Kitabı oxu: «И вновь приходит день. Рассказы»

Сапоги на гвозде

Ребятам с нашего двора

Где раки зимуют?

Всё же я допёк мать. В один не прекрасный день мама меня, по обычаю, будила в технарь:

– Вставай, опоздаешь!

– Да есть ещё время, у меня будильник, – пробормотал я спросонья, бровями поднимая тяжёлые веки и на секунду фокусируясь на часах. Опустил брови – вместе с веками – и повернулся на другой бок.

Через пять минут опять неймётся родительнице:

– Да вставай же, а то поесть не успеешь!

Надо же было сдуру допустить такую непростительную стратегическую ошибку!

– Отстань, а. Не мешай моему существованию, – лениво отмахнулся я.

И вот тут понеслось. Мать схватила тапку и начала меня охаживать по чему придётся:

– Ах, ты зараза такая! Я тебе покажу «отстань»! Я тебе устрою! Ну-ка смотри сюда! Видишь гвоздь на стене?

– Какой ещё гвоздь, – пробурчал я из-под одеяла: залез с головой, чтоб по башке не досталось. – Нет там никакого гвоздя.

– Нет?! Вот гвоздь, а на нём армейские сапоги! Всё!!! В армию!

– В армии давно все в берцах ходят, а не в сапогах. И портянки никто не наворачивает, – возразил я родительнице.

Какой уже теперь сон? Встал, начал собираться в техникум. А маман бушует, никак остановиться не может:

– Орясина! Бестолочь! Ничего, в армии тебе вправят мозги!

Главное в такие моменты – не встревать, промолчать. Мать человек горячий, но отходчивый. Первый раз что ли кипешует? Успокоится, забудет.

Но не тут-то было. Сапоги, они же берцы, реально замаячили. Матушка сменила тактику, перешла к уговорам:

– В армию ты всё равно пойдёшь, не сейчас, так после окончания техникума, если, конечно, раньше не выгонят.

Она угодила в точку: отчисление за неуды и прогулы было не за горами. Зимняя сессия и ту-ту. Недолго музыка играла, недолго фрайер танцевал. А, первый раз что ли. Было от чего матушке бушевать, было. В лесном техникуме учиться не захотел, ушёл после первого курса. Теперь вот с железкой проблемы. А если вспомнить, сколько я школ поменял…

– Избавиться от меня хочешь? – хмыкнул я, правда, не так уверенно, как обычно.

– Мечтаю! – опять взъярилась матушка. – Отдохну от тебя! Два года!

Пришлось доставать самый непробиваемый козырь – давить на жалость:

– Да у меня же гастрит! А вдруг в армии язва прицепится?

Но мать окончательно вошла в раж и решила доконать меня своей армией:

– Язва?! Я тебе покажу «язву»! Только попробуй на медкомиссии пикнуть, на что-то пожаловаться! Здоров! Группа «А»! Понял? Или хочешь, чтоб я тебя в инвалидные войска отправила? Может, предпочитаешь стройбат? В самом деле: пойдёшь в стройбат, научишься шпалы укладывать, ты же будущий железнодорожник.

– Какие шпалы? Ты что? Чтоб я там грыжу заработал?

– Тогда не придуряйся со своим гастритом и шуруй в нормальные войска.

– А если в ракетные? – со слабой последней надеждой спросил я грозную родительницу.

В ракетных войсках служба рядового и младшего комсостава – не бей лежачего. Сплошной караул: «Стой, кто идёт!» Да кто там «идёт» или «едет», в той глухомани? Разве что медведи.

– Валенки в тайге два года топтать в карауле вокруг ракетных шахт? – усмехнулась она. – Нет! Пойдешь в такие войска, чтоб ни минуты свободной не было! Чтоб пахал сутками напролёт! Чтоб капралы и сержанты показали тебе, где раки зимуют!

Ну вот, опять маман в атаке. Видно, действительно кончилось её терпение. И я заколебался: если всё равно придётся служить, может, лучше пойти со своими годками? В общем, пришлось сдаваться.

Учебка

Меня, как будущего железнодорожника, направили в армейскую учебку прямо по специальности: в техникуме учили эксплуатировать, обслуживать дорогу, а в учебке – взрывать её к чёртовой матери. И дорогу, и много чего ещё. Зашибись.

Итак, попал я в учебный центр инженерных войск, в сапёрную роту. Ноябрь уже выдавал хорошего дубака. В учебке нас приняли, будто детей малых: одели, упаковали так, как чересчур заботливая бабушка превращает по зиме любимого внука в многослойный душный кокон. На гражданке кальсы я презирал, а тут – попробуй выйти на плац без исподнего! Враз сержант отправит на кухню картоху чистить. Прошли те времена, долбаные девяностые, когда от службы пацаны пачками косили, армия всю гражданку так накаляла, что родители готовы были на рельсы лечь, лишь бы избавить сыновей от этого кошмара. Дедовщина, голод до дистрофии, бардак. В Магадане как-то осенний призыв просто заморозили: привезли пацанов на севера в чём попало, даже не переодели, почти все в больницу загремели с пневмонией. С приходом нового министра обороны всё переменилось. Командиров начали трясти – будь здоров! За питание, обмундирование. За малейший синяк, если обнаружат в бане, заставляли солдат писать объяснительные: при каких обстоятельствах получили эти синяки. Кормили в учебке, правда, не по-ресторанному. А я привык к полному холодильнику: матушка уже сто лет работала завотделом в Центральном гастрономе. Но и скудная еда меня не печалила: дом-то всего в ста километрах! Мать, на радостях, что развела меня на службу, потакала во всех моих капризах. Деньги? Пожалуйста! Колбаски – сыра – конфет – курева? Да сколько угодно! Только служи, сынок!

К армейским порядкам привык быстро. Да особо и привыкать не пришлось. Армейскую науку тут объясняли просто: делай, что говорят, не тупи, и будет у тебя всё ровно. Не мозоль глаза начальству, чтоб не было попадалова в лишние наряды, по территории – рысью, а не вразвалочку, будто праздно шатаешься. А остальное привычное, как в школе, – теоретические занятия в классе, практика.

Народ в роте был разный. Славяне, как обычно, – полный разброд. Если кучковались, то по двое, по трое, а многие, как я, не лезли в дружбы: все мы здесь временно, разгонят после учебки по частям, через полгода и имена все выветрятся из памяти. А вот неславяне держались друг за друга плотно. В нашу роту попали пятнадцать тувинцев. Эти всегда были, как пальцы в сжатых кулаках. С остальными сослуживцами никак не пересекались, будто в упор не видели, между собой говорили на гортанном, как клёкот орлов, трудно повторимом языке. Даже сержанты поглядывали на них с опаской: кто знает, что взбредёт в дремучие головы этих «орлов», спущенных с гор? На призывной пункт умудрились явиться с ножами! Их там, конечно, обезоружили. Так тувинцы уже в учебке натырили столовских алюминиевых ложек и наделали из них заточки. Дикая орда. И наглая. Славяне, как известно, народ терпеливый. Но в один прекрасный день, когда «орлы» один за другим начали отказываться убирать казарму, пацаны забурлили:

– Мы что, горбатиться за вас будем? А ну-ка, тряпки в зубы!

Воздух быстро накалялся, орда напряглась – славян всё равно в несколько раз больше, – но сдаваться не собиралась. И тут стоявший у выхода из казармы тувинец молча поднял половую тряпку и швырнул! Ближе всех к нему был я, я и получил этой тряпкой. Ох, меня и подбросило! Не помню, как перескочил через свою шконку, кинулся на ордынца, сбил его с ног, и покатились мы с ним по полу… Я был намного выше и тяжелее противника, но тот – жилистый и ловкий. И твёрдый, как железный. А ярости, ярости-то в нём сколько! Цели задолбить тувинца у меня не было, но приходилось отвечать. Не знаю, сколько бы мы с ним ещё буцкались, да сержант разнял, Боровик. Взял за шиворот ордынца – одной левой – да оторвал от меня. Вовремя он появился, иначе дело могло дойти до массовой драки. Теперь стало понятно, почему в учебке все сержанты, как Боровик, – поперёк себя шире, еле в дверь проходят. С той поры тувинцы больше не бузили, мыли казарму, как все.

Через месяц учёбы принимали присягу. Выстроили все четыре роты на плацу. Торжественный момент! Когда вчерашние разгильдяи, раздолбаи и прочие недоросли и недоучки становились в строй защитников родного государства и присягали ему на верность. И государство это им говорило:

– Выросли вы уже, ребятки. Теперь вы не подростки, а мужчины, и ответственность на вас – настоящая, мужская.

Честно признаться, смысл происходящего дошёл до меня и прошёл мандражом насквозь – от макушки до пяток; может, это от холода так меня колошматило? Декабрь всё-таки, вокруг бело от инея. А, что зря придуряться. Волновался я, да, волновался. Чувствовалось, что и пацанов прошибло – голоса сипели, когда читали слова присяги. Теперь срыва найн, ответственность перед Отчизной закреплена ещё и законом.

На присягу в учебку понаехала родня, друзья, подружки: праздник же! Я искал в толпе гражданских матушку: куда она делась? Видел же, что приехала. А, вон она! С сумкой. Гостинцев привезла?

– Мама, ты где пропадала?

Что-то вид у родительницы не праздничный. Мрачная. А то и злая. Брови нахмурены, о чём-то размышляет.

– Мам, ты что?

– Да ходила тут по вашей аллее героев.

Я невольно хмыкнул: герои как герои, в школе нам о таких много рассказывали. И тут матушку прорвало:

– Они что, ваши командиры, все идиоты? «Герой Советского Союза сапёр Иванов – посмертно, Герой Советского Союза сапёр Сидоров – посмертно, Герой России… – посмертно»! Ни одного живого! На всей аллее – ни одного! Один «заупокой»! Это на таких примерах вас воспитывают?! Солдат должен уметь победить врага и остаться в живых! Вот задача командира!

Быстро проскочили эти полгода. Когда всё гладко, монотонно, дни один за другим незаметно падают в никуда, календарь осыпается, как осенняя листва с деревьев. И тоски по свободной гражданской жизни почти не было. Может быть, из-за зимы? Итак, учёба окончена. Экзамен – минирование-разминирование и взрывотехнику – сдал на «пять», смог даже у ротного вырвать лычки младшего сержанта. Лычки эти, правда, здорово попахивали элитным коньяком, что матушка время от времени передавала нашим командирам. Такая «дружба» мамы с начальством авторитета мне среди сослуживцев не добавляла. Пацаны косились, но молчали. Пытался я сначала укоротить родительницу, уговаривал не разводить блатоту, но когда ротный первый раз на выходные отпустил меня домой, в Хабаровск, – да чёрт с ним, с авторитетом, а заодно и с косыми взглядами!

Мать слово сдержала, договорилась в штабе со знакомым полковником, чтоб после учебки меня отправили служить в ВДВ, «настоящую армию»: пора сыну становиться мужчиной. Я не возражал: это ж небо, романтика! Голубые береты!

У контрабасов

Каким же глупым пацаном я был тогда! А ведь сержант Боровик не раз предупреждал:

– Вот в войска пойдёте, там вам… – дальше шёл набор букв, а не слов.

Я так толком и не понял, почему меня распределили в роту контрактников. Но приказы, как известно, не обсуждают. Новые сослуживцы приняли меня «тепло»: прямо у порога туша такая, ростом пониже меня, но квадратный, мощный. Две «сопли» на погонах – сержант.

– Кто такой? Откуда? В каком кубрике?

И, не дожидаясь ответа – хвать меня за кадык:

– Ты что, душара, не понял, с кем разговариваешь? А ну-ка, упор лёжа принять!

– Хрен тебе! – это я сквозь храп.

Вырвался и вмазал по этой туше. Но… силы, конечно, были неравные. Хороших люлей я получил тогда.

Есть в армии один объект, который играет судьбоносную роль. Он так и называется – «объект номер один». По значимости он действительно первый, потому что казарма может быть ещё на бумаге, а он, родимый, по имени гальюн, уже стоит. И неважно, где эта казарма будет строиться, в горах Памира или в пяти метрах от Кремля. Первым территорию застолбит всё равно толчок. По-другому никак. И в солдатской жизни этот объект архи-важен, потому что сразу делит духов на тех, кто моет толчок, а кто – нет! Это проверка на вшивость: сломался – значит, будешь выполнять всю самую грязную работу, и ездить на тебе будут не только деды с дембелями, но и твои годки. Вот и меня – ломали через колено.

Тот месяц, что я провёл среди контрабасов, показался мне вечностью. Но надо было выстоять, надо! Только как? Сначала накатывало отчаяние из-за физической немощности. Не мог толком отжиматься, подтягиваться. За это – по стойке «смирно» и под дых. Кидали мне носки с тельняшками, чтобы постирал. Я отказывался. Отказывался мыть гальюн. Били. Перестали бить, когда убедились – на себе ездить не позволю. Не давали спать. По двадцать четыре часа стоял в наряде. И почти те же двадцать четыре часа в сутки отжимался, приседал. Отчаяние постепенно заменила злоба. Она-то меня и спасла. Правда, один раз дал слабину, позвонил матери и сказал, что сбегу.

– Я тебе сбегу! – другого от матушки я и не ожидал. – Хочешь в штрафбат на пару лет, а потом опять в войска, дослуживать?

Но что-то, видимо, насторожило её в моём голосе. Ещё полтора года терпеть эти мытарства? Я понимал, что вряд ли выдержу.

– Немедленно пиши рапорт на имя командира части, чтобы тебя перевели к срочникам! – распорядилась мама. – Никаких контрактов не подписывай! Тебя призвали на срочную службу, вот там и будешь служить! Завтра приеду в Уссурийск, я им покажу!!!

Действительно – показала. Приехала и чуть не разнесла весь штаб к чёртовой матери. Так я попал в роту разведки, к срочникам. Конечно, и тут были свои законы, своя иерархия, но после контрабасов мне уже море было по колено. Нет, перед дембелями я не борзел, знал своё место, но и они на меня не наскакивали, понимали: если я не сломался у контрабасов, то и дембелям меня не согнуть. С пацанами, со своими годками, общий язык я быстро нашёл. Рядом с моей шконкой стояла шконка Максима Тарасенко, из Краснодара. Макс оказался спокойным, ненавязчивым, с ним легко было приятельствовать. А особняком в войсках долго не продержишься. К одиночкам в роте относились прохладно: кто знает, что в головах у этих тихушников.

Первый полигон

Это был мой первый выход на полигон. Бежим. Семь километров по июльской жаре. Только что прошёл дождь, парит так, что не продохнуть, ноги скользят по мокрой глине. Броник прилип к телу, пот заливает глаза. Тропинка – на одну ж…, вокруг мощные заросли полыни. Воздух замер – ни дуновенья. У меня за спиной РД с полной выкладкой: химзащита, хозпакет, плащ-палатка, сухпаёк и так далее. На мне – автомат, штык-нож, подсумок с патронами, лопата. Бежим… Сколько пробежали – можно только догадываться, сколько впереди – кто его знает. Полынь хлещет по лицу, кажется, что за спиной тонна, колени подгибаются. Впереди легконогим оленем несётся ротный, старший лейтенант Рогов, следом трусим мы, первогодки, а в спину нам дышат дембеля. Жара. Хватаю воздух ртом, и всё равно мне его не хватает. Нечем дышать. В голове только одна мысль: не уйти нечаянно с тропинки, не завалиться в кусты. И всё же я словил мутного: в глазах потемнело, в башке набатом колотит кровь – бум, бум. Держусь из последних сил. Надо добежать, надо! И тут кто-то заваливается впереди: Макс! Отрубился. Ротный командует: «Стоп! Груз триста!» Эта передышка меня и спасла. Хорошо, что Макс завалился. Достали плащ-палатку, уложили на неё Максима, мне достался его автомат. И опять: «Вперёд! Бегом!» Наконец, впереди замаячила наблюдательная вышка. Добежали! Я добежал!

Построились. Ротный проверяет нашу экипировку: всё ли на месте. И, как только он отвернулся, все дружно начали охаживать Макса: «Козёл! Ты чего развалился?» Он уже очухался, виновато лупает глазами. Нет уж, как бы там ни было, лучше на марше не дохнуть, чтоб тебя не тащили и потом не лупили. Ребят можно понять: на каждом килограммов по тридцать, да ещё этого дохляка тащи. А ростом он – у меня метр девяносто, а Максим на семь сантиметров выше. Попробуй утащи эту тушу. Я уже заметил, что для десантника важен не рост и не масса, а выносливость. Короче, нужна хорошая дыхалка да крепкие ноги. Вон ротный: под тридцатник ему, не великан, а в спарринге любого завалит и бегает, как молодой олень, да ещё и кайфует от бега.

Отдышались, побежали на стрельбище. Побабахали из автоматов – это легко. А потом начали осваивать СВД. Снайпера – люди штучные. Далеко не каждый вояка может стать снайпером. Тут нужны терпение, внимательность, умение анализировать обстановку и самостоятельно принимать решение. И ещё куча других разных навыков. Пацаны начали стрелять по целям из винтовок. Ротный кривит губы: не то. Дошла очередь до моей группы.

– Первая позиция! Ложись!

Лёг. Смотрю в прицел – ничего не вижу. Нет цели, хоть тресни. Пальнул наугад.

– Вторая позиция!

Стреляем сидя. Упёрся локтем в колено и опять цели не вижу!

– Товарищ старший лейтенант! – поворачиваюсь к ротному. – Не вижу цели!

– Ёптель!.. – орёт старший лейтенант. – Отверни ствол!

Ага, это я на него направил СВД.

– Третья позиция!

Бегущая цель. Вижу в прицел, что-то мельтешит. А, мне уже по барабану. Палю. Попал! С первого раза! У ротного глаза на лоб:

– Новиков! А ну-ка, давай ещё раз!

И тут я уже начинаю думку думать: справиться с дыханием – вдох-выдох, вдох. Задержать, и между двумя ударами сердца мягко спускаем курок… В десятку!

Старлей чуть не пляшет:

– Ну, Новиков! Молоток! Всё, снайпером будешь!

Вот это приход! Ну, не дурак ли я? И что мне теперь с этим счастьем делать?

Здравствуй, небо, вот он я!

После отбоя прошло уже пять часов. Я был дежурным по роте, стоял у входа на тумбочке. Казарма храпела на все лады. Чтобы хоть как-то убить время и занять себя, я пытался угадать, где чей храп – заглядывал в казарму и проверял, правильно ли угадал. Наглее и громче всех, естественно, храпели дембеля: развалились вольготно на своих шконках, воронкой вверх, и выдают рулады. Духи и во сне стараются, чтоб их было как можно меньше: спят на боку, поджав коленки, и тихо посапывают. Прям как дети малые. Надоело мне и это занятие, решил мух посчитать, чтоб не заснуть. Так прапор в учебке советовал. Считал-считал… Чувствую – всё, засыпаю. Раз кимарнул, другой. Глаза открыть уже нет сил. «А, ничего ж не будет, если сосну по минуте на каждый глаз», – решил я. Обнял тумбочку и провалился. Снился мне дом… Что-то маман не на шутку сегодня разозлилась: так молотит в дверь, что вот-вот с петель её сорвёт. А, пусть молотит, успею я в технарь… Не знаю, сколько я проспал, но от шума и криков проснулся какой-то чепушила из духов, позвал меня. Очнулся я, кинулся открывать дверь на этаж, а там – ротный! Ё-моё…

– Товарищ старший… – начал я рапорт и тут же отлетел к стене от зуботычины.

– Рота, твою тётку дурочку, подъём! – заорал лейтенант. – С полной выкладкой через пять минут на плац!

И тут меня ледяным душем окатило: сегодня прыжки с самолёта! Холодный пот – по коленкам: «Уралы» уже под парами, на аэродроме дали отмашку, а рота носится по казарме в трусах… Всё, мласер Новиков, расстрел тебе через повешенье… Выходит, зря мы с Тарасенко гоготали, когда нашли в хозпакете мыло и верёвку.

– Пост номер один, двое суток в химзащите, – прорычал ротный в мою жалкую физиономию.

Наказанию я даже рад был: напортачил – получай. Справедливо. И чем тяжелее было это наказание, тем полнее надеялся искупить вину. Но так я думал недолго. А вот когда простоял весь назначенный командиром срок в наряде инопланетянина – в резиновом балахоне химзащиты поверх формы и в противогазе – небо уже стало с овчинку. Пота пролил ведро. Терпел! А что оставалось? Не помню, как через эти адовы двое суток падал после отбоя в кровать – заснул, не долетев до подушки. И летать мне теперь предстояло только во сне да с вышки во время тренировочных прыжков. Ротный в упор меня не видел и на настоящие прыжки не назначал. Вот тебе небо, вот тебе романтика.

Но ведь всё когда-нибудь кончается! Назначил-таки командир меня на прыжки с самолёта. Нас в роте было десять человек – первопрыжковцев. Меня в расчёте поставили вторым, после Макса. Десантники выскакивают из воздушных судов друг за другом по мере убывания веса тела, чтобы самые тяжёлые прыгали первыми, в противном случае тяжеловесы могут догнать в воздухе легковесов и загасить им купола. Итак, я был вторым в очереди. Не знаю, смог бы я выпрыгнуть из самолёта первым: как только открылся люк, такой ужас охватил меня с головы до пяток, что я будто прирос к полу, коленки тряслись – счас весь самолёт ушатаю! Хорошо, что зазор между прыгунами невелик, а то я бы точно за что-нибудь ухватился, хрен бы меня отодрали. Макс ушёл, я впал в ступор; вовремя сзади пнули – лечу! Камнем вниз, воздушный поток подхватил, начался крутёж-вертёж: руки-ноги-голова – всё в разные стороны, как бы в кучу-то собраться? В ушах свист, внутри в животе пусто и чересчур легко, и эта пустота поднимается вверх – пренеприятное ощущение по имени невесомость, как на качелях. А в мозгах в это время судорожный счёт: сколько ещё до раскрытия парашюта? Думал, из самолёта выскочу, огляжусь – вверх, на небушко, вниз – на землю-матушку. Красота ведь! Как бы не обоссаться от этой красоты. Ничего, вот парашют раскроется… Раньше положенного нельзя, рота следом высыпается, ещё какой-нибудь чепушила сдуру врежется мне в купол. Вот теперь пора! Дёргаю заученным движением за шнурок и с упавшим сердцем переживаю СЕКУНДУ – ту заветную секунду, после которой раздастся хлопок и ветер заполнит мои паруса! Как же я обрадовался треску раскрывающегося парашюта! Меня резко подбросило вверх – купол затормозил.!!! Лечу!!! И матерюсь, как из пулемёта. Выматерил весь страх – радость обуяла. «Эге-ге-ге! У-у!» – воплю во всю Вселенную. Вокруг купола, как грибы после дождя, вылупляются. Пацаны летят! И такими они мне в этот момент близкими показались, в общем, своими, даже дембеля. Теперь можно и оглядеться. Над головой – мой родной купол, к краю горизонта – белые облака, под ногами – рощицы, зелёные поля. А вокруг – небо! Я в небе! Хоть глотай, хватайся за него руками! Нет, подержаться не удастся, слишком хлипкое оно.

Снегом падаем в заданный квадрат. Ноги! Ноги не переломать! Подогнул, плюх – завалился, поволокло… По буераку физиономией. А по этому буераку пожар недавно прошёлся. Едрёна ворона! Только позавчера форму отстирал! Весь чёрный от сажи, как трубочист. Ничего, зато на земле! Кое-как загасил парашют. Можно выдохнуть – всё позади! Порядок! Кто молодец? Да я молодец! Прыгнул! Справился! Оглядел таких же, как я, первопрыжковцев: сухие. Может, обсохли, пока летели?

…Кто сказал, что самое трудное и страшное – первый прыжок? Ни фига! Потому что второй прыжок – вот он-то и есть самый страшный ужас-ужас. Потому что уже знаешь, что тебя ждёт.