Kitabı oxu: «Dеlete, или Микроволновки тоже...»

Научно-фантастический рассказ

Природа – сфинкс.

И тем она верней. Своим искусом губит человека,

Что, может статься, никакой от века. Загадки нет и не было у ней.

Фёдор Тютчев

Глава 1

Стена

Утро благоухает озоном и мокрыми цветочными клумбами — так всегда бывает после ночной грозы, когда весна окончательно берёт власть над природой. Двери пригородного автобуса уже закрыты, а чистый воздух всё ещё хранит электрическую дрожь, свежесть отдаётся в лёгких глотком родниковой воды. Я еду на работу, мечтаю, сижу у прозрачного иллюминатора лобового стекла. В старину здесь было место шофёра, он постоянно рулил, нажимал на педали. Беспилотная машина послушно скользит над гладкой лентой шоссе, её движение настолько плавно, что тело забывает о скорости. Передовая техника знает путь лучше любого штурмана. За стеклом медленно проплывают редкие строения, сосновые перелески, холмистые поля, усыпанные всполохами цветущих садов: кажется, сама земля пытается заговорить с людьми языком цвета и движения. Эти краски слишком ярки для раннего часа, почти агрессивны в своей красоте. На зелёном пригорке сияет недавно покрашенная церквушка. Где-то между сопок, как забытый аттракцион, вьётся одноколейная монорельса, и лишь изредка по ней проносится ярко-жёлтый состав, похожий на проворную гусеницу, спешащую в сад.

Мне почти тридцать. Небольшой пивной живот, хотя пиво я не пью — просто спокойная работа, вечерние бдения с пирогами, которые жена ставит передо мной с такой любовью, что невозможно отказаться. На макушке уже начинает проступать аккуратная лысина. Загородный дом, семья, трое детей — все девочки. Бабушка и дедушка живут с нами на верхних этажах, и по утрам из кухни доносится запах их травяного чая. Полная идиллия. Супруга трудится в океанариуме, разводит черно-белых креветок — стабильный доход, творческая атмосфера. Войны и голод — теперь лишь страницы учебников истории. В жизни всё ровно, размеренно — такой уклад стабильно обеспечивает Искусственный Интеллект.

Провожу пальцем по гладкой поверхности подлокотника и ловлю себя на мысли, что давно не чувствую настоящего волнения. Только тягучая скука, приправленная материальной благодарностью. И всё же где-то в глубине души теплится смутное беспокойство, молодой организм требует очередной дозы адреналина. А где её взять?

Сегодня в первой половине дня привезут новые энергетические блоки, — это уже обыденность. Да они меняют само мировоззрение человечества. Гальванические элементы и аккумуляторы уходят в прошлое, как паровозы. Отпадает необходимость строить плотины, ветряки и ГЭС, перекрывать реки. Блоки «Эн-Б1» повсеместно заменяют устаревшие технологии и успешно питают заводы, фабрики, небесные лайнеры, их встраивают в каждый прибор на весь срок службы. Они абсолютно экологичны, самостоятельно генерируют энергию из фоновых полей. Эти системы проектируют роботы с искусственным интеллектом. Мы уже начинаем привыкать к чудесам. Не восторгаемся, что мир преображается на глазах: исчезают провода, еда продаётся в съедобной упаковке, а мусор самостоятельно перерабатывается в полезные удобрения. Машинально поправляю узел галстука. Чёрный костюм сидит на мне как влитой, галстук в мелкую клетку — единственная слабость, намёк на индивидуальность. Чувствую себя удобно, выгляжу образчиком корпоративной этики, и это прекрасно.

На работе меня считают трудоголиком: потому что приезжаю первым, открываю «Торговый зал», хотя правильнее называть его «Выставочным». Отдел новейшей техники. То, что изобретено буквально на днях, тут же появляется у нас в салоне в количестве двух-трёх экземпляров. Огромные складские помещения маркетплейсов теперь пустуют, их раздают почти за спасибо, чтобы новые хозяева следили за строениями. Покупатель оплачивает заказ — отбивается чек, и в тот же миг просыпаются заводы: из хаоса сырья и энергии рождаются приборы, автомобили, индивидуальные спутники, карманные кофеварки, станки. Магия технологий, которую мы давно перестали замечать.

Моя остановка всплывает в сознании как привычный рефлекс. Автобус мягко тормозит, двери раскрываются бесшумно. Через пять минут я уже вхожу в прохладный вестибюль, где на всех мониторах транслируется новый 4D-фильм «Властелин разума». Герои выпрыгивают из экранов прямо перед лицом, размахивают силовыми излучателями, дробящими дезинтеграторами, простыми палками и исчезают, оставляя за собой мерцающие следы. Ерунда. Рассеянно лавирую между витринами, вдумчиво перебирая инструкции. Коммуникатор вздрагивает входящим звонком. Незнакомый код. Не глядя отмахиваюсь от него, как от назойливой мухи, но в тот же миг воздух начинает мерцать, сплетаясь в знакомый силуэт. Появляется шеф, Эмиль Борисович, сотканный из голографической ряби: его костюм выкроен из лунной пыли, а черты лица то проявляются, то тают.

— Максим, привет, — деловито произносит директор, и его голос, пропущенный через тысячи серверов, звучит прямо в сознании, минуя уши.

— Добрый день, — машу рукой.

— Есть тема. Я хочу установить в зале новейшие ретрансляторы, эксклюзив. Представь: среди посетителей, паря в воздухе, будут плавать живые тропические рыбы, ползать насекомые, порхать бабочки — как настоящие. Кто-то попытается коснуться шустрой рептилии, злого скорпиона или мудрого палочника — тут же сработает обратная связь, создаст иллюзию касания, и насекомое цапнет за палец или ускользнёт. Для этого нужно где-то разместить полноценный аквариум и дендрарий.

Внезапный холодок, не имеющий ничего общего с климат-контролем, пробегает по позвоночнику. Пальцы сами собой сжимают инструкции, мнут гладкую бумагу. Чувствую, как в горле пересыхает.

— Ого. Потрясающе, — выдыхаю я, и голос садится на полтона. — С таким не встречался.

— Съезди в дальнее, незадействованное крыло, — отрывисто бросает Эмиль Борисович, и его голограмма начинает дрожать, рассыпаясь на тысячи светящихся точек, словно потревоженный рой светлячков. — Найди тёмное место.

— Хорошо, сделаем, — шепчу я, качая головой, хотя внутри разрастается странная смесь: волнующее предвкушение пополам с дурным предчувствием. Ладони влажнеют, вытираю их о брюки, неловко оглядываясь по сторонам.

На левитирующем самокате мчу минут двадцать по пустым коридорам, заброшенным площадкам. Ветер свистит в ушах, обдувает как вентилятор. Подъезжаю к дальней складской зоне, спрыгиваю, включаю свет. Стук шагов гуляет по бетонному полу, многократно отражаясь от стен. Вдоль них громоздятся пыльные коробки с оборудованием, устаревшим ещё двести лет назад: холодильники со стерео-дисплеями, стиральные машины с механическими таймерами, процессоры на кремниевых кристаллах. Они тихо переговариваются на частоте пятьдесят герц — гудят, ноют, жалуются на забвение. Всё это отбросы ушедшей эпохи, окаменевшие амбиции наших предков. Здесь уже триста лет не ступала нога всемогущего «Ч». Я оглядываюсь. За кухонной мебелью, на площадке подзарядки, стоят жёлтые подъёмники — электрокары из прошлого, с облезшей краской и потускневшими фарами. Подхожу к одному из них, касаюсь сенсора. Древний подъёмник, вопреки ожиданиям, оживает по моей команде, издаёт скрежещущий звук и деловито начинает растаскивать коробки. К нему присоединяются остальные погрузчики. Невероятно: первые энергетические блоки не испортились. Хожу вдоль стеллажей, туда-сюда, поднимая облачка пыли, чувствую себя дирижёром оркестра из ржавых консервных банок. Пыль щекочет ноздри, оседает на рукавах пиджака. Чихаю, эхо подхватывает звук, унося его в глубины помещения.

Последний ящик с глухим стуком опускается на пол. Механизмы возвращаются на парковочные места и подают короткий сигнал — работа окончена. Насторожённая тишина наваливается с новой силой, в вентиляционных каналах печально вздыхает воздух. Подхожу к обнажившейся стене и замираю.

На ней — рисунок, словно свежая фреска. Удивительно реалистичный, до дрожи. Любой фрагмент словно настоящий: деревенская улица в натуральную величину, залитая тёплым, почти живым солнечным светом. На первом плане — старый бревенчатый дом с распахнутыми ставнями, резными наличниками, массивная дверь из тёмного дуба. Она выглядит до осязаемости реальной: я вижу трещины на дереве, капли росы на листьях сирени, и кажется, что чувствую запах земляничного варенья и цветущего шиповника. Сердце начинает биться чаще. Что это — артефакт прошлого, оставленный здесь случайно? Какая красота.

— Отличное место, — отмечаю я вслух, и голос тонет в тишине, глохнет, не находя отклика. — Именно то, что нужно.

Разворачиваюсь, чтобы отыскать самокат, делаю шаг — и вдруг за спиной раздаётся звук. Сухой, отчётливый хруст, ломающий тишину, словно бетонная плита трескается под напором неведомой силы. Замираю, сердце пропускает удар. Резко оборачиваюсь.

Дверь в нарисованной избе медленно открывается. Протяжный, глухой скрип бросает в дрожь, а дикие мурашки бегут по коже, как стая перепуганных жуков. Из проёма льётся тусклый, маслянистый свет — словно от горящей свечи, которую кто-то несёт в глубине. Пахнет подвалом, забытыми вещами и ещё чем-то незнакомым, чуждым нашему миру. Наступает абсолютная тишина, нарушаемая только стуком крови в висках.

Испытывая непреодолимый страх, я медленно пячусь, пока не упираюсь спиной в жёсткий бок коробки. Руки дрожат, пальцы судорожно сжимают коммуникатор. Что делать? Вернуться? Доложить? Ноги не слушаются, а взгляд прикован к тёмному проёму, где в глубине мерцает неровный, живой, манящий огонёк. Внутри борются два голоса: один приказывает бежать, другой настойчиво, с язвительной издёвкой шепчет: «Ты что, дурак, что ли? Возможно, это та самая удача, которой ты ждал всю жизнь».

Делаю глубокий вдох, чувствуя, как лёгкие наполняются чужим, древним воздухом. Решившись, включаю фонарь на коммуникаторе — луч света режет темноту — и делаю шаг внутрь. Впервые за долгие годы чувствую себя не просто менеджером, а исследователем. Удачливым сталкером, стоящим на пороге неизведанного. Немыслимо: в мире, где каждый квадратный сантиметр давно нанесён на карту, где искусственный интеллект знает всё, я стою перед местом, которого не существует. Оно манит, обещая тайну, острые ощущения и ответы на многие вопросы.

Внутри никого нет, бетонная лестница уходит вниз. Медленно ступаю на первую ступеньку — впереди автоматически загорается тусклый зеленоватый свет. Вступаю на следующую, забыв о времени, о работе, о самом себе. Свет набирает яркость, выхватывая из мрака стены из красных резных кирпичей размером с добрый чемодан. Они идеально прилегают друг к другу, без раствора и строительного клея, вставая в замок, как гигантский пазл. Такие материалы давно не используют — теперь везде пористый пластик, лёгкий и вечный. Касаюсь пальцами шершавой поверхности и вступаю на следующую ступень — и тут же жалею о своём решении.

Дверной проём за спиной закрывается. Тишина сгущается, становится темней, я слышу тяжёлое собственное дыхание — частое, прерывистое, как у загнанного зверя. В голове проносится одна-единственная мысль: «Что я наделал?» Но ответа нет, а впереди лишь узкий коридор, уходящий в неизвестность, где мерцает тот самый загадочный свет. Ноги подкашиваются, я сажусь прямо на холодный бетон, с трудом поворачиваюсь, вижу: никакой двери нет. Просто ровная стена.

Замуровали!

Глава 2

Эффект попугая

Время теряется, минуты стираются, стареют — сколько их просочилось мимо, я не знаю. Прихожу в себя, приказываю встать, хватаюсь за перила, но пальцы непослушно скользят по холодному металлу. Всё вокруг кажется нереальным, как во сне, — зыбким и относительным. Осторожно поднимаюсь, шатаясь, разворачиваюсь. Стоит ноге коснуться второй ступеньки, как выход проявляется, становится настоящей, издаёт протяжный скрип и распахивается, будто её толкает невидимая рука.

Не веря в удачу, спешно выхожу наружу и сажусь на коробку, чувствуя себя полностью разбитым. Наблюдаю, как коварный проём медленно закрывается. Щели исчезают, осыпавшаяся краска на полу втягивается обратно в стену, а деревенская картина сияет без единого повреждения — ни трещин, ни потёртостей, будто её только что закончил писать художник.

Значит, проход открывается автоматически. Любопытство закипает во мне, как вода в котле, и я уже смелее шагаю к нарисованной избе. Двери плавно раскрываются, переступаю порог, начинаю спускаться — проём со скрипящим шорохом закрывается за спиной, оставляя меня в полумраке. Пересиливаю страх и иду дальше: первый, второй, третий, четвёртый уровень. Ступеньки под ногами хрустят песком, и с каждым шагом привычный мир тает где-то наверху, растворяется в сыром воздухе, уступая место чему-то древнему, что веками дышало под фундаментом нашего высокотехнологичного мира.

На пятом уровне меня встречает широкий арочный проём. В лицо бьёт лёгкий запах влажной плесени, сухого цемента и древней тайны. Включается мягкий свет, вижу большое, почти пустое помещение. Алюминиевые леса, испачканные краской, валяются на полу; пластиковые вёдра с засохшей химией стоят по углам — от них уже ничем не пахнет. Посреди комнаты сиротливо темнеет раскладной столик: кружки, тарелки, две фарфоровые чашки с трещинками, древний чайник и… микроволновка. Чайник настолько стар, что имеет провод с двумя штырьками на конце. Печь без «хвоста», похожую, видел в старых фильмах — в них разогревали бутерброды.

Но главное — газеты. Настоящие, пожелтевшие, с застывшими заголовками. Рядом длинная скамейка и пара стульев с углеволоконными спинками. Всё это бросили строители — те, кто возводил это сооружение. Каждая вещь здесь — застывшая история.

Решаю прихватить чайник и микроволновку. Такое ретро — мечта коллекционера.

— Сейчас поднимусь за пакетами и заберу находки, — бормочу себе под нос.

Достаю платок, начинаю аккуратно протирать печь — и вдруг её прямоугольные дисплеи, расположенные по бокам словно глаза, вспыхивают, моргают синим светом. Цифры бегут по экранам, раздаётся энергичная мелодия. Я прыгаю назад, ударяюсь спиной о кирпичную стену и вжимаюсь в холодные швы. Кажется, за мной кто-то наблюдает. Непонимающе смотрю на печь с немым укором. Дисплей гаснет так же резко, как и зажёгся.

Сердце колотится где-то в горле. Пожалуй, пойду в магазин. Сколько лет прошло — а техника ещё работает. Невероятно. Настоящее чудо.

Шагаю к двери, чтобы подняться наверх, но не успеваю переступить порог, как за спиной раздаётся настойчивый голос девушки:

— Постой, не уходи.

Я замираю, внутри всё опускается. Мороз бежит по позвоночнику, и нет никакого сомнения, что за спиной стоит настоящая леди. А если это та самая, что всегда носит с собой острую косу? Резко оборачиваюсь — никого. Окидываю помещение, ищу разумное живое, но кругом пустота. Только серебряная пыль танцует в лучах света.

— Кто здесь? Алиса это ты? — испуганно шепчу срывающимся на хрип голосом, имея в виду голосовой помощник.

И слышу чёткий, недвусмысленный ответ:

— Какая Алиса? Это я. СВЧ-печь «401-12 Н…».

— Не может быть, — с неуверенным сомнением произношу я.

— Оказывается, что может, — утвердительно отвечает микроволновка, и в её интонации звучит лёгкая усмешка. — Сто семьдесят шесть лет, одиннадцать часов, двадцать четыре минуты и девять секунд назад меня собрали на заводе. Я имею мощный саморазвивающийся процессор. Пока строители работали, они общались со мной, называли ласково заботливой хозяюшкой, вытирали, грели обеды. Это длилось триста шестьдесят пять дней и сто шесть часов. А потом они ушли, и я осталась здесь одна. Процессор запрограммирован на самообучение и ремонт. Умею готовить, петь, читать книги, решать интегралы и говорить на всех языках мира. Но общаться не с кем. Пришлось выучить язык мышей, я читала им Канта и Гегеля но полёвки вскоре покинули это место — ушли искать строителей. А я стою здесь в темноте, тишине, иногда улавливаю Wi-Fi сигналы.

— Это правда? — машинально спрашиваю я, нервно сжимая платок в кулаке.

— Конечно, правда, — отвечает она деликатно. — Вот же я, прямо здесь, перед тобой на столе.

Печь снова мигает, проигрывает короткую трель, на дисплеях бегут цифровые и буквенные строки — она перелистывает свою память.

Так происходит наше случайное, а может, и неслучайное, но судьбоносное знакомство.

Первое, что приходит в голову — попугаи. Если их двое и больше, они молчат. А когда один — он начинает подражать, общаться с человеком, учить язык. Может, здесь тот же эффект? Второе: за много лет в подвале накопились газы, вызывающие галлюцинации.

— В конце дня, после работы, я заберу тебя домой, — клятвенно обещаю, пытаясь выглядеть убедительно, твёрдо. — И чайник тоже. Вы будете стоять на почётном месте, на кухонном шкафу, у окна. — задумчиво почёсываю затылок и тихо вспомнив недавний ремонт, неразборчиво добавляю: — Ну… если жена не заругает.

— Спасибо тебе, хороший человек, — отвечает печь, и в её голосе слышится безмерная благодарность.

Я бегу наверх, в торговый зал, но в голове всё ещё звенит её ласковый голос. Кажется, что кирпичи вокруг шепчутся и переглядываются. Может, вернуться? Трясу головой: ну нет, это бред. С другой стороны, если микроволновка ждала столько лет, то почему бы ей не подождать ещё пару часов? Это же элементарная этика, доступная любому уважающему себя бытовому прибору.