Kitabı oxu: «Запретная строка»
Глава 1. ДДТ - А что такое осень
Сентябрь всегда приходил слишком самоуверенно. Будто после трёх месяцев жары, бессмысленных отпусков, ночных разговоров на балконах и обещаний начать новую жизнь он действительно имел право появиться в городе и сказать:
« Ну что, детишки , а вот и Джонни . »
Я лежала в кровати, щурясь от солнца, которое настойчиво пробивалось сквозь тонкие шторы, и пыталась вспомнить, в какой момент согласилась снова стать взрослым человеком. Где-то между августом и понедельником, очевидно.
Телефон зазвонил во второй раз. Я вытянула руку из-под одеяла, нащупала его на тумбочке и выключила будильник. На экране было восемь утра. Я закрыла глаза. Восемь утра. Слишком раннее время для существования. Особенно для существования осмысленного.
- Если я не встану, - сказала я в потолок, - технически университет всё равно будет существовать.
Я перевернулась на спину и ещё несколько секунд смотрела вверх.
Белая краска у окна чуть потрескалась. В углу, возле люстры, была тонкая тень, которую я всё собиралась закрасить уже третий месяц. На подоконнике стояла кружка, оставшаяся с вечера, и книга, которую я читала перед сном.
Книга лежала раскрытой страницами вниз. Профессиональный позор. Если бы кто-нибудь из моих коллег увидел, как преподаватель литературы обращается с книгами, меня могли бы лишить права читать. Хотя, если честно, иногда мне казалось, что это было бы гуманнее.
Особенно в сентябре.
Особенно в понедельник.
Особенно в первый день нового семестра.
Я села на кровати. За окном город уже жил своей жизнью.
Кто-то сигналил. Где-то хлопнула дверь машины.
Женщина во дворе громко звала ребёнка, который, судя по её интонации, уже успел разрушить либо собственную жизнь, либо хотя бы клумбу. Яркое, слишком летнее солнце заливало комнату.
Сентябрь ещё не успел стать осенью. Он пока только притворялся.
Я встала. Холодный пол под ногами окончательно убедил меня, что жизнь - это череда неприятных ощущений, между которыми иногда дают кофе. На кухне я поставила чайник. Потом передумала и включила кофеварку. Некоторые решения всё-таки не стоит доверять настроению. Пока кофе медленно наполнял кухню запахом, я подошла к окну. Город выглядел почти красивым. Именно почти.
Красота города всегда зависела от времени суток. Утром он ещё не успевал устать от людей. Машины не стояли в бесконечных пробках.
Люди не выглядели окончательно разочарованными. Даже серые дома иногда казались чем-то большим, чем просто серыми домами.
Солнце умело обманывать. Оно вообще было очень талантливым в этом отношении. Заливало светом старые стены, грязные окна, разбитый асфальт, и всё внезапно становилось терпимым. Иногда я завидовала ему. Мне тоже хотелось уметь делать вид, что всё выглядит лучше, чем есть на самом деле.
Я работала преподавателем литературы уже четвёртый год. Когда-то мне казалось, что к двадцати семи годам человек обязан иметь хотя бы приблизительное представление о собственной жизни. К двадцати семи, думала я в двадцать, у меня будет работа. Квартира. Любимый человек. Понимание того, куда я иду. Возможно, собака.
Собака почему-то особенно часто фигурировала в моих планах на счастливое будущее.
В итоге к двадцати семи у меня была работа, съёмная квартира и способность безошибочно определять, кто из студентов прочитал книгу, а кто посмотрел пересказ на видео. Собаку я так и не завела.
Любимого человека тоже. Зато у меня была коллекция кружек, две полки с книгами, привычка пить кофе после шести вечера и сосед сверху, который каждую субботу начинал ремонт ровно в девять утра. Я считала это стабильностью. В современном мире нельзя быть слишком требовательной.
Я открыла шкаф. Долго смотрела на одежду. Потом достала белую рубашку. Положила обратно. Достала чёрную. Посмотрела на неё.
- Нет.
В конце концов выбрала светлую рубашку и тёмные брюки. В университете преподавателю моего возраста приходилось выглядеть особенно убедительно. Если ты мужчина, тебе достаточно надеть очки, нахмуриться и говорить чуть медленнее обычного.
Если ты женщина двадцати семи лет, тебе приходилось ежедневно доказывать, что ты не староста группы, не аспирантка и не случайная девушка, которая зашла в аудиторию не в ту дверь.
Я не любила, когда студенты удивлённо спрашивали:
- А вы будете у нас преподавать?
Особенно когда отвечала:
- Нет. Я просто люблю заходить в университетские аудитории и раздавать людям задания.
Однажды я действительно так сказала. После этого студент больше ничего не спрашивал. Иногда сарказм был полезнее педагогического образования.
Я вышла из дома около девяти. До университета можно было доехать за пятнадцать минут. Но в такие дни я предпочитала идти пешком. Мне нравилась дорога. Нравилось, что между домом и работой существовало двадцать пять минут, в течение которых я никому ничего не должна. Никто не задавал вопросов. Не просил объяснить, почему герой поступил именно так. Не говорил, что «не успел прочитать». Не смотрел на меня глазами человека, который надеялся, что я поставлю ему зачёт исключительно из-за трагического выражения лица.
Утро было тёплым, а я шла медленно. Город пах кофе, нагретым асфальтом и чем-то ещё: тем особенным запахом ранней осени, который появляется раньше, чем сами жёлтые листья. Деревья пока оставались зелёными. Только кое-где среди листвы уже появлялись первые жёлтые пятна. Будто осень осторожно пробовала город на вкус. Я остановилась у маленькой кофейни возле перекрёстка.
Взяла ещё один кофе. Первый был домашним и исключительно функциональным. Второй для удовольствия. Я не видела в этом противоречия. Человек вообще способен оправдать практически всё, если достаточно сильно этого хочет.
- Американо без сахара?
Бариста посмотрел на меня.
- Вы запомнили.
- Вы приходите сюда почти каждое утро.
- Это не повод меня изучать.
- Я работаю с людьми.
- Искренне сочувствую.
Он усмехнулся.
Я взяла стаканчик и вышла на улицу. До университета оставалось несколько кварталов.
Солнце. Ступени. Люди. Мой кофе. Чья-то громкая музыка из телефона. Университет встретил меня привычным шумом. Я любила это здание. Несмотря на сквозняки зимой. Несмотря на старые аудитории. Несмотря на то, что некоторые двери закрывались только после третьего удара плечом. В нём было что-то настоящее. Высокие потолки. Широкие лестницы. Окна, через которые осенью всегда проникал слишком яркий свет. Старые деревянные столы, исписанные поколениями студентов. Университет помнил слишком много людей, чтобы переживать из-за одного. Мне нравилась эта мысль. Она была одновременно печальной и успокаивающей.
В коридорах уже толпились студенты. Первокурсников всегда можно было определить сразу. Они выглядели одновременно счастливыми и испуганными. Как люди, которых позвали на праздник и забыли объяснить, что на самом деле это собеседование. Я поднялась на третий этаж. По дороге со мной поздоровались несколько знакомых студентов. Кто-то спросил, изменилась ли аудитория. Кто-то уже успел пожаловаться на расписание.
- Алина Сергеевна!
Я обернулась.
Егор стоял у окна.
- У нас сегодня правда первая пара?
- Нет, Егор. Я просто решила прийти сюда в понедельник утром ради атмосферы.
- Я надеялся.
- На что?
- Что расписание ошиблось.
- К сожалению, система образования ещё держится.
Он тяжело вздохнул.
- Очень жаль.
- Мне тоже.
Я пошла дальше.
В преподавательской пахло бумагой, кофе и чужими духами. Марина Викторовна сидела за столом и пыталась включить компьютер.
- Доброе утро, - сказала я.
- Если бы.
- Всё настолько плохо?
- Он не включается.
Я посмотрела на ноутбук.
- Попробуйте поговорить с ним ласково.
- Я уже угрожала.
- Тогда всё правильно.
Она вздохнула.
- Ты сегодня какая-то довольная.
- Я?
- Да.
- Мне просто светит солнце.
- Осторожно. Это может быть симптомом.
Я сняла пиджак.
- Какой у меня сегодня курс?
- Третий.
- Значит, настроение быстро пройдёт.
Марина Викторовна засмеялась. Я достала папку. Расписание. Список группы. Темы. Всё было привычным. До скуки. До комфорта. Я любила начинать семестр именно за это. Пока ещё ничего не успело пойти не так. Никто не пропустил три недели. Никто не попросил поставить зачёт «по семейным обстоятельствам». Никто не написал мне письмо в два часа ночи с темой:
СРОЧНО!!!!!
и содержанием:
Алина Сергеевна, а что нужно делать?
Я открыла список группы. Знакомые фамилии. Знакомые имена. Почти все. В самом низу была новая строка. Левин Максим Андреевич.Я скользнула по ней взглядом. Перевёлся. Новый студент. Таких было несколько каждый год. Люди меняли университеты, факультеты, города, планы. Иногда меня удивляло, насколько легко некоторые люди меняли направление своей жизни.
Я едва могла выбрать, что заказать на ужин.
Аудитория была почти полной. Когда я вошла, студенты ещё разговаривали. Кто-то смеялся. Кто-то допивал кофе. Один парень отчаянно пытался открыть ноутбук, который, судя по всему, тоже не был готов к новому учебному году. Я положила папку на стол.
- Доброе утро.
- Доброе утро, Алина Сергеевна.
- Звучит подозрительно бодро. Что вы задумали?
Несколько человек засмеялись. Я открыла журнал. Потом повернулась к доске. Написала тему.
ЛИТЕРАТУРА И ЧЕЛОВЕК.
Постояла несколько секунд.
- Итак. Начнём с простого вопроса. Зачем люди вообще читают?
- Чтобы сдать экзамен.
- Еще!
- Чтобы выглядеть умными.
- Честный, но тоже неверный.
- Чтобы убить время.
- Вот за это литература вам спасибо не скажет.
Ответы посыпались один за другим. Я слушала. Спорила. Иногда перебивала. Потом дверь открылась. Я не сразу посмотрела.
- Извините за опоздание.
Мужской голос. Я подняла глаза. На пороге стоял студент. Высокий.
Тёмные волосы чуть растрёпаны, будто он либо бежал сюда, либо просто не считал расчёску достойной частью человеческой цивилизации. На плече висела сумка. В руках - книга.
Значит, всё-таки книга.
Эта мысль мелькнула и исчезла. Я посмотрела на часы.
- Вы опоздали.
- На три минуты.
- Удивительно точный подсчёт.
- Я старался.
В аудитории стало тише. Новый студент посмотрел на меня спокойно. Слишком спокойно.
- Ваше имя?
- Максим Левин.
Я посмотрела в журнал. Ну конечно.
- Проходите, Максим Андреевич.
- Спасибо.
- Я не разрешала садиться.
Он остановился.
Несколько студентов едва слышно засмеялись. Я закрыла журнал.
- Теперь разрешаю.
Он посмотрел на меня. Потом, кажется, едва заметно улыбнулся. И прошёл на последнее свободное место. Я продолжила занятие. Как будто ничего не произошло. И почти десять минут всё действительно шло спокойно.
Почти.
- Я не согласен.
Я медленно повернулась.
- Простите?
Максим сидел на последнем ряду. Разумеется.
- Я не согласен.
- Это я уже услышала.
- Тогда зачем спрашиваете?
Я посмотрела на него.
Он смотрел в ответ совершенно спокойно.
Вот это мне уже не понравилось.
- С чем именно вы не согласны?
- С тем, что литература помогает человеку понять себя.
- Интересно.
- Я надеялся, что так скажете.
- Не обольщайтесь.
- Даже не начинал.
Кто-то тихо засмеялся.
Я сделала вид, что не заметила.
- Хорошо, Максим. И что же, по-вашему, делает литература?
Он посмотрел на книгу, лежавшую перед ним. Потом снова на меня.
- Иногда мешает.
Я нахмурилась.
- Мешает чему?
- Жить спокойно.
В аудитории стало тихо. Я ожидала чего-то более глупого. Более самоуверенного. Какой-нибудь фразы, которую можно было бы красиво уничтожить за тридцать секунд. Но ответ оказался не таким. К сожалению.
- Объясните.
Он пожал плечами.
- Человек может прочитать что-то в пятнадцать лет и потом годами думать, почему один совершенно незнакомый писатель понял его лучше, чем люди, с которыми он живёт.
Я помолчала.
- Это всё ещё помогает понять себя.
- Нет.
Он покачал головой.
- Иногда ты прекрасно понимал себя до того, как прочитал книгу.
- А потом?
- А потом тебе становится неудобно.
Вот теперь я посмотрела на него внимательнее. Совсем немного. Не потому, что он меня заинтересовал. Просто я не любила плохие аргументы. А этот, к сожалению, плохим не был.
- То есть литература разрушает комфортную иллюзию?
- Если повезёт.
- А если не повезёт?
Он чуть наклонил голову.
- Тогда вы просто читаете плохую книгу.
Я улыбнулась. Против воли. Совсем чуть-чуть. И сразу заметила, что он это увидел. Чёрт.
- Хорошо, Левин, - сказала я. - Допустим, я принимаю вашу версию.
- Это многое для меня значит.
- Не перебивайте.
- Молчу.
Он действительно замолчал. Я продолжила занятие. Но теперь время от времени с последнего ряда доносились замечания. Иногда раздражающие. Иногда действительно умные. Это было ещё хуже. С глупыми студентами было проще. Ты говоришь. Они не понимают. Ты объясняешь. Они всё равно не понимают. В конце концов все расходятся с чувством выполненного долга. Но умные студенты… Умные студенты имели привычку задавать вопросы. А вопросы всегда были опаснее ответов. К концу пары я уже знала, что Максим Левин любит спорить. Не знала, зачем он перевёлся. Не знала, почему постоянно держит при себе книгу. Не знала, что именно читает. И совершенно не хотела этого знать. Он был одним из тридцати двух студентов в аудитории. Ни больше ни меньше. Когда прозвенел звонок, я закрыла журнал.
- На сегодня всё.
Студенты начали собираться. Кто-то сразу направился к двери. Кто-то задержался. Максим тоже поднялся. Я не смотрела на него. Во всяком случае, старалась. Он прошёл мимо моего стола.
- Алина Сергеевна.
Я подняла голову.
- Да?
- Вы всё-таки согласились со мной.
- Я сказала «допустим».
- Для первого дня неплохо.
Я несколько секунд смотрела на него.
- Максим.
- Да?
- У вас есть следующая пара?
- Есть.
- Тогда советую поторопиться. Вы же не хотите снова опоздать.
Он усмехнулся.
- Увидимся.
Я нахмурилась.
- В четверг.
- Я это и имел в виду.
И ушёл. Я осталась одна в постепенно пустеющей аудитории. За окнами всё ещё светило солнце. В коридоре шумели студенты. Где-то хлопнула дверь. Семестр только начинался.
Глава 2. Кино - Восьмиклассница
После первой пары я чувствовала себя так, будто меня пропустили через старую университетскую мясорубку, которая работала ещё при моём декане. Не потому, что студенты были сложными. Нет, они были предсказуемыми, как расписание электричек, как дождь в ноябре, как их собственные оправдания, которые я могла бы процитировать наизусть, не открывая рта. Просто я слишком хорошо знала этот день. Слишком много раз проживала его по одному и тому же сценарию: энтузиазм, который тает к середине сентября, как утренний туман над университетским парком, вопросы, на которые я знаю ответы наизусть, и тоскливое ощущение, что я говорю в пустоту, в тёплую, живую, но такую глухую пустоту.
Но ведь сегодня пустота ответила?
Я сидела в преподавательской, сжимая в ладонях кружку с зеленым чаем, и смотрела в одну точку на стене. Там, над дверью, висело расписание на прошлый семестр. Его забыли снять. И я смотрела на него так, будто там было написано всё, что я должна знать о своей жизни.
- Алина, ты в порядке? - спросила Марина Викторовна. Она сидела за своим столом, сгорбившись над компьютером, который наконец-то включился после получаса мольбы и обещаний. - Ты так смотришь на стену, будто там написано расписание твоей личной жизни.
- Это просто усталость, - ответила я, сделав вид, что шутка удалась.
- В первый день?
- Я заранее тренируюсь.
Марина Викторовна посмеялась, поправила очки и больше ничего не сказала. Она работала в этом университете уже двадцать три года. Она знала, что такое сентябрь. Она знала, что в этом месяце у всех преподавателей начинается лёгкое безумие, которое маскируется под профессиональный энтузиазм, знала, что вопросы иногда лучше не задавать. Особенно в первый день. Особенно когда за окном ещё слишком светло, а в воздухе висит тот самый летний запах, который не хочет уходить, хотя ему уже давно пора.
Я взяла телефон. Проверила сообщения. Ничего важного. Мама написала: «Ну как первый день?» Я ответила смайликом - круглым, жёлтым, и с улыбочкой, - потому что если бы я ответила честно, пришлось бы объяснять, что на первой же паре какой-то парень с растрёпанными волосами и книгой в руках заставил меня усомниться не только в собственной профессии, но и в том, как вообще устроен мир. А это была слишком длинная история для утра. Слишком сложная и личная.
Я вышла из преподавательской с мыслями проветрить голову. Коридоры уже опустели, студенты разбрелись по другим аудиториям, и университет на какое-то время затих, выдохнул, как живое существо, уставшее от шума. Я любила эти редкие моменты: когда здание будто давало себе передышку между волнами голосов, топота, хлопающих дверей и чужих разговоров, которые ты невольно подслушиваешь, потому что они сами влетают в уши.
Я подошла к высокому окну на третьем этаже. Оно выходило во внутренний двор, где росли старые клёны. Они уже начинали желтеть, сначала только верхние ветки, те, что ближе к солнцу, будто осень пробовала себя на вкус, осторожно касалась пальцами зелёной листвы, решая, стоит ли входить. Остальные ветки пока держались, упрямо зеленели, отказываясь верить, что лето закончилось. Я стояла у окна, прислонившись лбом к прохладному стеклу, и смотрела вниз. Во дворе женщина выгуливала собаку: маленькую, рыжую, с длинными ушами, которые смешно подпрыгивали при каждом шаге. Собака была очень забавной и милой. На моем лице сразу появилась улыбка и я закрыла глаза. Стекло было холодным, и эта прохлада приятно остужала кожу. Я слышала, как где-то внизу хлопнула дверь, где-то зашумели голоса, быстро приблизились и так же быстро затихли. В здании пахло старой бумагой, пылью, мелом и тем особенным запахом учебных заведений, который невозможно спутать ни с чем. Он въедается в одежду, в волосы, в кожу. Он становится частью тебя, если ты работаешь здесь достаточно долго. Улыбка на лице потихоньку сходила.
Я не заметила, что кто-то стоит рядом, пока не услышала голос. Тот самый голос. Низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой, которая появляется у людей, которые много молчат, но когда говорят - говорят точно и без лишних слов.
- Красивый вид.
Я вздрогнула. Внутри всё сжалось: сначала от неожиданности, потом от раздражения, которое пришло почти сразу же, как только я узнала этот голос. Я открыла глаза, но стояла спиной к нему, надеясь, что он уйдёт, что он просто пройдёт мимо и это была случайность.
- Вы любите подкрадываться, Максим? - спросила я, не поворачиваясь. Голос мой прозвучал ровно, но внутри всё кипело.
- У меня следующая пара в соседнем корпусе, - ответил он так же спокойно. - Я проходил мимо и увидел вас у окна.
Я наконец открыла глаза и повернулась к нему. Он стоял в трёх шагах от меня, прислонившись плечом к стене, сунув руки в карманы старой кожаной куртки, которая была чуть велика ему. На плече - сумка, в руке - книга. Свет падал на его лицо сбоку, и я заметила, что у него есть родинка на скуле. Маленькая, почти незаметная, но она была там. Я отвела взгляд.
- У вас есть какая-то конкретная просьба, Максим, или вы просто решили полюбоваться на клёны в моём обществе?
- Можно и то, и другое, - ответил он. - Но я просто хотел спросить: вы будете на следующей паре в четверг?
- Это моя работа, - сказала я сухо. - Я буду там.
- Значит, я приду.
- Вы обязаны приходить на мои занятия. Это часть учебного плана.
- Да, - кивнул он, - но я хочу прийти не потому, что обязан.
Я замолчала. Его слова повисли в воздухе между нами, и я не знала, что с ними делать, как их интерпретировать.
- Максим, - сказала я ровно, - у вас есть следующая пара.
Он посмотрел на свои часы: старые, механические, с потёртым кожаным ремешком.
- Да. У меня есть ещё десять минут. Я успеваю.
Мы стояли в тишине, но снизу продолжали доходить звуки смеха, хлопание дверей. В коридоре загудел вентилятор, старый, уставший, как всё это здание. Осень втягивала свои длинные пальцы через стекло, через щели в рамах, через наши дыхания.
- Максим, - сказала я, - идите уже.
- Иду, - ответил он, но его губы тронула едва заметная улыбка. - До четверга, Алина Сергеевна.
Он развернулся и пошёл по коридору. Светлая рубашка. Тёмные брюки. Походка уверенная, чуть ленивая. Книга под мышкой. Он держал её так, будто это была часть его тела, продолжение его руки, привычка, от которой он не мог отказаться.
Я смотрела ему в спину, пока он не скрылся за поворотом. И только когда он исчез, я поняла, что всё это время не дышала. И что мои пальцы сжимают край подоконника так сильно, что побелели суставы.
Я разжала их. Встряхнула руками. Потёрла лицо ладонями.
Что это было?
Я не знала и не хотела знать.
—
Следующие два дня прошли спокойно. Я привыкла к ритму, как старый механизм привыкает к давно забытому заводскому ремеслу. Утром - кофе в той же маленькой кофейне на перекрёстке, где бариста уже знал меня по имени и помнил, что я пью американо без сахара и иногда с добавлением молока. Потом пара, потом ещё пара. В перерывах проверка работ, которые никто не сдал, потому что студенты всегда надеются, что первые дни можно пропустить, как пропускают утреннюю зарядку. После обеда подготовка к следующим занятиям, чтение, заметки, планы, которые я составляла уже четвёртый год подряд и которые никогда не воплощались в жизнь так, как я задумывала.
Среда вечер, моя уютная кухне на сьемной квартире, в руках остывший зеленый чай с клубникой и дождь за окном, который начался ближе к закату. Сначала мелкий, почти незаметный, а потом всё более настойчивый, как будто осень наконец перестала колебаться и решила взять своё. В воздухе появилась та самая влажная прохлада, которая заставляет кутаться в шарф, даже если он ещё не нужен, и пить горячее, даже если ты не хочешь пить. Запах мокрой листвы, земли, асфальта проникал через открытую форточку, смешиваясь с запахом чая и одиночества.
Я смотрела на дождь и следила за тем, как капли стекают по стеклу, оставляя за собой мокрые дорожки, а свет уличных фонарей преломляется в них, превращая город в акварельный рисунок, размытый, нечёткий, почти нереальный. После мысли начали просыпаться, и я подумала о том, как глупо устроена жизнь. Как она течёт мимо тебя, а ты стоишь у окна и смотришь на неё, будто она происходит с кем-то другим.
Будто ты не участник, а зритель, которому продали билет в первый ряд, но забыли сказать, что спектакль - это собственная жизнь. И ты сидишь, смотришь, иногда аплодируешь, иногда плачешь, но ничего не меняешь, потому что привык, что сценарий уже написан, и ты всего лишь читаешь свою роль, заученную до дыр. Я вдруг вспомнила его слова. Они пришли неожиданно, как гром среди ясного неба, как человек, который входит в комнату, когда ты совсем не ждёшь гостей.
«Иногда ты прекрасно понимал себя до того, как прочитал книгу. А потом тебе становится неудобно.»
Я повторила их про себя. Медленно. По слогам. Как будто пробовала на вкус каждое слово, перекатывала его на языке, пытаясь уловить все оттенки, все нюансы, все смыслы, которые могли спрятаться между букв. Затем взяла кружку с остывшим чаем, но не пила. Просто держала её, чувствуя, как керамика холодеет в моих ладонях, и смотрела в одну точку на стене, где отслаивались старые обои, оставляя за собой причудливые узоры, похожие на карты неизведанных земель.
Что значит - понимать себя до книги?
Я попыталась представить. Представить человека, который живёт в своём маленьком, уютном мире, где всё понятно, всё разложено по полочкам, всё имеет своё название и своё место. Он просыпается утром, пьёт кофе, идёт на работу, возвращается, смотрит фильм, засыпает. И в этом мире нет вопросов, на которые нет ответов. Нет пустоты, которую невозможно заполнить. Нет тоски, у которой нет имени. Он знает, кто он. Его жизнь - ровная дорога без ям и поворотов, без тупиков и перекрёстков, без сомнений и колебаний.
А потом он открывает книгу.
И в ней кто-то: совершенно незнакомый человек, которого никогда не существовало, или существовал, но давно умер, или живёт сейчас где-то на другом конце света, и он говорит ему что-то такое, что взрывает этот мир. Что заставляет его задуматься о том, о чём он никогда не думал, что открывает дверь туда, где он никогда не был. Что показывает ему его собственное отражение, но такое, каким он его никогда не видел. И вдруг он понимает, что его ровная дорога - иллюзия. Что он никогда не знал себя по-настоящему и те ответы, которые он считал правильными, были просто удобными. Что тоска, у которой нет имени, на самом деле имеет имя, просто он боялся произнести его вслух.
Я поставила кружку на стол. Чай был окончательно мёртв. Я смотрела на него, на эту тёмную, неподвижную жидкость, и думала о том, как много раз я сама переживала это состояние. Быть неудобной себе.
Я знала это чувство. Я знала его слишком хорошо.
Вспомнила себя в семнадцать, когда лежала на кровати в своей маленькой комнате, в доме, где пахло мамиными духами и папиным табаком, и читала «Мартина Идена» Джека Лондона. Я не могла оторваться и читала ночами, пряча под подушкой книгу, чтобы родители не увидели свет, проглатывала страницу за страницей, задыхаясь от этой истории, от этого человека, который хотел стать другим, который боролся, который не сдавался, который строил себя заново из ничего.
А потом я закрыла книгу. И плакала.
Рыдала навзрыд, потому что Мартин Иден добился всего, чего хотел. Он стал писателем, стал умным, стал тем, кем мечтал быть. Он доказал всем, кто сомневался в нём. Он победил, добился успеха. И в тот самый момент, когда он достиг вершины, понял, что ему нечего там делать. Что всё, что он хотел, было иллюзией. Что он стал другим, а мир остался тем же. И те, кого он любил, не поняли его.
Но прошло несколько лет, и я поняла, почему плакала. Я рыдала не о Мартине Идене. Я плакала о себе.
О том, что я тоже хочу стать другой. Хочу быть умнее, лучше, чем я есть. Хочу доказать что-то миру, который не смотрит на меня. Хочу быть замеченной, понятой, любимой за то, кто я есть на самом деле, а не за ту маску, которую ношу каждый день. И я боюсь, что когда я это получу, когда я стану той, кем хочу быть, я останусь такой же одинокой, как он. Потеряю себя по пути к себе.
Я плакала о том, что человек может так сильно измениться, что становится чужим самому себе. О том, что иногда мы строим себя заново, а потом находим, что в этом новом здании нам нечем дышать. О том, что мы идём к мечте, а когда доходим, понимаем, что мечта была не нашей, или что мы уже не те, кто мечтал.
Эта книга сломала что-то во мне. Сделала меня другой.
Но что менять, если ты не знаешь, как?
Вот так и живёшь. С этой болью, этим знанием, которое пришло слишком рано или слишком поздно. С этой книгой, которую не следовало открывать, потому что она показала тебе правду, а ты не был готов её принять. Ты знаешь теперь, что мир больше, чем твой уютный угол, что ты можешь быть больше, чем ты есть. Ты знаешь, что люди, которых ты любишь, могут не понять тебя, если ты изменишься. И поэтому изменение - риск, а ценой риска может стать одиночество...
Я снова посмотрела на дождь, который продолжал капать мелкими, настойчивыми мыслямя по моей голове. И думала о том, что слово «неудобно» - самое точное определение того, что чувствуешь после таких книг.
Не больно. Не грустно. Не страшно. Неудобно. Как будто ты надел чужую одежду, которая тебе мала или вошёл в комнату, где все говорят на языке, которого ты не понимаешь.
Я провела пальцем по краю кружки. Чай был холодным, почти ледяным, но это не помешало мне поднести её к губам просто чтобы сделать что-то, чтобы ощутить хоть какой-то вкус, кроме горечи своих мыслей. Но чай не был слаще, и я поставила кружку обратно.
Мысли потоком стали твердить о том, что Максим прав. Но это была странная правота, она была тихой, как осенний дождь, как шёпот, как дыхание спящего человека. Я поняла, что он говорил не о книгах. Он говорил о жизни. О том, как мы живём, не задавая вопросов, потому что боимся ответов, как мы строим себе миры, удобные, уютные, тёплые, и называем их реальностью. Мы прячемся за словами, за привычками, за ритуалами, чтобы не видеть того, что мы на самом деле чувствуем. Ведь знание - это не всегда благо. Иногда лучше не знать. Но мы уже прочли ту книгу. Мы уже знаем.
Я взяла телефон. Открыла чат с Евой, моей подругой. Хотела написать ей, что со мной происходит, что я встретила студента, от слов которого у меня мурашки. Но не сейчас, не время. Я выключила телефон и положила его на стол.
Дождь за окном не прекращался. Он стучал по стеклу, по подоконнику, по крыше соседнего дома, звук был монотонным, успокаивающим, бесконечным. Мысли шли и шли, не останавливаясь, не спрашивая разрешения.
Я закрыла глаза, позволив мыслям полностью атаковать меня беззащитную и вымотать в конец. Я была слаба и сильна одновременно. Минут 10 продлилась моя медитациямя и, успокоив сознание я встала из-за стола. Чай был окончательно мёртв. Я вылила его в раковину. Тёмная жидкость потекла по белому фарфору, закручиваясь в воронку, и исчезла в сливе.
—
Четверг наступил слишком быстро, как будто дни сговорились против меня. Я проснулась в шесть утра, хотя будильник должен был зазвенеть в семь. Солнце ещё не взошло, и в комнате было серо, тихо, как в аквариуме. Я лежала в кровати, глядя в потолок, и слушала, как за стеной тикают часы. Где-то за окном проехала машина, издав звук резины по мокрому асфальту, приглушённый, далёкий. Я думала о том, сколько раз я просыпалась в этом городе в такие же серые утра, и сколько раз я ещё проснусь.
Я встала. Пол был холодным, как всегда. Прошла на кухню, налила воды в чайник. Кофе. Душ. Одежда. Я снова стояла перед шкафом, перебирая вещи, и снова выбрала светлую рубашку и тёмные брюки. Всё как всегда. Всё как должно быть.
Я вышла из дома в четверть девятого. Утро было влажным, прохладным, пахло осенью и мокрыми листьями. Солнце пряталось за облаками, и город выглядел серым, но не мрачным. Он был красивым в своей осенней печали. Я шла медленно, наслаждаясь этими двадцатью пятью минутами, когда я никому ничего не должна.
