Kitabı oxu: «Жизнь на грани фола»

Глава 1.

Слон в посудной лавке, или Увертюра с кастрюлей

Утро в кабинете майора уголовного розыска Аркадия Ремезова начиналось не с кофе. Кофе в этом здании был веществом, которое по ошибке называли напитком — на самом деле это была мутная жижа, способная отмыть карбюратор или, при неосторожном обращении, смыть татуировку. Утро начиналось с запаха. Запаха пыли, въевшейся в корешки папок «висяков», перемешанного с ароматом перегара, который источал не то сам майор, не то его любимый фикус по кличке Подозреваемый (потому что он постоянно выглядел так, будто скрывает важные показания). К этому букету примешивался тонкий, почти неосязаемый, но назойливый, как совесть, запах безнадеги — привычного рабочего фона, без которого Ремезов уже не чувствовал себя живым.

Солнце, словно невыспавшийся стажер прокуратуры, бесцеремонно тыкало лучами в пыльное окно, пытаясь найти в кабинете хоть какой-то порядок. Лучи выхватывали из полумрака натюрморт, достойный кисти Караваджо: грязная чашка с логотипом футбольного клуба «Динамо» (который Ремезов ненавидел, но кружку хранил как трофей после одного удачного допроса), надкушенный бутерброд с колбасой, уже вступившей в стадию биологического полураспада, и раскрытое дело «О хищении трех тонн туалетной бумаги со склада ЖЭКа №6». Дело было не просто глухим — оно было метафизически безнадежным. Бумага исчезла в никуда, словно душа поэта-романтика, а главный подозреваемый, завхоз Петрович, на допросах цитировал Ницше и утверждал, что рулоны постигли самораспад как акт воли к власти. Судья, женщина с медицинским образованием, постановила отправить Петровича на экспертизу, и теперь бумага фигурировала в деле как «условно-дематериализованный объект».

Майор сидел, приклеившись щекой к этой самой папке. Ночью он снова уснул лицом в документах, потому что кровать в его холостяцкой квартире была существом капризным и ревнивым — она требовала, чтобы на ней спали исключительно в выходные, а в будни предпочитала, чтобы он мучился совестью и позвоночником. Позвоночник, кстати, ответил на такое обращение долгим, смачным хрустом, напоминающим звук ломающейся ветки под ногой неосторожного грибника. Аркадий Семенович Ремезов, сорока двух лет от роду, с лицом, на котором опыт борьбы с уличным криминалом оставил больше следов, чем опыт борьбы с личной жизнью, медленно разлепил веки.

Прямо перед ним, с плаката «Их разыскивает милиция», на майора смотрело лицо, удивительно напоминавшее гибрид хорька и депутата районного собрания. Это был гражданин Кефиров, которого весь отдел ласково звал Кефирычем, потому что задерживали его исключительно с бутылкой кефира. Кефирыч специализировался на краже велосипедов, и каждый раз, когда его ловили, он искренне удивлялся, зачитывая статью о том, что двухколесный транспорт есть пережиток буржуазного строя. Сейчас он смотрел с плаката с выражением оскорбленной добродетели.

— Ну здравствуй, Кефирыч, — хрипло произнес Ремезов в пространство. — Чую, скучно нам сегодня не будет. Ты, как всегда, предвестник.

Где-то в коридоре раздался грохот, смачная ругань и звук, с которым маленькое, но гордое существо пытается отстоять свою независимость. Это был хомяк по кличке Пушистый Карел, секретный агент отдела по борьбе с наркотиками. Хомяк сбежал из вивария третьи сутки назад и теперь вел партизанскую войну, воруя со столов сушки и устраивая диверсии в ящиках с вещдоками. Говорили, что он был обучен чуять кокаин, но, судя по его повадкам, он скорее сам его употреблял, причем в промышленных масштабах. Стажер Гриша Булкин, существо возвышенное и столь же полезное в оперативной работе, как теория относительности в рыбной ловле, был назначен ответственным за поимку грызуна и теперь носился по коридорам с сачком, напоминая Дон Кихота, у которого отобрали мельницу, а взамен дали задание поймать ветер.

— Аркадий Семенович! — в дверь просунулась взлохмаченная голова Булкина. Глаза у стажера горели тем особенным огнем, который бывает либо у первооткрывателей, либо у людей, случайно вдохнувших пары клея «Момент» в непроветриваемом помещении. — Я почти поймал его! Он забежал в бухгалтерию и, кажется, съел отчет о командировочных!

— Гриша, — Ремезов потер переносицу, нащупывая там новую точку для будущей мигрени. — Оставь хомяка в покое. Он уже три года в органах, у него выслуги больше, чем у тебя практики. Иди лучше кофе принеси. Если эта штука еще не растворила кружку окончательно, я готов рискнуть.

Булкин исчез, чтобы через минуту появиться с кружкой, из которой шел подозрительный пар. Ремезов сделал глоток и задумался. Вкус напоминал жидкий асфальт с нотками безнадежности — рецепт, который хранился в секрете местной буфетчицей уже двадцать лет. Философ-отец майора, с которым они не виделись годами, но который регулярно присылал ему открытки с цитатами Шопенгауэра, сказал бы, что этот кофе — метафора тщеты бытия. Аркадий же считал, что это просто дрянь, но дрянь привычная, а привычка в их работе заменяла религию.

Не успел он сделать второй глоток, как ожила рация, лежащая на подоконнике. Диспетчер Элеонора, женщина с оперным голосом и лексиконом прораба, прохрипела в эфир нечто, что после расшифровки звучало как: — Ремезов! Кончай чаи гонять, алконавт недобитый! У нас «мокруха» в ювелирном! То есть не «мокруха», а грабеж, но хозяин орет так, как будто у него почку украли! Адрес: Западная, 14, «Золотой телец». Шевели булками!

— Элеонора, ангел мой, — промурлыкал Ремезов, нажимая тангенту, — ваши нежные модуляции ласкают мне слух. Уточните, там хоть труп есть или только моральный ущерб?

— Труп — это ты, если через пятнадцать минут не будешь на месте! — рявкнула Элеонора и отключилась.

Майор вздохнул, поправил кобуру под мышкой, которая за годы службы протерла в его пиджаке дыру, придавая ему вид бомжа-интеллигента, и жестом поманил Булкина. Гриша как раз в этот момент пытался заглянуть под шкаф, надеясь найти там хомяка, а нашел лишь потерянный три года назад ботинок сержанта Копытина, заросший пылью, как древний артефакт.

— Бросай археологию. Едем, — бросил Ремезов, накидывая плащ. Плащ был старше самого Булкина и помнил времена, когда преступники еще верили в честный отъем, без этих ваших криптовалют.

УАЗ, на котором они выехали, был живым воплощением идеи реинкарнации. Когда-то он был просто машиной, но после десяти лет погонь, таранов и одной попытки инкассаторов расстрелять его из помпового ружья, УАЗ обрел душу. Душа эта была ворчливой, скрипучей и требовала постоянного подношения в виде масла и новых гаек. Заводился он исключительно с пятой попытки, издавая звук, похожий на астматический кашель кита, и в пути норовил уйти вправо, словно его неумолимо тянуло к какой-то высшей справедливости, расположенной по ходу движения в районе пивного ларька.

Город за окном проплывал в своей обычной утренней истерике. Маршрутки подрезали друг друга с грацией пьяных бегемотов, пешеходы перебегали дорогу в наушниках, доверяя свою жизнь исключительно доброй воле водителей, а водители, в свою очередь, демонстрировали полное отсутствие оной. В воздухе висел смог — смесь выхлопных газов и аромата стройки, который городские власти называли «индустриальным прогрессом», а Ремезов про себя — «адским выхлопом». Над всем этим возвышался рекламный щит нового жилого комплекса с надписью: «Жизнь в стиле премиум», на котором была изображена счастливая семья, гуляющая с лабрадором. Лабрадор выглядел умнее, чем вся семья вместе взятая, и Ремезов невольно отдал ему честь двумя пальцами.

— Аркадий Семенович, — подал голос Булкин с пассажирского сиденья, вцепившись в ручку двери так, будто от этого зависела его жизнь. — А почему мы на ювелирный едем? Это же не наш профиль. Ну, грабеж... Может, там просто витрину разбили?

— Гриша, запомни аксиому номер один, — Ремезов крутанул руль, объезжая колдобину, в которой, казалось, жила своя экосистема. — Если ювелирный грабят среди бела дня, это не просто грабеж. Это либо идиоты, либо гении. И те, и другие интересны. Идиоты — потому что с ними весело, гении — потому что с ними полезно. А еще диспетчер сказала, что хозяин орет про почку. Значит, взяли не мелочь. Крупная рыба всегда орет громче, даже когда ее еще не жарят.

Булкин задумался. Он вообще часто задумывался в последнее время, с тех пор как попал под начало Ремезова. Его, вчерашнего выпускника юрфака, направили в уголовный розыск с формулировкой «для приобретения навыков». Пока что он приобрел навык бегать за хомяком, варить отвратительный кофе и выслушивать философские сентенции майора, которые тот выдавал с частотой и непредсказуемостью автоматной очереди. Мама Гриши, профессор филологии, души не чаяла в сыне и считала, что его призвание — это кафедра и анализ поэтики Серебряного века. Гриша же хотел романтики. Романтика, как ему казалось, пахла порохом и дешевыми духами. Пока что от него пахло исключительно хомячьим кормом.

Ювелирный магазин «Золотой телец» сиял витринами так ярко, что, казалось, испускал собственное световое загрязнение. Это было заведение из той породы, где ценники пишут не цифрами, а иероглифами на ценниках, доступных пониманию лишь посвященных. Над входом красовалась вывеска с золотым бычком, который смотрел на прохожих с таким выражением, будто знал о них что-то постыдное. Возле входа уже суетилась группа людей, напоминающих испуганных императорских пингвинов — в черных костюмах, с белыми лицами и с явным нежеланием находиться здесь и сейчас.

Директор, господин Шмулькевич, выбежал навстречу уазику, даже не дожидаясь его полной остановки. Это был мужчина неопределенного возраста (паспорт утверждал, что ему сорок восемь, но макияж души добавлял еще лет двадцать), с фамилией, которая была длиннее его родословной, и с манерой двигаться так, словно его преследовала стая разъяренных кредиторов. Костюм на нем был цвета воронова крыла, галстук — цвета крови врага, а на мизинце красовался перстень с камнем, в котором, казалось, заточена душа какого-то особенно несчастного гнома.

— Майор! — взвыл он, заламывая руки с таким трагическим пафосом, словно играл последнюю сцену из «Короля Лир», только вместо дочерей у него были бриллианты. — Это апокалипсис! Конец всего! Мой сейф! Моя гордость! Там лежало колье «Слеза Клеопатры», которое я обещал продать жене губернатора, а оно теперь — фьють! Его нет! Оно растворилось в воздухе, как утренний туман, как доверие избирателей, как моя вера в человечество!

— Спокойно, Шмулькевич, — Ремезов лениво перебросил незажженную сигарету из одного угла рта в другой. Этот трюк он подсмотрел еще в детстве в фильме с Жаном Габеном и с тех пор оттачивал, доведя до совершенства. Сигарета путешествовала по губам, как опытный контрабандист, ни разу не упав. — Рассказывайте внятно и по порядку. Кто, что, сколько, и, главное, где была ваша хваленая охрана?

Охрана, как выяснилось, была в количестве одной единицы — дядя Вася, пенсионер МВД, которого пристроили сюда по блату. В момент проникновения злоумышленника дядя Вася самоотверженно смотрел на планшете восьмой сезон бразильского сериала «Роковая страсть в шортах». Сюжет там как раз дошел до момента, когда главная героиня узнает, что ее жених на самом деле ее брат, но при этом еще и переодетый агент Интерпола, и это требовало полного сосредоточения. Так что, по словам Шмулькевича, дядя Вася «был морально при исполнении, но чувственно в Рио-де-Жанейро».

— Понятно, — кивнул майор. — Классика. Пойдемте, глянем, что этот ваш чувственный Рио натворил на грешной земле.

Внутри магазин являл собой картину, достойную кисти сюрреалиста. Это был не просто беспорядок. Это был хаос, но хаос какой-то осмысленный, как если бы вандал имел степень по теории беспорядка. Стеклянные витрины были не просто разбиты, а вскрыты идеальными геометрическими кругами — словно кто-то аккуратно вырезал отверстия с помощью невидимой циркулярной пилы. По полу были разбросаны бархатные подушечки, но сами украшения исчезли. Вернее, исчезли выборочно: преступник брал только самое дорогое, игнорируя серебро и всякую бижутерию, как гурман игнорирует фастфуд.

— Стеклорез, — авторитетно заявил Булкин, склонившись над одной из витрин и чуть не ткнувшись в нее носом. — В учебнике по криминалистике описан этот метод. Сначала прорезается круг, потом присоска, потом...

— Гриша, — перебил Ремезов, поднимая с пола какой-то предмет двумя пальцами. — А этого в твоем учебнике нет?

На пальцах у майора красовался массивный бычок — окурок сигары. Сигара была дорогая, очень дорогая. От нее даже сейчас, спустя часы, пахло не просто табаком, а Гаваной, демократией, большими деньгами и пренебрежением к правилам пожарной безопасности. Преступник не просто курил на месте преступления. Он смаковал процесс. Он как будто говорил: «Я здесь, я никуда не тороплюсь, и у меня хватает наглости дымить, пока вы там чешете репу».

Булкин выпрямился, внимательно осмотрел окурок, понюхал (сморщился, как от лимона) и внес запись в блокнот: «Сигара. Предположительно, „Кохиба“. Свидетельствует о высоком социальном статусе или о попытке его имитации».

— А теперь самое интересное, — Ремезов прошел вглубь, к распахнутому сейфу.

Сейф представлял собой жалкое зрелище. Массивная дверца, толщиной в руку, была не взломана, не взорвана, а вырвана с корнем. Петли, которые по паспорту должны были выдерживать взрыв, болтались, словно галстуки на банкете алкоголиков. Крепежные болты были выдраны вместе с кусками бетона. Казалось, что к сейфу подошел рассерженный титан, рванул дверь на себя и ушел, насвистывая. На внутренней стенке сейфа, там, где полагалось лежать бархатным лоточкам с драгоценностями, красовалась надпись. Она была сделана зеленым маркером, ярким, как весенняя трава, которой суждено быть растоптанной копытами прогресса:

«Ищи ветра в поле. Искренне ваш, Слон».

Ремезов прочитал, хмыкнул, потом хмыкнул еще раз, громче, с присвистом, и, наконец, расхохотался так, что Шмулькевич икнул и попятился, решив, что у блюстителя закона приступ нервного веселья, за которым обычно следует стрельба.

— Слон! — прорычал майор сквозь смех. — Мишенька Слоников, собственной персоной! Чтоб тебя, Кефирыч, отборным зерном! Ты же вчера должен был сидеть в СИЗО и ждать этапа, а не разгуливать по ювелиркам с маркером и гаванскими сигарами!

Дело принимало личный оборот. Именно это Ремезов любил больше всего. Преступление без личности — это математика. А вот когда преступник оставляет тебе записку, да еще и с таким эпистолярным изяществом, — это уже драматургия.

— Кто такой Слон? — шепотом спросил Булкин, косясь на надпись так, будто она могла его укусить.

— А вот это, Гриша, длинная история, — Ремезов закурил наконец свою сигарету (на этот раз обычную, «Приму», вкусом напоминавшую жженую автомобильную покрышку). — Михаил «Слон» Слоников — уникальный экземпляр. Редкий подвид homo criminalis. Он не просто вор. Он артист, мученик и клинический оптимист. Три месяца назад я брал его лично. Знаешь, за что? За кражу канализационных люков.

— Люков? — Булкин подавился воздухом. — В смысле, чугунных кругов с улиц?

— Именно. Он украл их сорок две штуки за неделю. Город встал в пробках, потому что машины проваливались в дыры, как в преисподнюю. Мы ловили его всей областью. И где, ты думаешь, я его нашел?

Булкин помотал головой.

— В коллекторе. Стоит по пояс в дерьме, в каске строительной, и вещает мне о том, что чугунное литье — это музыка сфер, а люки — ноты этой музыки. Что он не ворует, а освобождает ноты из плена асфальта, чтобы они вернулись в космос. На суде он рыдал, клялся, что муравья в детстве раздавил и до сих пор плачет над его трупиком, просил прощения, обещал встать на путь исправления и даже записался в тюремный кружок кройки и шитья. Судья, добрая душа, влепила ему три года условно за «художественное самовыражение с нарушением ПДД». А он, выходит, не будь дурак, тут же рванул фантазировать дальше. Только теперь его фантазия обзавелась дорогими сигарами и инструментом для выдирания сейфовых дверей.

Шмулькевич, слушавший этот монолог с открытым ртом, издал звук, похожий на всхлип чайника перед закипанием: — Так вы его знаете? Это ваш клиент! Вы его упустили! Я буду жаловаться! Я дойду до министра! До ООН! Я...

— Тихо, — Ремезов поднял ладонь. — Вы лучше скажите, что за сейф? Кто производитель?

— «Гефест-Платина-Экстра», — гордо, несмотря на горе, ответил Шмулькевич. — Усиленная сталь, швейцарский замок. По гарантии выдерживает прямое попадание из гранатомета.

— А он у вас гранатомет применил? — поинтересовался майор.

— Нет... — растерялся ювелир.

— Вот видите. Ваш «Гефест» сдали в металлолом без единого выстрела. Это не просто сила, это метод. Значит, была лебедка или нечто вроде. А раз была лебедка, значит, работал не один. Слоник сам по себе силен, но не настолько. У него появился сообщник. И сообщник этот явно с инженерной жилкой. Вот, смотрите, Гриша, — майор указал на ровные, почти лазерные срезы на стекле. — Стеклорез не оставляет таких микросколов. Это резали чем-то, что вибрирует на ультразвуке, понял? Или химия какая-то. Тут пахнет не только сигарой, но и наукой.

Булкин лихорадочно записывал, высунув язык. В его голове, воспитанной на детективных романах, где преступление всегда раскрывается через отпечатки пальцев на бокале с шампанским и случайно оброненный билет в театр, такое прагматичное, почти физическое рассуждение производило переворот. Он начал что-то подозревать, и это «что-то» было уважением, смешанным с ужасом.

Оставив экспертов разбираться с осколками и снимать отпечатки, которые, Ремезов был уверен, окажутся исключительно смазанными, потому что Слон работал в перчатках (но не в простых, а в каких-нибудь театральных, белых, чтобы сохранять стиль), майор потащил стажера обратно в УАЗ.

— Куда мы теперь? — Булкин пристегнулся с таким видом, будто собирался на американских горках.

— К маме, — лаконично бросил Ремезов.

— К чьей маме? К вашей? — удивился Гриша.

— К маме Слоника, балда. Золотое правило оперативной работы: хочешь найти самого крутого рецидивиста — иди к его маме. Мать — это универсальный радиомаяк. Даже самый отпетый негодяй рано или поздно приползет на запах борща. Или хотя бы подаст весточку. Мы не Слона будем ловить, а информацию.

Дом, где жила Клавдия Петровна Слоникова, располагался в районе, который картографы в шутку называли «эпицентром вечной реконструкции». Это была хрущевка с облупившейся штукатуркой, подъездом, в котором лифт работал по принципу генератора случайных чисел — ты нажимал кнопку, и он либо приезжал, либо начинал играть траурный марш где-то в шахте, но никогда не делал то, что ты хочешь. Пахло здесь сложной гаммой: кошачьим наполнителем, жареным луком, сырой известкой и той особой безнадегой, которая свойственна местам, где люди живут не по своей воле, а по инерции. Стены подъезда украшали граффити, которые по замыслу авторов должны были быть угрожающими, а на деле выглядели как заклинания из учебника для начинающих демонов.

Квартира номер сорок четыре. Ремезов поправил воротник, приняв максимально обаятельный вид, на который был способен его давно не бритый лик. Булкин встал за спиной, сжимая блокнот, как щит.

Дверь открылась почти сразу, будто за ней давно ждали. На пороге возникла Клавдия Петровна. Это была женщина таких габаритов и такой энергетики, что, казалось, она занимает весь дверной проем не только физически, но и метафизически. Ее фигура напоминала монумент «Родина-мать зовет», только переодетый в застиранный халат в ромашках. В одной руке она держала сковородку с присохшими остатками яичницы, в другой — кухонное полотенце, которым, судя по всему, только что отгоняла демонов или соседей-алкоголиков. Взгляд ее серых глаз, спрятанных в глубине лица, как две амбразуры, обещал мало хорошего, но много поучительного.

— Здрасьте, Клавдия Петровна, — радушно начал Ремезов, делая шаг назад на всякий случай. — А я к вам. Как здоровье?

— Никак, — басом ответила женщина. — Померло здоровье. Вместе с верой в правосудие. Чего приперся, опер?

— Да вот, хотел Мишу повидать, — майор попытался заглянуть поверх могучего плеча, но увидел лишь темный коридор, уставленный коробками. — Он дома?

— Нету Миши, — сковорода в руке слегка дернулась. — И не было. И не будет. Изыди.

— А где же он? — не унимался Аркадий. — Может, на работу устроился? Или уехал? Мне бы только парой слов перемолвиться. Я ж ему добра желаю.

— Добра? — взревела вдруг Клавдия Петровна, и сковорода взлетела в воздух. — Это ты ему добра желаешь? Ты, ирод, что моего мальчика за решетку упек?! Да он у меня дитя нежное, ранимое! Ты знаешь, что он в детстве муравьев на асфальте давил, а потом плакал над их трупиками, пришивал им лапки обратно суперклеем и устраивал похороны в спичечных коробках? А ты его — в камеру! К рецидивистам! К убивцам! У него там сразу песок в почках образовался! Психологическая травма, понял? У него душа тонкая, как виолончельная струна, а ты по ней кувалдой!

Пока она орала, Ремезов спокойно отступил на полшага, уклоняясь от брызг слюны и яичницы, слетевших со сковороды. Булкин спрятался за его спиной, решив, что героическая гибель в перестрелке — это одно, а быть забитым кухонной утварью — совсем позорно.

— Клавдия Петровна, успокойтесь, — майор поднял руки. — Я не сажал Мишу. Суд сажал. И то условно. Но он, кажется, нарушил условия. Вы знаете, где он сейчас? Если он не объявится, его могут объявить в розыск. Это уже серьезно. Я хочу ему помочь, пока не поздно.

Женщина замерла, тяжело дыша. В глазах ее промелькнуло что-то похожее на материнский страх — глубоко запрятанный, как партизан в лесу, но живой.

— В бегах твой Миша, — вдруг устало, почти обреченно сказала она. — В бегах. Прибежал вчера вечером, схватил сумку, сказал: «Мама, я теперь большой человек, обо мне в газетах напишут». И убег. Я ему кричу: «Мишенька, надень шапку, почки застудишь!», а он только смеется. Больше не видели.

— А куда побежал, не сказал? С кем? — Ремезов напрягся.

— Сказал, что к своему новому другу. «Гений», говорит, человек. Химик. Зовут как-то чудно... то ли Гексар, то ли Гексоген. Я ему говорю: не связывайся с химиками, Мишенька, от них либо взрыв, либо запах! А он свое. И про какого-то мецената говорил. Гога, что ли. Сказал, что теперь под его крылом. Уж я плакала, плакала... — она вдруг всхлипнула, и грозная башня дала трещину. — Аркадий Семенович, вы уж найдите его. Он дурак, но он мой дурак. Не дайте ему пропасть.

Ремезов сглотнул. Эта просьба, идущая сразу после сковородки, была тяжелее любого приказа. Он кивнул.

— Я найду его, Клавдия Петровна. Слово даю. И постараюсь, чтобы ему опять не пришлось пришивать лапки муравьям. А теперь извините, мне пора.

Дверь захлопнулась, но уже без агрессии, скорее устало. Майор повернулся и пошел вниз по лестнице. Булкин семенил сзади, переваривая услышанное.

— Гексоген? Это же взрывчатка, — прошептал Гриша. — Его кличка — название взрывчатки? Это плохо?

— Это, Гриша, фатально, — ответил Ремезов, не оборачиваясь. — Слон — это просто сила. А сила под руководством химика-подрывника — это уже террористический акт в процессе репетиции. Чую, наш Кефирыч с плаката не просто так мне подмигивал. Мы вляпались в историю, которая пахнет не только туалетной бумагой и велосипедами, а гексогеном и большими проблемами.

Когда они вернулись в отдел, время уже перевалило за полдень. В коридоре все еще царила суета вокруг хомяка — Пушистый Карел захватил кабинет следователя Синицыной и перегрыз провода от ее компьютера, в результате чего весь отдел остался без доступа к базе разыскиваемых лиц. Синицына, высокая блондинка с характером норвежского викинга, стояла с клавиатурой в руке и тихо, но очень убедительно обещала грызуну самые страшные кары, включая принудительное знакомство с котом завхоза.

— Аркадий! — оклик раздался из конца коридора. Полковник Дынин, начальник отдела, стоял в дверях своего кабинета, похожий на старого, очень злого барсука, у которого только что отобрали его завтрак.

Кабинет полковника был образцом советского минимализма, случайно пережившим все перестройки. Стеллаж с папками, портрет президента в золоченой рамке, стол, за которым можно выдержать осаду, и папка «для разносов» — красная, пухлая, грозящая вот-вот лопнуть. В эту папку Дынин собирал рапорты о провалах и теперь, судя по всему, намеревался добавить туда еще один.

— Ремезов, — начал он, когда майор закрыл дверь. — Я тебя вызвал не для того, чтобы петь дифирамбы твоему чутью. Ты — лучший сыщик, который у меня есть. Но ты как старая ищейка: учуял след и прешь напролом, не видя, что вокруг тебя минное поле. Эта кража — фуфло.

— Почему фуфло? — спокойно спросил Ремезов, усаживаясь на стул без приглашения, чем еще взбесил начальника. — Там ущерб на два миллиона минимум.

— Потому что это частная лавочка! Шмулькевич застрахован, его убытки покроют. А у нас висит серия квартирных краж в Ленинском районе. У нас двадцать угонов машин, хозяева которых уже звонят губернатору. И, кроме того, из вивария сбежал чертов хомяк, который обучен находить наркотики, а теперь, видимо, сам их синтезирует в своей шерсти, потому что ведет себя как законченный наркоман! У меня сверху требуют его найти, представь себе! Начальник УВД сегодня утром спросил: «Дынин, почему ваш секретный хомяк гуляет по столовой и ворует печенье?» Что мне ему ответить?

— Скажите, что это оперативная игра, — усмехнулся Ремезов. — Товарищ полковник, я не могу бросить это дело. Оно личное.

— Личное? — Дынин побагровел. — У тебя все дела личные! Тот случай с фальшивомонетчиками — потому что они подделывали купюры с изображением твоего любимого театра. Кража велосипедов — потому что ты в детстве сам катался. Теперь Слон. Что дальше? Грабанут кондитерскую, и ты вспомнишь, что в пять лет мечтал о сладком?

— Примерно так и будет, — ухмыльнулся майор. — Но, если серьезно, этот Слоник — он не просто вор. Он марионетка, которую дергают за ниточки. За ним стоит Гога, под ним — Гексоген. Это не кража, это пролог. Я чую, что готовится что-то большое. Если мы сейчас закроем глаза, через месяц у нас тут не Ленинский район без краж, а кратер на месте мэрии. Разрешите продолжить?

Дынин долго смотрел на него, и в этом взгляде читалась вековая борьба между чиновником и оперативником, между желанием выслужиться и пониманием, что иногда лучше сделать по-своему и получить выговор, чем сделать по инструкции и получить труп.

— Ладно, черт с тобой, — выдохнул полковник. — Даю тебе три дня. Три! Если за это время ты не предъявишь мне ни Слона, ни Гексогена, ни хотя бы убедительного рапорта, я передаю дело в спецотдел. И вози с собой Булкина постоянно, слышишь? Если с ним что-то случится, его мама, профессорша эта, съест мне мозг через суд. А это пострашнее пули.

— Есть взять Булкина, — козырнул Ремезов и вышел в коридор, где стажер как раз в этот момент пытался отделить взбешенную Синицыну от хомяка, который шипел на нее из-под батареи.

— Гриша, бросай спасать грызуна, — бросил майор. — У нас новое задание. Будем искать Слона и его химического друга.

— А хомяк? — растерянно спросил Булкин, держа в руках сачок.

— Хомяк, судя по всему, перешел на сторону анархии. Он теперь сам по себе. Пусть живет. Возможно, когда-нибудь он станет нашим осведомителем в мире грызунов.

Синицына фыркнула, а Ремезов удалился в свой кабинет, чтобы обдумать следующий шаг. На столе его ждал остывший кофе, папка с делом туалетной бумаги и новое, еще не начатое досье с надписью: «Слоников М. — побег». Он открыл его, вдохнул запах свежей бумаги и усмехнулся.

— Ну что, Миша, поиграем? — сказал он портрету Кефирыча на стене. — Ты уж прости, старик, но твой плакат придется пока снять. Тут новый претендент на стену почёта.

И, прикрепив к доске фотографию улыбающегося Слоника (сделанную при аресте, где он, кстати, демонстрировал язык), Ремезов погрузился в размышления. Игра началась. И правила в ней пока устанавливал Слон.

Так закончился первый день этой истории, которая обещала стать самой громкой в практике майора Ремезова. Впереди были новые встречи, погони, предательства и неожиданные союзы. Но это уже совсем другие главы.