н. Соколов в своем седьмом полете на этой машине выполнял проверку работы радиодальномера. «Атака» выполнялась по МиГ-19П, который пилотировал С.А. Микоян. Пытаясь посадить и спасти С-1 после «зависания» оборотов двигателя, он приземлился в 300 метрах от начала взлетной полосы. Из-за большой вертикальной скорости снижения (20 м/с) и возникшей при приземлении перегрузки пилот погиб, а самолет был разрушен. В принципе, летчик мог катапультироваться и спастись, но в этом случае самолет упал бы на город Щелково…

В ходе расследования этой катастрофы выяснилось, что вместо радиодальномера И.Н. Соколов отключил автоматику двигателя, управляющую лентами перепуска (тумблеры их АЗСов располагались рядом). Из-за этого при уменьшении оборотов ТРД на все еще большой скорости начался помпаж. Всего С-1 до катастрофы совершил 88 полетов.

В итоговом акте основной причиной прекращения испытаний была названа ненадежная работа АЛ-7Ф, поскольку в ходе расследования катастрофы выяснилось, что ТРДФ остановился из-за помпажного срыва компрессора двигателя. ОКБ A.M. Люльки должно было доработать двигатель, устранив это и ряд других замечаний. Первые экземпляры усовершенствованного АЛ-7Ф вскоре были испытаны на С-2 летчиком-испытателем Л.Н. Фадеевым.

А тем временем в далеком Комсомольске-на-Амуре уже собирали первые серийные самолеты.

«На высоких берегах Амура…»

Авиационный завод № 126 был основан летом 1934 года и уже через пару лет приступил к выпуску туполевских разведчиков Р-6 (АНТ-7). С 1938 года и до конца войны здесь изготавливались бомбардировщики ДБ-3 и Ил-4, а после Победы – транспортные Ли-2. С 1950 года завод перешел на выпуск самолетов ОКБ-155 А.И. Микояна. После МиГ-15бис, МиГ-17 и МиГ-17Ф заводчане ждали новых микояновских машин, но судьба в лице Государственного комитета Совета Министров СССР по авиационной технике (ГКАТ, так с конца 1956 года стало именоваться МАП) распорядилась иначе.

Ранее завод не был головным и получал уже отработанную техническую документацию, что значительно упрощало производство самолетов. Теперь же все менялось, поскольку предприятию предстояло стать головным (и, как оказалось в дальнейшем, единственным) по выпуску истребителей Су-7. А это означало, что теперь завод уже стал выступать как самостоятельное серийное предприятие, которое должно было полностью обеспечить конструкторско-технологическую доводку истребителя. Сроки освоения новой машины, поставленные министром авиационной промышленности (с конца 1956 г. – председателем ГКАТ) П.В. Дементьевым, были очень жесткими. Планом предусматривалось в 1957 году выпустить десять серийных Су-7.

С конца лета 1957 года на завод зачастили сначала большие начальники, а затем и представители ОКБ П.О. Сухого. Вскоре началась передача комплектов рабочей документации на серийные самолеты. С первых дней освоения нового истребителя перед директором Ф.А. Березницким, главным инженером Г.А. Мунгаловым и всем коллективом дальневосточного завода встал ряд сложных технических и организационных проблем. Конструкция, агрегаты и системы Су-7 значительно отличались от уже ранее освоенных в производстве на микояновских машинах. Потребовалось разработать целый комплекс технических мероприятий, установить новое оборудование, изготовить сотни единиц оснастки, реконструировать большинство цехов и участков. Детали из новых материалов, таких как хромоникелевая сталь ЗОХГСА, алюминиевые сплавы В95 и АК4-1, требовали повышенного внимания в части чистоты обработки их кромок и стыков, скругления в зонах перехода поверхностей для устранения концентраторов напряжений и повышения их усталостной прочности.

С нуля пришлось освоить и технологию глубокого химического травления алюминиевых сплавов, применяемую вместо механической обработки с целью облегчения многих деталей. Для этого пришлось срочно заказывать множество ванн под растворы щелочей и кислот, средства транспортировки деталей в процессе обработки.

Хватало проблем и у сборщиков. По сравнению с прежними машинами (МиГ-15 и МиГ-17) внутренние объемы Су-7 отличались крайне плотной компоновкой и были насыщены бортовыми системами, электрическими жгутами, трубопроводами топливной, гидравлической и пневматической систем.

Это предъявляло жесткие требования к точности взаимного расположения элементов конструкции и геометрических обводов агрегатов. Повышенного внимания требовал сдвижной фонарь кабины со сложной системой управления, гидравлическая система с рабочим давлением 210 кг/см² (на МиГах давление в гидросистеме составляло «лишь» 140 кг/см²), сложные внутренние обводы воздушного канала. Все это значительно тормозило выпуск первых серийных Су-7.

К 4 декабря 1957 года на заводе были собраны первые четыре самолета. Они практически не отличались от опытного С-2 и имели «короткую» носовую часть с воздухозаборником с тупой передней кромкой. Первую машину с трудом выкатили из сборочного цеха – высота проема ворот старого цеха оказалась мала для Су-7.

Сняв законцовку киля и «посадив» Су-7 на хвост, его все же выкатили из цеха. Началась подготовка к первому полету. В ходе гонок двигателя было выявлено и устранено несколько производственных дефектов (спешка и отсутствие опыта давали о себе знать). В воскресный день марта 1957 года летчик-испытатель ЛИИ В. Пронякин поднял Су-7 в воздух. Руководителем полета был старший заводской летчик-испытатель Е.К. Кукушев.

В ходе испытаний на фюзеляже и киле С-41 были нанесены маркеры для фотосъемки в полете

В наступившем 1958 году по планам ГКАТ завод № 126 должен был выпустить уже 100 истребителей, но и эта цифра осталась на бумаге. Спешка с запуском в серию еще очень сырой и недоведенной машины (руководству ГКАТ не терпелось продемонстрировать высокий уровень новых отечественных машин перед все больше склонявшимся в сторону ракетчиков Н.С. Хрущевым) бумерангом ударила по «семерке». План вновь был сорван из-за необходимости внесения в конструкцию и системы самолета многочисленных доработок. В ходе продолжившихся полетов по программе Госиспытаний, ранее прерванных катастрофой С-1, вновь возникли проблемы с помпажем, происходили сбои в гидросистеме, подводили герметизация кабины и замки основных стоек шасси. Для помощи в освоении Су-7 и оперативного решения вопросов 21 октября 1958 года вышел приказ ГКАТ по заводу № 51 «О создании филиала ОКБ в г. Комсомольске-на-Амуре».

Су-7 4‑й и 5‑й серий отличались удлиненной носовой частью и воздухозаборником с острой передней кромкой. Ранее из-за малой изученности поведения ВЗ на сверхзвуковой скорости и боязни, что острые кромки воздухозаборника трудно будет выполнить технологически, не позволили на первых «семерках» перейти к такой схеме.

Между тем увеличение диапазона скоростей полета Су-7 по сравнению с реактивными самолетами первого поколения показало, что роль входных устройств существенно повысилась.

При дозвуковой скорости сжатие воздуха в основном осуществляется компрессором двигателя, а повышение давления от скоростного напора несущественно. Главной задачей ВЗ на дозвуковых скоростях является подведение воздуха к двигателю с малыми потерями и получение на входе в ТРД равномерного поля давлений и скоростей, необходимых для устойчивой работы его компрессора.

С выходом на сверхзвуковые скорости роль воздухозаборника в создании давления значительно увеличилась. Достаточно сказать, что на скорости М = 2,1 сжатие воздуха в ВЗ равняется сжатию в компрессоре ТРД. По этой причине работа воздухозаборника на больших скоростях в значительной степени определяет как тягу двигателя, так и его экономичность. Применение на Су-7 воздухозаборника с острой кромкой позволило уменьшить потери полного давления на входе, снизить сопротивление самолета при переходе через звуковой барьер, уменьшить вероятность помпажа воздухозаборника. Кроме того, ВЗ с тупой передней кромкой начинал неустойчиво работать уже с числа М = 0,95, а для «острого» воздухозаборника область неблагоприятных чисел Маха, которые требовалось как можно быстрее «проскочить», начиналась на М = 0,98 и заканчивалась на М = 1,01. Далее с увеличением скорости эффективность такого ВЗ сохранялась.

Была решена и проблема, тревожившая технологов, – обечайку воздухозаборника с острой кромкой начали изготовлять в виде легкого, но прочного и, как оказалось, технологичного точеного кольца из сплава АК4-1.

Испытания в воздухе показали, что летные характеристики Су-7 улучшились, а помпаж стал возникать реже. Тем не менее эта проблема оставалась на повестке дня, так же как и недоведенность ТРДФ АЛ-7Ф. Еще 25 августа 1956 года Постановлением правительства (под влиянием безнаказанных высотных полетов американских разведчиков в небе СССР) ОКБ-165 A.M. Люльки было задано создание модифицированного варианта двигателя, получившего индекс АЛ-7Ф-1, со сроком предъявления его на испытания в конце того же года. Этим же Постановлением предписывалось истребительным ОКБ в максимально сжатые сроки повысить высотность создаваемых истребителей, а чуть позднее приказом ГКАТ П.О. Сухому предписывалось поднять потолок С-1 и перехватчика Т-3 до 21 000 м.

Сложность доводки и новизна ТРДФ отодвинула эти сроки на два года. Заданную Постановлением тягу на форсаже в 10 000 кг «выжать» из двигателя так и не удалось. Оставляла желать лучшего надежность и экономичность ТРДФ. В ноябре 1958 года предъявленный на стендовые испытания АЛ-7Ф-1-50 с увеличенной форкамерой и ресурсом в 50 часов после наработки 37 часов вышел из строя из-за обрыва лопатки турбины.

С целью сосредоточения всех сил на ускорении доводки АЛ-7Ф-1 Постановлением ЦК КПСС и Совмина была прекращена разработка нового перспективного ТРДФ АЛ-9. К работам по АЛ-7Ф-1 подключили и специалистов из других моторостроительных ОКБ. Таким вниманием «верхов» двигатель был обязан тем, что его дефекты сдерживали работы по таким приоритетным для обороны страны самолетам, как Су-7, Су-9, И-75Ф, Ла-250, Ту-128, и крылатой ракете Х-20. Всего же самолетостроительные ОКБ в тот период проектировали около десятка машин с этим ТРДФ.

Вместе с тем полеты американских разведчиков на недосягаемых для отечественных истребителей высотах все же ударили по программе серийного выпуска Су-7, поскольку практически все пригодные для установки на самолет АЛ-7Ф-1 направлялись для оснащения перехватчиков Т-3 (Су-9), приоритет серийного выпуска которых был в конечном итоге признан более высоким.

В конце 1958 года один из первых серийных Су-7 был доработан в опытный самолет С-41 (С21-1). На нем внедрили целый ряд новшеств, которые потребовали изменения конструкции фюзеляжа. Для борьбы с помпажем воздухозаборника С-41 оснастили предложенными аэродинамиками ОКБ-51 и уже испытанными летом 1958 года на опытном Т-43-1 противопомпажными створками (или т. н. створками перепуска). Носовую часть С-41 удлинили на 335 мм, а перед кабиной летчика в наружной и внутренней обшивках сделали четыре прямоугольных выреза, закрытых створками двухстороннего отклонения, прикрепленными на шарнирах к шпангоуту фюзеляжа.

После первых испытательных полетов С-41 для увеличения эффективности противопомпажных створок самолет дооснастили новой электрогидравлической системой управления воздухозаборником ЭСУВ-1 (также ранее отработанной на Т-43-1). Она предназначалась для автоматической установки по заранее заданной программе конуса и створок в зависимости от скорости полета, температуры заторможенного потока воздуха в канале ВЗ и приведенных оборотов ТРДФ в положение, при котором воздухозаборник работал устойчиво и с минимальными потерями на входе. При этом пропускная способность воздухозаборника во всем диапазоне оборотов была равна расходу воздуха через двигатель. Система состояла из управляющей электрической и исполнительной гидравлической частей и включалась в работу при достижении самолетом скорости М = 1,35. Отклонение створок наружу обеспечивало устойчивую работу воздухозаборника на числах М > 1,7 на установившихся режимах работы двигателя при любой степени его дросселирования при полном выдвижении конуса и позволяло оптимально согласовать характеристики ВЗ и ТРДФ. При работе двигателя на земле и на малых скоростях полета створки под действием превышения атмосферного давления над давлением в канале отклонялись внутрь воздушного канала, чем обеспечивалось уменьшение потерь полного давления.

Подвижный конус воздухозаборника на дозвуковых скоростях находился в полностью убранном положении, а на сверхзвуке автоматически по командам от ЭСУВ-1 постепенно плавно выдвигался, обеспечивая оптимальное расположение скачков уплотнения (двух косых и одного прямого замыкающего). Ранее конус, устанавливаемый на Су-7, имел два фиксированных положения – при достижении скорости М > 1,35 он автоматически по командам от датчиков числа М полностью выпускался, а при меньших скоростях – убирался. Если система автоматического управления выходила из строя, летчик мог вручную, с помощью аварийных переключателей, управлять электрогидроклапанами силовых цилиндров ЭСУВ-1.

Кроме регулируемого ВЗ с противопомпажными створками на С-41 был установлен и ТРДФ АЛ-7Ф-1-50 с повышенной тягой. Двигатель развивал на максимале 6240 кгс, а на форсаже 9200 кгс. Прежний АГ1-7Ф, как и воздухозаборник, был подвержен помпажу (вспомним катастрофу С-1), особенно в момент быстрого изменения его оборотов во время разгона или уменьшения скорости полета. Это происходило из-за того, что проходные площади отдельных ступеней компрессора двигателя при проектировании были выбраны для максимального расчетного режима работы ТРДФ. При отклонении режима работы компрессора от этих значений возникало рассогласование режимов его отдельных ступеней. Так, при снижении оборотов происходило уменьшение степени повышения давления компрессора и плотности воздуха на последних его ступенях по сравнению с расчетным режимом. Площади проходных сечений этих ступеней оказывалось недостаточно, из-за чего двигатель начинал «задыхаться» (ограничивался расход воздуха, проходящего через компрессор). Это, в свою очередь, приводило к тому, что площади первых ступеней становились излишне большими. Соответственно этому осевые скорости воздуха в последующих ступенях становились более высокими, а в первых – более низкими, чем на расчетном режиме. Углы атаки последних ступеней уменьшались, а на первых, наоборот, увеличивались. В результате происходил срыв потока, который приводил к уменьшению запаса устойчивости двигателя по помпажу, даже к неустойчивой работе всего двигателя (т. н. нижний срыв, или «горячее зависание двигателя»). В этом случае работа ТРДФ мало отличалась от нормальной, но иногда ощущался необычный «зуд», а температура газов быстро возрастала с 300 °C до 500 °C.

Перемещение РУД в сторону увеличения оборотов приводило к резкому росту температуры газов без увеличения тяги, что было особенно опасным при исправлении расчета на посадку. При увеличении числа оборотов при разгоне выше расчетного происходило увеличение углов атаки последних ступеней компрессора, вследствие чего запас устойчивости резко уменьшался и происходил помпаж двигателя (т. н. верхний срыв, или помпаж двигателя на больших оборотах). Он сопровождался резким ростом температуры газов за турбиной с темпом до 200 град/с, хлопками, тряской, резким падением оборотов и тяги и часто заканчивался самовыключением двигателя (в лучшем случае) или выходом его из строя с разрушением дисков и прогаром турбины, практически всегда – с потерей машины.

Для преодоления этой проблемы AЛ-7Ф-1 был оснащен постоянно действующим щелевым нерегулируемым перепуском воздуха над первой ступенью компрессора, а также поворотными лопатками направляющего аппарата перед второй ступенью и управляемым с помощью лент перепуском воздуха за четвертой и пятыми ступенями. Открытие и закрытие лент перепуска, створок реактивного сопла, а также поворот направляющего аппарата осуществлялись в зависимости от оборотов ТРДФ по программе от электрогидравлической системы управления.

В целях компенсации потери тяги на числах М > 1,6 из-за применения лент перепуска АЛ-7Ф-1 имел увеличенную в диаметре форсажную камеру с удлинительной трубой, в результате чего на С-41 пришлось увеличить объем хвостовой части фюзеляжа, сделав ее «бочкообразной» (именно этим, а не вошедшим вскоре в моду «правилом площадей» диктовалась его форма).

Кроме того, самолет оснастили новым катапультируемым креслом КС-2, заводские испытания которого успешно закончились в марте 1958 года. В отличие от КС-1 оно имело более совершенную и надежную систему защиты рук, что позволило увеличить максимальную приборную скорость катапультирования на 150 км/ч, доведя ее до 1000 км/ч. В горизонтальном полете при скорости не менее 500 км/ч минимальная безопасная высота покидания равнялась 150 м. После успешных испытаний С-41 вышеперечисленные нововведения были рекомендованы для использования в серийных машинах.

28 декабря 1958 года были завершены Государственные совместные испытания фронтового истребителя Су-7. Су-7 имел тяговооруженность около единицы и нагрузку на крыло 290 кг/м. Самолет развивал максимальную скорость в 2170 км/ч и имел потолок в 19 100 метров, что являлось лучшим показателем для отечественных машин на то время.

Планом на 1959 год было задано построить 97 истребителей Су-7. Фактически же их было изготовлено 96.

В серии все вышеуказанные новшества внедряли постепенно. Противопомпажными створками и системой ЭСУВ-1 Су-7 стали комплектоваться с 6‑й серии. Всего с ТРДФ АЛ-7Ф было выпущено 30 самолетов, а с марта 1959 года начался выпуск Су-7 9‑й серии, получивших расширенную хвостовую часть и двигатель АЛ-7Ф-1-50. В дальнейшем в ходе многочисленных доработок самолеты последних серий получили усовершенствованную систему ЭСУВ-1 В. Высокая теплонапряженность конструкции ТРДФ заставила установить на самолет дополнительные патрубки обдува двигательного отсека, а электрожгуты в его зоне заменить на термостойкие.

Серийные машины несли вооружение, состоящее из двух 30‑мм пушек НР-30, установленных в корневых частях консолей крыла с боезапасом по 65 патронов на ствол (при допустимой емкости патронного рукава в 80 патронов). На подфюзеляжных балочных держателях БДЗ-56Ф могли подвешиваться два ПТБ по 640 литров каждый или, в перегрузку, авиационные бомбы калибром до 250 кг.

Поскольку из-за «прожорливого» двигателя большинство полетов выполнялись с ПТБ, в серии под крыло установили еще два БДЗ-56К для бомб калибра до 250 кг или блоков ОРО-57К с неуправляемыми реактивными снарядами. Первоначально ОРО-57К были разработаны в ОКБ-155 А.И. Микояна для истребителя МиГ-19, но в дальнейшем нашли ограниченное применение и на Су-7. Каждый блок снаряжался восемью 57‑мм НАРС С-5М с фугасной БЧ. Подрыв снаряда осуществлялся механическим ударным взрывателем мгновенного действия В-5М.

Прицеливание выполнялось с помощью авиационного стрелкового прицела АСП-5НМ, а для определения дальности до воздушных целей самолеты комплектовались радиодальномером СРД-5М, установленным в контейнере выдвижного конуса воздухозаборника. В состав оборудования Су-7 входили радиостанция РСИУ-4, радиокомпас АРК-54И «Илим», маркерный радиоприемник МРП-56П «Маркер», ответчики СОД-57 и СРО-2 «Хром», а также станция предупреждения об облучении СПО-2 «Сирена-2».

Тем временем конкуренты в лице ОКБ-155 А.И. Микояна все больше «наступали на пятки». Они первыми стартовали в гонке за лучший истребитель – 14 февраля 1955 года летчик-испытатель ОКБ Г.К. Мосолов поднял в воздух опытный Е-2 со стреловидным крылом и двигателем РД-9Б с форсажной тягой 3250 кгс, ранее устанавливавшимся на МиГ-19. Это было временное решение, поскольку проектируемый истребитель Е-1 предполагалось оснастить новым ТРДФ А.А. Микулина AM-11 тягой на форсаже 5110 кгс и треугольным крылом – последним «писком» авиационной моды тех лет. Из-за недобора тяги Е-2 сильно не дотягивал до заданной максимальной скорости в 1920 км/ч и потолка 19 000 м. Вариант истребителя Е-4 с треугольным крылом и все тем же РД-9 тоже не «блистал» летными характеристиками – его максимальная скорость составляла всего 1290 км/ч, а потолок – 16 400 м. На этом фоне результаты, показанные суховским С-1, выглядели более предпочтительно. Не исправила положения и «треуголка» Е-5 с доработанным крылом и ТРДФ АМ-11 (в серии Р11—300). Самолет из-за все еще недостаточной мощности двигателя не дотягивал до ТТТ ВВС и тогда расценивался заказчиком как неудачный и бесперспективный. Начавшийся было серийный выпуск Е-5, получившего в серии обозначение МиГ-21, на тбилисском авиазаводе № 31 был быстро свернут.

В то же время нареканий по комплексу летных характеристик новых суховских машин практически не было. Главком ВВС маршал авиации К.А. Вершинин 9 января 1958 года в письме в ЦК КПСС указывал, что «ВВС как заказчик заинтересованы в доводке большого количества опытных самолетов с тем, чтобы иметь возможность выбора… По летным характеристикам Су-7 имеет преимущества по сравнению с МиГ-21 и МиГ-23 (Серийные Е-50А. – Прим. авт.) в скорости на 150–200 км/ч и потолку – 1,1–5 км, при этом он может быть, после внесения небольших изменений, истребителем-бомбардировщиком. Доведенность Су-7 более обнадеживающая, чем МиГ-21 и МиГ-23».

В 1957 году было принято решение о разработке форсированной модификации Р11—300, работы над которой поручили главному конструктору ОКБ-300 Н.Г. Мецхваришвили. Новый Р11Ф-300, выпуск которого начался в 1958 году, имел форсажную тягу 6120 кгс и приемлемую надежность. Несмотря на вышеприведенное письмо, а возможно, и благодаря успехам двигателистов, заинтересованных в серии, вскоре вышло Постановление Совмина о постройке самолета Е-6 с двигателем Р11Ф-300, ставшим логическим продолжением линейки новых микояновких машин. 20 мая 1958 года В.А. Нефедов оторвал от земли Е6-1, первый опытный образец истребителя, получившего в дальнейшем обозначение МиГ-21Ф. С форсированным ТРДФ, острой передней кромкой ВЗ, двухскачковым конусом и другими улучшениями МиГ-21Ф развивал максимальную скорость 2100 км/ч, достигал высоты 20 700 м и имел дальность полета с одним ПТБ 1800 км. Его вооружение состояло из двух 30‑мм пушек НР-30 (таких же, как и на Су-7), НАРС, бомб и зажигательных баков. Машина имела хорошую устойчивость и управляемость, могла быть быстро освоена летчиками строевых частей. Кроме того, при практически равных летных характеристиках с Су-7 более простой и легкий (6850 кг против 9245 кг) МиГ-21Ф лучше подходил для ФА ВВС, поскольку имел лучшие пилотажные и маневренные характеристики, меньшую посадочную скорость и, следовательно, требовал аэродромов с менее длинной ВПП (длина разбега МиГ-21Ф равнялась 900 м, а Су-7—1350 м). Двигатель Р11Ф-300 оказался менее подверженным помпажу, «ахиллесовой пяте» «семерки», а применение перспективного на то время треугольного крыла еще больше прибавляло очков истребителю ОКБ-155.

Между тем продолжавшиеся проблемы с АЛ-7Ф на фоне нового конкурента не прибавляли сторонников суховской машине. Поскольку МиГ-21 Ф вышел на уровень заданных ТТТ ВВС, заказчик стал все больше склоняться к еще недавно почти отвергнутому МиГу. В 1959 году самолет был запущен в серию на Горьковском авиазаводе № 21, дав старт выпуску одного из самых массовых и знаменитых реактивных истребителей «всех времен и народов».

В противовес успеху МиГ-21Ф в ОКБ-51 на базе опытного С-41, достигшего на испытаниях скорости 2230 км/ч и потолка 19 500 метров, был разработан проект истребителя С-21. Но до постройки прототипа дело так и не дошло. Еще в середине 1958 года судьба машины круто изменилась. Как и предлагал в своем письме Главком, из истребителя Су-7 было решено сделать ударный самолет – истребитель-бомбардировщик.

Опытный истребитель-бомбардировщик С22-1 был создан путем доработки серийного Су-7 с заводским номером 02–04. Самолет оснащен с четырьмя авиационными бомбами ФАБ-500 М-46

Последние «чистые» Су-7 12‑й серии покинули сборочный цех в декабре 1960 года. В этом году уже не планировался их серийный выпуск, но 13 истребителей все же построили. В общей сложности завод № 126 за четыре года выпуска сдал 132 истребителя Су-7 (при плане в 207 машин). Из них по согласованию с ВВС около десятка машин (в основном первых серий) были переданы ОКБ-51 для доработок и испытаний по различным программам.

Истребитель-бомбардировщик

Родившееся в огне Второй мировой войны ядерное оружие быстро овладело умами военных и политиков, увидевших в нем чуть ли не идеальное средство борьбы, которое должно было стать «последним доводом королей» в будущих сражениях. Его быстрое совершенствование привело к пересмотру всей стратегии и тактики ведения боевых действий, выдвинув на первый план атомные боеприпасы, которые должны были применяться для решения как стратегических, так и тактических задач.

На фоне столь мощного и разрушительного оружия, могущество которого быстро нарастало, авиация переживала непростые времена, не успевая угнаться за послевоенным научно-техническим прогрессом. К середине 50‑х годов фронтовая авиация (ФА), располагавшая 94 авиадивизиями, имела на вооружении истребители МиГ-15, МиГ-17, штурмовики Ил-10 и бомбардировщики Ил-28, летные характеристики которых быстро переставали устраивать руководство ВВС.

Заказывая авиатехнику на 1956 год, Главком ВВС П.Ф. Жигарев отмечал: «Самолет Ил-28 по своим летно-техническим данным и особенно по скоростям полета не отвечает полностью современным требованиям, предъявляемым к фронтовому бомбардировщику».

Со штурмовой авиацией (ША) дело обстояло еще хуже. Планировавшаяся замена парка устаревших поршневых Ил-10 новыми реактивными штурмовиками Ил-40 была отменена. В апреле 1956 года Министр обороны Г.К. Жуков в представленном руководству страны докладе, согласованном Генштабом и Главным штабом ВВС, помимо прочего, дал негативную оценку действий советской штурмовой авиации в прошедшей войне и, переходя к ее нынешнему состоянию, указал, что «в современной войне штурмовая авиация, по нашему мнению, мало пригодна. Основные ее задачи по поддержке и сопровождению войск с успехом может решать бомбардировочная авиация, которой у нас не хватает и которую нам необходимо увеличить, а часть задач будет решаться истребителями». Поскольку никто в открытую возражать не стал (памятуя негативное отношение к штурмовикам и первого секретаря ЦК КПСС Н.С. Хрущева), Директивой МО СССР от 29 апреля 1956 года штурмовая авиация была «ликвидирована как класс». Строящиеся в Воронеже Ил-40 быстро сдали на слом, а многочисленные Ил-10 и Ил-10М списали и практически все уничтожили.

Но задач воздушной поддержки войск на поле боя (пусть даже атомном) никто не отменял, и уже через год нишу ША заняла созданная по Директиве начальника ГШ ВВС СССР от 17 мая 1957 истребительно-бомбардировочная авиация (ИБА). Ее основной задачей стала поддержка войск путем уничтожения важных, главным образом малоразмерных и подвижных, целей в тактической и ближайшей оперативной глубине. Кроме того, ИБА могла привлекаться для борьбы с самолетами противника и ведения воздушной разведки.

Самолетный парк нового рода авиации в основном составили устаревшие дозвуковые истребителей МиГ-15бис, ранее вместе с Ил-10 входившие в состав ША. В новом качестве они поначалу именовались легкими бомбардировщиками, и для действия по наземным целям они использовали пушечное вооружение, НАРС и бомбы калибра 50—250 кг.

Тем временем за океаном развитие истребителей-бомбардировщиков шло полным ходом, а в 1952 году они получили на вооружение и первую американскую серийную многоцелевую легкую тактическую атомную бомбу Mk.7 «Тор», которую можно было доставлять к цели на внешней подвеске истребителей-бомбардировщиков F-84G «Тандэрджэт», а позднее F-100D «Сейбр» и F-101C «Вуду». Американские машины превосходили МиГ-17 и МиГ-19 практически по всем статьям, а 22 февраля 1955 года на испытания вышел первый прототип новейшего YF-105A, будущего «Тандерчифа» – ударной машины со внушительной боевой нагрузкой в 6000 кг, бомбоотсеком для ядерной бомбы и бортовой прицельной РЛС, обеспечивавшей всепогодное применение. С его поступлением на вооружение тактического авиационного командования ВВС США (первый F-105В был передан им 26 мая 1958 года) отечественное отставание в возможностях огневого поражения с воздуха на поле боя (а оно не мыслилось тогда без средств доставки тактического ядерного оружия) увеличилось еще больше.

Поскольку МиГ-15бис и МиГ-17 не могли нести ядерного оружия (да и обычного несли крайне мало), имели устаревшее прицельное оборудование и радиус их действия составлял всего 120 км, а опытные бомбардировщики Як-26, Ту-98 и Ил-54, заданные Постановлением Совмина от 12 апреля 1954 года, уже не в полной мере устраивали заказчика, в 1956 году ВВС сформулировали новые ТТТ к перспективным фронтовым бомбардировщикам.

Новое задание требовало создания машин со скоростью 2200–3000 км/ч, потолком 20 000—24 000 м и дальностью полета 2500–3500 км при максимальной бомбовой нагрузке в 3000 кг. Главным оружием новых самолетов должна была стать ядерная бомба плюс большая скорость и высота полета, повышавшие выживаемость в условиях противодействия ПВО противника.

Нереальные требования к скорости и потолку новых бомбардировщиков привели к тому, что ОКБ А.Н. Туполева и B.C. Ильюшина впоследствии не продвинулись в деле их создания далее эскизных проектов. Разрабатываемый в ОКБ А.С. Яковлева фронтовой разведчик Як-32, который в перспективе можно было переделать в бомбардировщик, также не внушал руководству ВВС оптимизма, поскольку, по мнению Главкома ВВС, маршала авиации К.А. Вершинина, такая метаморфоза таила в себе самые разнообразные неожиданности.

На фоне этой картины успешные испытания нового истребителя П.О. Сухого позволяли рассчитывать на его использование и в ударном варианте, поскольку он практически не уступал бомбардировщику Як-26 в массе боевой нагрузки, в перспективе мог нести ядерное оружие, имел значительно большую скорость у земли и на высоте, а его дальность тогда оценивалась в 2000 км.

Исходя из этого и понимая, что «синица в руках лучше, чем журавль в небе», руководство ВВС, за неимением лучшего, до выхода на испытания новых перспективных машин внесло в ГКАТ предложение о создании истребителя-бомбардировщика на базе Су-7, поскольку сравнительно тяжелая машина с мощным двигателем более подходила на эту роль, чем опытные микояновские истребители, способные поднять не более 500 кг боевой нагрузки.

Поскольку в ближайшее время альтернативы не было, 31 июля 1958 года вышло Постановление правительства, задающее ОКБ-51 разработку нового истребителя-бомбардировщика на базе истребителя Су-7. По согласованным с ВВС ТТТ максимальный вес боевой нагрузки самолета задавался в 2000 кг, а его номенклатура должна была состоять из бомб калибра до 500 кг, зажигательных баков и нескольких типов неуправляемых ракет. Машина должна была нести и специальную авиабомбу (так иносказательно именовались в документах ядерные боеприпасы).

Поскольку работы над таким самолетом в ОКБ-51 начались еще в конце 1956 года, его проектирование и постройка завершились уже к осени 1958 года. Опытный экземпляр истребителя-бомбардировщика С22-1 строился посредством доработки одного из первых серийных Су-7 с заводским номером 02–04 (вторая серия, четвертая машина, выпущена в начале 1958 года). Самолет оснащался двигателем АЛ-7Ф и изначально имел «узкую» хвостовую часть. В отличие от истребителя, С22-1 имел новую электроавтоматику управления вооружением, доработанный прицел, балочные держатели типа БДЗ-57.

Большой расход топлива двигателем и, как следствие, недостаточная дальность полета (около 900 км без ПТБ и вооружения у истребителя Су-7) потребовали увеличить запас топлива. В дополнение к фюзеляжным мягким бакам в «пустовавшем» до этого крыле организовали гермоотсеки (по одному в каждой консоли) емкостью по 400 л керосина каждый. Кроме увеличения объема топливной системы, это нововведение разгрузило крыло, в результате чего под него можно было подвешивать больше вооружения. Для компенсации возросшего взлетного веса шасси самолета было усилено, а основные стойки получили увеличенные колеса (880×230 против 800×200 у истребителя), в результате чего стояночный угол машины между строительной горизонталью фюзеляжа и землей стал отрицательным. В связи с установкой новых колес ниши шасси, их створки и фюзеляж самолета в местах их уборки были доработаны.

Несмотря на готовность С22-1, его первый полет был отложен из-за внесения в его конструкцию изменений, к тому времени успешно испытанных на серийных Су-7 и опытном С-41. Машина получила противопомпажные створки и новый подвижный конус с системой ЭСУВ-1, ВЗ с острой передней кромкой, катапультируемое кресло КС-2. Эти работы были завершены в феврале 1959 года, и после наземных отработок в марте С22-1 совершил первый полет. К этому времени в серии уже находился более мощный и совершенный АЛ-7Ф-1-50 (а на подходе была его модификация с ресурсом в 100 часов), который и было решено установить на самолет. Доработки заключались в замене ТРДФ и хвостовой части фюзеляжа, после чего 24 апреля 1959 года летчик-испытатель ОКБ-51 Е.С. Соловьев поднял С22-1 в воздух уже с новым «сердцем». Заводские испытания, в которых участвовали летчики-испытатели Е.С. Соловьев и А.А. Кознов, продолжались до сентября 1959 года. На этом этапе оценивались летно-технические (ЛТХ) характеристики и вооружение истребителя-бомбардировщика.

В ходе этих работ вновь проявил себя помпаж двигателя, в основном происходящий во время пуска НАРС. Газовый след продуктов сгорания твердого топлива ракет попадал в ВЗ двигателя, в результате чего средняя температура воздуха перед ТРДФ увеличивалась на 40—400 °C при стрельбе НАРС АРС-212М или С-24 и на 5—40 °C при пусках менее мощных С-ЗК. При этом темп роста температуры составлял от 80 до 300 °C в секунду. Столь резкий бросок температуры значительно снижал величину запаса устойчивости двигателя, что приводило к его помпажу. В одном из полетов по программе после залпового пуска четырех С-24 двигатель самолета остановился. Е.С. Соловьев после нескольких неудачных попыток его запуска благодаря запасу высоты смог аварийно посадить С22-1. На залповый пуск НАРС временно были наложены ограничения (стрельба разрешалась только на установившемся режиме малого газа), а в ОКБ приступили к работам по созданию системы защиты двигателя от заглохания.

7 декабря 1959 года С22-1, а с января 1960 года и второй опытный С22—2 были переданы на Государственные совместные испытания, которые ввиду большой заинтересованности заказчика в новом истребителе-бомбардировщике велись с максимальным темпом и успешно завершились 26 апреля 1960 года. Самолет под индексом Су-7Б (С-22) был рекомендован в серию и к принятию на вооружение. Он предназначался «для уничтожения (подавления) важных, главным образом малоразмерных и подвижных наземных (морских) целей в тактической и ближайшей оперативной глубине противника», а также мог привлекаться в роли истребителя для поражения неманевренных воздушных целей.

Рядом с Сухим
Олег Самойлович

Самойлович Олег Сергеевич (1926–1999), с 1961 года – ведущий конструктор, с 1981 года – заместитель генерального конструктора ОКБ П.О. Сухого.

Уроки Генерального Конструктора

В этой главе я попытался собрать воедино свои впечатления от общения с П.О. Сухим. Они относятся к разным годам, поэтому прошу быть читателя снисходительным за фрагментарность изложения. Во всяком случае, надеюсь, что приведенные эпизоды помогут создать представление об этом человеке.

Во-первых, за глаза Павла Осиповича мы называли П.О. Никаких других прозвищ у него не было. Я уже говорил об отношении П.О. ко времени. Так вот, однажды он пригласил меня к себе в кабинет по какому-то вопросу. Я пришел, как и положено, за несколько минут до назначенного срока. Но секретарь, Вера Ивановна, меня к нему не пустила: «у него совещание». Спустя 10 минут совещание закончилось, и участники стали расходиться. Вместе с ними в приемную вышел и П.О.: «Олег Сергеевич, а вы почему опоздали?» Я объяснил, что пришел вовремя, но вы, мол, были заняты. В ответ: «Вы просто были обязаны заглянуть в кабинет, я бы немедленно прервал совещание». Точность – вежливость королей.

О.С. Самойлович

Как-то раз, когда я уже достиг определенного положения на фирме, Сухой поручил мне писать письма в вышестоящие организации. Получаю задание, пишу, иду к П.О. Он читает и говорит: «Олег Сергеевич, разве вы не знаете такого правила, что любое письмо не должно превышать полутора страниц машинописного текста. Более длинный документ начальство читать не в состоянии. Переделайте». Переделываю, приношу, он читает. И снова: «А откуда у вас такой дубовый, нерусский язык? Вот когда вы говорите, я все понимаю. А когда читаю то, что вы написали, не понимаю. Пишите так, как говорите».

Что касается способа принятия решений, то у Сухого существовал такой порядок: он назначал Главных конструкторов самолетов только после разработки эскизного проекта. До этого он работал с отделом проектов, привлекая к обсуждению начальников конструкторских бригад. Основные технические решения П.О. Сухой принимал лично. Для обсуждения проблемы П.О. никогда не боялся окружать себя талантливыми людьми. Наоборот, он их искал и доверял им наиболее ответственные участки работы. Не каждый Генеральный конструктор на это способен! Более того, даже если конструктор принимал неграмотное решение. Сухой никогда не упрекал его за это, лишь тактично объяснял, где тот не прав. В случаях грубых просчетов, приводивших к летным происшествиям, он брал всю ответственность на себя: «Я Генеральный конструктор, и я отвечаю за всё». Как это не похоже на другого Генерального, отдавшего под суд своих конструкторов за катастрофу самолета Як-42 под Гомелем. Сухой же был человеком, который никогда никого не оскорбил и не унизил, даже подчиненных, даже если предлагаемая идея была абсолютно глупая и глупость эта лежала на поверхности. Он очень тактично объяснял, почему он эту идею принять не может. Павел Осипович ругаться не умел, он просил. Те, кто его знали, говорят, что эти его тихие просьбы лучше любого приказа заряжали на работу.

При всем при этом, как ни странно, П.О. не был щедр на похвалу. Впервые о его отношении ко мне я узнал лишь на поминках в Архангельском, которые устроила семья Павла Осиповича. В перерыве ко мне подошли его жена Софья Феликсовна и дочь Ирина Павловна: «Мы рады познакомиться с вами. Павел Осипович столько о вас рассказывал». Будучи очень замкнутым на работе, П.О. «раскрывался» только дома, в семье. Семья была для него отдушиной. К сожалению, мне скоро пришлось участвовать в похоронах и Софьи Феликсовны, а позднее – и мужа Ирины Павловны – Георгия Павловича Воскресенского. Вообще, П. Сухой четко ограничивал круг лиц, с кем он делился информацией в полном объеме. Мне, например, он сообщал только то, что непосредственно относилось к проектированию самолетов, а вот какие решения они принимали с Е. Ивановым – этого я не знал.

В конце 60‑х годов у меня произошло некоторое сближение с Павлом Осиповичем. Как раз в то время вышла в свет книга Г.К. Жукова «Воспоминания и размышления». Она отсутствовала в магазинах и продавалась только на пленумах ЦК КПСС и заседаниях Верховного Совета СССР. Приближалось очередное заседание, я набрался храбрости и попросил П.О. купить мне это издание. Он купил и, вызвав меня, передал книгу мне. Я полез в карман за деньгами, но П.О. меня остановил: «Ни в коем случае, это мой подарок». А потом спросил: «А почему вы увлекаетесь этой литературой?» «Дело в том, Павел Осипович, – начал я, – что я воевал, и у меня какая-то патологическая страсть к военным мемуарам». П.О.: «А что вы еще читаете?» Я ответил, что очень люблю братьев Стругацких, особенно запрещенную в то время повесть «Улитка на склоне» (повесть была опубликована в журнале «Сибирские огни» с последующим арестом всего тиража). А еще сказал, что у меня есть ксерокопия, и предложил дать ее почитать. Через несколько дней он мне вернул «Улитку» и сказал: «Олег Сергеевич, у вас очень дурной вкус. Это не литература». Я стою молчу. И вдруг вопрос: «Расскажите о себе, кто ваши родители?» Вот тут я совершенно неожиданно для себя рассказал ему о том, что оба моих деда – священники, признанные «лишенцами» (т. е. лишенными всех прав), что мои родители – белорусы, рассказал про Калугу, про Циолковского и т. д. Он сидел и несколько минут молчал, а потом очень тихо сказал: «Моя настоящая фамилия не Сухой, а Сухи (ударение на последнем слоге. – А.П.). Мы оба с вами белорусы, и только поэтому я вам это рассказываю. Когда я родился и мне давали в церкви имя, дьяк сказал, что он не знает такой фамилии – Сухи, младенец будет наречен фамилией Сухой. Вот так я стал Сухим». Это была одна-единственная задушевная беседа между нами. Больше такого ни разу не повторилось.

Здесь, наверное, уместно рассказать и еще об одном эпизоде, о котором я всегда вспоминаю со стыдом. Как-то раз, когда я шел на работу, мы встретились с П.О. на лестнице. Он сказал мне: «Какой у вас хороший портфель». По нынешним меркам портфель-то был не очень, но для того времени – действительно неплох. И я решил купить точно такой же и подарить его Павлу Осиповичу. Наутро пришел к П.О. и преподнес ему этот портфель. Он очень смутился, как-то странно посмотрел на меня и сказал: «Олег Сергеевич, а разве вы не заметили, что я с портфелем никогда не хожу? Сколько он стоит?» Я сказал, что это, мол, подарок. П.О. ответил, что он подарков от подчиненных не принимает, и расплатился со мной за этот злосчастный портфель.

Хотелось бы еще подчеркнуть такую особенность Павла Осиповича: он имел дар видеть перспективу, умел выделить из всех новых предложений наиболее прогрессивные и тогда активно поддерживал их. Так, например, произошло с предложением ведущего конструктора отдела гидравлического оборудования М.М. Марголина о разработке «искусственного сердца». Это было совершенно новое, но не свойственное авиации направление работ. П.О. отреагировал мгновенно и связался с Министерством здравоохранения СССР и ведущими специалистами в области сердечных заболеваний, в частности с профессором В.И. Шумаковым. В течение года был построен новый корпус, в котором разместилась созданная с нуля лаборатория искусственного сердца. В процессе настоящей работы всегда случаются конфликты.

Хотел бы привести пару примеров того, как П.О. Сухой мог находить выход из таких ситуаций. В ходе разработки компоновочных схем самолетов у меня постоянно не складывалась работа с зам. Главного конструктора И.Е. Баславским. У него отсутствовало, как он сам признавался, пространственное воображение, он не умел «читать» чертежи и требовал изготовления так называемых «смотровых» моделей из пенопласта. На это уходило много времени. После осмотра модели он ехал в ЦАГИ с чертежами для обсуждения и согласования и, как правило, возвращался с полным мешком замечаний, которые в большинстве случаев мною не принимались. Опять обсуждения, опять новые поездки Баславского в ЦАГИ, новые замечания и т. д. Мне это надоело. Я был вынужден в категорической форме поставить перед П.О. вопрос о том, что я должен ездить в ЦАГИ вместе с И.Е. Баславским. К моему удивлению, Сухой сразу же согласился, хотя Баславский таким решением остался недоволен. Но, повторяю, подобные конфликты – обязательное «приложение» любого дела, и справедливость требует сказать, что имя И.Е. Баславского незаслуженно не упоминается во всех публикациях, будто бы его и не было. На самом деле Баславский внес очень значительный вклад в разработку аэродинамических компоновок практически всех самолетов, созданных под непосредственным руководством П.О. Сухого.

Другой эпизод связан с тем, что я как-то в силу своей самоуверенности (или по глупости, что, собственно, одно и то же) пожаловался П О. на его заместителя по прочности Николая Сергеевича Дубинина, что тот его подводит. Дело обстояло так: моя задача заключалась в том, чтобы загнать вес конструкции в установленный лимит, а Дубинин, из соображений прочности, этот лимит завышал. Сухой мне на это ответил: «Я знаю Николая Сергеевича более 25 лет, знаю все его слабости и ошибки, знаю, где он прав, а где он, в своих интересах, немного искажает истину. И то, что я это знаю, главное. А теперь представьте, что я начал работать с новым прочнистом, более умным и грамотным инженером. Мне, для того чтобы его изучить, потребуется несколько лет. А Дубинин меня ни разу не подвел, никогда не сломалось крыло, никогда не возник флаттер и бафтинг. А вам надо научиться уважать сотрудников, с которыми работаете». Так он защитил от нападок своего старого соратника, а мне – холодный душ и отличный урок на будущее.

Сухой абсолютно не прощал своим бывшим сотрудникам предательства. С самого начала организации КБ начальником бригады общих видов был Николай Александрович Фомин. В 1949 г., когда КБ Сухого было ликвидировано, Фомин ушел на преподавательскую работу в МАИ и стал там заведующим кафедрой «конструкции и проектирования самолетов». Когда в конце 1953 г. КБ было вновь восстановлено, П. Сухой стал приглашать на работу своих старых сотрудников. Пришли почти все, отказались лишь некоторые, в том числе и Н.А. Фомин. В 1959 г., когда КБ было уже на взлете, в серийное производство запускались самолеты Су-7Б и Су-9, Фомин решил вернуться в КБ на 0,5 ставки с работой по совместительству. П.О. мало того, что его не принял, он поручил встретиться с Фоминым и сообщить ему об отказе мне. Надо сказать, для меня это была нелегкая миссия, ведь прошло всего три года, как я слушал лекции Фомина по курсу проектирования самолетов.

Здесь надо сказать об отношении П.О. Сухого к «варягам», т. е. к тем людям, которые были присланы ему «сверху», приказом министра. Первым среди них был Н. Черняков. Полгода по прибытии он просидел, ничего не делая, в крошечном кабинете рядом с парткомом завода и оказался востребованным только на тему Т-4. Аналогичная ситуация сложилась и с зам. Главного конструктора М.П. Симоновым, переведенным к нам от Р.Л. Бартини. Придя на работу в КБ Сухого, он всеми силами добивался того, чтобы П.О. дал ему самостоятельную тему. Я ему тогда помог – ходил с этим вопросом к генеральному несколько раз. Наконец Сухой согласился и назначил Симонова руководителем темы Су-25 (именно поэтому на окончательном компоновочном чертеже самолета Су-25 стоит его утверждающая подпись), но этому воспротивился Е. Иванов и добился-таки отстранения Михаила Петровича от руководства темой. Пробыв на теме не более месяца, Симонов был назначен руководителем летных испытаний самолета Су-24 в ГНИКИ ВВС (город Ахтубинск), где и находился до весны 1975 г.

Еще один небезынтересный момент. В то время я уже начал выезжать в свет, в Госкомитет, ВВС, на другие фирмы. П.О. сказал, что никаких запретов на мои поездки не налагает. Однако есть одно «но»: ему не хотелось бы, чтобы я встречался с представителями КБ Яковлева. На мое «почему?» ответа не последовало. Думаю, что это являлось следствием трудного для П.О. Сухого периода работы во время войны и в первые послевоенные годы. В то время заместителями наркома (потом – заместителями министра) были П.В. Дементьев, П.А. Воронин и А.С. Яковлев. У меня сложилось впечатление, что все они Сухого не любили, особенно Яковлев, который и приложил руку к ликвидации КБ в 1949 г. Сухой платил ему тем же – игнорированием как человека.

После смерти Сталина П.В. Дементьев, став министром, восстановил КБ Сухого, но нормальные отношения между ними так и не наладились. Я бы так охарактеризовал ситуацию: Дементьев не любил Сухого, но очень уважал. Он не допустил ни одного публичного выпада в адрес Павла Осиповича. Видимо, не случайно среди конструкторов он имел прозвище «Петр Великий». Кстати, после Дементьева стало своего рода традицией давать министрам прозвища. Так, Василия Александровича Казакова прозвали «Василием Блаженным», а Ивана Степановича Силаева – «Иван Грозный». Последнему министру, Аполлону Сергеевичу Сысцову, прозвище придумать не успели – он был снят с работы в 1991 г. за активную поддержку ГКЧП.

Что касается П.В. Дементьева, то с ним связан эпизод с моим назначением заместителем Главного конструктора. Это произошло в августе 1972 г. Дементьев вызвал П. Сухого и попросил его назвать кандидатуру возможного преемника. Я не знаю, о чем они говорили. Я знаю только то, что именно в этот день министр подписал приказ о моем назначении. П.О. меня в тот же день вызвал, поздравил, но больше ничего не сказал. Спустя месяц Дементьев вызвал меня к себе для личного разговора. Я, как дисциплинированный человек, пошел доложиться П.О. В это время у него в кабинете находился Иванов, который сказал П.О., что поедет вместе со мной. Сухой согласился, он всегда соглашался с Ивановым. Мы с Е.А. Ивановым приехали к министру, состоялся очень короткий, ничего не значащий разговор. И только потом я понял, что Дементьев поставил на мне «крест», – какой же это руководитель, если он на личную встречу с министром приезжает с «нянькой». Можно предположить, что нелюбовь П. Дементьева к П. Сухому и В. Мясищеву сказалась и в том, что они не были избраны академиками, хотя практически все Генеральные конструкторы, в том числе и из следующего поколения (Р.А. Беляков, Г.В. Новожилов, А.А. Туполев), получили это высокое звание. В 1973 г. П.О. обратился по этому вопросу в ЦК КПСС и министру. ЦК дал указание Президенту АН СССР М.В. Келдышу избрать П.О. Сухого членом-корреспондентом АН СССР. Однако к ближайшему заседанию этого сделать не успевали. Следующего собрания Академии наук в декабре 1975 г. П.О. Сухой уже не дождался. Аналогично обстояли дела и с воинскими званиями. Дементьев, Яковлев, Туполев – генерал-полковники; Ильюшин, Лавочкин, Микоян – генерал-лейтенанты, Мясищев – генерал-майор. И только Сухой как был прапорщиком царской армии, участником военных действий в 1915–1917 годах, так и остался в этом звании. Тихий, скромный, интеллигентный, П.О. был просто не способен вырывать себе награды и звания.

Настоящие русские интеллигенты – это нечто особенное. Имеет значение происхождение (гены), воспитание в семье, образование, наконец. Ныне распространено убеждение, а лучше сказать – заблуждение, что стоит получить диплом об окончании института, и ты становишься интеллигентом. Пуще того, по сегодняшним понятиям вроде как можно даже и не учиться, а просто купить диплом или его подделать. На самом деле образованность никогда не являлась достаточным признаком русской интеллигенции. Ведь сколько людей, имея высшее образование (а часто и не одно), так и остаются хамами по жизни, подлецами, ползущими к вершине по чужим головам. Мне довелось на различных Научно-технических Советах и Коллегиях министерства встречаться практически со всеми Генеральными конструкторами. Так вот В.М. Мясищев и О.К. Антонов всегда подходили ко мне первыми и очень вежливо здоровались, хотя я по рангу гораздо ниже их. А вот А.С. Яковлев и А.А. Туполев проходили мимо меня, как возле пустого места, строго соблюдая разницу в чиновничьих рангах. Перед началом написания этой главы я заново перечитал книгу И. Чутко «Мост через время» о Генеральном конструкторе В.М. Мясищеве и увидел, что как бы повторяю уже написанное. Меня вначале это поразило, а потом я понял, что П. Сухой и В. Мясищев принадлежали к почти вымершей теперь породе русских интеллигентов.

Кроме того, у П. Сухого и В. Мясищева была очень близкая творческая судьба: их КБ дважды разгоняли, они не были академиками, обоих не любили на самых верхах, но вынужденно терпели. Правда, между ними была и большая разница. В. Мясищев был «артист», любил бывать на людях («работал на публику»), охотно участвовал в любых общественных мероприятиях, приглашал к себе домой сотрудников. В этом плане П. Сухой являлся полной противоположностью В. Мясищеву. Замкнутый и неразговорчивый, он старался никого не допускать в свою личную жизнь.

Я думаю, что единственным исключением был Евгений Алексеевич Иванов. Мне кажется, что П.О. Сухой никогда бы не состоялся как Генеральный конструктор, если бы у него не было Е.А. Иванова. С другой стороны, и Е. Иванов никогда бы не занял должности первого заместителя Генерального конструктора без поддержки П.О. Сухого. Это мое убеждение находит подтверждение в книге Льва Кербера «Туполевская шарага». Приведу выдержку:

«…Хорошие самолеты Сухого строились в уникальных экземплярах, а в серию не шли. Так продолжалось до тех пор, пока возле Павла Осиповича не появился пробивной инженер Евгений Иванов, несомненный родственник Остапа Бендера. Взвалив на свои плечи тяжелую задачу Государственных испытаний в ГНИКИ ВВС – этом оплоте неповоротливости и консервативности военных, он провел через них перехватчик Су-9 и добился положительного заключения. Только с его помощью отличные самолеты Су-7Б, Су-9, Су-15 стали достоянием армии. В симбиозе П. Сухой – Е. Иванов обрела себя наиболее жизнеспособная “гонкуровскаяˮ система нашего времени. Один, беспартийный, творил, другой, партийный босс, пробивал продукт первого через административные, косные и бюрократические инстанции. Сравнивая Сухого и Мясищева, нужно заметить, что первый никогда не отрывался от земли и брался за создание машин, основанных на реальных ингредиентах. Второго это последнее не интересовало. Подобная философия сказывалась на людях. Вот почему Мясищева недолюбливали, а к Сухому, несмотря на то что его фамилия на редкость точно соответствовала его характеру, относились хорошо. Помимо Е. Иванова у П. Сухого были способные преданные помощники: Н. Зырин, Е. Фельснер, И. Баславский и другие». А вот высказывание Генерального конструктора О.К. Антонова, под которым готов подписаться и я: «Все Генеральные авиаконструкторы – несомненно высокообразованные люди, а Павел Осипович Сухой в науке все-таки выше всех нас, хотя и не имел звания академика. Я не отступлю от истины, если назову Павла Осиповича квинтэссенцией нашей авиации».

И еще одно, о чем хотелось бы рассказать в этой главе. В период работы над самолетом Т-4 с разрешения Генерального Штаба КБ приобрело огромный глобус 1273 мм в диаметре. Это означало, что 1 см на глобусе соответствовал 100 км на местности. На этой модели «шарика» мы шпагатом с булавками прокладывали маршруты полета и измеряли дальности. Поскольку глобус имел гриф «для служебного пользования», его поставили в кабинет Генерального конструктора, где он простоял… один день. По «приговору» П.О. его убрали в конференц-зал. Глобус снова обосновался в кабинете только с приходом в начале 1983 г. нового Генерального конструктора – М.П. Симонова.

Pulsuz fraqment bitdi.