Kitabı oxu: «Ты, я и никого больше»

Глава I

Я немного… стеснителен.

Поэтому мне очень не хотелось идти на субботнюю вечеринку. Ну вот очень. Я бы и не пошёл, на самом деле, если бы меня не доконал отец.

– Пойди, ты чего? Не сиди дома, я тебе говорю. Жизнь вся снаружи проходит, понимаешь, да?

– Понимаю, – смуро соглашаюсь я, отводя глаза в сторону.

– Ну вот. Ты же хочешь с людьми общаться?

– Нет.

– Хочешь. Не ври себе, сына. Я в твой годы… Да я бы то… Да я бы сё… Бла-бла-бла… Ты дерьма кусок и лузер несчастный. Будь мужчиной, твою мать! Иди и нагибай!

Он этого не говорил, разумеется, но мне иногда не мешает додумывать реплики, которые уже были произнесены раз эдак сто или больше. Впрочем, часто я додумываю за других просто так, шутки ради, привыкайте.

Наша беседа продолжается нудно и, как всегда, мучительно. Что для него, что для меня. Каждый раз одни и те же вопросы, одни и те же ответы, одни и те же обещания с моей стороны начать жизнь с чистого листа, одни и те же уничижительные и жалкие взгляды, мелькающие между нами. Как же до боли в горле надоело.

Как это прекратить?

На выбор есть два пути:

Первый – самоубийство, отцеубийство или побег из дома навсегда-навсегда. Плюсы: одна проблема точно решится. Минусы: на её месте появятся куча других.

Второй – согласится пойти на вечеринку. Плюсы: отец от меня наконец-то отстанет, да и реально идти туда совсем необязательно – просто прогуляюсь. Минусы: мне придется вступить в невольный контакт с моими одноклассниками, что породит за собой бурю неловкости, стыда и блевотного позора, с которым я буду ходить до конца своих жалких дней.

Путь – «сохранить «статус кво»» меня не устраивает. Целый год я его пытаюсь сохранить, да вот никак не получается, чтоб его черти вынесли.

Я спустя бесконечно долгие минуты бестолкового диалога посмотрел на отца. В его глазах я вижу столько противоречивых чувств и не могу уловить, что именно он сейчас испытывает. Надежду? Презрение? Умиление? Сочувствие? Одно сказать можно точно. В его глазах отражаются мои, а уже они выражают решимость. Злую решимость. Дескать: «Да и ладно, уломал, сволочь. Будь по-твоему!».

– Да, – сказал я.

– Что «да»? – ухмыльнулся батя.

– Да, пойду на эту сраную вечеринку. Познакомлюсь там с людьми и буду хорошо проводить время.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Красавчик, молодец, – поджав губы в уважительной победной улыбочке он протянул мне руку. Я её пожал и ощутил, насколько я, оказывается, маленький и слабый.

– Я могу тебе доверять? Ты правда пойдешь?

– Правда. Пойду. Ну вот зачем ты меня вынуждаешь лгать. Ну? Не пойду, не пойду. Я же сказал, что ты хотел услышать. Чё прицепился-то?

– Ладно, сына. Расскажи потом, как время провел. Селфи с кем-нибудь сделай.

– Нафига?

– Хочу посмотреть, как ты хорошо развлекаешься. Или попроси, чтобы кто-нибудь тебя сфотографировал. Знаешь, как попросить правильно?

– Нет, – изумленно ответил я, ожидая неожиданный, но поразительно полезный совет, с которым можно будет двигаться по жизни.

– «Сфотографируйте меня, пожалуйста» – подходишь и просишь. Всё просто, – усмехнулся отец, ментально хлопая меня по плечу.

Будешь ещё так шутить и реально из дома уйду.

– Ага, – цокая, я, уже наевшийся нравоучений и ужасных перспектив грядущего дня, собрался уйти с кухни.

– Ты правда пойдешь? – серьёзно удостоверился он.

– Пойду, пойду, – я хотел, чтобы это моё обещание тоже куда-нибудь «пошло».

– А в чём?

– Да какая разница. Кто, в чём хочет, придет. Мы же не в театр.

– Ну смотри, – заинтересованность во мне погасла и внимание бати сместилось на пиво и телефон с тик-токами.

Ой зря я рассказал про эту тусу. Ничего бы этого не было, если бы я не проговорился, как какая-то… Не знаю кто!

Сохранять молчание – это моё хобби, моё призвание, моё кредо и талант. Куда же это всё пропало…

Да у меня бы не получилось в тайне всё сохранить. Может, мама бы рассказала.

А, кста, вы же не знаете, да? В честь начала учебного года, успешного перехода в одиннадцатый класс мои одноклассники захотели на выходных устроить «пати воссоединения», на которое все были приглашены. Кроме родителей, естественно. Это вопиющие действо состоится завтра, в субботу, в просторной хате одного из моих «товарищей по неволе». Вот, и я случайно про это ляпнул, вызвав ошеломительный интерес моего неравнодушного отца. Он начал пристрастно спрашивать, любезно допытываться и нежно давить. Как уже ранее упоминалось, мы постоянно ведем душевные беседы насчёт моего «невклинивания» в коллектив. Прошлый год я провел «в одиночке». Не сидел в карцере, в смысле, а сидел один за партой. Иногда, правда, я отсиживался на пару с неким Ваньком, но это было редко. Такой расклад моих родителей, а особенно одного моего очень общительного и ревностного родителя «номер один», не устраивал. Целый год меня долбили упреками, вопросами и неудобными мольбами, мол: «Найди себе отдушину какую-нибудь, занятие. Чтоб людей с общими интересами найти» – я кивал и, как утка, клокотал: «Ага», – после чего мощно забивал на саморазвитие большой такой…

– Ух вот ведь незадача, – в зубы страшно ругался я, заходя в свою комнату. Конечно, я сказал совсем не это. Всю матерщину, которая постоянно будет сочиться из моих и, боюсь, не моих сладких уст, я буду таким нехитрым образом купировать, дабы не повредить ваши тонкие чувства, – Незадача!

Мне не хотелось, ни пялить в видеоигры, ни читать, ни слушать музыку. Ненависть к себе, отцу и одноклассникам кипела и заставляла весь мозг бурлить и проигрывать сценарии возможного будущего.

Ох, как же я люблю это делать – мечтать о том, что вообще никогда не произойдет. Каждый раз идя в школу, я думаю о том, как буду непринужденно болтать с пацанами, уверенно отвечать на уроках и катить шары к девчонкам. Или другое. Иду иногда по улице и думаю о том, как бы круто было бы подойти к кому-нибудь да начать душевную беседу, стать друзьями за считанные минуты. Да даже о том, как было бы обалденно иметь мощный «ПэКа» и играть в новые штуки. О том, как бы круто было бы, если бы я умел программировать и уже сейчас становился востребованным спецом. Уехал бы жить в Штаты или ещё куда. Вот было бы круто. Ни одна такая тупая и мелочная мечта не свершилась и даже близко не подошла к тому, чтобы свершиться.

Так и живу. Мечтая о том, что буду делать и творить, ничего не делая и потребляя.

– Кошмар! – бубнил про себя я, сидя за столом, – Ужас первозданный, беспредел! На что я согласился, баран, – я не знал, чем бы заняться. Волнение струилось по моим жилам, будто я сейчас выйду биться на гладиаторскую арену, а у меня в руках ни щита, ни копья. Только потные голые руки.

Руки…

Я надел беспроводные наушники. Забрался в угол комнаты, чтобы если «вдруг», то мгновенно всё закрыть и не спалиться. Несмотря на то, что я сегодня это уже делал и, казалось бы, никакого удовольствия уже не получить – повод был. Включился режим «инкогнито», открылся любимый сайт, выбрана наиболее предпочтительная категория, пролисталась парочка десятков видео с изумительно красноречивыми названиями и не менее изумительными выражениями лиц, позами, жестами и ракурсами. Попалась одна из «фавориток», как я их про себя называл. Тыкнул на неё. Она чем-то походила на мою одноклассницу Лёлю. Так её все, почему-то, дурацки называют. Тот же небольшой рост, большие глазищи, квадратненькое лицо, очки в золотистой оправе. Ох! Редкая находка. В смысле, актриса. Хотелось бы найти побольше таких, которые бы походили на моих знакомых. В этом была бы приятная неловкость. Своеобразный секретик. Почти элемент шантажа. Всё жду не дождусь, когда можно будет бесплатно и с хорошим качеством по фотографиям делать, точнее, производить, назовём его, развлекательный контент. Пикантности добавляло то, что сама Лёля вела себе самым вызывающим образом и при том не была той, кем казалась. Очевидно, отсутствие отца изуродовало её душу и теперь она сладострастно жаждет внимания и стекающих по ней слюней, когда её голые короткие ножки, пойманные в сетку, щелкают небольшими каблуками в коридоре. Однако она действительно «не такая». Никто её не верит, но я её прекрасно, по какой-то непонятной причине, понимаю. Походу, есть внутри какой-то стержень, который держит эту девицу на тонких опорах ускользающего… Благонравия? Мне так нравится иногда об этом думать, что я даже не обращаю внимания на то, что смотрю. С ума сойти, я же завтра её увижу. И увижу, скорее всего, в самом непринужденном состоянии. Как некрасиво с моей стороны. Интересно, а сколько ежедневно одни девчонки могут ловить икоту из-за того, что их так своеобразно «вспоминают»? Если бы икание реально так работало, то у одних девчонок были бы лютые проблемы с самооценкой, а у других с непрекращающейся икотой… Хотя первых было бы кратно меньше. Буквально единицы.

Я перехотел пачкать руки и одежду. Мне было достаточно того, что я увидел и мне захотелось знатно потроллить внутреннего демона. Я знаю, что я сорвусь, но уже перед сном. Что ж, пускай будет так.

Посмотрю ка я «шортсы».

На несколько часов я впал в полное забытье и развлекательный ад, где меня то и дело ошпаривали безмозглой развлекаловкой; протыкали красотой пейзажей, тел, городов, рисунков и морей; резали «псевдообразовательщиной»; оглушали ритмичным словоизрыгательным хип-хопом; давили обманчивыми мотивациями, стимулами и тупыми советами по успешному успеху. Я всё это упоительно пялил, вникал, ржал и балдел. Никакой явной тревоги, только прикольные видосики.

– Как же я несчастен, Господи, убейте меня кто-нибудь, – я этого не говорил вообще никогда. Вы же верите мне? Верите? В голове вертится постоянно. Боюсь, что скоро перестанет и начнет вертеться уже на языке, а потом на ноже. Ну и вообще перестанет.

Мне надоело, и я пошёл готовиться ко сну. В ванной я встретил маму, которая только проснулась от своей вечерней дрёмы.

– Пойдешь, завтра на это ваше мероприятие? – говорила она, намыливая голову и обращаясь скорее к ванной, чем ко мне.

– Ну типа.

– Правильно. Нечего дома сидеть.

– Ага. Вам сказать, что ли нечего больше? Сценарист в скрипты не прописал?

Диалог закончился, не успев начаться. Вообще мы с мамой в хороших, но иногда она меня бесит. И я её тоже. Полагаю, это и есть настоящая и чистая любовь между матерью и её ребёнком.

Я почистил зубы и погнал давить кемаря.

Подавить как следует не получилось. Я ворочался, много переживал, прокручивал завтрашний мой позор и унижение.

Вот мне из любопытства охота узнать. У нормальных людей такое бывает? Я же вижу, что у них в глазах и проблеска страха нет, когда они как-то социально себя проявляют, выступают, толкают спич. Они каждый раз ночью трясутся или они уже в детстве успели?

Селфи ему сделать, ага, как же.

Тьма поглотила меня. Не успел я ни искушению предаться, ни короткие видосы посмотреть. Вот так раз! И схапала. Сон – это классно, вообще. Во сне не страдаешь. По крайней мере по-настоящему. Что же мне снилось? Я не смог вспомнить утром, но позже, осуществляя себя днём, кое-что припомнилось. Когда я разогревал утром завтрак, я вспомнил, как в кошмаре меня на кухне заставили читать стихи, но я не выучил. Было стыдно и с надеждой смотрел на своего самого близкого одноклассника Ванька. Ему тоже было неловко. О нём потом. Когда я шёл рядом с пустырём по направлению к хате, где проводилась вечеринка, то мне врезалось в голову воспоминание о том, как я на гоночном болиде рассекаю поле золотистой пшеницы. Сначала я чувствовал себя уверенно и важно, но потом усомнился, может ли гоночный болид так гладко ехать по неасфальтированному участку. В эту же секунду образовалась скала, я в неё влетел и, когда моё лицо без шлема и другой защиты приземлилось на острые, как бритва, колосья, я проснулся.

Утро и начало дня ничем примечательным не запомнились. Встал, привёл себя в порядок, пожрал и пошёл читать.

Я люблю читать по пятьдесят страниц в день. Есть у меня такое нестрогое правило, которое я соблюдаю. Ни страницы больше, ни страницы меньше. Сделал я это лишь потому, что почитать на вечеринке мне не дадут, а после мне уже расхочется. Я очень горжусь своим маленьким хобби. Никто, я уверен, из сверстников моих так часто не читает. А я читаю! Бывает, даже получаю некоторого рода «респект» со стороны старшего поколения. Ещё они хвалят меня за то, что я послушный и тихий, вежливый молодой человек. Им просто непонятно, что я слишком боюсь на них ругаться и хамить. Все мои достоинства не более, чем порождение трусости. Я им это, кстати, как-то раз сказал и мне ответили, что я себе вру и это, на самом деле, благодетель, имя которой – кротость.

Я так и не запомнил, почему именно кроткие – блаженны.

Сидя в углу комнаты, где я всего лишь вчера лелеял мечты о близости, мною активно читалась Бабелевская «Конармия». Я ничего не понимал из того, что происходило на страницах книги и просто думал о том, что меня ждёт сегодня. Стоило, наверное, отложить чтиво, пойти прогуляться да посреди улицы побить себя кулаками в голую грудь, чтобы придать себе уверенности, но пятьдесят страниц – есть пятьдесят страниц…

Я закончил ежедневный читательский ритуал и сел за компьютер. Поиграл в «Радиоактивные осадки: Новый Вегас» и пошёл обедать. В этот раз меня уже позвали родители. За столом мы сидели, почему-то, молча. Было ощущение, что кто-то из нас страшно напортачил и теперь мы вынуждены выдерживать эту вот десятиминутную минуту молчания. Они что, видели, как я в игре убивал мародеров или случайно прочитали мои вчерашние мысли об однокласснице – похотливом симулякре?

Только к концу трапезы отец, кажется, вспомнил, что он, вообще-то, обеспокоен моим социальным благосостоянием.

– На вечеринку идешь сегодня? – как-то с напором спросил он.

– Иду, – спокойно ответил я.

– Иди, иди. Сэлфи не забудь только! Ну и, если что, то предохраняйся, – по кухне раскатился неприятный такой смех.

– Ага. Если кого там и будут иметь, то только меня. Да и то из жалости.

Поговорили. Я покушал, не помыл посуду, надел джинсы с джемпером, мило попрощался:

– Пока.

– Пока – ответили два голоса сразу, – Удачи, – как-то по-доброму добавила мать.

В убитых кроссовках я поплелся в назначенное место. Я воткнул в уши свои дешевенькие беспроводнухи и включил случайное проигрывание любимых треков. Заиграла бешеная песня «Гражданки» и я под слова о том, что главный герой не оставляет следы на свежем снегу понял, что я забыл дома предаться моей каждодневной постыдной страсти. Я часто так делаю, чтобы в общественных местах не смущаться от неожиданных… Восстаний. Впрочем, ни разу такого не было и я, в принципе, даже и не знаю, чего боюсь, но вдруг! Будь я крутым чуваком, то в такой неловкой ситуации я бы выпалил что-нибудь, типа: «Да, деточка, меня так и распирает, как видишь. Хочешь скинуть со мной это неприятное бремя? Уверен, что тебе оно доставит…» – фу, твою мать, о чём я думаю вообще.

А могу ли я ещё о чём-нибудь думать?

И кто меня за это осудит? Мыслепреступления не наказуемы.

По крайней мере сейчас.

Песня кончилась, и я неожиданно понял, что попал в интересное место. Сначала я прошел вдоль двора и детского сада, но сейчас я нахожусь между пустырём с заброшенными недостроенными зданиями и жилым кварталом. Крайне любопытное сочетание. Жизнь и нежизнь такая, получается. В ушах заиграла какая-то попса для педиков, но переключать я не стал. Всё-таки надо настроиться на то, что на вписке будет играть как раз такая музыка. Даже хуже.

Я горжусь своим музыкальным вкусом, но делиться своими соображениями об это сейчас не буду. Вы, наверное, и так устали от того, что я всё о себе да о себе говорю, ага? Конечно, устали, бедненькие. Идите, отдохните. Откройте окошко и впустите воздуха в душную из-за меня комнату. А если вы на улице, то наоборот – зайдите куда-нибудь. Слишком много свежего воздуха для организма вредно.

А на улице-то и правда хорошо. Только сейчас заметил. Зря, наверное, я напялил кофту. Жарковато, но, надеюсь, что у одноклассника беспрерывно работает кондиционер. Лето ведь ещё не успело кончиться. Так интересно. В голове, по какой-то причине, есть строгое разграничение на четыре времени года, которые сменяются, как биомы в «Шахтёрном ремесле». То есть, моментально и сразу. Но это же не так. Весной не сразу тепло, да и осенью холодно. Как я дожил с такими представлениями об окружающем мире до семнадцати лет…

И вообще жизнь хороша сама по себе! Это я думаю потому, что минут через десять зайду в гадкий вертеп. Мне там самое место, по идее, скажете вы, но мне похеру, что вы там скажете. Как минимум потому, что я слишком инфантилен, чтобы соглашаться с чем-то неприятным. Как максимум потому, что люди вокруг меня не стесняются показывать, насколько они лживы, развратны и вообще, великолепны. С ними мне немножко неловко. Я такой же, как они, но одновременно и нет… Короче, действительность вне моих бетонных стен и мерцающих экранов бьет ключом. Дети играют на площадках, парочки ходят за ручки, богатые дядьки катаются на машинах, спортсмены гоняют на великах и бегают, мамаши катают детей в колясках, в небе летают голуби и самолеты распыляют хвостами свою химию. Запомните это.

Нужный подъезд нашелся, ноги начали дрожать, руки потеть, а глаза тревожнее, чем обычно, бегать. Я в нерешительности встал перед домофоном, открыл телефон и посмотрел написанные в беседе номер квартиры, набрал нужные цифры. Простоял я так минуты две. Отчаянно нажимая кнопки и не получая никакой обратной связи. Только в мою голову пришла успокаивающая мысль о том, что в назначенной квартире все поумирали и никто не сможет мне открыть, как я увидел инструкцию на которой русским по серебристому написано, что надо после набора прожать кнопочку «В», дабы вызов, непосредственно, пошёл.

А мне ещё говорят, что я умный и внимательный. Да чтоб я сдох.

Я с тоской на душе прожал «В» и стал ждать, мучительно думая, что сказать.

«Я»? Это как-то тупо. Кто «Я»-то? Анатомично обматерят в рифму и отправят домой. «Откройте пожалуйста»? Подумают, что бездомный какой-то просится. Я пока таковым не стал. Представиться? Как же, наверное, удивится этот таинственный «открывала». Поржет, скорее всего, переспросит, и повесит трубку. Так и сказать, что: «На вечеринку пришёл»? А что, звучит достойно. Уверенно так, по-мужски. Хорошо, это и скажем.

Мелодия ожидания закончилась и мне передали микрофон. Настал мой час, моя минута славы, мой Тулон.

– Я на вечре… Тьфу. На ве…

Мне открыли, даже не спрашивая.

Дверь разрешающе запиликала, и я зашёл внутрь, от стыда матерясь:

– Гулящая женщина! Нонсенс! Чтоб меня орально поимело, – очень отчетливо приговаривал я, открывая дверь и погружаясь во мрак подъезда-подземелья.

Из него выходила милая бабушка, которая с интеллигентной укоризной на меня посмотрела. Я с ней, с какой-то стати, поздоровался, усилив и без того умопомрачительный накал стыда.

– Ну вот, уже бабку успел обматерить. Что за жизнь-то. Дальше, как быть? Очевидно, чтобы отмыть кровью свою честь, я должен сделать сэппуку. Впрочем, в ближайший час я столько херни наделаю, что бабка будет наименьшим из моих преступлений.

Я ждал лифт. Было бы, конечно, замечательно в нём застрять часов на десять. На тусу идти не надо будет, посплю, помедитирую. Всем, конечно, люто смешно будет, но не слишком. Всё-таки обстоятельства непреодолимой силы, судьба. Как тут ржать-то. Блин, а может реально в нём попрыгать, когда он будет наверх ехать? А если он падать начнет? Я ведь умру. Как много вариантов развития событий и как много в них страдания, ужас.

Я без единого выстрела занял лифт и поехал на нужный мне восьмой этаж.

В голове снова вертелись интересные мысли лошка, который ни разу не бывал на по-настоящему культурных и интересных мероприятиях, имя которым – вписка. Дебильное слово, я считаю. Типа, так бы сказал чурбан, пристающий к девушке, и желающий заявить, где бы он хотел оказаться. Фу, как вульгарно, да?

Мне представляется, что одной из многочисленных причин моих неудачных попыток влиться в мужской коллектив является моё напускное… Я забыл слово. Пастафарианство? Пастеризация? Путанство? Пуританство! Точно, именно оно. Не совсем понимаю, что оно значит, но, полагаю, это про меня. Пошутит кто-нибудь про женские груди или тестикулы, так я и виду не подам, что мне хоть как-нибудь это показалось смешным. Это покажется низкопробным и ничтожным, хотя сам-то я…

Что мне делать-то сейчас? Надо поздороваться, но с кем? Я обычно сам руку не протягиваю, но если мне тянут, то я не побрезгую ответить. Кто мне тянет? Человека три-четыре. У меня с ними нейтральные, но, полагаю, это лучше, чем ничего. Только с ними поздороваться? А вдруг остальные обидятся? Считают ли они меня за человека вообще? Знают ли они, сука, что я существую? Самое время, чтобы спрашивать себя такие вещи. Повеяло таким вайбом Паланика и Финчера. На самом деле я один хожу в заброшенную школу и испытываю тяжесть одиночества из-за людей, которых и вовсе нет на этой планете. Было бы всё так просто.

Как же долго едет лифт. Может, он всё-таки застрял? Может, он не едет никуда?

Я глянул на цифровую панель и убедился, что циферки на ней увеличиваются на единичку. Слава Богу. Было бы очень на меня похоже, если бы я просто стоял в лифте и думал, что он меня куда-то везёт.

Просто сказать: «Всем привет!», – нет, это слишком по-гейски. Так никто не говорит. Я как-то раз сообщил это своему отцу и тот сильно удивился. Спросил, а как же мы тогда друг с другом здороваемся. Я говорю: «За руки друг друга щупаем», – вроде отстал потом. Наверняка всем будет абсолютно насрать, если я так поздороваюсь. Такое же безразличие они будут испытывать, когда я оставлю их без своего зычного приветствия. Короче, если какая-то падла протянет руку, то я протяну в ответ. Нет? Нет. Тема закрыта.

Лифт приехал, и я вышел в подъезд. Мои лёгкие породили тяжелый вздох, и я в исступлении встал, не зная, зачем я.

Восьмой этаж… Это же, как перевёрнутая бесконечность, да? Может я останусь здесь и буду вечно жить. Тут прохладно…

А ну его к чертовой матери? Что я там буду делать. Я даже не придумал, что я там буду делать и с кем разговаривать. Сидеть в телефоне? Хорош, чувак. Может они будут играть в настольные игры и догадаются меня позвать? Может я буду просто сидеть среди какой-нибудь компании, и они иногда будут хотеть вовлечь меня в разговор? Слишком много я ставлю на то, что со мной захотят пообщаться, а не на то, что я сам изъявлю желание… Вдуматься только, да? Дерьмо. Я бы даже сказал. ИНФЕРНАЛЬНЫЙ ЗВИЗДЕЦ. Я сейчас развернусь и жестко пойду домой. Скажу отцу, что, мол, меня выгнали и сказали, чтобы я, чмошник, дома сидел и не высовывался. И вообще, от меня рыбой воняет, иди с моста прыгни да в речке сполоснись, будет полезно.

Вспомнил, как однажды я в первом классе на урок опоздал. Мне было так страшно заходить в кабинет. Представьте только. Ты всегда приходишь в шумное и полное детишек место, никакого волнения и тревоги, никакой спешки и тоски. А тут всё резко меняется. Коридоры пустые, стоит гробовая тишина и воздух буквально пропитан какой-то тягучей мглой. Кажется, что ты вообще зря пришёл. К тому же на плечах у тебя висит здоровенное такое чувство вины. Совершено страшное преступление – я опоздал на урок. Да как я посмел нарушить школьный распорядок и не явиться вовремя. Сейчас я открою дверь и на меня вылупятся пятьдесят с гаком глаз и в каждом из них можно будет прочитать: «Бесстыдник, поспать любишь, да? Мы тут гранит науки молочными зубами грызть пытаемся, а тут ты ещё прерываешь нас своим вторжением. Вышел и зашёл на перемене, мать твою перемать. Лучше бы тебя об штору вытерли», – и так только дети подумают, а что в голове у учителя ни в одной поэме не описать, Агильери с Гёте такого страха не проходили. И вот я минут пять в коридоре рыдал, решался, приговаривал про себя, что мне не хватит мужества зайти в этот чертов кабинет и со спокойным лицом снести позор опоздания, но по итогу, уже порядком устав вытирать красные от тяжкого горя глаза, я, как на казнь, зашёл в кабинет. Дети на секунду глянули на меня, да и уставились обратно в тетради. Учительница обрадовалась, что я пришёл и, зачем-то, сказала, что меня потеряли и вообще урок не смогли начать. Я от такой доброжелательности обалдел, но больше не опаздывал.

Блин, а одноклассники тогда заметили мои красные глаза? Или они увидели их и поняли, что со мной произошло и сочувственно не стали над этим издеваться? Удивительно.

Уже не знаю, сколько я стою и предаюсь очень теплым (скорее, мокрым) воспоминаниям. Нерешительность не дает ни зайти, не выйти.

Впрочем, выбор был сделан. Не без помощи посторонних лиц, разумеется. Я услышал, как за спиной начала гудеть то ли поднимающаяся, то ли спускающаяся кабина лифта и я понял, что если сейчас оттуда выйдет какой-нибудь одноклассник, то мне не избежать неприятного разговора, начинающегося со слов: «А чё ты тут делаешь?».

Лучшая защита – это бегство. А поэтому я решил, что лучше уж убежать на вписку. Пускай будет так. Хватит с меня этого нервоза. Всё. Сделаю сэлфи с кем-нибудь и уйду отсюда с чистой совестью.

Я вышел в коридор и сразу нашёл нужную дверь. Во мне зажегся какой-то огонёк, и я почувствовал себя киногероем боевика. Полный крутости и опасности я постучал. Первый стук был слишком громкий и я, постеснявшись, одернулся. Постучал помельче и потише.

Открыл временный хозяин хаты – Темыч. Именно так, без буквы «ё». Больше погоняло, чем имя. Он у нас авантюрист, плут и мастерский переговорщик. Он как-то продавал мамины пирожки (?), а на выручку начал толкать уже жвачку и кириешки. Получив по башке за неуплату налогов и работу без сертификата, он принялся делать всем домашку. Естественно ту, которую с ГДЗ не спишешь и самому очень не охота кропить. Делал не сам, а с помощью задротов с параллели – отдавал на «аутсорс», так сказать. Они ему бесплатно и за милую душу, а он продавал уже нашим за двести-триста деревянных. Оценки себе тоже нереально выменивал. То в кабинете уборку сделает, то тетради поможет донести, то поможет в смартфоне разобраться. Настоящий темщик. Я его боялся.

Я всех боялся.

– О здорово, чё пришёл? – блестя деснами спросил похожий на Бивиса пацан.

– На тусу. Чё, не пустишь? – нахально ни с того, ни с сего ответил я.

– Да пущу конечно, – чутка смутился Темыч, но потом снова оскалился, – Пароль?

– Пароль?

– Без пароля не пропускаем, только свои. Тебе не рады, пшёл вон.

– Да? – я немного расстроился и потерялся, – Пароль – «Фиделио». Здоровья твоей маменьке, впускай или сам тебя опущу.

– Кто пришёл? – откуда-то издали раздался милый девичий голосок.

– Да этот… – привратник пытался вспомнить, как меня зовут, – Молчун наш.

– Правда?

– А то, он разговаривает, ты прикинь! Иди, покажу, – моё присутствие вызвало волнение у здешней публики. Это было немного неприятно, но в то же время как-то льстило. За Темычем материализовалась староста – лучик света и чистоты в нашей социальной клоаке. Наши звали её Марьей. Иногда ещё добавляли ненастоящее отчество для важности.

– Пожалуйста, Марья… Хомяковна! Вот такие гости, – меня представляли и всё не могли насмотреться на мой несчастный вид. Легко и богато одетому однокласснику очень приятно было лицезреть мои некогда белоснежные говнодавы, изящно сочетающиеся с пятнами пота на кофте.

– Приветик! – искренне обрадовалась староста, но обниматься не полезла, – Круто, что ты пришёл! Не бойся, проходи! Мы сейчас все над тобой тут будем издеваться, а то не над кем больше. Напоим, налысо побреем и на камеру будем снимать, как тебе плохо. Хи-хи-хи.

– Мне пароля не сказали, – поджимал губки я, рассматривая плитку под ногами. Я услышал, как осуждающе староста посмотрела на шутника, а тот развел руками и выпучил глазки, мол: «Приколоться нельзя что ли?».

– Ладно, проходи, – побежденно согласился Темыч и освободил путь. На секунду у меня перед глазами появилась характерная надпись с мини-достижениями:

Миссия пройдена – Бронза.

Прохождение – 25%:

«Отправил тебе пароль за щеку, проверяй» – 0%;

«Завтракать мы будем в аду» – 0%;

«Краткость без таланта – 25%.

Без шуток, я почувствовал, что победил видеоигрового босса. Хоть это несколько радует, я-то знаю, что за одним сложным боссом идёт сраный пантеон ублюдков ещё круче…

Избавившись от мерзкой обуви и пристроив свои кроссы рядом с десятком выстроенных в ряд сандалий, я наконец-то полноценно попал в новую локацию. Если уж продолжать эксплуатировать тему видеоигр, то я услышал таинственный звон, с которым на экране появилось название местности: «Яма гедонизма», или «Дом терпения», или «Оскверненные залы».

Здешняя музыка и освещение поглотили моё внимание. Впереди была просторная гостевая, в которой, не побоюсь этого подходящего русского слова, херачила светомузыка. Я видел длинный диван, за которым полулежали маленькие тела, перед которыми уже стоя неловко дрыгались ещё несколько маленьких тел. Музло играло, что надо. Ещё хуже, чем я ожидал. Типичный такой кальянный рэп и танцевальные хиты с, зачем-то, добавленным эффектом «спид ап».

Староста недалеко отошла и, очевидно, тихонько наблюдала за мной.

– Вот смотри, справа и слева ванная и туалет. Дальше зала кухня. Там пицца, шашлык, пиво, если хочешь, – она засмеялась, – Не настаиваю.

– Хорошо спасибо, а, э-э-э, будет какая-нибудь программа культурная или я уже поздно для этого пришёл?

– Ты про что?

– Ну там, настолки, караоке, я не знаю. Мафия, всё такое.

– А, не, не будет. Общайся, расслабляйся. Кушать хочешь?

– Да, – стыдливо сознался я, – Ты мне, чё, мама что ли? Отстань, иди веселись. Мне плохо.

– Ну иди на кухню тогда. Все поели уже, место свободное есть. Накладывай, что хочешь, не стесняйся, – Марья Батьковна, подмигнув, гарцующей походкой отправилась куда-то вглубь квартиры. Она была одета в джинсовые шортики с белой майкой и выглядела просто бомбически, как всегда. Помимо того, что она была наиболее ответственной из всех нас, самой инициативной и дружелюбной, она обладала невероятными внешними качествами, которые заставляли пацанов, с разинутыми от её прелестности ртами, беспрекословно подчиняться. Все её уважали и любили. Наверное, половина из наших за минувший учебный год попыталась так или иначе вдуть ей, но никто взаимного согласия не получил.

–  Я бы лучше тебя скушал, лапочка, – громко подумал я про себя, проходя мимо танцующих девчонок и отдыхающих на диване пацанов. Девчонок было четыре: Кира, Марго и две Оли. Решительно ничего хорошего о них сказать не могу. Вместо учёбы у них в голове какие-то непонятные мне женские штуки, типа: свидания, сплетни, одежда и будущее с их уже имеющимися парнями, которые катают их на машинах, в которых бог знает, что потом с ними делают. Это отнюдь не домыслы и не брюзжащие предположения. Своими глазами видел, как они в компании четырёх быдловатых автолюбителей заходили вместе в какой-то фудкорт. Меня такой расклад поразил. Я за ручку ещё подержаться не успел, а мои сверстницы задарма жрут и развлекаются, что бы последний пункт в себя не включал. Очень понимаю, конечно, этих их ухажёров. Сам был бы не прочь, да даже заговорить-то с ними боюсь. Чувствую, что они увереннее меня держатся по жизни и уже повидали… Не только повидали, но и попробовали на вкус! Всякое.

Полагаю, что жизнь должна восполнить эту несправедливость и уже через каких-то лет пять или восемь я тоже буду растлить в салоне моего «Марка 2» невинных десятиклассниц, но проживу ли я так много?

Я знаю, кто точно проживет. Четверо братков на диване: Боря, Коля, Санёк и Витёк. Черепашки-ниндзя курильщика. Четыре всадника апокалипсиса. Или три мушкетера, но их четыре. Не читал, кстати. Упущение с моей стороны. Хорошего про этих могу сказать ещё меньше. Искренне не понимаю, что таких козлов держит в школе. Идите вы в колледж да получайте рабочие специальности! Оставьте среднее общее образование нормальным пацанам и пацанессам. Если девки, о которых я только что рассказал, хотя бы создают иллюзию того, что учатся, то эти обормоты ходят только, чтобы ходить, как на каторгу. Мне мало о них известно потому, что они, походу, всё время под кайфом или просто несут какую-то ересь. Их никто не понимает и разбираться не хочет. Слышал, что в позапрошлом году, в девятом классе, когда школа должна выпустить всех – над ними прыгали и скакали. Всячески помогали им списать экзамен и надеялись, уже было, избавиться, но не а, не получилось.

Я прошел мимо этих маргиналов, не удосужившись ни взглянуть, ни поприветствовать, ни протянуть руку.

Если вы успели подумать: «Чувак, ты вообще, где учишься, в коррекционной школе?», – поспешу вас разочаровать – нет. Просто так повезло, что в одной комнате оказались самые отбитые из всех. Уверен, что в остальных частях квартиры ютятся уже самые достойные представители нашего класса.

Ах да, я прав. На кухне между собой разговаривала тройка самых чётких парней с соответствующими библейскими именами: Андрюха, Яков и Пашка. Они стояли вдоль столешницы и о чём-то энергично переговаривались. Обсуждали они, наверное, мемы, видеоигры или сериальчики – типичные мальчишеские штуки для наших дней. Я бы тоже, в принципе, мог поддерживать с ними диалог, но боюсь, что буду четвертым лишним. Они общаются ещё с момента зачисления в школу. То есть, с первого класса. Пробиться в их узкий круг уже, кажется, нереально. Впрочем, иногда они мне жмут руки.

– О, здорово, ничё ты. Пришёл, – без злого умысла удивился Яков, протягивая руку. Я даже не захотел додумывать за него гадости.

– Ага, выдавливаю по капле… Социофоба из себя, – долго проговаривал я, щупая всем руки.

– Даже так, ну удачи! – очень низким голосом сказал одноклассник. Он улыбнулся и вернулся в витающий в воздухе прерванный разговор про, очевидно, недавно пройденную «трипл эй» игру – «Атомное сердце». Я её пройти не успел, и мне нечего было сказать, а потому я уселся за стол, довольствуясь невольным подслушиванием.

Я чувствовал себя оленем, чью жену кто-то любит у него на глазах. У вас не бывает такого чувства в компании людей, когда ты очень-очень хочешь что-то сказать, но болтающие люди всё не хотят закрыть свой поганый рот и дать, тем самым, высказаться? У меня такое чувство постоянно. Даже если на секунду возникает тишина, то я сразу тревожно начинаю следить, чтобы кто-нибудь начал делать вдох или шевелить губами, чтобы мне не заговорить одновременно с кем-нибудь. Самое смешное, что если мне что-то и удается сказать, то сразу становится тихо, люди перестают улыбаться и, по-моему, хотят куда-то… Съежиться.

Оказывается, напротив меня, по диагонали сидела ещё одна моя одноклассница – Ева. Самый забитый интроверт после меня. Она держит гордое второе место с большим отрывом. Ну и неудивительно, собственно. Красотой её природа не наделила. Какой-то харизмой, видимо, тоже. Представьте масштаб её невзрачности. Даже я. Я! Я не захотел бы… Ну вы понимаете, да?

На столе стояли две коробки с пиццей, пара бокалов с непонятным содержимым и пластиковые коробочки с мясом. Делая вид, как будто всё здесь по праву моё и только моё, я взял одну «пепперони». Очень неловко жрать, когда напротив тебя люди стоят, но мне очень хотелось. Я искренне боялся, что пацаны сейчас будут оценивать, как я ем и отпускать злые комментарии.

– Тебя чё, дома не кормят?

– Ты ел ваще когда-нибудь такое?

– Ну ты чухан, конечно, не ожидал. Грязными руками ешь? Может ты ещё в раковину ссышь?

– Сука, – негромко сказал я, прожевывая, – Руки. Забыл помыть руки. Чё я сразу в ванную-то не пошёл.

Я старался ни на кого не смотреть, чтобы лишний раз не словить кринж. Пацаны-то вряд ли услышали, а Ева могла запросто. Хоть я её ни за кого там не считаю, но неловко всё равно. Мое боковое зрение внушало мне, что она пялится только на меня.

Положив кусок на прежнее место, я шустро метнул глаза на неё и убедился, что ей безразлично, что я там себе под нос говорю. Я неспешно метнулся в ванную. Я прошел мимо уже знакомых вам одноклассников и в коридоре краем глаза увидел новеньких.

В спальне моего одноклассника сидел Ванёк. Мой единственный кент, если его так можно назвать. Я у него всегда домашку спрашиваю, ещё какие-то мелочи. Мы с ним один раз как-то вместе посидели за одной партой вынужденно и теперь мы с ним не разлей вода, типа. Наладить с ним контакт полноценно у меня не получилось по одной простой причине. У него уже была, простите за вульгарность, баба – наша одноклассница Лена, как в песне. Он с ней всегда сидел, чирикал и всюду сопровождал. Остальной мир для него просто не существовал. С ней же он и мурлыкал, когда я проходил мимо комнаты. Может, там был кто-то ещё. Туда я точно зайду и с ним поздороваюсь.

Не закрыв дверь на замок, я в роскошной ванной мыл руки и разглядывал себя в зеркало. Ничего завораживающего и по-настоящему привлекательного там не было, но со стыдом я на себя не смотрел. В детстве мне казалось, что я симпатичный и, наверное, я действительно ловил восхищенные девчачьи взгляды, но заводить знакомство с ними я откровенно боялся. Да я и щас боюсь. Хотя, казалось бы, не урод в целом, мог бы и общаться. Голубые глаза смотрят ровно, зубы все на месте, перхоти на коротких русых волосах не очень много, красненькие прыщи на белой коже смотрятся достаточно приемлемо, лишней растительности никакой, черты лица не все правильные, но их, по крайней мере, старались сделать, хоть и вслепую. Сомневаюсь, что я в чём-то качественно уступаю сверстникам. Может только на половинку или один скромный балл из десятибалльной шкалы привлекательности.

Знаю кучу примеров, когда парни с куда более вопиющими внешними характеристиками бессовестно могли лапать и лелеять настоящих принцесс. Типа, как Шрэк Фиону. Я бы тоже мог быть, как этот герой мульта, но, к сожалению, я не обладаю брутальным голосом, боевым нравом, богатырской силой, добрым сердцем и… Многослойностью?

– Ну ты и урод, мда, – сказал я себе, стряхивая мокрые культи. Окинув взглядом блестящее золотистое убранство, у меня возникло непреодолимое желание справить здесь нужду. Нет, на стены, а куда полагается. Я встал в стойку, прицелился и уже готов был сделать залп, как услышал характерный звук открывающейся двери сзади меня.

– Глядь! – услышал я перед тем, как дверью смачно хлопнули. Я повторил ругательство, но гораздо тише и без злобного задора.

Вот и настал тот момент, когда, в принципе, можно уйти отсюда, а потом покончить с собой, прыгнув под колесики проезжающего «Камаза».

Жизнь кончилась, не успев начаться.

Об этом случае будут рассказывать всем моим знакомым и их детям в назидание.

«А вы помните этого? Ну, который сутулился постоянно. Так вот он однажды в туалет захотел на вечеринке и забыл закрыть за собой. Вы только вдумайтесь, да? Какая мразь! Какая поразительная подлость и безнравственность!»

Что меня ждёт дальше? Я сейчас выйду и в коридоре будут все в ожидании меня стоять, скрестив руки. Музыка затихнет, и тишина заставит меня сходить по нужде во второй раз.

– МЫ ИЗГОНЯЕМ ТЕБЯ! ЗАСРАНЦАМ ЗДЕСЬ НЕ МЕСТО! – крикнут все разом и накинутся, чтобы искалечить до полусмерти.

А чей это был голос? Я, почему-то, не понял. Может, мне померещилось…

С невыносимой тяжестью я закончил начатое преступное дело и во второй раз помыл руки. Теперь я смотрел на себя с ощущением жгучего стыда. Надо же так опозориться!

В ожидании худшего я вышел из ванной.

Музыка прекратилась.

Но началась спустя секунду вновь. Кто-то просто подгадал со сменой треков. Из колонок стал доноситься ядерный трэп.

Всем было пофигу, почему-то. Как бы это странно ни звучало, но никто меня не встретил и не предал страшному суду.

Я зашёл в комнату, где видел Ванька, но его там не оказалось. Всё в голове перепуталось и смешалось. Там была его девушка – Леночка. Она разговаривала со старостой. На кровати сидели два одноклассника – Лёня и Стас. Все на меня глянули с видимым удивлением. Меня не ждали, и я не знал, что сказать.

Со здешними пацанами я был в нейтральных. Они оба были музыкантами. Реальными. Они играли в рок группе и не раз выступали в школе. Оба круто умели чесать и достаточно приемлемо преподносить себя на сцене. Не рок-звезды, но какие-то несколько лет усердных занятий и их будет не узнать. Они вызывали у меня жгучую зависть. Я тоже когда-то учился играть на гитаре, но не мог одновременно играть и петь. Плюс у меня постоянно болели пальцы и мне игра не приносила никакого удовольствия. Проигрывал постоянно, можно сказать, ха-ха. Потому бросил. Гитара у меня до сих пор стоит в углу, но она уже покрыта годовым слоем пыли. Даже трогать её боюсь.

Секунду я просто стоял, вспоминая родной язык.

– А Ваня где? – выблевал я из себя, обращаясь ни к кому и чувствуя, как нелепо у меня торчат руки по сторонам. Я засунул их в карманы.

– В туалет пошёл, – снисходительно ответила Леночка, поскорее отворачивая от меня взгляд, – К нему хочешь? А он мой уже! Ни-ни.

– А, – понимающе ответил я и быстро ушёл из этого недружелюбного места на кухню.

Там ничего не изменилось и я возобновил поедание пищи. Пицца уже успела стать холодной и мне немножко захотелось её разогреть. Я бы без проблем это сделал, если бы три апостола не закрыли микроволновку своими мощными телами. Просить их отойти мне хотелось меньше, чем есть разогретое, а потому я ничего не сделал.

Минут десять я просто сидел, кушал и пил сок из грязного стаканчика. Чистой посуды найти не смог, а попросить было стремно. Хорошо, что я не брезгливый. Пацаны также весело общались. Что-то шутили, громко подкалывали друг друга. Всё трепетал от мысли, что они начнут шутить про меня. Я чувствовал себя в этот момент самым несчастным из всех. Мои эмоции могла, наверное, разделить только сидевшая рядом со мной Ева. Впрочем, такой одинокой она не была. Иногда она сидела за партой с Лёлей, но только, когда у той не пришла её подруга. Очевидно, предмет моих сладких мечтаний сейчас где-то мило общается, заставляя поверить собеседника, что он ей нравится не как друг.

В голову пришла нетривиальная мысль заговорить с Евой. Она щас в телефоне. Наушники не надела. Услышит меня.

Но мне мешали рядом стоящие пацаны! Как я при них такое делать буду. Что они подумают…

Как поступить в сложившийся ситуации?

На выбор есть два пути:

Первый – ничего не делать и ждать. Просто чего-нибудь ждать. Чтобы Ева сама проявила инициативу. Чтобы сюда упал метеорит. Чтобы Вселенная остановилась, и я мог делать, что захочу, не боясь наказания. Плюсы: обстоятельства сами вынудят меня что-то делать и мне не придется брать на себя какую-либо ответственность. Минусы: ждать можно долго.

Второй – взять, нахрен, и заговорить! Она всё равно страшная. Её отказ меня только насмешит. Плюсы: я смогу найти занятие, по крайней мере на пару минут. Если буду достаточно наглым, то смогу как-то в одного поддерживать диалог. Точнее, монолог. Мне уже станет настолько неловко это делать, что мой стыд перенесется на неё. К тому же, если я буду достаточно очаровательным, то смогу влюбить её в себя и делать с ней всякие страшные вещи потом.

Последний вариант однозначно привлекательнее. Да будет так.

Сказать легко, а вот реально сделать сложно. О чём её спросить? С чего начать диалог? Что говорить потом? Откуда мне, страшному затворнику, знать на это всё ответы?

Неожиданно нашлось подходящее решение. Я захотел испытать могучее действие самой сплочающей, разрушительной и неповторимой вещи.

Алкоголя.

Я никогда в жизни своей не пил. Когда батя или родня предлагала, то я, морщась, отказывался. Дескать, да здравствует трезвость. Пьянство только для быдла. Головой я понимал, что это далеко не так. Демон бутылки и вправду сближает, делает храбрее и вообще счастливее. Полагаю, мне больше по кайфу всегда находится поодаль от всех, ссаться от страха и страдать из-за всякой ерунды.

– Пацаны, я ни разу не пил, с чего стоит начать? – хотел было я сказать, но не осмелился. Я быстро оценил обстановку и захотел попробовать самому решить, что можно выпить. Помимо пива, как заявила Марья Безалкоголевна, тут было что-то ещё. Какие-то зеленые бутылки, прозрачные. Маленькие и побольше. Даже жестяные банки. Нет, я не разберусь.

– Пацаны, я ни разу не пил, с чего стоит начать? – скороговоркой проговорил я. Они даже не поняли, что я к ним обращаюсь, но я повторил и мне откликнулись.

– Ну, наверное, с пива лучше. Оно не так рубит, – предложил Яков и достал откуда-то сзади себя баночку, – Можешь моё взять, я не буду. На вкус, как моча, но тебе, по ходу, будет без разницы. Лицемерный трезвенник.

Я принял грааль с напитком и понюхал его. Гадость несусветная. И эту херню отец пьет каждый день и через день? Вкусы других людей иногда поражают своей… Безвкусностью? А мой бедный лексикон своей бедностью.

С другой стороны. Чем я хуже других?

Глоток был сделан. И…

Я ничего не почувствовал. Обидно. Я думал, что мир сразу станет красивым и смешным.

Было сделано ещё несколько вливаний и мне показалось, что я ощутил какие-то изменения. Скорее, сработал эффект «плацебо». Я захотел показаться пьяным и это придало мне немного уверенности. Типа, то, что будет дальше, делал не я, а моё неразумное Альтер-эго. Зачем этого стыдится.

– Почему не танцуешь с ними? – спросил у Евы я первое, что пришло в голову. Она не услышала и у меня появился повод назвать её по имени.

– ЕВА! – она испуганно отреагировала, – Почему не танцуешь?

– Не знаю, – услышал я её тихий и неуверенный голосок, – Не хочется.

– А, понимаю, – филигранно завершил диалог я. Где-то полминуты мы молчали. Я нервно пялился на неё, а она почти также нервно в телефон.

– А Лёля где? – снова решился я на вопрос. Переспрашивать не пришлось.

– В спальне вместе с Ликой и Тимуром. Я вместе с ними была, но ушла потом.

–А чё так?

– Ну, – она совсем потерялась, – Им там и без меня весело.

– Очень тебя понимаю. Очень, – я буквально ощутил, как нить беседы обрывается и надо было что-то срочно придумать, – Будешь? – я протянул почти пустую банку пива без намерения и вправду её отдать.

– Нет, спасибо, – получил я грустный ответ.

– Вообще не пьешь или не хочется?

– Только по праздникам бокальчик вина, если мама разрешает, – слегка повеселела.

– Во как… Ну ты уже опытная относительно меня. Я вообще первый раз вот это пробую.

– М-м, ясно, – загасилась собеседница. Меня, почему-то, совсем расперло, и я потерял страх. Поменяв место и сев напротив неё, я спросил:

– Не против, если я здесь посижу? – ответа я не услышал. Дура. Даже не знает, что к ней подкатывают.

– Как тебе здесь? Нравится?

– Ну-у-у, нет, вообще. Я нечасто так время провожу.

Мне захотелось задать вопрос, а на кой ляд ты вообще сюда пришла, но потом я вспомнил, что сам не знаю.

– Нечасто? Всё-таки ходишь на эти, – я очень артистично помахал руками, – Мероприятия?

– Нет, нет, не так выразилась. Я вообще не хожу. Только в гостях у родственников что-то похоже, может, и было. Но так – нет.

– Другой разговор, сестра, а то я было подумал, что ты уже опытная тусовщица. Нет, такая же, как и я, лохушка. Понимаю. Уже во второй раз. А то я подумал…

– Нет, нет, нет, – мне удалось довести её до улыбки, – Не надо, прошу.

– Ну смотри, – ветка диалога кончилась и надо было быстро сочинить какую-нибудь реплику.

– Как тебе музыка? – из колонок лупил скоростной «фонк».

– Я такое редко слушаю. Ну… нормально. Пойдет.

– А я вообще не слушаю! – возникло преступное желание начать обсирать музыкальные вкусы других, но я сдержался, – Рок в основном, там. Панк.

– Тоже здорово.

Беседа безвозвратно завершилась. Все идеи для разговора, которые успели меня родиться, очень быстро себя исчерпали. За эти три минуты восхитительного кринжа у меня накопились некоторые наблюдения.

Первое: я неинтересен другим людям совершенно. Судя по тому, что она ничегошеньки у меня спросила, обо мне ей узнать не хочется вообще.

Второе: если предыдущий тезис ошибочен, и я ей кажусь хоть сколько-нибудь интересной личностью, то напрашивается вывод о том, что люди вокруг меня не умеют нормально разговаривать. Это же так просто! Отвечать и спрашивать что-нибудь в ответ. Видимо, только для меня. Я никогда первый не лезу, но сам обязательно что-нибудь в ответ спрошу.

Третье: если быть достаточно наглым, то можно добиться всего, чего хочешь. Я к ней подсел? Подсел. Поговорил? Поговорил. Удивительно, что она не стала кричать, убегать или просто игнорировать. Вежливая всё-таки. Наверное, с ней можно будет замутить селфи, про которое я уже совсем успел забыть, чтоб меня, твою-то мать.

– Меня тут кое о чём попросили, понимаешь. Папа сказал: «Пойдешь на тусу, сделаешь селфи с кем-нибудь, чтоб я видел, как ты там развлекаешься», – ну или что-то примерно такое он сказал, короче. Ева… Можно сфотаемся вместе, пожалуйста. Я никуда выкладывать не буду, честное слово, – я сказал это настолько быстро и неуверенно, что потерял всякую надежду на согласие.

– Что? – неловко спросила Ева, наконец-то, подняв на меня глаза, я охренел.

– Сделать фото с тобой можно? Меня попросили, – во взгляде девчонки я видел, как строчки кода появляются и исчезают у неё на сетчатке.

– Ну-у-у, можно, в принципе. А зачем?

– Да я ж говорю, – встал я со стула и пересел на место рядом с одноклассницей, – Папа попросил. Хочет удостовериться, что я тут хорошо провожу время.

– М-м-м, ясно. Крутой у тебя папа, – непонятно промямлила она.

– А то, – я завёл телефон наверх фронтальной камерой на себя. Взглянув на экран, можно было понять, что нормальной фотографии не получится. Слишком темно, а телефон слишком дешёвый для таких фото. Помимо технической проблемы была ещё и, скажем, психологическая. Для красивого кадра нужно было бы обнять «сокамерницу» (типа, камера нас обоих снимает, ну вы поняли, поняли, да?). Но я на такое готов не был и по итогу между нами было метра два-три расстояния, примерно. Может, чуть ближе. Я не знал, какое скорчить лицо и смотрел с каким-то максимально уродским покер-фейсом. Ева выглядело смущенной, но милой, типа. Фото было сделано. Я посмотрел. Неприятно удивился своим операторским навыкам и отсутствию у меня фотогеничности, но переделывать или удалять не стал.

И чё, мол, валить можно?

Было бы круто. Меня постигло редкое чувство достижения цели, после которой уже и не знаешь, что делать дальше. Ведь весь смысл жизни только что был потерян.

– Покажешь? – неожиданно заговорила Ева со мной.

– А? – настал мой черед переспрашивать. Я слышал, но захотел, чтоб она повторилась.

– Как я получилась?

– Да нормально, лучше, чем я, – я отдал телефон в её мелкие руки.

– Не скажи.

– Скажу. Смотри, какая милаха.

– Ой, спасибо, – замурчала Ева, тыкая указательными пальцами друг о дружку. Это такой жест умиления. Мне снесло башню. Это я что, комплимент сделал? Может, мне тоже как-нибудь начнут делать…

– Да ладно, не за что, – я нереально осмелел, – Может выпьешь всё-таки? – я показал на рядом стоящую бутылку. Вся девичья милота сникла, как и не было. Она отрицательно покачала головой, и снова уткнулась в телефон. Я из чистого любопытства глянул, что она там делает и очень удивился, когда увидел на экране сплошной текст. По крайней мере, он там был, когда я заглянул.

– Ого, что читаешь? – я почувствовал себя своим отцом, который тоже меня такие вещи спрашивал, когда я в телефон посреди ужина втыкался. И вообще он у меня всё, что можно было спрашивать, спрашивал. Я же сейчас точно так же поступаю. Господи, я превратился в своего родителя.

– Да-а-а, фанфик один, – смущенно дала обратную связь Ева.

– Ну ни хрена себе, балбесина. Фанфики – это же… Это же не литература! Я был о тебе более высокого мнения, Ева. Ладно, «Фонк» слушаешь, но это… Ага, по какому фандому? – без тени гадкого презрения задал вопрос я. Она, конечно же, назвала ту китайскую игру, в которую все играют и от упоминания которой у меня волосы на всех местах дыбом встают.

– Понятно, не играл, – я обиделся. Уже не было причин оставаться здесь. Как я могу находиться в одном помещении с дамочкой, с которой у нас общий неудачный жизненный опыт во взаимодействиях с другими людьми, но такие разные интересы? Фу. Надо найти ту, с которой можно будет всё-всё обсудить и вместе провести досуг. А я ведь почти проникся к Еве симпатией…

– Чего сидите такие тихие? – резко вломился в наши жизни Темыч и уселся напротив.

– Да мы разговариваем, – уверил я.

– Уже пил? – меня проигнорировали.

– Только пиво.

– А ты? – голова собеседника метнулась к Еве. Та отрицательно кивнула.

– Ну вы чё? Весь кайф обламываете. Давайте. За воссоединение, – тонкие мошеннические руки аккуратно разлили какую-то желтого вида гадость по бокалам.

– Что это?

– Егер.

– А, – я специально согласился, чтобы совсем дураком не выглядеть. Егер, так егер. Не яд, небось.

– Ну давайте, – нам подали бокалы.

– Не, спасибо.

– Ну ты чё, дружище? Все свои, расслабься. Или зассал, щенок?

Я посмотрел на предложенный напиток и на Темыча.

– А сам не будешь?

– А мне уже хватит. Может, попозже, – плут убедил, – Я хочу, чтобы ты попробовал. Интересно твое мнение.

– Вот как, – такая тупая лесть очень взбудоражила меня, – Ну раз тебе моё мнение важно.

– Ева, давай присоединяйся, – бокал к ней пододвинули на пару сантиметров, как бы, искушая. Я посмотрел на неё и увидел какую-то еле заметную тень улыбки и молчаливое согласие в глазах. Крохотные пальчики без маникюра взялись за ножку сосуда.

– Ах, курва. Если бы не ты, то плеснул бы эту херню в лицо сраному алкособлазнителю. Выбора мне не оставляешь, да?

Я поспешил схватится за бокал и опрокинуть в себя содержимое. Быстро сделав глоток, я ощутил, как горькое пойло потекло в пищевод, который явно был не готов к такому экстриму. Я закашлялся. Сквозь мои захлебывания мне удалось уловить, как Ева, морщась прокомментировала: «Ой».

– Полностью тебя понимаю и уже в третий раз.

В глазах перестало быть темно и восприятие вернулось.

– Ну как тебе?

– Ядрёно, – прижимая кулак к губам, отозвался я, – Весьма недурно.

– Рад, что тебе понравилось, развлекайтесь, алкаши, ха-ха-ха!

И он ушёл.

– Тебе как, Ев? – зачем-то сказал я, зная, что мне ответят.

– Горько, – выбор этого слова показался мне особенно в этот момент подходящим. Захотелось целовать всех в губы и распускать руки.

– Ага.

Мы молча сидели и даже не хотели достать телефоны из карманов. Все плыло перед глазами, голову клонило на стол.

– Может ещё? – спросил я, наливая по обоим бокалам.

– Не, не надо, – прикрыв лицо руками, – отказывала Ева.

Я уже не помню, как, но мне удалось уговорить Еву, и мы сделали ещё глоток. Мне захотелось пройтись осмотреться, и я понял, что не могу встать. Моё тело начало повторять собой Пизанскую башню и его аккуратно подхватили рядом стоящие пацаны. Всё это время они не уходили и без конца обсуждали какую-то ерунду. Я даже не хотел вслушиваться. Они же, наверное, подхватили и Еву. Туман становился гуще и гуще. Воспоминания не хотели сохраняться. Очевидно, нам было плохо, но не настолько, чтобы вызывать скорую. Нас куда-то положили на кровать и дали проспаться.

Охеренно потусил.

Самое классное началось, когда меня начал одолевать сон.

Я очнулся в большой и очень знакомой мне комнате. Здесь я провел какие-то счастливые минуты детства, но где именно мне осознать не удалось. Я вышел из неё и увидел какую-то адскую хтоническую срань. В нескольких метрах от меня стоял человек (?). У него была голова, ноги и руки, но они выглядели ужасно старыми, дряблыми и болезненно бледными. Шея была не на правильном месте, а торчала из грудной клетки. Как будто бы у этого существа было какое-то подобие горба. Одето оно тоже было крайне… Противно. Тело покрывала какая-то грязная ткань. Наверное, когда-то это была ночнушка или просто продырявленная простыня. Сейчас на ней было много заплаток и дыр, из которых можно было увидеть старческую, покрытую какими-то волдырями и наростами кожу. Самое прелестное – взгляд. На меня очень пристально смотрело вполне себе человеческое лицо. Почти изучало. Нельзя было понять, принадлежит ли оно мужчине или женщине. Под глазами были черные круги, кожа вытянутая, а изо рта стекала слюна, похожая консистенцией и цветом на нефть. Глазищи этой сволочи не моргали и становились шире. Капилляры росли и глазные яблоки становились красными. Я заметил, как тяжело дышит представшая предо мной тварь. Ещё чуть-чуть и она ляжет на пол, судорожно трогая сердце, надеясь, что оно ещё немного побьется. До меня резко дошёл тошнотворный запах, который явно исходил от этого чудовища. Этот взгляд… Так смотрят бездомные, клянчащие денег. Есть в них что-то одинаково убогое и пугающее. Да, я видел это лицо. Сумев оторвать внимание от блестящих при ярком солнце зенок, я увидел торчащий в руках у этого горбатого топор. На лезвие была спекшаяся кровь. Топорище держали морщинистые и костлявые культи, которые едва бы могли разжаться. Этот урод не моргал. И смотрел. Смотрел. Смотрел в меня. Очень тупо, удивленно и как-то назидательно. Он хотел найти во мне что-то, за что я провинился. Он хотел казнить меня. Но не мог. Я ведь невиновен.

Не дыша, я спиной уходил в сторону, боковым зрением пытаясь найти выход. Горбатый понял мое намерение и, хромая, начал меня преследовать, не отрывая бдительных глаз. Я понял, что притворяться бесполезно и просто рванул как бешеный, куда глаза глядят. Оказавшись на улице, я начал бежать по какой-то грунтовой дороге вдоль заборов, за которым торчали крыши небольших частных домов. Я не переставал оглядываться, хотя уже давным-давно потерял из виду мерзкую гниду. На сердце отлегло. Я знал, что нахожусь в безопасности. Перейдя на шаг, я начал идти по каким-то садам и паркам. Было хорошо.

Свинцовое облако ютилось в голове и постепенно вытекало куда-то наружу. Паршивая действительность возвращалась в мои глаза и отпечатывалась на органах осязания. Я чувствовал, что лежу на боку и мне в рожу светит сентябрьское солнце, проникающее через незакрытые жёлтые шторы. Развернувшись на другую сторону, я удивился, увидев перед собой чьи-то золотистые волосы. Я долго пытался понять, чьи они.

Евы?

Я быстро начал трезветь от осознания того, что пролежал всю ночь с настоящей девчонкой. Было очень смешно и неуместно, но забавляться у меня как-то не получалось. Я продолжил спать. Торопиться всё равно некуда. Внутренний демон, однако, решил дать о себе знать и пробудился.

– Обними её.

– Дурак, а если она не спит?

– Скажи, что не хотел. И вообще у тебя девушка есть, и ты привык так просыпаться.

– Не поверит.

– Это ей потом не поверят, что у тебя яиц хватило к ней приставать. Да возьми её там за что-нибудь.

Обстановка и правда напоминала чем-то один из многочисленных фильмов, которые так я любил смотреть. Знаете, когда по сюжету недобросовестный пасынок или сводный брат заходит к спящей мачехе или сестре после чего решает воспользоваться максимальной беспомощностью оных. А они, как правило, и не против.

Интересно, бывает ли так в жизни?

Если такого рода кинематограф можно назвать искусством, то тут, скорее, жизнь изображает искусство, а не наоборот. У меня некоторое время в голове была цитата какого-то писателя про это самое подражание или вдохновение. Кто и как это именно сказал?

В душе возникло необъяснимое желание добиться истины и прояснить вопрос об авторстве. Не оборачиваясь на другой бок, я ловко достал телефон и уже запустил было свою цепкую лапу в мировую сеть, но меня обломали. Сеть кто-то скоммуниздил. Ни «3G», ни «Н», ни «Е» – ничего не было. Я расстроился, но несильно. Попрошу потом, чтобы закинули мне денег на телефон.

Всё не мог оторваться от прелестной картины. У меня перед носом макушка милой девчонки с пышными копнами волос, а где-то внизу видна её крохотная фигурка, закутанные в серые джинсы аккуратные ножки, обрамленные носками с «хелоу кити». Реально, бери, пока дают.

Я отогнал страшные мысли прочь и аккуратно встал, пытаясь бесшумно выйти из комнаты. Меня несколько радовала мысль о том, что я проснулся самым первым. Сейчас я буду ходить и оценивать чудовищные масштабы прошедшей тусовки, тихо хихикая и фиксируя на телефон.

Почувствовав себя героем видеоигры про наемных убийц, я, крадучись, зашелестел по коридору. Выйдя в прихожую, я увидел два ряда кроссовок и сандалий, которыми ещё вчера успел тихо удивиться.

– Значит, никто не ушёл, – наступил долгожданный момент уединения, и я смог поговорить с умным человеком. С самим собой. Удивительно, насколько разным я себя проявляю, когда я один и когда нет. Прошу, удивляйтесь.

Заглянув на кухню и соединенный с ней зал, я никого там не увидел. Поджав губы, я пошёл смотреть в остальные комнаты. Там тоже никого не было. Странность происходящего заставляла мои брови хмуриться всё сильнее и сильнее. Я, уже топая, как медведь, снова зашёл в гардероб и внимательно посмотрел на ряды обуви. Даже нашёл там свои горе-кроссы.

– Ну они же не ушли босиком. Дебилы в основном, но не настолько же, да?

Посоображав минуты две, я забил на отсутствие одноклассников. Ушли и ушли. Значит были на то свои причины. Можно пользоваться пустой квартирой, как своей.

Меня начало беспокоить урчание в животе. Обычно мама готовит завтраки. Даже если она встает на три часа позже меня, я всё равно дожидаюсь и ем, что она приготовит. Она, типо, ругала меня, взывала к самостоятельности, но я не слушал. Я же знал, что мне по итогу всегда приготовят.

Сейчас мамы не было и пришлось, как в первобытные времена, заниматься добычей пищи самостоятельно. Выйти на охоту. Вернувшись на кухню, я обнаружил там нетронутую еду. В коробках лежала пицца. В контейнерах – шашлык. Очень некрасиво с их стороны было это не доедать и не положить в холодильник, ну да ладно.

Мне было дико неловко и очень боялся трогать то, что мне не принадлежит, но потом я вспомнил чуткие слова старосты, мол: «Кушай, лялечка» – я взял один кусочек «четырёх сыров», отыскал чистую тарелку, положил блюдо в микроволновку и с предвкушением взвел таймер.

Ничего не произошло.

Я что-то потыкал, открыл и снова закрыл. Ничего не изменилось. Заметив отсутствие цифр на соответствующей панели, я бросил затею с микроволновкой.

– Вроде богатые люди, да? А техника бытовая не в строю. Беднее, чем я, живут, получается. Ха-ха-ха.

Захомячив холодную пиццу и запив её соком, я по привычке достал телефон, чтобы позалипать в соцсети, но, недовольно крякнув, положил его обратно. Куда все делись-то?

Завершив трапезу, я подошёл к окошку. Оно как раз выходило на двор, с которого я вчера зашёл внутрь. Там никого не было. Это показалось мне немного странным, но потом я попытался вспомнить, как часто я вообще смотрю в окно. Я ведь никогда этого не делал в сознательном возрасте. Я попытался вспомнить, какой сегодня день недели.

– Воскресенье… Люди выходят утром на улицу в воскресенье? Я – нет. Я – человек вообще?… А сколько времени?

Телефон показывал красивые «11:11». Был бы я какой-нибудь «эзотерик бимбо», то я бы загадал желание. Вместо этого я просто обматерил суеверных и продолжил смотреть на улицу. Не добившись никакого результата, я подключил к процессу свои нечищеные от серы уши. У меня в квартире обычно слышно, как гудят проезжающие рядом тачки. Так понятно, что всё в порядке. Жизнь в городе идет полным ходом. А ещё иногда я слышу, как под моим окном громко по телефону не на русском языке разговаривают всякие утырки – гордые представители стран ближнего Востока. Если бы там были англичане, французы, даже, прости Господи, американцы, то я бы думать плохо про них не посмел, но эти…

Ничего слышно не было. С одной стороны, а может и не должно? Больших дорог нет рядом. С другой, беспокойство усиливалось сильнее и заставляло голову роиться разными вопросами о происходящем.

– Лебедь! – тревожность била в колокола и заставляла произносить нехорошие словечки. На столе также стоял «Егер». В нём было столько же жидкости, сколько оставил вчера Темыч, – Набухался, ёлки-сосалки. Попал в алкогольную кому. Или сразу в «лимбо». Чё происходит?

Я, зачем-то, подошёл к выключателю и подергал его туда-сюда. Дорогущая хрустальная люстра в золоте, под которой недавно дрыгались малолетние шлюхандзе, отказывалась включаться, заставляя чувствовать меня придурком, который хочет добыть свет крайне варварским способом.

– Электричества нет… Еда-а-ать.

Апокалиптичная картинка, как пазл, начала постепенно вырисовываться в единое полотно. Мне тут же захотелось удостовериться, на месте ли Ева. Вдруг там лежал её труп или искусно сделанное чучело. Я ведь даже на лицо её не посмотрел, когда уходил. Я пошуршал до спальни и успокоился. На той же кровати, в тоже беспечной и прелестной позе лежала моя спящая некрасавица. Я прошёл мимо неё и уставился в здешнее окно. За ним было так же безлюдно и у меня возникла конченая хотелка – открыть окно и заорать, чтобы кто-нибудь отреагировал и приказал мне успокоиться. Был бы я один, то сделал бы так, конечно, но позади меня безмятежным сном спала не заслуживающая такого пробуждения милая девчушка.

Как ей сказать-то? «Ева, просыпайся. Все куда-то уехали», – кто эти «все»? Куда уехали? Да знал бы сам. Хотя так получилось бы весьма лаконично и правдиво, полагаю. Был бы я по-настоящему конченым, то для драматического эффекта начал бы трясти её за плечи, истерично вопя: «НАС БРОСИЛИ ОДНИХ, ЕВА. МЫ ВСЕ УМРЁМ! А Я ТАК ХОТЕЛ ПОЖИТЬ ПОДОЛЬШЕ».

Или просто дождаться, чтобы она проснулась, а там уже видно будет?

Я сел на край кровати и начал любоваться спящей. В светлой дымке она смотрелась и правда, как какая-то принцесса. Обычно люди перед пробуждением так красиво не выглядят, насколько мне известно. Кто-то специально ей волосы уложил, грязь из-под глаз убрал и ротик закрыл, чтоб оттуда ничего не убежало. Этот кто-то хорошо постарался.

– Офелия прям, – вспомнил я песню и какую-то картину, на которой была изображена прелестная блонди, укутанная в саваны из травинок и плывущая по реке, – А ты живая вообще?

Я напряг свои подслеповатые глаза и увидел, как медленно и почти незаметно поднимается грудная клетка, спрятанная за полосатой кофтой. Если бы я наклонился к её лицу, то наверняка услышал бы её тихое и ровное дыхание.

– А вправду, ложись к ней. Поцелуй в носик, не дрейфь. Ей будет очень приятно.

– Да ты надоел уже, – последнее я проговорил вслух, чем, кажется, начал пробуждение Евы, – Ай, ладно.

Подсев ещё чуть ближе к её личику, я аккуратно взял девчонку за её маленькое плечо. Казалось, оно все умещается у меня в ладони. Я шёпотом начал:

– Ева… Ева…

Только я начал говорить, как вспомнил, что у меня зубы не чищены и первым, что она ощутит, будет моё приправленное сыром амбре. Если я сейчас уйду и начну промывать рот, то поступлю крайне таинственно и сюрреалистично. Весьма притягательная перспектива, но лучше уже закончить, что начал и не дышать в её сторону.

– Ев… А, Ев… Просыпайся, пожалуйста, – она не очень хотела, но ей пришлось повиноваться моей унизительной просьбе. Глазки открылись, я убрал руку с плеча и принялся ждать, когда у Евы все файлы прогрузятся и она сможет начать воспринимать информацию.

– Привет, – услышал я очень сонный девичий голос, – Что такое?

– Да тут фигня какая-то, – без должного спокойствия, пафоса и краткости я вывалил всё, что можно, – Просыпаюсь, а никого нет вокруг. Думаю: «Ладно», – в прихожей смотрю. Обувь их стоит. То есть они не уходили в ней. В квартире никто не остался. Электричества и связи нет. А, ещё на улице тоже никого.

Я ощутил возникшее непонимание и немой вопрос: «А я-то тут причём? Это не я их спрятала от тебя. Что ты хочешь?».

– Что?

– Ну… короче. Все куда-то ушли, и мы вдвоем только остались. Вообще.

Во мне жила очень дурацкая надежда, что мне ответят: «Ты дурачок?» или «Я знаю, куда все ушли, всё нормально. Это мы тебя так троллим. Здорово получилось, обделался?», – не ответили. Мы в действительности остались на этой чертовой планете совершенно одни.

Глава II

Я немного… пустословный.

Мне тяжело разговаривать с людьми потому, что я не могу объяснить очевидные мне вещи и выразить чувства, который считаю постыдными. Впрочем…

– Я не понимаю, – Ева с каждым словом становилась чуть бодрее, но она всё ещё не проснулась.

– Ну-у-у, короче. Давай вставай. Сама увидишь, – я поднялся из-за кровати и пошёл в ванную. Всё-таки не смог отделаться от желания прополоскать себе рот. Как никак, теперь придется некоторое время провести с другим человеком. Надо уважать его личное пространство. Типа.

– Ушли погулять, наверное, нас будить не стали, – услышал я неуверенное эхо из коридора.

– Без обуви? – радостно спросил я, заходя внутрь уборной. Свет не включился и, недовольно урча, я развернулся. Запью чем-нибудь на кухне.

– Ну… Да, странно, – еле различил я голосок из прихожки.

– А я говорю. Твоя обувь на месте, кстати? Не взяли с собой?

– Тут.

– На улице тоже никого, понимаешь? – спрашивал я в полумраке у напуганной девчонки. Она не отвечала.

Как поступить дальше?

На выбор есть два пути:

Первый – подождать. Мы просто слишком рано проснулись и вскоре все вернутся после полуденной прогулки. Нас не позвали потому, что мы гуляли по Луне. А обувь не надели потому, что наши захотели потрогать траву. Плюсы: ничего делать не надо. Всё само разрешится и мы со спокойной душой, но с чувством умственной неполноценности пойдём домой. Минусы: эта версия произошедшего ни хрена не правдоподобна и не объясняет того, куда делись вообще все.

Второй – искать. Выйдем на улицу да кого-нибудь увидим. Мне просто повезло, что я никого не застал, пока пялился в окна. Вероятность такого крайне мала, но нулю не равна, верно? Даже если на улице нам никто не попадется, то мы дойдем до дома. А там родители встретят. Спросят, как мы провели время и всё будет нормально. Плюсы: всё разъяснится быстрее. Минусы: страшно, твою мать. А вдруг вообще настал зомби-апокалипсис и первое, что мы увидим снаружи – подгнивающие орды голодных мразей, которые вскроют нам черепные коробки и достанут оттуда наши сладкие маленькие мозги?

– Надо выйти, наверное. Может по пути и одноклассников встретим, – решимость, почему-то переполняла меня. Хотелось вести и грудью прошибать бетонные стены, чтобы Ева мной восхищалась.

– Наверное, давай, – моя подруга по несчастью скрипуче согласилась. По ходу ей, как и мне, пришла идея о том, что снаружи нас ждёт что-то воистину адское.

– Хорошо, щас, я только… – я начал носиться по комнатам в поисках какого-нибудь продолговатого предмета, которым, если что, можно воинственно отмахиваться, отгоняя недоброжелателей.

В одной из спален я наткнулся на крайне красивую и подходящую для моих целей вещь – электрогитару в белом цвете. Не знаю, чья она была. Может Лёни или Стаса, а может ещё кого. Она по форме напоминала секиру и выглядела очень угрожающе. На ней, к моей радости, был ремень, и я повесил её себе за спину.

Вместе с новоприобретением я пошёл искать что-нибудь помельче. Я знал, что отвертки не считаются холодным оружием по закону. По факту же ими очень эффективно можно было пробить шею или голое пузо. На практике мне, к счастью, это проверить не довелось, но мне это посчастливилось в свое время вычитать в какой-то книге.

Книги же не врут?

Конечно, не врут. Для того, чтобы написать книгу, надо подумать. Чтобы подумать, надо мозги.

Так, по крайней мере, мне поясняли в детствах, когда прививали любовь к чтению. Говорили, будешь умным, как те, кто эти самые книги написал. Что ж, пришло время, когда мой ум будет то и дело испытываться на прочность. Я бы хотел сказать, что вы будете приятно удивлены, но… Вы не будете удивлены. Приятно.

У этих богачей, оказывается, была кладовка. Я ничего без света в ней найти не мог, а потому пришлось вытащить один из ящиков с инструментами, чтобы уже в освещенном коридоре в нём порыскать. На мою удачу мне попались крестовая и плоская отвертки. Взял обе и положил в задние карманы джинс.

– Левый коронный, правый похоронный.

Признаюсь, от своего внутреннего диалога мне бывает очень стыдно.

– Ну всё, пошли! – приказал я уже обутой Еве, которая всё это время ждала в коридоре. В руках у неё был телефон, – О, связь поймала?

– Нет… А это твоя? – я сначала не понял вопроса, но потом догнал.

– Э-э-э, ну да. Поигрываю иногда, – пришлось лгать, чтобы не выглядеть странным.

– Круто. Я так хочу, чтобы ты мне что-нибудь эдакое сыграл, красавчик. Мне так нравятся парни с гитарами. М-м-м.

Надеюсь, мне эта штука не пригодится. Не по прямому назначению, не по мною придуманному. Обуваться, кстати, было не очень удобно. Моё странное оружие очень много весило, и я постоянно боялся, что я во что-нибудь врежусь.

Уже потянувши свою лапу до ручки двери, я заметил справа от неё держатель для ключей. Деревянный такой, типа, сувенир. На нём было написано: «Всегда рады гостям», – на крючке висел один комплект. Если родители Темыча взяли ключи, а тот свои оставил здесь, то ушёл он отсюда без них. Свои наблюдения я сообщать не стал и просто вышел в подъезд.

Я ожидал застать непроглядную тьму и мрак, но был приятно поражен.

На стенах коридора висели красные такие таблетки и они давали слабый свет, чтобы, очевидно, можно было худо-бедно эвакуироваться в случае деэлектрофикации. Не думал даже, что такое предусмотрено, хитро!

Только я ступил ногой на плитку, как аварийное освещение погасло.

Я замер, ожидая, что сейчас пригодятся мои навыки играть в шутеры, но ничего не происходило. Спиной чувствовал, как Ева что-то от меня ждёт и мне стало стыдно от того, что я так глупенько перед ней очкую.

Дрожащей рукой я достал телефон и, сглотнув, включил фонарик.

Коридор был пустой, как и моя голова. Нечего, собственно, было боятся. Я, почувствовав себя, как Гэндальф в Мории со светящимся посохом, шагнул во мрак.

– Стой! – услышал я нервную девчачью мольбу. За мою свободную вспотевшую руку кто-то взялся.

– Надо же. Я теперь лидер стаи. Как приятно.

Выйдя в крыло, где располагался лифт, я рассчитывал найти там лестницу. Её не было. Только дверь. Я подумал, что она ведет в такой же коридор с квартирами.

– А где? – спросил я в никуда.

– Что? – переспросила Ева.

– Ну… лестница? Она же должна быть.

– Да, она там, – от её неуверенности мне не хотелось ей верить, но я, тем не менее, зашёл внутрь и, действительно. Там был лестничный пролёт. С окнами. Рука снова освободилась. Я за одну минуту пережил животный страх, героическую смелость и опустошающую неловкость.

– А, ну у меня дома не так просто, – я захотел объясниться, – а по гостям я часто не хожу, знаешь.

– Ну, ничего страшного. Мы же всё нашли, – Ева меня успокаивала и заверяла, что всё хорошо. Я-то знал, что в голове у неё вертелись мысли по типу, – Ты, мало того, что трус. Так ещё и кретин. Лестница он не знает, где находится. Идиот! Головой надо думать. Той, что сверху, а не той, которой ты всегда думаешь.

Я принял эти невысказанные оскорбления и быстро, как горный козёл, начал «альтернативное восхождение». Ножки семенили по ступеням, будто пальцы джазового пианиста по клавишам. Гитара длинной этой частью очень страшно ударилась об пол и мне пришлось её придерживать.

– Стой! – ещё раз я услышал девчачью мольбу, но уже с добавлением к ней прерывистого дыхания. Ева тоже быстро спускалась, но за мной не поспевала. Я решил не пугать девчонку и перешёл на шаг.

В самом конце нас встретила очередная дверь, но уже с магнитным замком. Я, по привычке, ткнул на кнопочку, но тут же осознал свою глупость и просто толкнул.

Настало самое настоящее озарение. Не прошли мы в полумраке и пяти минут, как слепящее солнце заставило глаза непривычно щуриться. В одном известном фильме был момент, когда главные герои, всё время проводившие во тьме или при искусственном свете, вдруг взобрались высоко-высоко над грозовыми облаками и увидели, насколько хорошо, оказывается, видеть настоящее солнце. Не помню, что ещё хорошего в этом кинчике было.

Выбрались мы, кстати, не из главного двора, так скажем, а с другой стороны. Меня пробрало ощущение непереносимой пустоты и бессмысленности. Какие-то сутки назад здесь всё вертелось и бурлило в своем отвратительном великолепии, а сейчас только лишь пугало своей безжизненностью. Да. Так я иногда буду называть это дискомфортное и сложное переживание – безжизненностью. Кажется, всё время я испытывал это чувство, но по отношению к себе, а не к окружающему меня миру.

– Никого, Господи. Как же жутко, скука, вашу матерь… Так… Мы по домам идём, да? – я впервые посмотрел на свою спутницу.

– Получается, – скромно ответила она, отводя от меня глаза вниз. Мне было как-то стрёмно. Зачем разделяться?

– Давай потом в школе встретимся, да? У главного входа. Независимо от того, найдем ли мы своих дома или нет.

– Ну… давай. Пока.

– Ну пока.

Грустно попрощавшись и оставив Еву позади, я молча пошёл в сторону дома. Вскоре я понял, что она меня преследует. Сначала я было подумал, что она дура и идёт за мной, как прирученный питомец, но потом до меня доперло, что наши дома на одной и той же стороне расположены, а потому разделится бы и не получилось.

– Так ты живешь там? – спросил я, указывая куда-то на запад. Или на восток. Путаю постоянно. Короче, налево, если бы я был точкой на карте.

– Да.

– Ну тогда давай вместе пойдем, чё. Ты на какой улице? – я услышал ответ и понял, что не знаю даже, по какому адресу наша школа находится. Вроде бы Ева жила дальше меня, – Сначала тогда ко мне, наверное, лучше. Нам по пути.

– Хорошо, – если бы я сказал, что нужно спуститься в Аид, то она бы дала положительный ответ с точно такой же интонацией. Меня немножко бесило её безучастное согласие со мной по всем возникающим вопросам. Хоть бы что-нибудь своё предложила. Внесла бы, так сказать свою лепту.

А что такое лепта, кстати?

Был бы Интернет, то сразу бы выяснил. А так придется искать в словаре. Как же тяжело было людям каких-то тридцать лет назад…

И кто автор той долбаной цитаты про искусство?

Мимо нас медленно проходили знакомые со вчера пейзажи. Милые многоэтажки и пустырь с заброшенными недостройками. Никого не было. И последствий отсутствия людей тоже не было. Забавно. Что будет происходить, если все достаточно долго будут ничего не делать? Ну то есть. Если вдруг никто не будет убирать выпавшие листья; стричь траву; ещё как-то ликвидировать непредсказуемость погоды и климата?

Надеюсь, что мне этого выяснять не придется!

Ева всё время шла сзади. Когда я немного сбавлял темп, чтобы идти с ней вровень, то она тоже его, почему-то, сбавляла. Развернуться и сказать ей, что мне бы хотелось с ней там поговорить о чём-нибудь, смелости не хватало.

– Ей просто нравится твой тощий зад, лапочка.

Хотя, как бы, почему бы и не поговорить. Заняться-то всё равно не чем. Такая тишина стоит, что уши гложет. Ни птиц, ни орущих детей, ни гудящих автомобилей. НИ-ЧЕ-ГО. Просто. НИ-ЧЕ-ГО. Только наш неуверенный топот и шорканье, да легкий шелест листьев нечастых тополей создавали хоть какой-то аудиальный фон.

Я вспомнил, что как-то читал про целое ответвление в живописи, которое стремится показать максимальное одиночество, неловкость и ущербность минималистичных пейзажей. Вот сейчас был прямо этот вот вайб. Вайб безжизненности.

Погрузившись в поверхностные рассуждения и мысленные описания природы, я и не заметил, как подходил к дому. Даже не оборачиваясь к своей новоиспеченной подружке, я сообщил, что: «Нам в вон тот кирпичный домик. Ладно?».

Ответа не было.

– Ну и молчи, балда такая.

В моем подъезде, как уже ранее было упомянуто, лестница была напротив лифта и никаких проблем с темными коридорами и чем-то ещё не было. Я, конечно же, по привычке ткнул магнитным ключом по панели, но понял, что осекся. И я, разумеется, опять ударил длинную часть гитары. Только уже не о ступень, но о дверной косяк.

Вроде, эта штука называется «гриф»?

Вот, уже сказывается время, проведенное вне тик-тока и соцсетей. Память возвращается. Скоро у меня с кожи пропадут прыщи, автоматически выпрямится спина и вообще я стану чистокровным арийцем, обладающим стойким нордическим характером.

– Если не умрешь раньше времени от какой-нибудь простуды или поноса. Какие таблетки пить, ты не знаешь, а Ева тебя лечить не будет. Наоборот. Отравит тебя и сделает из твоих внутренних органов и кожи чучело, чтобы поклоняться ему и преумножать свою женственность, колдовать себе вечную молодость, да?

Как только я чувствую уже почти родной запах подъезда, то меня так и тянет на подобные мистерии. У меня же не одного так? В какой-то степени подъезд – это утроба матери, в которой проявляются самые наши детские…

Ладно, нужно признаться. Я просто пытаюсь отогнать себя от одной страшной мысли.

– Что, если этих самых любимых мною родителей нет дома?

Я буду плакать.

Нет, не так.

Я буду плакать?

Не совсем уверен, что вообще отреагирую. За маму будет обидно, а за папу даже не знаю. Короче, ссыкливой плаксой перед Евой представать нельзя и точка. Как она меня будет уважать после того, как увидит, что я реву из-за того, что меня бросила мама? Меня – взрослого семнадцатилетнего лба. Сверстники в этом возрасте детей рожают, открывают бизнесы и пишут книги. Чего добился я? Я на неделе научился пользоваться компрессором, тля! Заехали с батей на СТО и там мне дали потыкать эту штуковину. Не по моему желанию, разумеется, а потому, что мне такие вещи знать уже надо знать, тыры-пыры…

Надежды на то, что я их найду внутри – нет. Мы никого не встретили по дороге. Мы никого не встретим и сейчас. Я уже мирюсь с мыслью о том, что нас бросили, как нежеланных детей.

– А ты желанный?

Ключ двери поворачивается, и я не могу открыть дверь. Я понял, что только что закрыл её. Повторив в обратном порядке осуществленные операции, я зашёл в мою обитель перманентной тревоги, одиночества и едкого самокопания.

Ева тоже зашла, но она даже не предполагает, что это за место на самом деле. Если бы она могла посудить о благополучии живущих здесь людей, то хорошего бы сказать много не получилось. Дурного тоже. Обычная такая уютная, чисто бумерская хата с зелёными тошнотными обоями, небольшими пространствами и дешёвым ламинатом. Спальная у родители была какая-то вычурно рококошная – в центре стояла кровать, на которой постеснялись бы спать императоры. У меня в комнате всё попроще было. Дешевый рабочий стол, дешёвая кроватка, ковёр с кончеными узорами и два шкафа. Один с тряпками, другой с книгами.

– Пап, мам? – я так отвык к ним именно так обращаться. Если мне чё-то от них надо, то я предпочитаю подойти и тихонько сказать, испепеляя взглядом.

– А ещё ты никогда не говоришь им, что любишь их, да?

– Пап, ты где? – В голосе моем звучала какая-то требовательность и твердая уверенность, что он сейчас где-то здесь магическим образом появится. Батёк очень удивится, что я притащил домой девчонку.

Ответа не было. Безжизненность обволокла.

Ни в спальне, ни на кухне, ни у меня, разумеется, не было ни души.

– И ни одного тела.

Вот как, значит, да. Бросили. Убежали. Испарились. Почему? Куда? Я пошёл в свою комнату, снял бесполезную гитару со спины и сел на кровать в позу скорбящего. Было очень обидно, и я захотел выдавить из себя что-нибудь на подобие эмоций.

Получилось не очень и я, зачем-то, начал вспоминать всё хорошее, что у меня было с родителями. Там много чего было, наверное, но в голову приходила только какая-то мелодраматичная сопливость. Вспомнил, вдруг, как папка учил меня кататься на велике, как мы вместе смотрели трилогию про терминатора, как он не с очень искренним интересом спрашивал, как у меня дела в школе, когда забирал с неё. Вспомнил, как он учил забивать гвозди, готовить яичницу, драться, крутить руль автомобиля и что-то там переключать, нажимать ножками на педали, мне всё это нравилось, хотя не получалось толком ничего. Вспомнил, как мы, смеясь, вместе зимой на снегокате скатывались с горок, как на природе летом играли в футбол…

С мамой я часто хорошо время проводил, но как-то тускло. Типа, она мне принесет фрукты, хотя я не заслужил; мы посмотрели прикольный фильм; я ей рассказал про своего любимого супергероя, и она с любопытством вникала; или она немного смотрела, как я играю в компьютер. Это всё из сознательного возраста. Полагаю, в раннем детстве было гораздо больше, но я тупо не помню. Блин, а не так уж и много воспоминаний, на самом деле. Мы никуда вместе не путешествовали, редко прогуливались по городу, она меня не утешала и не поддерживала. Не потому, что она плохая, а потому, что я ничего не делал, нигде не ошибался и меня не на что было вдохновлять.

Странно да, вроде как, с одним родителем отношения лучше, но жалко одинаково обоих.

– Черт с тобой. А они говорили, что любят тебя?

– Только на днях рождения.

– Часто, однако. Значит, любили.

– Значит, они не уходили по своей воле… Сволочи.

Я всё сидел на кровати и пытался выдавить из себя слезу потому, что мне казалось, что так надо. Я же не мразь бесчувственная. Надо хотя бы для приличия всплакнуть.

Не получалось.

Ну и ладно, Господи. Не осознал масштаб произошедшего кошмара. Ещё допрёт. Я пошёл к Еве. Она ждала меня в прихожей, удивленно осматриваясь и разглядывая фотографии на стене.

– Ну, их нет, – сказал я про потерянных родителей так, как будто не нашёл в магазине любимую пачку макарон, – Пошли к тебе. Может, твои остались.

– А ты один? В семье, в смысле, – я был поражён участием Евы. Она впервые что-то у меня спросила.

– Ну да. Единственный ребёнок в семье.

– А у меня сестра есть.

– Здорово. Похеру абсолютно. Никакого настроения с тобой болтать нет. Паршиво, чтоб я сдох.

Поговорили.

Не вытаскивая отвертки из задних карманов, я закрыл входную дверь, и мы вновь отправились на поиски. Путь лежал в сторону школы, поодаль от которой располагался ТРЦ. Я так понял, что где-то между этими двумя точками интереса живёт моя молчаливая подруга.

Мы вышли на некогда оживленный перекресток, и я по своему обыкновению начал ждать, когда загорится зелёный. Хотел пошутить, мол, какой я дурачок, но передумал. Ева всё также шла сзади. Наверное, она не не хочет разговаривать, а просто слишком сильно переживает, что никого нет.

Мимо нас медленно протекала наша школа. Обычно в выходные кто-то тусил на её территории. Мальчики играли в футбол на стадионе, мамочки выгуливали спиногрызов в детских колясках. Сейчас там никого не было. Безжизненность просто била ключом и уже становилась привычнее и привычнее. Особенно великолепно это ощущение скрещивалось с восхитительным воскресным солнышком. На небе не было облаков, и температура был идеальна для того, чтобы прогуливаться и изучать окрестности.

– Я-то не знаю, куда идти. Давай ты впереди, – предложил я Еве.

– Ладно, – смущенно дала добро она и прошла за меня. То был идеальный момент, чтобы как-то завязать беседу, но я не мог придумать, что можно в такой ситуации обсуждать.

– Страшные сны. Расскажи ей, как тебя сегодня ночью преследовала бабка с топором, а ты с мокрыми штанами от неё убегал. Или как неделю назад ты до кровавой рвоты избивал отца, хотя не хотел этого делать. Может, ты поделишься о том, как злостно «сделал галстук» той девчонке, пока играл с ней в заложников?

От таких мыслях в груди зародилась тревожность и я, зачем-то, начал проигрывать в голове, как буду отбиваться от всяких уродов отвертками.

Мы пришли. Домик у Евы был побогаче моего. Повыше и поновее. Мы, опять-таки, без проблем забрались к ней в квартиру на третий этаж и теперь ждать пришлось мне. Ева быстро скинула обувь и пошла вглубь квартиры. Не зная, сколько я буду столбом стоять у гардероба, я бесцеремонно разулся и нашёл гостевую комнату. Там был маленький изодранный диван, на который я присел, думая, что буду спокойно сидеть и ждать, когда моя несчастная спутница выплачет все слёзы где-то у себя и мы пойдем куда-нибудь дальше.

Кстати, плана дальнейших действий не было и я, как какой-то суперзлодей в своём логове, уселся, закинув ноги и начал, прикидывать, как быть дальше. Каким бы хладнокровным мне не хотелось казаться, мне начала «мешать» Ева.

Я слышал, как она неловко и неуверенно зовёт родителей, где-то ходит, ещё раз их зовёт, но уже с нотами отчаяния в голосе, она зашла в другую комнату, нервно пройдя мимо меня. У неё была покрасневшая кожа вокруг глаз. Она прекратила ходить и начала тихо всхлипывать где-то у себя.

И чё делать? Остаться здесь и ждать, когда она закончит или пойти утешить её? Как её утешить? Я-то думал, что она, как и я, смирилась с этой херней и перенесет утрату достойно. Видать, она с родителями в очень хороших. Меня не надо было утешать, а её надо.

Уже минуты две она у себя в спальне хныкает и не может перестать. Мне дико стыдно. Стыдно, что я пережил такой же опыт не так; стыдно, что хочется ей вытереть слёзы или просто заткнуть словами «Ну нету их, чё рыдать?». К тому же становится немного страшно. Вдруг Ева сейчас возьмет и сделает что-то с собой. Мне одному будет отстойно.

– Да ладно, ща поплачет и успокоится.

Внутренний бесёнок ошибался. Прекращать Ева не хотела. Она по-прежнему сидела в комнате напротив и хлипала. Удивительно, что я из зала это слышал. Она, как будто, специально громко это делала.

– Проверяет тебя. Знаешь же, как бабы любят проверят мужчин на стойкость? Ты проверку проваливаешь. Нет у тебя чувства эмпатии, если не идешь к ней.

Иногда эта гнида говорит дельные вещи.

Но что же сделать? На выбор есть два пути:

Первый – бездействие. Однажды у неё кончатся слёзы и ей нечем будет плакать. Горе отступит, и мы сможем вместе придумать, что будем делать. Плюсы: не надо будет утешать, говорить по душам и заниматься этими гейскими вещами. Минусы: слышать, как эта девчонка рыдает, ужасно больно.

Второй – утешение. Стань для кого-нибудь лучиком надежды и протянутой рукой к спасению – это ведь так приятно, хоть и необъяснимо сложно. Плюсы: пытка чужим страданием закончится. Минусы: есть риск, что Ева ненормально воспримет мою попытку её успокоить и она выгонит меня с криками: «Уйди, тварь. Всё из-за тебя!»

– А из-за кого ещё?

Изначально я склонялся к первому варианту, но каждый страдальческий «хнык», что я слышал, падающей каплей склонял чашу весов к противоположному. Не совсем понимая, что я сейчас буду говорить я пошёл в комнату Евы. Я специально не крался, как крыса, а явно давал знать о своем присутствии, громко вышагивая.

Ева сидела на первом «этаже» двухъярусной кровати и, скорбя, прижимала ладони к лицу, стараясь скрыть от себя одинокий и несправедливый мир, в котором ей не посчастливилось сегодня проснуться. Я присел рядом.

Никакой реакции не было, но я её и не ожидал. Думал, что просто вместе посидеть будет уже достаточно для того, чтобы «начать утешение».

Спустя какое-то время я, морщась и очень не хотя, но в то же время с каким-то горьким сочувствием процедил:

– Мне тоже страшно, Ева.

– Нихера себе. Это искренне?

Ответа не было. Бесконечная утрата и бездонность одиночества поглотили меня. Где-то вдали я слышал хор рыдающих женщин.

Милые нереальные образы тут же покинули меня, и я сказал, зачем-то ещё:

– Мы их найдем.

– Ну ты хороош, парень. Где?

Ответа не было.

Я вспомнил, как однажды холодной весной потерял ключи, пока шёл до дома. Я три раза прошелся до школы и обратно, так и не увидев их. Судорожно вспоминая, где я мог достать что-то из карманов, чтобы эти ублюдские железные ключи могли бесшумно вывалиться, я довел себя до тщедушной истерики. Дома никого не было и родителей ждать пришлось бы долго. Звонить им и сообщать такую неприятную новость мне не хотелось. Истово верив, что меня лишат всех радостей жизни, я решил хранить молчание до последнего. Только сидя у закрытой двери квартиры (в подъезд меня пустил какой-то пацан много старше меня, больше помощи от него не было) я догадался порыскать в рюкзаке и отыскал эти злосчастные потеряшки. Видите ли я забыл, что впервые в жизни, почему-то, решил их туда сложить, чтобы специально не просрать где-нибудь, вот так. Паника совсем выбивает меня из колеи, знаете, да. Я не знаю, почему мне эта ерунда пришла сейчас в голову. Эта бессовестная плакальщица всё не хотела останавливаться и вгоняла меня в такую тоску, что хотелось ей врезать.

– Всё будет нормально, – я решил воспользоваться клишированной фразой, которую, как правило, используют, когда ни черта нормально не будет.

– Ну ты, парень, не в кино же. Хотя давай тогда уж. Иди до конца.

И я пошёл, прикиньте. Взял такой и приобнял своей… Своей рукой! Приобнял мою напуганную подругу за её крохотное плечо. Оно снова уютно уместилось в моей ладони. Я немножко придвинулся к ней и слегка прижался своим телом к ней. Я физически прочувствовал, как две планеты, закончив свой вселенский танец, неизбежно столкнулись друг с другом и взаимно прекратили существование. Кажется.

Ответа не было. Я осторожно гладил Еву и всё ждал, когда она что-нибудь мне скажет. Я этого не дождался, но вместо этого получил, так скажем, другую реакцию. Всхлипы стали тише и реже. Вскоре она убрала ладони с лица и дала посмотреть на её покрасневшее и пугающе личико. Мне было очень стыдно, что я на него пялился, пытаясь найти хоть какую-то искорку успокоения.

Через какой-то бесконечный промежуток времени Ева молча встала и ушла. Я не успел ничего предпринять и тупо ждал, что произойдет дальше.

– Вены резать пошла. Иди лови её трупак.

– Да иди ты сам.

Я услышал, как побежала вода в ванной и сильно удивился. Водоснабжение, оказывается, не отказало, и Ева решила смыть с себя постыдные следы плача.

– Или наполнить ванную, чтобы кровь от порезов не свертывалась. Иди… вылавливай.

Подумав, что лучше не мешать Еве приводить себя в порядок я остался в её комнате. В ней было очень мило. На полках шкафа стояли какие-то грамоты, книжки, фотографии; на полу валялись игрушки; рабочий стол был утыкан всякими заметками, бумажками, картинками, рисунками. Я бы описал, что конкретно там было изображено, но я не шарил. Всякое аниме, абстракции, красивые персонажи непонятного пола в причудливых костюмах, мультяшные животные. Я немного увлекся разглядываем этой вот непринужденной подростковой обстановки. Здесь было самое настоящее убежище для эскапизма, уголок комфорта. Меня даже колола зависть.

– Вот так интересные люди себе обстановку создают. Сразу понятно, что человек творческий и разносторонний. Не то, что ты.

А у меня действительно всё было не так – чересчур аскетично. Из интересного можно было выделить только небольшой беспорядок, который можно устранить минут за пять. Даже обои телефона и рабочий стол ноута у меня ничем любопытным не выделялись. Там были какие-то беспонтовые пейзажи.

Вода прекратила бежать и я вышел на кухню попить водички. Туда же пришла Ева. На ней всё ещё было заметно видно, что она провела последние минут двадцать, нечеловечески страдая. Я совсем чуть-чуть ожидал услышать какие-нибудь скромные слова благодарности, но меня обломили. Очевидно, благодарить было не за что. Взял и застал человека врасплох. Но зато она меня и не наругала. Все делали вид, будто ничегошеньки не произошло.

– Ну… – начал я, сидя за столом со стаканом в руке, – Полагаю, что искать нам смысла нет?

Ева стояла сбоку от меня вдоль столешницы. Совсем недавно также стояли одноклассники на тусовке. Такое аккуратное избегание меня тревожило.

Ответа не было.

– Типа… Связи нет. Записок нам не оставили. Никого больше мы не встретили. Электричества тоже нет, кстати. Хотя вода есть. Они просто пропали… Ты чё думаешь?

Ответа не было. Мне начало казаться, что я словами начинаю злить безучастную собеседницу. Знаете, бывает, когда тебе настолько не нравится с кем-то общаться, а тот, скотина, всё лезет и лезет.

– Падла, чё молчишь-то? Язык проглотила от печали? Вклинивайся в мозговой штурм, твою налево. Что-то случилось?

Ответа не было. Ева просто зависла. Я успел было подумать, что время остановилось и можно творить страшные вещи, но увидел, как красные глазки плаксы моргнули.

– ЕВА?

– А? – по кухне раздалось искреннее удивление.

– Сядь, пожалуйста, разговор есть, – я охренел от собственной деловитости. Меня послушали.

– Как ты думаешь, чё нам надо делать? – из моих уст слетел самый инфантильный вопрос из всех, которые можно было задать.

– Ты настоящая «пусси». Спрашивать у девки совета. Я не знаю, – конечно же, услышал я. В голове начали летать и взрываться всякие мысли, мозг закипал. Самостоятельная жизнь вдруг так резко ударила в лоб.

– Ну, наверное, надо запастись едой, – я вспоминал те немногие «выживалки», которые пытался проходить, – Водой. Так как готовить на плите не получится, надо придумать что-то другое. Попробовать найти других. Как-то дать о себе знать, что ли.

Я ужасался тому объему работ, которые предстояли для поддержания своего существования. Самый максимум, который я способен был обеспечить – приготовить яичницу, а тут надо было ещё и воду чистую достать.

– И прежде всего надо определиться, где мы с тобой будем жить!

Ева равнодушно хлопнула веками.

– Давай у меня. У бати, вроде, газовая плита была. Можно будет разогреть, вскипятить что-нибудь, – мне не пришло в голову, что газовая плита может быть и здесь, – Оки? Собери вещи. И… Ко мне пойдём, а потом в магазин за едой.

– Ладно, – одноклассница выразила полное согласие с моим небольшим планом.

Ева куда-то ушла, что-то упаковывала, собирала, а я вообще не чувствовал никакой охоты что-либо делать. Хотелось смотреть взрослые фильмы и спать.

Как же мне теперь, кстати, доставать «развлекательный контент»? Может, в киосках продается что-нибудь такое или придется включать фантазию?

– Стерлядь! Вот она, проблема зависимых людей. Надо же ещё это как-то скрытно делать, чтобы совсем не пасть в Евиных глазах… А может, она сама этим грешит? Подумать только, да? Два совсем одиноких человека остались наедине и должны будут скрывать друг от друга свои низменные плотские потребности. Наверняка можно будет как-то поговорить с ней на эту тему. Стрелядь…

– Пойдем, я всё, – тихо пригласила меня Ева. Она успела переодеться у себя в спальне и теперь была в джинсовых шортиках и белой футболке с принтом котика. Надо было, скорее всего, сделать какой-нибудь комплимент или типа того, но я не сообразил или зассал.

Очень по-джентельменски взяв её рюкзак, мы пошли до моего дома. Ничего и никого интересного нам не встретилось.

Безжизненность.

Дойдя до квартиры, я люто очканул, когда не смог открыть дверь. Я подумал, что кто-то изнутри её запер, но сразу вспомнил, что сам же её и закрыл. Больше не буду так делать. Воров нет, да и ломящихся зомби тоже. Бояться нечего.

Тоже переодевшись в летнее, мы с Евой пошли в магазин. Нам буквально нужно было лишь перейти через тот самый оживленный переход и сделать пару шагов в сторону.

Магаз был круглосуточный, а потому я не боялся, что двери будут закрыты. Мне всё кажется, что если мы захотим (а мы захотим) куда-нибудь в другое место пойти, то преградой нам станут железные ставни или просто пуленепробиваемые двери.

Внутри было непривычно безлюдно, тепло и немного мрачно. Кондиционер и освещение не работали, а потому местами приходилось немного помогать себе фонариком с телефона, чтобы отыскать нужное. Я взял корзинку и с ней набирал ништяки.

– Вот ведь срань Господня. Уже через считанные дни всё, что лежало в моризильных камерах начнёт неистово вонять. За ними пойдут всякие молочные продукты, а затем и овощи. Надо будет вытащить все долгопортящиеся до того, как магазины начнут превращаться в закупоренные компостные ямы. Хотя… Дожить бы до этого.

В одиночку я натырил быстрозавариваемую лапшу, тушенку, огурчики, воду в бутылках, шоколад и энергетики. Никогда их не пил, на самом-то деле. Просто захотелось попробовать, что это такое. Всё равно никто не пожурит. Ева ходила за мной следом, молчала, что-то вместе со мной брала. Меня не покидало ощущение, что эта дура на что-то обиделась и теперь я наказан.

Мы, наконец-то, закончили этот акт невинного мародерства и прошли мимо кассы на выход. Появилась идея потом отыскать где-нибудь в квартире деньги и оставить пару-тройку тыщ здесь, как бы, в компенсацию. Нельзя же брать что-то и не возвращать? Впрочем, дальше этой мысли ничего и не было. Всегда у меня так. Главное – подумать, что нужно поступить правильно. Поступать вовсе необязательно. Главное, что ты успел подумать об этом. Да простят меня боги магазинов и розничной торговли.

Вернувшись домой уже в третий раз, я, переведя дыхания после безлифтового затаскивания тяжеленной корзинки, отправился на поиски газовой плиты. Я предполагал, что это таинственное металлическое и совсем не порожденное адом котлище лежит на балконе. И я был, как почти всегда, чертовски прав. Надо было только отодвинуть в сторону какие-то доски, мешки и стройматериалы, чтобы найти заваленный пылью искомый артефакт. Кто же знал, что он тяжелый, как чугунная свинья. Только я думал, что вышел, как меня затащили обратно. Страшно изогнувшись, я попытался поднять плиту. Я даже надеялся, что она не шелохнется и мне не придется заниматься её перетаскиванием, но меня обломили. Впрочем, не такая уж она тяжелая.

Дотащив её до кухни, со смаком грохнув её на обеденный стол и, кажется, что-то сломав, я, для чего-то окликнул Еву. Не знаю, то ли захотел похвастаться своей богатырской силой, то ли намекнуть, что надо бы плиту протереть, а это дело не мужское.

Тихо-тихо шлепая голыми ступнями из моей комнаты, Ева пришла, увидела, протерла плиту недалеко найденной тряпочкой.

– Надо теперь её включить, – завороженно смотрел я на черную и блестящую сталь и вслух размышлял.

– Давай, – вновь я услышал полное согласие с моим замыслом. Я покрутил что-то, потыкал и ничего не произошло.

– Если хочешь решить проблему, то нужно просто добавить немного газа, – голос в голове с очень «антифашистским» подтекстом подсказал, что нужно сделать. Я театрально хлопнул себя по лбу и вернулся на балкон. Рядом с чистым от пыли квадратом, который некогда занимала плита, лежали жестяные баночки. Они мне показались очень знакомыми. Я видел их, когда мы с этой плитой редко выезжали на природу. Из них никто не пил, но они были там. Значит, для чего-то использовались. Я с азартом испытателя потряс одну и почувствовал, как в ней бурным океаном что-то плещется. Я не знал, должно ли так быть, но меня это не остановило. Если сейчас мне будет суждено умереть от взрыва, то пускай так и будет. Вспомнился анекдот про вспышку от противопехотной мины… Не повторяйте.

Я весьма непринужденно шёл на свою гибель. Если для того, чтобы поесть заваренного доширака, мне придется поставить свою и не только жизнь, то меня устраивают такие шансы. Вставив в отсек открытую баночку, я начал снова крутить рычажок. Делал я всё быстро и как-то без сомнений. Сбоку от меня стояла Ева и, наверное, про себя молилась, чтобы не херануло.

Не херануло.

Перекрещенный дырчатый кружок плиты воспламенился синенькими красивыми огоньками. Они источали приятный жар. С голливудской усмешкой я глянул на свою «подругу» и захотел что-нибудь выпалить, типа: «Гефест бы гордился мной» или «Началась эпоха огня» – вместо этого у меня заплелся язык, и я просто сказал: «Нормально».

Ответа не было. Я заслужил лишь кивок и микроскопическое поджатие нижней губки.

Я, нисколько не обиженный таким равнодушием, наполнил кастрюльку, поставил её греться и начал ждать. Самое тупое, что можно делать во время готовки – ждать. От этого очень сильно хочется есть и все процессы происходят нарочито медленно. Впрочем, от ожидания я пришёл к сожалению. Мы забыли взять в магазине побольше неиспорченных овощей. Можно было бы сделать салат. Мама всегда делала салат, когда готовила на выходных.

Я даже уже успел забыть про неё, как странно.

Зато я вспомнил про наш холодильник. Он всегда полон каким-то люто несъедобным, как мне кажется, хрючевом, от которого теперь строго необходимо избавиться. Внутри лежала свиная нога, холодец под пластиковым куполом для торта, помидорки, айран, всякие соусы и, вишенка на торте, батин суп. Вы же знаете эту историю про батин суп, от которого обои отклеиваются… Я взял помидорки и торжественно поклялся, глядя на китайские магнитики, что уберу этот кошмар сегодня же.

Мне пришлось впервые в жизни что-то порезать ножом, кажется. Мне он показался тупым, но другой брать было откровенно лень. Когда я закончил, вода на плите вскипела, я отключил огонь и нежно полил уже приготовленные и удобренные куски «дошика». Впервые за много месяцев по кухне раздался этот отвратительно-пленительный запах специй и пластика. Нутро так и просило жрать. Той же кипяченной водой я наполнил кружки, рассчитывая потом устроить небольшое чаепитие.

– Ева, иди кушать! – сегодня происходит настоящий день открытий. Я впервые кого-то позвал есть собственно приготовленное… Не знаю, как это назвать. Из моей комнаты начал слышаться прелестный топоток. Так странно, что мы даже не поговорили о том, что будем готовить в пищу и будем ли вообще есть. Это потому, что я не спросил или потому, что Ева слишком постеснялась противиться моей воле?

Спишу это равнодушие на горечь утраты, печать которой всё ещё не спадала с мордочки этой тихой девчонки.

– Бич пакет ей точно поднимет настроение, красавчик. Гляди, щас до потолка прыгать будет.

Мы в гробовой тишине хлюпали лапшой. Иногда хрустели огурцами или чавкали помидорами. Ну, я точно. Ева как-то аккуратнее меня ела. Знаете, особенно непривычно было принимать пищу без какого-то постороннего шума. В детстве я кушал под вопли телевизора. А уже в сознательном возрасте (сейчас (?)) начал принимать пищу только после того, как найду интересный видос. Надеюсь, что привыкнуть к тишине будет несложно.

– Чай будешь?

Ответа не было. Я увидел лишь едва заметный кивок и поставил на то, что это «да». Закончив гнусную трапезу, я начал топить в кружках пакетики с чаем «Аллах». Вроде, он так назывался. Убрав две одноразовые посудины со стола, я положил кружки и начал копаться в рядом стоящей конфетнице. Там лежали сухари, халва и дешевые леденцы. В основном, это употреблял батька, но леденцы были моими. Я их достал и принялся, аппетитно шурша, распаковывать. Еве конфетница не была интересна. По идее уже в который раз наступил момент, когда, в принципе, можно было бы начать увлекательный диалог, но идей, чё б такого сказать не было. Спустя пять глотков меня надоумило:

– Дальше как будем?

Ответа не было.

– Мне настолько нравится этот чай, mon cher. Не хотела бы отрываться от него. Дай насладится безмолвием, – собственно, мне самому пришлось ответить. Почувствовал себя нашим учителем обществознания, который у всего класса спрашивает и всегда сам отвечает, проглатывая обвинения в тупости.

– Надо в какое-то людное место сходить. Там по любому кого-нибудь встретим. Или по пути. Если не получится, то… В центр съездим. Или пешком пойдем.

– Съездим? – меня, оказывается, слушали, хотя по пустому взгляду Евы так сказать было нельзя.

– На папиной машине. Он меня немного учил. Хотя, наверное, не выйдет ни фига. Не факт, что ключи от этой штуки не пропали вместе с батей. И машины я, кстати, тоже не видел. Может, он на ней уехал.

Ответа не было.

– Прогуляемся до ТЦ?

– Зачем?

– Да просто. Возьмем там свечки, фонарик, газовые баллончики, ещё что-нибудь, – я очень сильно хотел скрыть свои корыстные интересы, но врать не умел. На самом деле мне хотелось что-нибудь стыбзить. Ну или просто подержать в руках и попользоваться. Новый телефон, джойстик, набор «Лего»… Эх!

– Ладно, – уже в третий раз за пару часов я услышал это прекрасное лаконичное словцо и неистово захотел вбить его в зубы этой неразговорчивой мадам.

– Ева, всё нормально? – мне хотелось спросить, но я знал, что мне ответят или «Да», или «Нормально», если ответят вообще. Да и смысл такой херней интересоваться, если всё ненормально. Родителей нет, кормят дошираком, в школу не надо, интернета нет. Депрессия. Я неожиданно решил козырнуть:

– Может вечером поделаем что-нибудь?

– Что?

– Ну, я «хэзэ», – я и правда был «хэзэ». Я обычно читал или смотрел тиктоки. Короче, занимался какими-то вещами, не требующими взаимодействия с другими людьми. Надо было придумать что-то не подразумевающее использование электричества, а это оказалось невозможным, – В настолки поиграем или… Э-э-э.

– Ну давай, хорошо… А у тебя есть?

– Н-нет, а у тебя? Можем в ТЦ взять, – на меня очень осуждающе посмотрели.

– У меня есть. На обратном пути зайдем.

– Но… – теперь уже соглашаться пришлось мне.

Мы в тишине допили чай, я (не в первый раз в жизни) убрал со стола и мы, не промолвив и слова, пошли до ТЦ. Безжизненность не покидала нас.

Почти за домом Евы располагался здоровенный такой футуристичный белый кубик с окнами на некоторых этажах. Перед ним стоял легион автомобилей обращенных в разные стороны света. Я тут же вспомнил, что забыл глянуть отцовскую колымагу у нашего дома. Вместе с неприятным воспоминанием зародилась сладостная фантазия – угнать тачку. Я столько раз делал это в видеоиграх и так много видел, как это делают герои кино, что, кажется, будто в этом ничего сложного и нет. Головой я понимал, что моё заведомое превосходство ничего не стоит и я даже не уверен, что смогу завести двигатель, но пускай это прелестное чувство останется со мной ещё немного.

Вообще, «заведомое превосходство» – губитель всяких начинаний. У меня-то уж точно. Столько всего я бросил просто потому, что со стороны казалось, типа, ничё сложного, а на деле… Наверное, это как-то по-другому называется, но я пока не отыскал это понятие в школьной литературе. Видишь, как люди в интернете подходят и уверенно говорят с так называемыми женщинами и думаешь, что это ничего не стоит – повторить. Но как только ты видишь полные безразличия и какой-то изящной ненависти женские глазёнки, то всякое стремление казаться альфой куда-то драпает. Или, например, смотришь, как человек полсотню раз отжимается. Ещё с такой непринужденностью. Думаешь, а я чем хуже? В итоге не можешь и пятнадцати сделать. Руки начинают, как стиральная машинка, трястись. Сейчас такая же ситуация. В кино все герои налаживают контакт уже через пять минут после знакомства. Иногда они даже хотят… Воспроизводится. И делают это! За пять минут… С этой моей невольницей не получается нормально поговорить уже два часа.

– Я настолько противен?

– Ты даже не представляешь.

Я не понял, сказал ли я это вслух, но потом забил. Меня всё равно не слушают.

Хотелось увидеть что-то необычное, выбивающее из колеи. Типа, брошеные на полпути автомобили, следы уличных беспорядков или толпы мародеров. Сразу бы стало яснее, что именно произошло и остались ли мы вообще одни. Ничего не было. Просто кто-то к этой весьма замечательной картине мироздания забыл добавить людей.

И ещё эта молчит.

Без каких-либо трудностей мы попали внутрь центра. Меня сразу поразило отсутствие музыки, полумрак и убийственная безлюдность.

– Давай сразу в супермаркет за нужными вещами, – обернувшись к сзади идущей, я очень уверенно предложил. Услышав одобрительное «ага», я мысленно выругался и начал идти во тьму неосвещенного магазина. Он, как бы, стоял немного отдельно от центра и представлял собой здоровенный такой склад без окон. Я включил фонарик на телефоне и мысленно попросил кого-то, чтобы зарядка не кончилась. Меня захлестнул вайб древнегреческого мифа про минотавра, который в лабиринте наводил страх на беспомощное людское мясо. Если чё, то оставлю здешнему чудовищу Еву. Я у мамы один всё-таки. Тем более кровь невинной девы должна быть ценнее той же крови, но принадлежащей юноше…

Я минут пять ходил не в тех отделах и страшно матерился, не понимая, по какой логике размещены товары. Мои ноги начали сами меня судорожно нести вперед, и я услышал уже знакомое:

– Стой! – Ева за мной не поспевала и, очевидно, подумала, что я хочу сбросить хвост. То бишь, её. Она взяла меня за руку, заставив моё сердечко сделать сальто, и мы вместе начали искать фонарик. Признаться, я больше не очень хотел его найти. Появилась сентиментальная хотелка – дальше держаться друг за друга и непринужденно прогуливаться. Это так непривычно и мило. Даже и подумать не мог, что мне понравится.

Мы ещё несколько минут безрезультатно слонялись вдоль стеллажей, и я про себя составлял список всяких вещей, которые можно было бы реквизировать. Оказывается, у нас дома столько всего нет. Когда я нашёл отдел с электроникой, то взял два фонарика и пошёл искать батарейки. Нашим рукам пришлось расстаться, но, в принципе, держаться уже и несильно хотелось из-за вспотевших ладошек. Свечки и батарейки мы нашли быстро. Выйдя с награбленным в светлый коридор, я вставил пальчиковые патроны в обоймы, выпил заранее взятую водичку и всмотрелся в едва заметный гигантский стеллаж с темно-зелёными бутылками, под которыми наверняка красовались ценники с четырёхзначными цифрами.

– Блин, как думаешь, а если мы снова напьёмся, то сможем вернуться? – меня даже не переспросили, а только приоткрыли глаза в немом вопросе, – Ну смотри… Мы выпили этого «Егера» и оказались здесь. Совпадение? Возможно! А возможно и нет. Стоит попробовать, как считаешь?

– Можно, – «я ей десять, а она мне слово».

– Давай походим здесь, посмотрим что-нибудь? – меня удостоили едва уловимым кивком, и Ева пошла впереди меня, в нежелании со мной разговаривать.

Мимо нас начали плыть кондитерские, аптеки, магазины одежды, сервисные центры и магазины электроники. На последние я смотрел с особым искушением и трепетом. Там стояли новые самокаты, игровые кресла, высококачественная гарнитура… Бери, не хочу! Но я очень боялся, что, на самом деле, это такой розыгрыш. Я сейчас подойду, залутаю и тут такие: сигнализация, оцепление, собаки и мигалки. Скажут, что проводили общественный эксперимент и: «Пройдемте в отделение, молодой человек» – так смешно, буду поступать не потому, что так правильно, но из-за боязни справедливого наказания. Короче, я даже туда заходить не буду, слишком стрёмно.

Ещё рядом с нами неспешно так протекла точка по продаже электронных сигарет и мне пришлось давить в себе искушение, чтобы перепрыгнуть через стойку и начать вдыхать в себя всё, что там не прибито. Не срываться в компании с другим человеком было куда проще. Когда мы обошли эту шайтан-лавку, я и забыл про свою забытую страсть к сладкому дымку.

Мы вышли к холлу ТЦ. Посередине стоял фонтан, детская площадка. Рядышком располагались эскалаторы, а за ними два ряда фудкортов, вдоль которых рассыпались столы и стулья. Они не были задвинуты или подняты. Казалось, что за ними уже совсем скоро будут засиживаться посетители. Теоретически, можно было бы что-нибудь приготовить самому, было бы электричество и понимание того, где что лежит, но есть пока не хотелось. Глядя на пролеты второго этажа, я вспомнил, что на нём есть книжный. Я тут же загорелся.

– А давай в книжный, Ева? Хочу там кое-что посмотреть, – под «посмотреть» я имел в виду, разумеется, «украсть». Протеста я не услышал. Пришлось ножками подняться по эскалатору, и мы очутились рядом с заветным букинистическим: «Заходите, пожалуйста», – гласила надпись над дверьми.

– А мы зайдём, закачаетесь.

Кто-то специально открыл для нас двери, и мы без проблем вошли в обитель знаний и прикрытых переплетами истин. Пришлось впервые воспользоваться фонариком, к слову. Я без лишних прелюдий ломанулся к отделу с графическими романами. Как у нас в русских деревнях говорят – с комиксами. Типа, книги, которые нам настойчиво предлагает приобрести учитель по литре, мама мне покупает, но интереснейшие образчики современной литературы, а уж тем более супергеройку – ни за что на свете. Дорого, якобы, и безвкусно. Щас я закрою этот маленький гештальт и заодно найду себе развлечение на несколько часов. Мне всё хотелось прочитать книжку по одной «хардкорной» видеоигре. Я её вдоль и поперёк прошёл, но всё равно до конца не понимал, что там произошло в глобальном сюжете. Плюс, мне дико нравилась эта эстетика, типа: средневековье, магия, вездесущая старуха-смерть и витающая загадочность. На полках валялсь уже никому не нужные комиксы про голливудских суперов, какие-то даже были про питерских суперов, но они тоже не особо людей интересовали. Там же лежали книжки с картинками по истории России, иллюстрированными Евангельскими сюжетами и куча всякой не вписывающейся, казалось, в тему графических романов коньюктурщины. Вроде, это так называется.

Тяжко вздыхая, я мотал лучом света влево-вправо, но с одной стороны начиналась «манга», а с другой ничего не было – бездна. Немножко обидевшись, я начал свое любимое занятие в книжных магазинах – разглядывать книги, которые прочитал не на физическом носителе. То есть, прослушал в аудиоформате или как электричку (электронную книгу). Всё-таки есть в ощутимом весе и шелесте страниц какая-то особенная магия, да? Держишь такой прочитанную книжку и думаешь про себя: «Какая она, оказывается, здоровая-то. Вот мне было бы неудобно её читать на переменах» – или похожую чушь. Есть у меня такой «гилти плежар». Кто-то покупает и не читает книги. Ну а я раз в месяц прихожу, чтобы погладить их своими красненькими глазами и уйти, характерно шепча, какие конские ценники нынче задирают книгопродавцы.

Пока я безрезультатно рыскал, не прикасаясь к стеллажам, Ева что-то таки оттуда выцепила, но вскоре положила на место – какую-то боевую вещь про гигантских мясных роботов или что-то в этом роде.

– Чё, не нагшла? – с тоскующим разочарованием спросил я.

– Ну, нашла… Пока не буду брать.

– Почему?

– Я же без денег…

– О-ХО-ХО, ЧТО, ТВОЮ МАТЬ? МЫ ЗДЕСЬ ПРИШЛИ НЕ ПОКУПАТЬ ЗА ДЕНЬГИ, А ПРИСВАИВАТЬ. БЕРИ И НЕ БОЙСЯ. ПРОДАВЦАМ НЕ УБУДЕТ, А КОРПОРАЦИЯМ НАНЕСЕТСЯ КОЛОССАЛЬНЫЙ УДАР. ВИН-ВИН. Да я думаю, что никто не обидится, если ты одну книгу возьмешь. Теперь это ничье, полагаю, – я сквозь полутьму был атакован немым осуждением, – Ну… А если всё обернется, то вернешь, объяснишь ситуацию. Чё такого?

Книжку Ева не взяла и пошла на выход. Я полный решимости и какой-то хулиганской вольности быстро нашёл томик, который только что не до конца впихнули в ряды белых переплетов.

– Ну… Зачем? – жалостливо спросила девчонка, ждущая у дверей.

– Я же вижу, что ты хочешь. Свою книжку я не нашёл, а у тебя получилось. Хоть ты хорошо время проведешь, – Ева сдалась и очень неловко запихнула приобретение в рюкзак, – Да и, как бы, что такого. Мы у… нанесли ущерб в восемьсот рублей, наверное. Смешно! Были бы мы, как эти мародеры из заморских стран, то вынесли бы телевизоры там, мобилы. А мы с тобой книгу утащили! Книгу!

Мы уже спустились на первый этаж и начали просто бесцельно прогуливаться. Я хотел добавить к своей речи, что за такое по закону ничё серьёзного не предполагается. Три тыщи рублей есть три тыщи рублей. Но я уже достаточно себя выставил подонком, а поэтому заткнул свой рот.

– Ты тоже можешь хорошо время провести, – неожиданно инициативу проявил не я. Сначала запутался, что Ева имеет в виду и нет ли в этом предложении эротического подтекста.

– Как?

– Ну… У тебя тоже книги есть. Я видела.

– А, это. Там классика, в основном. Что мне она. Я посовременнее хочу.

– Классика тоже хорошая.

– Да я не спорю, но просто, кажется, что, всё-таки, это неправда, что эти вещи будут актуальны прям всегда-всегда. Хочу реально актуальное – впервые в жизни мне с кем-то удалось заговорить о литературе без заведомо проигрышной позиции ученика и неначитанного балбеса. Во мне проснулся ранее невиданный интерес.

– Почему?

– Ну… – вот и начались сложности. Приходится доказывать свою позицию, а из аргументов у тебя только два хлипких тезиса, – Есть «Отцы и дети» Тургенева. Он хоть и про вечные, типа, отношения и недопонимания писал, но всё же ещё и рассматривал нигилизм, как популярное явление среди молодежи. Сейчас-то не так.

– Ты прав, но… Если вместо нигилизма поставить любую другую идею, которая сейчас популярна, то получится то же самое произведение с таким же смыслом. Тут нигилизм… Это не сосредоточение всей проблематики, но инструмент для рассказа истории. Так, что ли.

Я охренел.

Меня победили в споре, который даже не успел начаться.

Меня победила девчонка.

Мне захотелось, конечно же, вспомнить, что-нибудь похожее из примеров, типа, актуальное только для своего времени, но у меня не вышло. Долбаные Толстой и Гончаров. Как же хорошо, стревецы, писали. В жизнь, как в воду глядели.

– Я об этом не думал, – со страшным стыдом признался я.

– Я тоже, ха-ха, – она впервые рассмеялась. По пустому коридору ТЦ прокатился нежный смешок.

– Как это?

– Нам на вебинарах рассказывали. Почему классика на то и бессмертная.

– Вебинарах?

– По литературе.

– Ты чё, сдаешь её?

– Угу, – у меня неожиданно нашёлся товарищ по несчастью. Я тоже её сдаю, но никакие вебинары не посещаю.

– Я тоже сдаю!

– О, круто.

– Среди наших же никто не больше… на это не обречён?

– Я не знаю.

– Значит, мы вдвоем.

– Ага, – разговор затух. Я был настолько преисполнен хорошим общением, что меня хватило только на минуту.

– И куда потом? – двусмысленно спросил я, осознав, что мы уже дали половину круга.

– Не знаю конкретно. Хочется в издательское дело или на край – учителем литературы.

– Здорово, – я бы тоже рассказал, зачем сдаю эту херобору, но я пока не придумал, – Тоже, наверное, на педагога пойду. У нас это – поступление последнего шанса.

– Что?

– Ну… – я скрестил свою мысль с понятием «оружие последнего шанса» и получилась кринжатина, – Если никуда больше не получилось, то идут в пед.

– А, ну да.

– С-сама хочешь или заставляют?

– Сама.

– А кем в детстве хотела стать?

– Ветеринаром.

– Почему передумала?

– Не знаю.

– Грустно! Я хотел пилотом быть. В гражданской авиации.

– М-м-м, – диалог закончился. Опять. Я понял, насколько я беспомощный и неинтересный собеседник. Было бы иначе, то я несомненно бы нашёл что обсудить ещё, а так я всё залажал, оставив себе в наказание только односложные ответы. Что пошло не так?

– Что со мной не так?

Неожиданно пришло осознание того, что диалог по сути представляет собой эдакую кооперативную игру с хорошо подточенным геймдизайном. То есть, успех прохождения зависит не от умения играть отдельно, но координировать действия совместно и помогать друг другу. Если один «руина» – то до конца не дойти… Кто руина среди нас двоих?

И кто автор той цитаты, египетская сила? А почему бы…

– Ева! – я буквально выдернул девочку из своих мыслей. Интересно, что она меня по имени ни разу не назвала… – Я сегодня вспомнил цитату одну, но не смог припомнить автора. Поможешь?

– Попробую… И?

– Щас вспомню, секунду. Короче, там про жизнь, которая подражает искусству и про искусство, которое имитирует жизнь. Чё-то такое.

– Уайльд, наверное. Читал «Портрет»?

– Ага, – я охренел уже во второй раз, – Читал. Тот который с этим… Торжественным именем. Оскар.

– Верно.

– Откуда ты знаешь? Ну… Цитату?

– В тик-токе видела, похоже. Не в книге вычитала, точно, ха-ха.

– Во как, – не помню, чтобы мне это попадалось там, – Ты врешь. Я автор этой цитаты.

Шутливая мысль навела меня на неожиданное философское измышление – а что, если пропали не остальные, а только мы вдвоем? Дескать, наш мир существует себе и нормально. В нём не хватает нас, но до этого есть дело только четырём-пятерым людям… На самом деле в небытие канула только наша скромная чета. Существуем во вселенной, размером с бутылку и ничего.

– Ты вообще задумывался, что произошло? Говоришь, «единая картинка сформировалась», но эта картинка размером с дюймовый экран старой «Нокии». Дальше-то что? На парковке стоят автомобили, магазины не заперты, но спали мы ночью. Эта магическая пропажа всех вокруг не могла произойти в это время, иначе мы бы никуда не смогли попасть. Если никакой магии не было, то почему ушли вообще все и зачем оставили на растерзание свое имущество. Вдруг они ещё квартиры не заперли, а? Почему есть водоснабжение, но нет электричества? По идее две эти службы должны отрубиться вместе, либо не отрубаться вообще. Если люди расчудесным образом пропали из реальности, то как они это сделали? Если человек ехал в это время в автомобиле и настал его час, то он вместе со своим ведром куда-то делся? Куда? Энергия не может деваться в ничто. Значит, что где-то существует огроменная такая котлетка размером с Пекин, состоящая из людского фарша и алюминия. Столько вопросов и нет ответов. Столько вопросов и ничего не понятно. Господи, за что ты так со своими неразумными детьми? Почему я остался с этой нелепой девчонкой, которой я даже не нравлюсь? Почему не с недоделанной блудницей Лёлей. Убил бы её и… А эту мне жалко как-то трогать даже. Есть ли кто-то ещё? Когда это всё закончится? У кого спросить? Дерьмо.

– Что ты вообще думаешь? Об этом, – я, как фокусник помахал руками, изображая все сущее вокруг нас.

– Не знаю.

– Да я тоже не знаю. Но есть же идеи?

– Есть, но только странные. Был один мультик старый… Там один мальчик оказался тоже, как мы. Я не помню, что с ним в конце произошло. А узнать сейчас никак… Может, он спал. А может это наваждение такое было. Ему надо было что-то сделать, чтобы спастись… Он мне не нравился. Я видела его один раз всего.

– Мальчика?

– Нет, мультик, – я захотел пошутить, а мне серьёзно ответили. Вот что мне с ней делать?..

– Стоит попробовать повторить то, что мы сделали вчера. Типа, снова выпить и тогда вселенная даст ещё один оборот и нас выкинет обратно.

– Возможно.

– Но это будет как-то тупо, да? Перед нами, походу, глобальная цель стоит какая-то. Мы с тобой в чистилище попали или вроде того. Напиться будет мало. Ну… Выяснится, наверное. Сами поймем.

– Угу…

Обсуждения злободневки мне надоели и мой взор пал на протекающий мимо нас бутик одежды для модной молодежи – «Внешка». Или как-то так. Он, зачем-то, ушёл из нашей страны. Вернуться не обещал, но вернулся. Не подумайте, что мне это интересно и я за этим следил. Столько интересных новостей узнаешь, пока невольно подслушиваешь одноклассниц на перемене.

– Давай зайдём, посмотрим, чё там есть? – я почувствовал себя эдаким спонсором толстосумом, который решил побаловать свою пассию новой горой тряпья, которое будет надето раз или два. Сам я ни разу одежду себе, конечно же, не покупал и занятие это очень не любил. Прямо-таки презирал.

– Давай, – от нечего делать, Ева дала согласие и, почему-то, спросила, – Одежду здесь берешь?

– Вообще нет, но знаю, что здесь что-то крутое продается, – я достал фонарик и для вида начал рассматривать ассортимент. Атмосфера царила удручающая. Здесь должны, шушукаясь, ходить и выбирать себе прикиды тинейджеры; должен играть какой-нибудь «пап-рак» или «хип-хап»; в конце концов, должен быть яркий свет, заставляющий забыть облик солнца и потерять счет времени. Ева сразу ушла куда-то в дебри, но я за неё не переживал, ибо магазинчик был небольшой, и чтобы потеряться здесь, надо было бы ослепнуть и оглохнуть разом.

Одежда действительно была, типа, модной и такой из себя бунтарской, хулиганской. Ничо непонятно, но выглядит как-то круто. Я в этом не понимаю, но разница с одеждой, которая была у меня в шкафу, чувствовалась заметная. Ощутил себя сельским пареньком, впервые в жизни попавшим в какой-нибудь ночной клуб.

– Может, тоже себе чё-нить взять? Хотя, как известно, сколько жигули не тюнингуй, мерсом не станет.

Среди ряда долбанутых футболок с непонятными надписями, топонимикой и какими-то закосами под уличные граффити я нашёл очень милую и, почему-то, близкую по душе. На ней было готическим шрифтом белым по-чёрному написано «Tosk». Минималистично и без излишеств. Я тут же захотел её напялить, но чуткими пальцами ощутил в ткани что-то твёрдое.

– Антиворовская защита, my friend. От таких маргиналов, как ты.

– Сейчас снимем, никто и не узнает. Ей себестоимость пятьдесят рублей. Всё равно ребёнок в какой-нибудь Камбоджии сшил за пару центов.

Я пошёл к кассе и зашёл за стойку. Недолго рыскав, я нашёл серебристую шайбу, с помощью которой, кажется, снимают такие вот… Пломбы? Клипсы? Замки? Не очень ловким движением я не с первой попытки освободил одежду от оков. Даже успел подумать, что можно не пытаться снять, если не выйдет. Всё равно никто не увидит. Захотелось поделится радостной новостью.

– Ева! Я эти… Бирки защитные снимать научился. Если захочешь что-то прихватить, то можешь сюда идти, я помогу.

Ответа не было.

Я, удивленно покривлявшись, снял свою стрёмную выцветшую футболку с «Мстителями» состава 12-го года и надел новенькую. Она как раз сочеталась с моими дешманскими домашними чёрными шортами. По крайней мере, так казалось в полумраке магазина.

– При плохом освещении всё довольно-таки симпатичное, согласись?

Я пошёл искать свою няшку-потеряшку. Долго этим заниматься не пришлось, так как я увидел мерцание в одной из примерочных. Там была либо Ева, которая при свете фонарика с телефона что-то примеряла, либо суперзлодей Электро, который решил материализоваться здесь и начал неистово искрить и светиться.

Оба варианта меня одинаково устраивали.

Я повторил своё открытие чуть громче, постепенно приближаясь к паранормальной кабинке.

– Хорошо! – услышал я несколько запуганную Еву.

– Может зайти к тебе? Подскажу, что лучше сидит.

А ведь реально. Можно подойти и бесстыдно подглядывать.

Мне стало стыдно от таких мыслей, но я далеко не отходил. Вдруг всё-таки что-то увижу, но это будет уже по случайности. Я ненамеренно.

Я виновато стоял, ждал чего-то, краснел и смотрел под ноги, а иногда за ширму. Удивительно, что на ней не было «театра теней». Физика как-то благочестиво решила не работать или эта хитрая девочка как-то со знанием дела поставила телефон. Спустя какое-то время она вышла из примерочной, спрашивая: «Нормально ли сидит?».

На Еве теперь были белые кроссовки (откуда она их достала?), такие же белые чулки, юбка и топик. Вместе со светлыми волосами нарисовался образ такой умилительной «Трад вайф». Ну настоящий ангел, спустившийся с небес. Я очень уважительно поджал губы и показал большой палец. Единственное, что портило весь «лук» – черные бирки и ценники.

– А со своей футболки ты сорвал ценник? Умник глазастый.

– Не думал, что ты п-примерять что-то будешь.

– А вот, – что-то неуловимо изменилось в этой забитой и молчаливой девчушке. Она на секунду стала увереннее, наглее и привлекательнее. Неужели внешний вид так влияет на поведение? Не, мне всё очень даже нравилось. Просто немного некомфортно видеть, как кто-то становится лучшей версией себя без особых усилий, а тебе даже на улицу выйти тяжело – повод нужен.

– Насчет книги ты переживала. Денег, типа, нет, – я решил очень по-родительски, но как-то безобидненько упрекнуть в лицемерии.

– Ты меня переубедил, – Ева сказала это с хитростью ещё маленькой лисы и аккуратно закрутилась, красуясь новой одежкой. Она заставила моё нутро трепетать. Я, как будто оказался в центрифуге и сейчас меня размажет по стене этой вот нежностью и женственностью. Очень приятно. Не удержался.

– Красотка.

– Спасибо, – она, очевидно, получила, что хотела и удалилась за шторку.

Я уже не захотел по-извращенски подсматривать и просто отошёл к кассе, отдирая забытый ценник со спины. Перед глазами у меня теперь будет стоять эта картина: маленькая милашка в белом кружится, рассекая воздух краем юбки и как-то странно отпечатываясь в глазах. Обычного света нет и на неё направлен луч фонаря, который отражается в сзади стоящем зеркале. Как бы, она существует в двух мирах. Не жизнь, а настоящий музыкальный клип.

Пока я всё это очень глубокомысленно пережёвывал своими извилинами, Ева успела переодеться и подойти ко мне. Я хотел сам взять у неё белые шмотки и уже руки протянул, но она стеснительно мне их не доверила и сама пошла искать, как их откупорить. Покончив с этим нетрудным делом, она пошла к выходу.

– Не будешь надевать? Ты в этом очень красивая. Так бы на тебя и смотрел, Ева. Надень. Надень.

– Нет. Вдруг кого-нибудь увидим, а я такая нарядная, – такой логики я не понял, но спорить не стал. Ко мне вернулась неразговорчивая замухрышка в кринжовой футболке и джинсовых шортах.

– Домой тогда, наверное, пойдём?

– Наверное.

– И к тебе ещё заглянуть надо. Настолки забрать?

– Ага.

– А потом к Темычу. Там выпьем и попробуем вернуться?

– Да.

– Может… Есть какие-нибудь идеи, там. Предложения?

– Да нет особо, – меня задолбали эти односложные ответы, и я решил, как меня папка учил, спросить «в открытую».

– Какие у тебя с родителями отношения были? Ты очень тяжело это всё восприняла, – обычно в моих ситуациях спрашивают про самочувствие, увлечения, какие-то не травмирующие детали биографии, но я решил поступить очень кровожадно и бестактно.

– Мудак.

– Ну… – я, кажется, сейчас её до слёз доведу, – Папа с мамой очень добрые. Папа иногда строгий, но не перегибает. Мама всегда поддержит, успокоит… Я вот в прошлом году двойку по химии получила. Она не стала с учителем разбираться или куда-то жаловаться. Села со мной, прочитала учебник, сама поняла и объяснила. Не сразу. Пару вечеров понадобилось. Контрольную я потом переписала и всё хорошо. Папа даже хотел к репетитору меня отдать, но мама его наругала, сказала, что родители должны своим примером детей вдохновлять и не должны откупаться и бросать их к кому-то. Вот… Я из-за сестры, наверное, больше переживала. Я люблю её сильно. Она на меня, как на старшую смотрит. Я её вдохновляю, и она меня. Не без ссор, конечно, но это… Мелочи.

Я слушал и немножко неприятно про себя охреневал. Вспомнил я ту контрольную сраную. Все из-за неё тогда полегли почти. Столько вони было и плача. Тоже на два накалякал, но во второй раз я у Ваньки списал просто. Я на него так жалостливо посмотрел, он отказать не смог. Скинул решенные уже кем-то из параллелей варианты, и я наскреб на «хорошо». Даже родителям не говорил. Знал, что застыдят, отберут что-нибудь и я буду на диване сидеть, скрестив руки, проклиная препода. И я это не фантазировал, а лишь воспроизводил, так сказать, в памяти уже имеющийся опыт.

– М-м, – я захотел односложно отомстить, но не на ту нарвался.

– Её Аня зовут. Она в шестом классе учится. Мы с ней недавно в деревню ездили к бабушке, и она там подружилась с такими же приезжими детьми. Очень мило дружила. Был там один мальчик…

Я перестал слушать. Я устал.

Не, я реально не привык, чтобы мне так полноценно, ёмко и подробно отвечали. Издержки отшельничества.

Вот оно как, да? Женская логика и бесконечный трёп. За две минуты ощутил. Про одно спросил и услышал удовлетворительный ответ, но этого оказалось мало. Всё-таки не только во мне живет необъяснимое желание потрындеть. У меня-то оно скромное. Максимум пару предложений могу сказать в ответ и мне хватает, а кому-то вот и целого абзаца недостаточно. Ладно бы она ещё интересно повествование вела, с задором, но такой нудятины я не ожидал.

– Полагаю, иногда молчание – лучший выход. Не надо наказывать своей компанией других людей.

Впрочем, нельзя сказать, что я вообще не слушал. Я поддакивал, кивал, говорил: «Жесть» и «Блин» – всё. Что-то интересное, может, и было, но меня охватило ощущение, что любой хоть сколько-нибудь подготовленный пятиминутный видеоролик на любую тему будет гораздо увлекательнее и информативнее, чем то, что мне пришлось пережить. И ради вот этих «интересных» историй люди встречаются и болтают? Какие же дебилы, ей богу. Хотя я же, опять-таки, не могу сравнить.

Безжизненность заиграла новыми красками. Если до ТЦ она была насыщена тишиной, какой-то пугающей умиротворенностью и спокойствием, то теперь она дополнялась каким-то жужжанием в левом ухе и редкими ответами из моих уст. Всё не терпелось дойти до Евиного дома.

Под скучный бубнеж мы добрались, поднялись к ней на квартиру и, наконец-то, разлучились. Я пошёл на кухню пить водичку, а Ева в пакеты собирать настолки.

– Если играть в них будет так же скучно, как слушать её рассказы про шизо-бабушку и глупенькую сестру, то я сожгу эти коробки к чертовой матери и уйду в лес.

Быстро собравшись, мы вновь отправились в путь. Я бы хотел спросить, во что мы будем играть, но даже если бы получил ответ, то всё равно бы не понял. Я в настолки играл только с родственниками – в «Монополию» и «Уно». В первую играть не получалось потому, что мы либо начинали ссориться, либо один засранец успевал закупить все «жэдэ» пути и коммуналку, что вело к неминуемому превосходству и грязной победе. Впрочем, благодаря этой игре я теперь понимаю устройство рынка и не верю в честный капитализм, спасибо. «Уно» – это амбассадор моей футболки. Такая скука и уныние, фе. Я, конечно, играл во что-то ещё, но это были обычные бродилки, где победа зависела от умения грамотно бросать кубик.

Короче, я не фанат и меня немного пугала перспектива погружаться в какие-то правила, условности.

– Хочется спать и смотреть взрослые фильмы. Это ведь так просто, да?

Я глубоко вздохнул, уже затаскивая пакеты с «играми» к себе домой. Надеюсь, Ева не подумала, что я устал от её россказней.

Потому, что это была правда.

Мы всё время шли в тишине и смотрели вперед (я до этого иногда на неё поглядывал). Правда, теперь, не отдельно друг от друга – я спереди, а она сзади, а вместе, почти за руку. Молчать было очень неловко, но утомлять ушки было бы ещё более неловко.

– Что такое? Устал? – заботливый голосок поинтересовался причиной моего тяжкого вздоха.

– Да не, – весьма дуалистично ответил я.

Глава III

Я немного… глупенький.

Было бы не так, то я бы без проблем придумал, что можно приготовить на ужин, но я не мог.

Вернувшись к себе домой, мы негласно разделились по углам квартиры. Я, естественно, тусил в своей комнате, а всё остальное пространство доставалось Еве. Время было часа три-четыре и до трапезы ещё было нескоро. Я сожрал пару шоколадок и приступил ко своей ежедневной читательской традиции. Судя по тому, что Ева сидела тихо и не давала о себе знать, то она тоже читала.

– Нет, она сидит и фантазирует о ком-нибудь. Ты же это кучу раз видел, иди и помоги ей.

Удивительно, но никакого желания у меня не было. Видать, меня настолько измотала непривычная для моего тела прогулка под теплым воскресным солнцем, что организм и не просил этой вот постыдной эмоциональной разрядки.

Книжку я читал с телефона и там оставалось всего тридцать процентов. Я, насколько возможно, снизил яркость, отключил ненужные значки и подумал, стоит ли вот так нелепо сажать заряд батареи у средства, которое буквально может принимать сигналы от других устройств, что по итогу может привести к спасению.

Ко мне пришла дебильная мысль, которая, почему-то, не дошла до меня раньше. От осознания того, насколько я тупой, стало дурно. Ладно я, а Ева почему не дошла до этого?

– А позвонить-то, какого фига не догадался?

Типа, это было буквально самое первое, что стоило сделать, но из головы вылетело совершенно. И не у меня одного, главное. У меня, мол, причина есть. Я в последний раз с родителями созванивался… Я даже не помню, когда это было. У меня буквально десять контактов в телефонной книге, и я не понимаю, зачем мне ещё. Я всё равно ни с кем не разговариваю. Родни мне и так хватает с нашими очными разговорами, а у родителей я всегда под боком. На крайний случай, они мне пишут, зная, что я всегда в телефоне и долго реагировать не буду.

С непостижимой решительностью я набрал контакт с названием «Отец» и стал ждать гудков.

Их не было.

Электронная тётенька что-то начала говорить про отсутствие связи. Я сначала очканул, когда услышал человеческий голос, но тут же понял, что это автоответчик такой и он всегда срабатывает.

Связи же не было. От осознания этого мне стало ещё дурнее. Я же это сразу заметил, а поэтому, видимо, бессознательно отрубил возможность «позвонить».

Немного встревожившись и заодно успокоившись, я принялся за текст книги. В этот раз я не мог вчитаться в текст потому, что насущный наступивший кошмар то и дело заставлял переживать, что же я буду делать дальше. Прочитав пятьдесят страниц каких-то охерительных историй про солдат гражданки, я понял, что: нужно достать реальное оружие – так безопаснее и прикольнее; надо добраться тетки (где она должна быть), у неё генератор стоит и можно электричество вырабатывать; когда совсем прижмет, то можно уехать куда-нибудь в тёплое место за границу, её всё равно никто не должен стеречь.

Согласитесь, очень инфантильные мысли, да? Не похоже на то, что жизнь буквально превратилась в ад, где есть я и она. Сейчас всё кажется таким несерьёзным. Впрочем, для меня всегда всё кажется не серьёзным – это мой вайб, это моя фишка, это мой лайфстайл. Где-то слышал, что самые смешные и невразумительные вещи надо говорить серьёзнейшим тоном, а самые важные и ответственные – наоборот. Я не помню, почему и зачем, но мне нравится так делать. Последние пару часов было стрёмно и меня, типа, напугали, но это скоро пройдет, я надеюсь, и можно будет шутить и кобениться, как только душа пожелает.

– Всё-таки интересно, что Ева делает?

Я вышел из своей комнаты на поиски и приятно удивился своей маленькой догадке. На кухне сидела моя «подруга» и держала в руках бело-розовую книжицу, сосредоточенно её изучая. Захотелось её прервать.

– Ева, надо на ужин что-то делать… А я не умею.

– Я тоже, – прервать не получилось. Всё также читала.

– У нас тушенка есть и рис. Мама так иногда делала и готовила их вместе как-то. Вроде, просто смешивала. Умеешь рис варить?

– Ну… Там на упаковке способ приготовления написан, – эта девка не хотела даже взгляда отвести.

– Ладно, понял, – меня послали и я, собственно, безропотно пошёл. Положил плиту на столешницу, чтобы не мешать моей читательнице, поставил воду кипеть и начал кропеть над жестяной банкой. Консервного ножа не было, пришлось орудовать обычным кухонным (не точеным к тому же). Я никогда такие штуки не открывал и думал, что это несложно, но мне кажется, что я чуть себе живот не вспорол, пока всё это делал. До конца крышку отрезать не получилось и всё мясцо пришлось выскребать лезвием. Следуя мудрому наставлению неизвестного автора упаковочного манускрипта, я приготовил рис, и он даже не начал гореть, я был в шоке. Блюдо было готово, но, кажется, наварил я на целую семью из четырёх человек с собакой в придачу. Как мы столько вдвоём за один присест сожрём я не представлял. В следующий раз такие вещи надо будет делать на обед. Получилось совсем, как у мамы. Меня захлестнула гордость. Я иногда поглядывал на Еву в надежде, что она поглядит на меня, но надеялся зря. Книга ей была интереснее, чем мои кулинарные потуги. Я не то, чтобы обиделся, но если предоставится возможность, то я тоже так сделаю – демонстративно проигнорю.

Я захотел сохранить остатки еды до завтра и глянул в морозильник. Он растекался и плавился, но, наверное, положить туда один раз что-нибудь можно. Вспомнил, про гастрономическое дерьмо, которое в наследство мне оставил отец и выкинул его в мусорный бак на улице. Пришлось не один раз спуститься и подняться, но зато холодильник точно бы не вонял. Я с ужасом осознал, что никто теперь не будет вывозить мусор и он будет смердеть до того момента, пока я сам его не уберу.

– Переедем, my boy. Зачем нам задерживаться в этой кирпичной дыре. Уедем куда-нибудь поближе к природе. Вернемся, так скажем, к корням.

У меня судорожно загорелась лампочка над головой и я посмотрел, остались ли в прихожей отцовские ключи от автомобиля.

Они были там. Причем, отцовских ключей от квартиры не было. Завтра придется вспоминать, как ездить.

Меня посетила ещё какая-то мысль после того, как я вынес мусор, но я забыл.

После моей небольшой уборки меня атаковало безделье. Время ужинать ещё не пришло, а делать нечего. Книжку я уже почитал, а другой досуг не доступен из-за, так называемых, «технических шоколадок». Оглядев свой небольшой холостяцкий бардак, я принял решение разгрести его раз и навсегда. Сделав это за пять минут, как я и рассчитывал, меня снова обуяла грусть от «ничегонеделанья». Я посмотрел на электрогитару, грандиозно украденную из хаты Темыча. Она посмотрела на меня, кажется. Уверенно подойдя, уложив этого звери себе в руки, я начал вспоминать, как на этом играть. Брякнул по струнам пальцами правой руки, и они красиво, но очень тихо зазвучали. Я удивился. Поковырялся левой рукой на струнах и ничего не вышло. Вдруг вспомнил, что у меня есть тетрадка с правильными распальцовками для аккордов, вроде бы так они называются. Нашёл её и вместе с ней снова уселся. Начал зажимать нужные… Лады? И играть правой. Пошла музыка и я удивился во второй раз. Правда, зажималось всё долго и приходилось высматривать, чтобы нажать туда, куда нужно. Короче, я бы вам описывал, как все полчаса мучился, но не буду. Скажу, что это было увлекательно, познавательно и немного странно. Время до «заветных» шести часов пролетело быстро.

Я так на этом времени циклюсь потому, что до шести не ем, а то иначе меня перед сном пучит из-за появляющегося монстра внутри меня, имя которому – «Жор».

– Боюсь, что эта уважаемая уже специально поужинала, чтобы с тобой вместе этого не делать.

На сей раз неприятная догадка была неверна, и Ева по-прежнему сидела за книгой, а кастрюлька со мною приготовленным «хрючевом» была не тронута.

– Давай, покушаем, а, Ева? – как-то на «пожилом» языке спросил я. Девочка отложила книгу на рядом лежащий стул и отправилась, наверное, мыть руки. Я положил кашу, поставил кипятиться воду для чая и положил приборы. Возникло ощущение, будто бы мы на красивом свидании в элитном ресторане. Сейчас нам принесут шампанское, мы будем вместе кадрить друг друга, томно делиться своими мыслями, игриво хихикать и проникновенно смотреть друг другу в глазищи. Так, кажется, это в кино бывает. А, и ещё мы потом пойдем по ночному городу. Она непременно замерзнет, и я отдам ей свою куртку или пиджак, и она такая прижмется ко мне своим плечом и мы идём, идём. И потом плавно так, с затихающим саундом и интимной операторской работой мы нежно признаемся друг другу в бесконечной любви. Вулканы взрываются и города горят, но наша чета слилась и ни за что не разлепится, так и падёт наземь, единым вместилищем заботы, милоты и верности. Вау…

Круто меня накрыло, да? Рис с тушенкой и маринованными огурцами поесть собрался, а уже так красиво жизнь в перспективе нарисовал, смешной такой.

Ева вернулась и по её внешнему виду явно было понятно, что никакой красивой светской беседы с тонким флиртом не будет. Мы пришли чисто набить себе животы. Впрочем, я был не против.

Очень тихо. Слишком тихо. Уже второй раз я кушаю, да без музыки или видосов на фоне. Только неприятное пережёвывание и клацанье вилкой по сатилловой тарелке.

– Спросить у неё фигню какую-нибудь, что ли? У меня отец так делает. Очевидными вещами интересуется, чтобы диалог завязать. Не получается никогда, но зато тишина прерывается, факт.

– Мы сразу к Темычу пойдем или отдохнём после? – я не был уверен, что меня услышали. Настолько у меня был нерешительный голос и настолько было безразлично хрупкое личико Евы.

– Сразу… Прогуляться после еды полезно.

– Ого, ты не односложно ответила, что дальше? Ну смотри, а то я думал, что ты поспать любишь или типа того.

– Люблю, но утром. А то днём сплю и потом весь день убитая.

– М-м, у меня то же самое, но меня это от… «Сиесты» не останавливает. Ещё люблю, что мне в это время сны снятся. Там… Фазы какие-то быстрые. Ночью таких нет, а вот если днём спать, то есть.

– Ага… Мне вообще сны не снятся, – я был ошеломлён. У нас впервые за целый день нормальный диалог сложился. Неужели говяжья тушёнка разбудила в Еве какой-то животный интерес ко мне?

– Точнее, ты их не помнишь, – я, кряхтя, решил блеснуть своими познаниями в сомнологии пока отключал вскипевшую воду.

– Да, да… Не помню. Иногда хотела записать, но как-то не получалось.

– Что тебе снится обычно? – я был ошеломлен, но теперь собой. Я, зачем-то, начал интересоваться другим человеком. Реально интересоваться, а не сканировать страничку в соцсети и делать выводы исходя из подписок и аудиозаписей.

– Ну… Обычные странные сны.

– Просто у меня когда-то период был, и я мультики любил смотреть, там. Про Человека-паука, черепашек, Кика Бутовски, Ким «Пять с плюсом» и всякое такое… Боевое. Недавно это было буквально и… Мне снились мультики, но не эти, а какие-то похожие, но отличающиеся. То есть, я не участником событий был, а смотрел, прикинь.

– Интересно… Мне такого не снилось.

– Ну, это, наверное, не недостижимо. Будешь что-то часто делать и оно само в подсознании отразится.

Ответа не было, но меня это не смутило, и я с каким-то болезненным воодушевлением начал пересказывать свой недавний сон.

– Вот, когда мы «Егер» выпили мне снилось, что за мной… Бабка с топором бежит. Причем в месте очень мне знакомом, родном. Я ей ничего не сделал, и она просто начала бежать, а я оторвался… Есть в этом смысл какой-нибудь, чё думаешь? – меня впервые передёрнуло от вот этого моего «чё», но я скрестил пальцы, чтобы моя собеседница с тонкой натурой не обиделась.

– Не знаю… Кошмары снятся, если в жизни есть что-то пугающее. Наверное, предкам во сне являлись такие… Злые. Духи или звери. Чтобы предупредить об опасности. Они просыпались и спасались буквально.

– А тем, кому не снилось, тот и не спасался? – я логично закончил знакомую мысль.

– Да… Это такой «инструмент эволюции».

– Ну это хорошо, но где бабка-то? – я, широко лыбясь, развел руками, забыв положить вилку и выкинув немного еды за борт. Ева по-доброму ухмыльнулась и наивно предположила.

– В тебе? – я оставил этот ужасающий ответ без должного внимания.

– Ладно… Веришь в эволюцию?

– В целом. Я и читала про неё и смотрела лекции. Убедительная теория.

– В этом мы с тобой похожи… Но мне кажется, что всё-таки креационизм имеет место быть.

– Почему? – Ева задала вопрос, ответить на который кому-нибудь в диалоге мне хотелось очень давно.

– Есть пять доказательств, – в бой отправился многоуважаемый Аквинский, – И одно из них мне очень нравится. Оно такое прикольное и оптимистичное. Типа, у этого стола есть создатель, да? У этой тушёнки есть создатель, – я показал на себя, – У тебя и у меня есть, в какой-то степени, создатели, да? А почему у целого мира его нет? Типа, он реально появился чисто по случайности, никто не подтолкнул его? Мне ещё нравится проводить параллели с видеоиграми. У них тоже есть создатели и внутри игр есть люди, природа, какие-то физические законы. И вот эти персонажи могут (не по своей воле) считать, что создателя нет, но это же неправда… Короче, мир слишком прекрасен, чтобы иметь того, кто его спроектировал и построил.

– Ну… Иногда он не слишком прекрасен, – мы зашли на опасную территорию и мне бы стоило выбирать выражения подипломатичнее, однако…

– Ой, да не было бы зла, такая тоска бы была, уверяю. Оно есть, и добро обретает ценность, памаж? Типа, если бы пропали все онкологические заболевания и ликвидирована вся бедность, то внимание бы просто переключилось на что-то ещё. Люди бы стали драматично страдать от насморка, скуки, будильников, плохих оценок и пробок на дорогах. И это бы стало самым страшным злом и оно бы ранило до глубины души. Сколько человека не оберегай от плохого, он всё равно найдет от чего рыдать. Короче, мир прекрасен. Иногда наоборот, но, если повезёт, то, в основном, да.

– «Если повезёт», – мне очень нравилось, что я высказал свои мысли о мироздании. Конечно, кто-то, наверное, из французских просветителей или средневековых… Балластов? Холокастов? Схоластов! Кто-то из них такое придумал, и я немного подхватил, но всё равно допёр сам.

– Если для тебя он прекрасен, то могу только порадоваться за тебя, но разделить радость – нет, – с величайшей скорбью Ева сказала эти тяжёлые слова и мне захотелось обнять её сильно-сильно, чтобы она тоже сказала: «Да, конечно, всё замечательно. Ура!». Вместо объятий я пошёл наливать чай. С едой мы уже покончили, и я испугался, что вода остыть успела пока я тут разглагольствовал.

Не успела. Налив неразбавленного чая, я продолжил:

– Ну, иногда меня тоже жмёт и всё такое, но это временно, как правило… Хотя по-настоящему ада я ещё не испытывал, полагаю. Имею только смутные представления, но это не мешает мне периодически страдать.

Многообещающая беседа закончилась и мне это, в принципе, даже понравилось – обсуждать с кем-то эту всю метафизику, философию. Балдёж. Мы молча пили чай, и я решил в кои-то веки распробовать батину халву. Я ел её иногда, когда из сладкого больше ничего не было и мне не нравилось. Этот раз исключением не стал.

Задумчиво молчав, мы допили чаёчек, я убрал со стола, и мы пошли с настолками и необходимыми для жизни принадлежностями и некоторыми продуктами до дома Темыча. Квартиру я на всякий случай закрыл.

Солнце уже не свирепствовало и на город медленно опускалась вечерняя сладкая прохлада. Безжизненность вновь заиграла новыми красками и теперь то и дело навеивала мысли о вампирах, зомби и прочей нежити. Вдруг они боялись солнечного света и всё время сидели в своих норах в темноте? Будет нереально прикольно, если нас начнут штурмовать, когда мы уляжемся спатеньки.

– А как мы спать будем? Вместе или раздельно? Для чистоты эксперимента стоило бы повторить всё, насколько это было изначально. А значит…

Внутренний демон вспомнил про условность научного метода и возбудил некоторое любопытство и приятную тревожность в забегавшем сердечке. Мы всё равно были в одежде и даже не прикасались друг к другу, но сам факт…

– Ты помнишь квартиру и этаж? – огорошила меня вопросом Ева, когда мы уже подходили к подъезду.

– Н-нет, а ты?

– Я тоже.

Приехали. Придется действовать методом «тыка». Я помню, что этаж был больше пяти и меньше десяти, всё. Мы начали восхождение. Пока наши ножки утомленно шествовали по ступеням я силился вспомнить адрес и тут меня озарило: «Восемь – это перевернутая бесконечность» – это я подумал, когда добрался на лифте и встал в ступор, не желая заходя внутрь.

– Восьмой этаж, – сказал я в никуда, рассчитывая на здешнее эхо.

– Уверен?

– Чертовски уверен, – мне очень понравилось, что я именно так это сказал. Ощутил себя каким-нибудь наркобароном или мафиози.

Сперва мы, естественно, забрались на седьмой и подходя к лифту поняли свою ошибку (там была табличка с номерами квартир). Впрочем, забравшись на нужный этаж, мы не угадали с квартирой. Мы случайно открыли три двери, прежде чем попасть в нужную. Меня удивило, что ничего не заперто и можно спокойно туда-сюда ходить.

– Устроим завтра грабительский рейд. Посмотрим, как другие люди живут. Может, найдём что-нибудь интересненькое.

Искушение было велико, и я всё-таки не смог сдержаться, но об этом потом. Расчёт ещё был не только для того, чтобы своё потребительское любопытство удовлетворить, но и посмотреть, есть ли там кто-нибудь помимо нас.

И КТО-ТО ТАМ БЫЛ.

Мы вернулись в уже знакомую хату и меня проколола безжизненность. Не играла музыка, не дрыгались люди, никто не ждал и не издевался надо мной. Все куда-то ушли. Было ещё светло.

Раскидав вещи по разным комнатам, мы с Евой уселись на полу в зале, и она открыла одну из принесенных коробок.

– С чего начнём? – спросил я, пытаясь немножко изобразить интерес.

– Давай с простого чего-нибудь, – Ева достала, конечно же, бродилку с кубиком. Она была по мотивам известного мультсериала и это немного прибавило шарма. Было забавно «ходить» знакомыми персонажами и спасать питомца одного из них. Играли мы недолго и не особо переговаривались. В целом, ничего интересного, смешного или экстраординарного не произошло. Победила Ева.

– Поздравляю, – полуискренне обрадовался за соперницу я.

– Давай теперь вот это. Она, правда, для компании, но очень увлекательная, – Ева вынула ещё одну коробку. Это были, типа, фанты. Надо было угадывать слова, какие-то долбанутые понятия, не используя при этом самих слов, разумеется. У меня начали закипать мозг и потеть сердечко от стыда потому, что некоторых слов я не знал и я, конфузясь брал следующие. Ева тоже иногда убирала, но делала это уже без чувства вины. Игры была, скорее, похожа на деловую беседу или сдачу устного экзамена. Мы оба были не слишком серьёзными, но в то же время откровенно не ржали и не ухахатывались. Не хватало какой-то смешинки или других участников, которые бы своим юморком внесли бы нужное настроение. Когда я объяснял слова, то я не смотрел на Еву, чтобы сосредоточится. Даже не знал, смотрит ли она на меня, настолько меня пугал зрительный контакт. В свою очередь, когда слова объясняла она, то я во все глаза изучал её манеру говорить, скромно жестикулировать. Она на меня тоже не смотрела и отводила глаза куда-то в сторону, как бы, отыскивая объяснение где-то на полу или у дивана. Мы играли без счета, просто так, а потому победить никому не удалось. Лучше всего слова объяснял не я, очевидно, из-за полного отсутствия подобного опыта, но я не расстроился. Было приятно слышать умиротворенную девичью речь, которая ручейком уносила куда-то за горизонт.

Потом Ева достала какую-то третью игру, и она откровенно не пошла. Там было двадцать страниц правил листами А4, и чтобы во всё въехать надо было часа два или три вчитываться и потом выгрываться, а у меня уже весь запас интеллекта на фантах кончился, и я вежливо попросил не играть в это фэнтезийное поделие. Ева достойно перенесла отказ и сказала, что: «Можно будет как-нибудь потом».

Уже порядком стемнело и чем-либо заниматься без фонарика стало проблематично. Я захотел чё-нить пожрать и запить и поэтому сел за стол. Там, почему-то, было не убрано и я немного исправил это, переложив все бутылки и контейнеры на столешницы, а весь мусор отправив в пакетик под раковину. Еда уже не выглядела супер-свежей, но я скушал спрятанный шашлык и запил соком. На меня смотрели горластые винища и пузатое пивище. Никак не мог позволить себе проигнорировать их настойчивые взоры. Я обнаглел.

– Ева, давай вместе посидим, почирикаем, – я аккуратно добавил, – А то мне скучно, с тобой повеселее будет.

Ответа не было. Я искренне надеялся, что меня не услышали из-за характерного хруста коробок из-под настолок (она всё ещё собирала третью) или моего тихого голоса. Прихватив не вскрытую банку с какими-то немецкими буквами, я уселся за стол и пшыкнул открывашкой. Захотелось узнать, каково моему отцу каждую пятницу. Я сделал пару глотков:

– Ну бяка, – я продолжил пить. Телу стало хорошо и вообще весело. Я обнаглел во второй раз, – Ева, иди сюда. Поговори со мной.

Я понял, что веду себя, как батя и, зачем-то, поперхнулся. К слову, на этот раз моя просьба не осталась неуслышанной. Ева просто сидела на полу и смотрела в пустоту, не зная, что делать, а я ей немного помог. Вдруг, её бы захватила безжизненность. Немного потопав, девчонка села напротив меня, виновато смотря в пол.

– Завтра мы… Поедем куда-нибудь.

– Поедем?

– У папы автомобиль есть, а он меня учил. Съездим до центра, а потом до родственников моих. Может, до твоих, если ты хочешь… Вообще, есть предложения?

– Ну… Надо искать остальных, наверное.

– Вот мы поедем и будем искать. Лучше способа я не знаю.

Ответа не было.

– Мы, скорее всего, даже переедем. У моих есть погреба со всякими штуками и ещё генератор. Если разберусь, то можно будет электричество врубить, круто же? – я говорил так, как будто нас на уроках физики с этими генераторами работать учили. На деле же единственным подобным опытом у меня была игра в одну стратегию, где надо ресурсы и энергию добывать. Там я всякие генераторы ставил, было дело.

– Ну да… А вдруг они вернутся?

– Кто? Твои-то родители? Если так, то мы об этом точно узнаем вообще в любом месте. Никто никогда не вернётся, слышишь ты. Тебя заперли здесь со мной.

Ответа не было.

– И к тому же мы здесь от скуки сдохнем. У моей родни там лесок рядом, речка. И собака, – я неожиданно вспомнил эту злую суку, которая однажды меня чуть не укусила. Её всегда в вольер загоняли во время наших приездов. Настолько она была злая.

– Собака?

– Блин, а ты заметила, что животных вообще нет? – гениальные мысли преследовали меня и не отставали, – Типа, где голуби? Они же должны быть.

– Да… Ни одного не видела сегодня.

– Наверное, животные тоже пропали… Ё-моё. Это же экологическая катастрофа, получается какая-то, – я не мог себе представить ужасающего масштаба полного вымирания всей живности. Впрочем, воочию увидеть и не получится, к сожалению.

– Да и похеру, Господи, на этих… Зато комаров нет.

– Ладно, собаки там не будет. Ну давай хотя бы просто для разнообразия. Не понравится, не останемся… Но вещи ты всё-таки собери.

– Ты так сильно хочешь туда? – с какой-то мольбой спросила Ева.

– Не. Я тут не могу, наверное. Интернета нет, электричества нет. Тебе не скучно разве здесь?

Ответа не было.

– Можем ещё из книжного взять чё-нить. Потом вернём, – в глазах собеседницы загорелся и потух огонек стяжательства, – Ладно, с планами определились. Сделаем что-нибудь на завтрак и покатаемся.

– Хорошо.

Тема для диалога была безвозвратно исчерпана и мне надо было найти что ещё обсудить. Безусловно, молчать вместе сейчас было куда привычнее, чем часов восемь назад, но всё равно чувствовалось, что мы друг другу страшно чужие люди.

– Ты… Будешь? – я, по какой-то непонятной причине, протянул испиваемую мной баночку. Она помотала головой в вежливом отрицании, – Ладно, но «Егера» мы с тобой всё равно выпьем.

Все-таки безжизненность добралась до меня и скребла по горлу. Я буквально почувствовал себя батей. Он тоже вызывал меня на такие допросы, сидел, думал, а я напротив него болтал ногами и думал, когда же это всё закончится. Как всё быстро поменялось… Я подумал, что раз я диктую ход беседы, то можно, в принципе, дать себе немного вульгарной вольности.

– Давай в «Правду или действие»? Вроде бы, так можно узнать друг друга получше, – Ева ухмыльнулась и грустно засмеявшись ответила.

– Я уже играла вчера.

– Когда? С кем?

– С Ликой и Тимуром. Я услышала, что они будут и напросилась. Они на «Действии» сказали, чтобы я вышла из комнаты и больше не заходила.

– Да ты чё?.. – я потерял веру в человечество.

– Да… Он просто пьяный был. Агрессивный такой. Он сгоряча, я понимаю.

– Мда, это жестоко.

– Угу.

– И это… Типа, не будешь играть?

– Буду… Но давай без вот этих некомфортных вещей.

– Например?

– Ну, чтобы я вышла куда-нибудь, – я усмехнулся, – Или там… Поцелуи, какие-то ещё… Гадости

– Ну в этом же весь азарт! – залихватски начал я, но стушевался, – Не буду. Кто начинает?

– Давай ты. Раз предложил. Что выбираешь?

– «Действие».

– Ой, я думала, что ты выберешь «правду». Ты же хотел, чтобы мы лучше друг друга узнали.

– Вообще, я хотел тебя узнать… Ну, заставь меня через действие рассказать о себе, если тебе так хочется.

– Станцуй. Что умеешь, – кажется, эта негодница впервые подняла на меня глаза и у меня в груди разбился такой маленький хрустальный бокальчик.

– Я ничего не умею, но попробую, – я положил пиво, встал из-за стола и неуверенно пошёл к «танцполу» в центре зала. Так как музыки не было, а надо было под что-то начать движение, то я начал жужжать и кричать «бам», изображая гитару с перегрузом и ударную установку. Захотелось повторить «танец» небезызвестного отечественного панк-исполнителя (он судорожно дергался, выплескивал что-то руками и вообще шатался, как угашенный), что у меня, собственно, и получилось. Если бы было мерцающее освещение, утробный бас, то мои движения были бы просто бомбическими, но в тишине это было похоже на приступ падучей, наверное, хотя и очень энергичный.

– Странно, конечно, что я такие вещи выделываю. Куда-то моя стеснительность подевалась…

Я глянул на Еву. Она с поджатыми губками смотрела на меня, выражая бесконечный «респект».

– Что за стиль?

– Панк хип-хап. Такое не танцуют… Я же говорю, не умею.

– Однако это о тебе кое-что говорит.

– Что?

– Если ты хочешь, чтобы я ответила, то можно выбрать «правду»?

– Ладно, хочу, можно – я сел обратно.

– Ну это очень необычно. Как-то неловко и неуверенно, но… В то же время завораживающе и экстравагантно.

– Не знаю, не знаю. Что-то это не про меня всё. Кроме неловкости с неуверенностью, ха-ха.

– Брось.

– Не а, давай тоже «правду». Что бы ты хотела услышать?

– Не знаю… Какая у тебя самая заветная мечта?

– Ох ты… Я об этом не думал. Это что угодно может быть?

– Ага.

– Ну… Знала бы ты девочка, какие у меня мечты каждый день в головах проносятся. Какие-то ничего не понимающие в жизни ушлепки говорят, что мысли материальны и стоит только каждый день усиленно концентрировать внимание на своей цели и она непременно залезет тебе на ручки, ты только не бездельничай. Неважно, что это. Что-то дурное или наоборот. Ты всё равно к этому приблизишься по попущению звезд, сильных мира сего или просто благодаря удаче. А вот и нихрена. Уже лет с десяти я грежу о том, чтобы вместе с какой-нибудь умилительной «герлфренд» лежать вместе под пледом да смотреть мультики и не только их. Впрочем, не с одной «герлфренд» и не только «лежать под пледом». Где вот это всё? Не у меня, но у кого-то другого, кто клал на материальность мысли и начал делать, а не ждать и ныть. Однако второе можно прекрасно прикрывать «самодостаточностью», «устремленностью к саморазвитию», «ненужностью отношений» и вообще «вокруг меня никого нормального нет». Всё – ложь до последнего слова. Ясно же, что никто из нас не самодостаточен, «no man is an island». Понятно, что саморазвитие – тот же онанизм и оно совершенно бесполезно, если развиваться не для кого. К тому же часто под этим подразумевается самый обычный досуг, который не достоин называться таким высокопарным словом. Ненужность отношений существует только для социальных инвалидов и инфантильных истеричек, которые либо не могут начать отношения потому, что они «пусси», либо потому, что они не могут в них, блин, удержаться из-за своих нервозов, травм и противоречивых ценностных установок. Кстати, все люди вокруг более-менее адекватные и порядочные. То, что в других кажется неприемлемым, похабным и аморальным – не более, чем свидетельство наличия гигантского бревна в собственном глазу. Как раз таки нормальные люди не занимаются осуждением других, они живут. Живут счастливо и вместе с кем-то, пока одиночки брызжа слюной доказывают, что им нормально или наоборот – молча сносят весь прилетающий в них ужас, оправдывая страдания необходимостью. Так о чём же я мечтаю? Чтобы меня любили до посинения! Или чтобы я любил, но, чтобы взаимно тоже! Не знаю, в чём разница, ещё не переживал я такого опыта. Вот это была бы тема. Вот это был бы балдёж. Полный балдеж.

Хочу себе набор «Лего». Знаешь, есть такие, похожие на реальную технику. Вот. Хочу какой-нибудь «Ламборджини», – я хоть и сказал это насколько возможно иронично, но не увидел в глазах Евы понимания шутки, – Или съездить в Калифорнию. Там столько мест культовых из кино. Вживую всё это увидеть.

Я говорил это и понимал, что во мне нет ничего человеческого. Какие-то вещи, какая-то роскошь – вот предел моих желаний. Почему? Я же думал, что я лучше остальных, но я не могу быть ближе к духовной красоте.

Потому что я урод. Моральный прежде всего.

Смотря на Еву, отрываясь от лжи, я не мог уловить, принимает ли она такие ответы. Ей нормально или она разочаровывается во мне?

– Понятно, – она во мне разочаровалась, и я постарался вернуть расположение в её глазах.

– Но я бы этого хотел, если бы всё было нормальным. Так-то я хочу, чтобы родители вернулись, и мы могли бы быть вместе. Типа, какая ещё может быть мечта в наших-то обстоятельствах? – с грустной, но самодовольной рожей я отпил пива. И вновь я не был уверен, сработало ли моё «очеловечивание». Поняла ли эта девчонка, что мне, на самом деле, пока на это, в общем-то, без разницы.

– Я бы тоже хотела, – грустно согласилась Ева. Походу, прокатило.

– Ну ладно… Чё выбираешь?

– «Действие».

– Раз ты мне приказала танцевать, то тебе приказываю петь! – я по-чеширски растянулся в улыбке.

– Ну… не «приказала», – смутилась одноклассница.

– А как это назвать? Попросила? Указала? Пожелала?

Ответа не было.

– Что будешь петь?

– Песню про… Волшебный цветок. Знаешь?

– Не а. Современное?

– Нет, наоборот, старая, но и сейчас её тоже перепевают… Мне мама в детстве любила петь. Ей самой ещё нравилось.

– Как трогательно, твою-то мать. Пой уже. Я весь внимание.

Я она начала петь. Прокашлялась, прогрела связки голосовые и начала. Она так красиво это делала, что мой злобный внутренний голосок как-то немного онемел. Реально, это было красиво. Я почувствовал, как мне стало лучше. Как я стал лучше. Хотя я несильно понял лирику. Пение закончилось.

Я тихонько похлопал и уверенно, без стёба сказал: «Браво».

– Спасибо, – Ева зарделась пунцовым румянцем.

– А о чём она? Песня. Что за цветок-то? – я задал вопрос и, секунду подумав, допёр, но брать слова назад было поздно.

– А вот… Расскажу, когда выберу «Правду».

– Негодяйка, – театрально выдал я, – Давай «действие».

– Я тебя о двух вещах попрошу, если можно. Возьми фонарик, пожалуйста, а то что-то темно стало. И второе… Расскажи какую-нибудь страшную историю с ним.

– Очень интересная просьба, – я пошёл за фонарём и начал думать, что бы такого эдакого рассказать. Я, конечно, читал страшные рассказы и даже, с вашего позволения, повести, романы, но сам я рассказывать не умел. Воображение работало очень туго.

– Расскажи про тот сон.

– Прядь, может не надо.

– Надо, надо. Улетная же сцена. Сам режиссировал.

Я вернулся и сел за стол. Включив фонарик где-то на уровне пояса и направив себе на подбородок, чтобы получилась пугающая полуосвещенная рожа, мною был начат рассказ.

– Мне как-то приснилась очень жестокая вещь. Прям реально страшная. Не думаю, что тебе это стоит слышать.

– Да… Давай, хочу попугаться.

– Ха, короче, снится мне, что я гоблин. Но не гоблин из «Властелина колец», «Гарри Поттера», типа мерзкая неприятная тварь, а скорее наоборот, такой безобидный, но злобный зелененький монстрик, как в той мобильной игре про птичек… И вот, снится мне, что я штурмую замок. Но замок не настоящий, средневековый, а тоже какой-то игрушечный, потешный. Я перелезаю через зубчатые стены, не встречаю никаких препятствий и попадаю внутрь крепости. Там внутри устроен какой-то парк развлечений. Какие-то карусели, качели, разноцветные батуты. Настоящий рай для ребёнка. И вижу, как где-то рядом играют мальчик и девочка… Мальчику лет тринадцать, девочке, может, чуть меньше. Они так мило играют. Может, они брат с сестрой, может, влюбленные подростки. Выглядят просто сказочно. Пацан очень стильно одет и пострижен. Девчонка прямо такая принцесса с большими глазками и белой кожей. Ради неё хочется умереть потому, что ты по сравнению с ней – грязь и ничто. Я посмотрел на неё и понял, что передо мной совершенно безвинное создание и мне даже говорить с ней нельзя, испорчу ей слух своим мерзким голосом… Они видят меня и начинают убегать. Но не в панике, а так, как будто я с ними играю в салочки. Хихикают, смеются, перекликаются между собой о чём-то. Мне даже как-то приятно, что я вовлечен в игру, хотя я не совсем осознаю, зачем я здесь и что делаю. Вот спустя несколько минут такой непринужденной погони они немного выдыхаются и я, пользуясь возможностью, хватаю девочку, как бы, в заложницы. Приобнимаю её за живот и поворачиваю спиной ко мне. Теперь я могу шептать всякие мерзости в уши. Мальчик на меня смотрит с непониманием и смущением. Я, будто, бы обидел его, но постоять за себя он боится… Я чувствую, как хрупкое тело, зажатое в моих зелёных руках, неуверенно сопротивляется и хочет освободиться. Ей со мной неприятно, и я это понимаю. Мне даже самому становится гадко от себя. Хочется отпустить её и пожурить пацана, дескать: «Что же ты за свою девочку не заступился, эх, недотепа», но я не отпускаю и только сильнее сжимаю хватку. Чувствую, как девочке больно и, что она хочет скорее избавиться от меня и попасть в объятия к этому мальчику, который её успокоит и утешит. Мне как-то ужасно жутко становится от мысли о том, что они вдвоём существуют, радуются жизни, а я нет. Я – гоблин, который даже друзей себе найти не может среди своих потому, что мы все от природы недоверчивые и склизкие. Чуть что, так готовы предать и продать, чтобы себя спасти. Мои глаза видят то призрачное презрение во взгляде мальчика, который думает про меня страшные ужасы и убеждается в своем мнении. И ещё я слышу, как в легких у моей невольницы таится крик, какой-то вопль, но она не может ничего крикнуть, не может завопить потому, что она не знает – как это… Она всю жизнь прожила в довольстве, достатке, любви и заботе. До сих пор думает, что я это так с ней играю. Что это всё шутка какая-то, которую ей устроили её знатные родные. Я смотрю на пацана и улыбаюсь. Хочу убедить, что ничего страшного не произойдет, но я вижу, что он мне не верит. И правильно делает. Я достаю из ножен кинжал и тут же перерезаю девочке глотку… Слышно, как струя свежей крови обагряет голубую резиновую поверхность. Чувствуется, как жизнь моей жертвы утекает через горло. Видно, как беспомощно мальчик смотрит на некогда живую любимицу. Мне самому как-то немного неприятно, но в целом, хорошо. Я отпускаю безжизненный труп, и он валится наземь. Милая девочка легла поспать лицом вниз. Кажется, что она ещё хлипает, и пытается ухватить воздух, чтобы сделать вдох, но у неё не получается. Свежие потоки живительной жидкости бегут и бегут через разрез и ничто их не останавливает. Мальчик смотрит вниз и ничего не делает. Не может поверить своим глазам. Он не бросается к ней, не кричит её имя, не проклинает меня. Просто пялится и хочет, чтобы всё это стало сном. Кто из нас больший монстр. Я убийца? Или он ребёнок, даже не пытающийся спасти свою любовь? Хлипы и плач перестают… Мы стоим вместе несколько минут и не можем промолвить и слова. Я усмехаюсь, а он пустыми глазами смотрит на тело. Скоро он начинает смотреть на меня. Он какой-то потерянный, неуверенный. Спрашивает меня, моргая, зачем, почему, как? А я не отвечаю. Я сам не знаю. Я ждал, что он набросится на меня и я сразу ему врежу, чтобы также хладнокровно вырезать из этой жизни. Но он бездействовал. Это несколько смущало. Впрочем, я начал сближаться с ним. Вместо того, чтобы бежать или драться, мальчик встал на колени, устремляя свои мокрые глаза в мои, залитые красным. Принял свою судьбу. Несчастный трус! Вокруг меня начали появляться мои сородичи. Они не были прежними. Кожа у них стала липкой; доспехи какими-то изуродованными и ржавыми; кинжалы превратились в пики, на которых висели чьи-то свежеотрезанные головы; лица превратились в бесформенные рожи, каждая уродливее другой; глаза из обычных белых превратились в огненно-оранжевые. Вместе с ними изменилось и всё вокруг. Окружавшие меня карусели с качелями куда-то пропали, вместо разноцветного пола появилась земля, усыпанная человеческими зубами. Гоблины встали вокруг нас двоих и начали изучать меня, улыбаясь, обнажая гнилые клыки с остатками мяса. Они начали что-то шептать. Все вместе. Улыбки становились шире, глаза больше. Небо над нами сгущалось и становилось багровым. Темнело. Я совсем вплотную подошёл к мальчику, он не отводил от меня взгляда. Шепот окружавших меня соратников становился громче и превращался в набат: «Так будет с каждым, так будет с каждым». Окровавленным лезвием я коснулся шеи невинного пацана и начал совершать поступательные движения. Второй рукой я держал волосы, чтобы мясо не убегало от меня. С каждым разрезом гоблины говорили громче и громче, крови по шее стекало всё больше и больше, стоны агонии становились всё болезненнее и болезненнее. Так будет с каждым! Кинжал уверенно заканчивал свой ход и скоро освободил молодое тельце от непутёвой головы. Я торжественно поднял отрезанную голову над своей и завизжал. Сладость убийства прокатилась по плоти. Захотелось ещё. Вокруг меня разразился гром: «ТАК БУДЕТ С КАЖДЫМ! ТАК БУДЕТ С КАЖДЫМ! ТАК БУДЕТ С КАЖДЫМ, КТО ЕСТ КОЗЯВКИ, А-А-А-А-А!

Я реально начал кричать и бить по столу, чтобы добиться лучшего эффекта. Ева в ужасе взвизгнула: «Мама!», – я выключил фонарик, стараясь запечатлеть у своей слушательницы мой отпечатавшийся в темноте оскал. Я тут же его включил и поставил на стол, чтобы он светил куда-то в сторону.

– Надо было свечи ещё взять. У них радиус, так скажем, побольше, – как-то непринужденно говорил я, показательно рассматривая нестриженные ногти, – Как тебе?

– Страшно, напугал, – призналась Ева, отходившая от небольшого шока.

– Не ожидал что тебе понравится… На самом деле мне снилась только первая часть. Про девочку. С пацаном и криками я только что выдумал. В «оригинале», – я подчеркнул высказывание пальцами-кавычками, – Мы с эти мальчиком куда-то пошли даже и что-то делали, но я не помню.

– Ой, всё, н-не надо про это рассказывать, пожалуйста, – с испугом отмахивалась девчонка, – Как тебе такое вообще могло присниться?

– У меня есть соображения, но я выскажу их, когда выберу «правду», если хочешь послушать… Что ты выбираешь?

– Давай «правду».

– Чё бы у тебя такого спросить, – я серьёзно задумался. Даже приложил пальцы к подбородку для пущей важности. Я вспомнил одну нудную книжку, которую пытался прочесть по дурости – Какой самый дурной поступок ты совершала? Это, надеюсь, не входит в список «гадостей»?

– Ну… Нет, полагаю…

– Можешь рассказать?

– Могу, но зачем тебе это слышать… Не понимаю.

– Интересно, насколько максимально ты за всю свою жизнь нравственно могла пасть.

Ответа не было. Однако я не торопил и не переспрашивал. Чтобы такими вещами поделиться нужна какая-то смелость, уж это-то мне было понятно.

– Я как-то раз гостила в загородном доме у друзей моей мамы. Она вместе с ними за столом сидела, а всех детей отправили в одну из комнат на другом этаже. Там было человек пять. Два мальчика лет пяти и два моих ровесника, мальчик с девочкой. Мы играли в игру, где надо деревянную башню строить и потом постепенно её разбирать, стараясь не разрушить. В какой-то момент нам надоело, и мы расселись по углам. Я с девочкой, а её брат за компьютер на другой стороне комнаты. Дети играли с этими деревяшками и кидались и мы, зачем-то, присоединились. Очень весело было и даже не думали, что что-то плохое может произойти. И я случайно попала тому мальчику за компьютером прямо в нос этой деревяшкой. Не сломала ничего, но кровь пошла. Он, зажимая рану рукой и морщась спросил: «Кто?», – а я испугалась и сказала, что это один из мальчиков. Он как раз убежал. Мне так страшно было. Он пошёл, нашёл его и накричал, что так делать нельзя, что ему больно, до слёз довел. Совесть начала грызть из-за того, что наговорила. Он кровь смыл, вернулся за свой компьютер, и я призналась, что это я в него попала. Извинилась. Он переспросил, удивился, подумал что-то нехорошее про меня и ушёл вниз. Попросил прощения у того, на кого накричал и вернулся. Злобно так на меня посмотрел и мы продолжили во что-то другое играть, забыв, что только что произошло. Вот. Оклеветала невиновного… Я никого больше из участников этой истории не видела. Не знаю, как у них жизнь сложилась и всё ли хорошо…

– Ну, это не так плохо, как могло бы быть. Ты ж извинилась. Всё позитивно кончилось, типа.

– Это первое, что в голову пришло… Может, я делала что-то хуже, но просто не видела последствий и не помню.

– Ну ладно… Давай я тоже «правду» выберу.

– Хорошо… У тебя есть какая-нибудь фобия?

– Тебе неинтересно послушать мои психоаналитические бредни про сновидения? – я провел указательным пальцем по щеке, изображая стекающую слезу.

– Ну… не-е-ет, – Ева сделала жест «стеснительности». Она сжала кулачки, выпрямила большой и указательные пальцы, стукаясь ноготками последних, мол: «Мне неловко».

– Ха-ха, как скажешь, – а мне очень хотелось бы рассказать, люблю выкладывать умные мысли о себе, – Да чё-то я даже не уверен насчёт фобий, знаешь. Пауков раньше боялся, сейчас нет. Высота стрёмная, но я нечасто на ней бывал. Что там ещё… К темноте привык. К насекомым нормально отношусь. Трипофобии нет. Короче, я либо всего побаиваюсь, либо ничего.

Я подумал, что на этом, тащемта, можно и закончить, но мне в спину задышала совесть.

– Помнишь, как страшно было, когда на вечеринку шёл? Или, будто, не было? Коленки не тряслись и руки не потели что ли? Кому ты горбатого лепишь. Бесстрашный нашёлся. Даже за руку взять её боишься.

– Хотя есть у меня один прикол, – продолжил я, – С людьми очень неохотно на контакт иду. Тяжело прям начать разговор, что-то спросить. Можно сказать, что немножко я социофоб. Да…

– Ну всё, бр-р-ратан. Теперь она тебе на коленки прыгнет. Ты для неё теперь такой загадочный, скромный и по-своему крутой. Никакой не «альфа» и не «омега», а чистокровная «сигма».

– Я бы не сказала, что ты такой. Это у всех, наверное, – я буквально увидел, как из её губ начала стекать слюна от предвкушения сладости лжи, что была произнесена.

– Не-не-не, не разуверяй меня. Это я с тобой разговорился потому, что б-больше не с кем. Если бы мне надо было в «обычных обстоятельствах» тебе что-то сказать, то я бы минут десять решался, серьёзно… Я бы потом ещё детально анализировал, что ты мне сказала, знаешь. Чувствовал бы, что навязался, испортил тебе настроение. Вот настолько мне плохо, – меня несло, несло, несло…

– Почему?

– Вот этого я тебе сказать не могу. Сам с великим удовольствием бы послушал, почему так… Как говорил один умный дедушка. Всё из детства. Наверное, что-то там во мне сломали, а я не могу починиться, – мне казалось, что я становлюсь голым. Вместо того, чтобы вызывать восторг и уважение своей откровенностью я породил непонимание и какую-то отстранённость.

– Это странно очень.

– Я знаю! Но тебе это никак не навредит. К тебе я уже привык, – я сказал это, как будто говорил про какую-то жизненную неприятность, с которой просто нужно смириться, чтобы двигаться дальше.

Ответа не было.

– То есть, когда я рассказал ей, как убиваю во сне детей, то всё было нормально, но стоило мне поделиться своими тараканьими особенностями коммуникации, как на меня начали косо глядеть, как на умалишённого. Мы уже несколько минут посматривали друг на друга, уверенно себя чувствовали, и она снова начала прятать от меня свои глаза. Л-л-л-я-я-яха.

– Ну вот такая у меня, можно сказать, фобия, – этого можно было не говорить, но я просто хотел, чтобы Ева как-то отреагировала и дала понять, считает ли она теперь меня маньяком или ещё нет.

– Это пройдет, скорее всего.

Видать, не считает. Пронесло. Я вспомнил популярную педиковскую песню.

– «С пакетом мокрым на голове. С электробритвами на руке».

Ответа не было. Если не считать явное непонимание на девичьем лице.

– Да песня такая есть. Ты сказала, что «это пройдет» и я вспомнил. Не слышала?

– Нет.

– Деревня. Что выбираешь, кстати?

– Давай «действие».

– Чё бы тебе такого приказать? – я снова принял стойку стоического философа и абсолютно серьёзно предложил, – Сальто назад?

– Не смогу.

– На одной руке отжаться?

– Тоже.

– Локоть лизнуть?

Ева молча потянула свой маленький локоток к лицу и коснулась его кончиком языка.

– Охренеть… Ты ничего не сломала? – я искренне полагал, что это невозможно сделать без хирургического вмешательства.

– Нет, всё в порядке, ха-ха.

– Я и не знал, что так можно… Что ты так можешь!

– Меня даже в детстве хотели на гимнастику отдать художественную, но мне не понравилось.

– А чё так?

– Там слишком строго всё. Педагоги очень требовательные. Мне не нравилось. Я плакала после тренировок и постоянно жаловалась. Родителям надоело постоянно это слушать, и я ушла.

– Мы с тобой очень «волевые люди», надо сказать, – я поднял баночку пива, изображая Гэтсби с бокалом, – У нас так много общего.

Сам сказал тост. Сам выпил.

– А ты куда ходил?

– На плавание. Там не такие строгие тренера были, но, наверное, коллектив неприятный. И ещё у меня ничего не получалось. Бросил из-за этого. Не по своему желанию я туда попал, к тому же.

Ответа не было.

– Мы же играем, ёшки-матрешки, разговорились тут. Чья очередь была?

– Моя. Что выбираешь?

– Давай тоже действие, но не проси меня то, что я тебе говорил! У меня реально не получится.

– Хорошо… Я даже не знаю, что придумать, правда. Я устала.

– Да ну ты что. Давай.

– Придумала. Расскажи тогда что-нибудь смешное. Пугать ты умеешь, больше не хочу.

– Ты мне, конечно, задачку задала. Напугать легче, чем рассмешить.

– Попробуй, мне интересно.

– Мда, – у меня в голове были только анекдоты и мемы. Всё умещалось не более, чем в три предложения, а что-то подлиннее рассказать бы у меня не получилось ввиду отсутствия необходимого навыка. Я ляпнул, – Ехали как-то богатыри по степи… А нет, это похабная вещь. Щас другое вспомню.

От попыток вспомнить что-то забавное потели ладони. Где же ты, когда так нужен?

– Расскажи этой миледи про то, как ты матершиные комментарии писал, а потом узнал, что их все твои знакомые видят. Или про то, как ты хотел «кино» посмотреть, но скачал вирус, который заблокировал тебе телефон. По итогу в своих намерениях надо было признаться родителям. Ещё есть история о том, как ты вместо ключей с балкона кинул отцу свой телефон. Давай, не стесняйся. Это я ещё не вспомнил, как ты перед всем классом рассказал стишок про «Хорошо быть кисой, хорошо собакой»… Дедушка, говорит, научил. О,о,о, а помнишь как ты бабушку каргой назвал?

– Ну-у-у. Ты на меня посмотри. Разве не смешно? – я бился в беспомощности и захотел отмотать время назад, чтобы сказать: «выбираю «правду», – В общем, ладно… Я тебе, наверное, несколько шуток расскажу, а ты уж сама реши, что тебе понравилось… С небоскреба летит негр и цыган. Кто упадет быстрее?

Ответа не было.

– Уровень преступности, – Ева смущенно поджала губки.

– Про расизм ей не нравится.

– Ладно. Что общего между первой игрой в шахматы и первым занятием любовью?

Ответа не было.

– Первый раз всегда с дедом, – Ева стыдливо отвела глаза и немного улыбнулась.

– Про инцест тоже не нравится. Может что-то ещё более вызывающее расскажешь?

– Почему у геев каждая ночь Пасха?

Ответа не было.

– Бьются яичками, – Она улыбнулась, но только лишь.

– А-ХА-ХА-ХА, хорош. Давай ещё этой херни.

– Как называется научно-исследовательский институт химических удобрений и ядов?

Ответа не было.

– НИИ ХУиЯ, – Ева долго соображала и кивнула, как бы, в согласии, что, дескать, забавно.

– Ты можешь лучше.

– Как определить русского националиста в толпе?

Ответа не было.

– По розовым чулкам и ушкам, конечно же, – слушательница не скрыла непонимания.

– Это вообще анекдот?

– Последний, что сделала сладкая булочка?

Ответа не было.

– Промолчала, – я по-джентельменски указал на свою слушательницу, и та зарделась краской, уловив всю изящность комплимента, – Ну не знаю, я смешных историй. Только вот такие вот приколы категории «Г» от слова…

– Ну, некоторые мне понравились, не скажи.

– Не думал, что ты такой юмор понимаешь.

– Понимаю, но не увлекайся. Я хотела, чтобы ты историю какую-нибудь рассказал!

– Ну, нету у меня таких. А если есть, то я всегда там позорюсь. Про других как-то рассказывать нехорошо. Что выберешь?..

– «Правду», наверное. Давай, это последнее?

– Оки, я тоже потом «правду» выберу и пойдем, – чёрт меня дёрнул заговорить на эту тему. Трезвым я бы такое под пытками не сказал, но пиво ударило в голову и мне пришлось идти по его указке, – Любишь обнимашки?

Я лихо рассчитывал, что дальнейшие события будут идти по двум сценариям:

Первый, она скажет: «Да», – и я такой: «Ну и что же мы сидим? Я ведь тоже люблю!» и мы вместе сливаемся в дружеских. Исключительно дружеских объятиях!

Второй, она скажет: «Нет», – и я, очень тяжело перенеся такую утрату женского тепла, в ответ: «Обидно. Пофиг. Забей. Что ты хотела спросить?».

«Терциум нон датум». Или как там.

– Ну… – эта хитрая девка угадала мой замысел и теперь у неё внутри началась битва. Как поступить? Отказать, ясно давая понять, что я ей неприятен? Или согласиться, из вежливости проявляя сочувствие к моему одиночеству, но не больше? Меня перехитрили, – Не знаю, у нас в семье как-то непринято лишний раз обниматься. А что?

– Да ничё, прост, – я отпил из банки, заливая горе, – Давай «правду».

Ева долго думала и не решалась спросить. Я смотрел на неё. Она смотрела на стол, перебирая чистые ногти при свете фонарика.

– Почему ты спросил это? – меня полоснули бензопилой по груди.

– Да, э-э-э, – цепь всё наматывала и наматывала круги, разрывая плоть, – Я подумал, что, – Тело уже наполовину мне не принадлежит. Всё, что из меня могло, фонтанируя, извергнуться – кончилось, – Ну… Просто я люблю. И мне бы не хватало вот в этой вот ситуации былой нежности, которую я любил испытывать. Обойдусь, привыкну, – сталь разъединила меня надвое. Так вот, что чувствовала та убиенная мной девочка…

– Как мило, – призналась Ева, клюнув на моё гнусное вранье, – Меня родители только на день рождения обнимают, наверное. Я к ним тоже стараюсь не лезть… Ты хочешь обняться?

Я обомлел, когда услышал три этих восхитительных слова. Мне такое впервые говорят, Боже мой. Она ещё это так сказала. Типа, с какой-то чистой материнской любовью, стеснительностью и нежностью. Как хорошо, как хорошо!

Но я решил не быть до конца неженкой, а немного сбавить обороты, чтобы все знали свои места. С небольшой наглостью и аккуратной усмешкой я выдавил:

– Это уже второй вопрос для «правды», – я остановил пальчиком назревавшую близость, – Давай я тебя это спрошу? Уже вне игры, будто.

Ответа не было. Впрочем, он был и не очень нужен. Ева в умилительном ожидании наклонила голову и смотрела на меня. Я говорил какую-то ерунду, но она, почему-то растаяла от моих слов, а потому, наверное, и не слышала.

– Давай обнимемся? – я сверкнул глазами на свою одноклассницу, неловко встал, боясь грохнуться и подошёл на встречу к Еве. Только сейчас довелось до конца ощутить весь масштаб маленькости этой доброй девчонки. Она была меньше почти на голову и вместе мы, скорее, смотрелись не очень гармонично. Ощущения от предстоящего физического контакта как-то притупились и мне не было сильно страшно. Меня это поражало. Всё-таки куда-то моя трусость подевалась. Неужели я так успел возмужать за этот день?

Мы как-то быстро и сумбурно столкнулись телами. Я приобнял её за лопатки, а она меня за мою талию. Стало так тепло и уютно, захотелось углубиться в объятия ещё больше, но, боюсь, что я достиг возможного предела. Я мог положить свой подбородок на макушку Евы, чем и воспользовался.

– Держалка для головы, получается, – я перешёл на шёпот. Какой-либо реакции не было. Видимо, сказал слишком тихо или ей не понравилось, что я так сделал. Голову, однако, не убрал.

Что-то магическое происходило в этот момент на кухне. Солнце за окном уже зашло и на пустынный город спустились сумерки. Уличного освещения не было и вообще ничего не говорило о том, что мы вдвоём находимся в некогда оживлённом спальном районе. Тишина стояла кладбищенская. Нет, даже космическая. В вакууме звук не распространяется и, наверное, сейчас можно было бы услышать, как звучит бесконечная Вселенная. Гигантская и немая. Вся моя вульгарность и зашуганность улетучились мгновенно. На меня, видимо, начали, не побоюсь этой сентиментальности, действовать силы любви, чтоб их. Это вызывало приятную неловкость и желание большего.

– Спасибо, – мне искренне захотелось отблагодарить свою «подругу» за такой душевный подарок. Редко, когда мне делали что-то такое, заставляющее радоваться и радоваться без конца, забывать о гнетущих разум ужасах. На этот раз меня услышали.

– Не за что, – так же шёпотом ответила Ева, рассматривающая тёмный пейзаж за окном и опираясь на меня левым ушком. Во мне горела надежда, что моей «сообъятельнице» так же приятно, как и мне. Неподвижно стоять было как-то немножко неловко, и я начал медленно раскачиваться из стороны в сторону, как бы, начиная медленный танец.

– Потанцуем? – шутливо предложил я.

– Музыки нет, – грустно отозвалась Ева.

– Да это недолго исправить, – я начал, как джазовый музыкант, что-то мелодично напевать, стараясь спародировать какой-нибудь никогда мной неслышанный блюз. Ева не сопротивлялась и вторила моим движениям. Удивительно, но мы умудрились ни разу не наступить друг другу на ноги и притом сделать вокруг своей оси два маленьких круга. Мне понравилось танцевать, но я почувствовал, что объятия, некоторым образом, исчерпали себя и нам обоим уже стало немного жарковато друг от дружки.

– Ладно, думаю, что на сегодня достаточно. Спасибо, Ева, – проговаривал я, трагично отлепляясь от девочки, – Обниматься так круто, блин.

Я вернулся к обычному своему состоянию.

– Тебе спасибо, – подняла на меня глаза она. Я уже было подумал, что она щас потянется ко мне, чтобы логически продолжить акт близости, но был обманут. Впрочем, на такое у меня бы и губа не поднялась, – Я ко сну пошла готовиться. Возьму фонарик?

– Разумеется, – говорил я уже уходящей куда-то вглубь коридоров девчонке, – Тебе тоже возьмем завтра фонарь. Чтобы мы независимо друг от друга были, ага.

Ответа на было. Меня начали одолевать типичные для меня подозрения.

– А что, если ей не понравилось? Вдруг я плохо пах? – я понюхал футболку, вроде ничего, – Вдруг у неё уже есть парень, а я тут со своими просьбами? Но она же разрешила себе…

Короче говоря, тяжкие думы одолевали меня, пока я доканчивал банку с хмельным, сидя за столом в темноте. Кажется, что я в своем преисполненном начинающемся алкоголизме прыгнул даже выше, чем мой батя. Он хотя бы при свете сидит, а я как какой-то бэтман или ведьмак. При тусклом отблеске Луны и звезд. Я мельком оглянулся в окошко, как бы, притворяясь эдаким полуночным зверем, и поразился увиденному. На чистом от облаков небе можно было разглядеть звезды. Целый рукав. Ряды этих крохотных точек, дырок мироздания, если верить в магию.

Это было красиво. Пронеслась мысль, что там можно увидеть пролетающие спутники или даже станцию. Хоть какое-то утешительное свидетельство жизни или хотя бы её артефакт. Луна была в форме очень тонкой обратной буквы «с». Мысленно проложив линию и получив букву «р», отметил про себя, что Луна растущая. Значит недели через две можно будет гулять ночью под полной Луной.

– Или Лунатить. Вдруг Ева лунатит и убьет нас во сне. Чё делать будешь?

– Приму судьбу достойно. Я обнимался с девочкой. Жизнь прожита не зря, – я закурил несуществующую сигарету, всё ещё не отрывая взгляда от неба, простреленного дробью-светом. Была у меня такая привычка интересная. Во всякие «брутальные» и философские моменты жизни притворяться, что курю. Обычно в фильмах так делают задумчивые киногерои, обмениваясь между собой мудростью или просто пялясь в вечность, пытаясь понять, что от них хотят дальше. Разумеется, я ни разу в жизни сигарет в руках не держал, но какая-то романтика раскуривания меня немного пленила. Я бы, может, и начал курить эти штуки да мне никто не предлагал. Моим пристрастием некогда были так называемые «электронки», но меня быстро отучили от этой ерунды, спасибо моему отцу.

– Сейчас тебя, кстати, никто не контролирует. Пари, сколько вздумается. Помнишь то место в ТЦ? Там всегда такие дружелюбные продавцы были…

Я всё пялился на небо, а оно на меня. Между нами зародилось какое-то невербальное понимание и солидарность. Звезды становились в моих глазах всё более и более уважаемыми собеседниками. Свет, идущий от них, существует больше, чем я себя помню. Он преисполнен житейской мудрости и вечной красоты. Никогда не пялился на ночное небо. Где же я раньше был?

Упала звезда.

Мне сначала показалось, что я увидел, но тут же убедил себя, что мои слипающиеся глазки действительно зацепили сетчаткой мимолетную такую полоску, рассекающую купол атмосферы.

– Загадай желание, придурок.

И я загадал. Что-то очень неуверенное и абстрактное. Наверное, в итоге это и получу, но в извращенном обличии.

Скорее всего, алкоголь возбудил во мне ранее не испытываемую поэтическую сентиментальность и то, что я принимаю за какое-то духовное откровение и прикосновение к прекрасному – не более, чем по-новому пульсирующие нейроны в мозгу или на что там влияет эта жидкая дрянь…

Больше звёзд не падало, сколько бы я не следил за небосводом.

Моё меланхоличное одиночество прервал мерцающий свет из коридора и тихий топот.

– Я закончила. Можешь тоже в ванную пойти, – Ева оставила мне фонарик и пошла в спальню.

За водными процедурами ничего интересного не произошло. Было немного не привычно заниматься чисткой зубов почти во тьме. Из зеркала на меня смотрел теперь совсем другой человечек. Все красные прыщи горели, глаза отливали каким-то особенным блеском, зубы казались желтее, чем обычно. Мне не понравилось.

По завершении водных унижений, я пошёл на кухню за бутылкой и стаканами. В той же (незапертой) спальне, где мы сегодня очутились, меня ждала Ева. Она одетой бочком лежала на кровати и походила на римского патриция.

– Помнишь, сколько мы выпили? – спрашивал я за спину, наливая на полу мистическое варево.

– Нет, ничего не помню, – от её сонных интонаций страшно тянуло спать.

– И я не помню. Думаю, нам этого будет достаточно, – положив фонарик на кровать и взяв два наполненных стакана, я по-турецки уселся на покрывало и предложил напиток однокласснице. Мы, не чокаясь, опрокинули содержимое. Осознали, что этого будет маловато и налили себе ещё. Размазывать начало так, что стены пошли ходуном. Оба легли на бок спинами друг к другу и быстро уснули. Я виновато рассчитывал, что я смогу как-то «перепить» и воспользоваться беспомощностью девчонки, но мне больше хотелось в этот момент спать, нежели злодействовать.

Как и вчера, сознание решило одарить меня кинопоказом и начало крутить тупой сон. Дли-и-и-и-инный и тупой сон. Была бы у меня возможность пропустить это всё, то воспользовался бы да мотнул до какой-нибудь следующей сцены. А так, пришлось до конца сидеть.

– Добрый день, уважаемые дамы и господа студенты. Сегодня у нас крайне животрепещущая тема лекции, – начал очень живо и с искоркой в глазах говорить какой-то бородатый дяденька с умным лицом. – Многие студенты по завершению нашей дисциплины отзываются, что это самая интересная прослушанная лекция за всю их учебную деятельность.

По аудитории послышались смешки и роптания.

– Это все, конечно, неправда. Так считаю только я один потому, что тема это непосредственно тесно связана со многими моими научными трудами, которые я бы вам хотел порекомендовать, но не стану, зная ваше нежелание читать что-нибудь длиннее заголовков новостей, – кто-то в аудитории едко поржал.

– Эх… – тяжко вздохнул дядька, но поправив очки, так же живенько продолжил, – Сегодня мы будем говорить о таком явлении как одиночество, рассматривая его в качестве одной из возможных форм аддикции или, проще говоря, зависимости.

Немного подождав, дяденька пробежал глазами аудиторию и, собравшись с мыслями методично и неторопливо, без былой энергичности начал зачитывать конспект, часто отрываясь от него и обращаясь непосредственно к слушателям. От него веяло харизмой и чувствовалось, что в вопросе он подкован и, возможно, много, о чём велась речь, знакомо было лектору не понаслышке.

– Итак, мои, надеюсь, не одинокие господа и дамы, «одиночество как аддикция». Определимся для начала, что же такое аддикция и одиночество. Давеча я спросил у «тети Вики», как бы она их охарактеризовала, и получил вот такие ответы: «Аддикция – навязчивая потребность, ощущаемая человеком, подвигающая к определенной деятельности», – и, в свою очередь: «Одиночество – состояние и ощущение человека, находящегося в условиях реальной или мнимой коммуникативной изоляции от других людей, разрыва. Далее-далее-далее» Всё это, в принципе, правильно и не должно быть как-то иначе интерпретировано, но мне бы хотелось внести некоторые дополнения к вышесказанному. Заранее прошу прощения за мою фривольность и излишнюю сентиментальность, но аддикция и одиночество мне видятся так: «Аддикция – некая чрезмерная неоправданная нужда в чем-либо, обуславливающая нормальное жизнеощущение подверженного аддикции» и: «Одиночество – состояние оторванности человека от общества, созданное им самим по его воле или без неё».

Стало быть, одиночество как аддикция в совокупности есть не что иное, как нужда человека в состоянии обособления от общества и коммуникаций, отсутствие которых не оказывают негативного влияния на психическое или, даже, физическое здоровье.

Вот спрошу у вас. Если бы вы на улице встретили зависимого от алкоголя или наркотиков гражданина, то вы бы его распознали из толпы? Скорее всего, вы бы ответили положительно. Всем кажется, что такие яркие формы пристрастия к чему-либо непременно отражаются на внешнем облике. Боюсь вас разочаровать, но девяносто процентов всех зависимых даже не вызвали бы у вас подозрений. Да, это так. Если верить статистике, то в этой аудитории находятся, как минимум, два человека, регулярно употребляющих лёгкие наркотики. И не смейтесь! Это серьёзная проблема. Общество с большим трудом распознает зависимых. А зависимых от одиночества тем более.

Знаете, наиболее ярким примером того, что одиночество может быть аддикцией, выступают аналогичные аддикции. Посудите сами. Наверняка некоторые узнают себя здесь. Проведём мысленный эксперимент. Представим некого пролетария неудачника, который любит устраивать пьянки каждую пятницу и выходные. По будним дням он, приходя с работы сразу валится спать, настолько тяжела его тяжкая трудовая ноша. У него есть ребёнок, есть жена, которая осуждает пьянство супруга, однако в то же время хочет помочь и проникается сочувствием. Она постоянно его спрашивает, почему он пьёт, почему он не может жить по-другому. Даже, если он и находит какие-то аргументы в пользу своего пьянства и уверенно их высказывает, всё равно он в глубине души прекрасно знает, что зависим и жизнь была бы куда лучше, не будь его пристрастия к выпивке. Однажды он, почему-то, решает не пить. Просто не пить. Он в кои-то веки хорошо общается с женой, наводит порядок в доме, помогает своему ребёнку, что-то готовит, ходит в кино и на прогулки. В общем, обычная счастливая семейная жизнь. Почему бы не продолжить так жить? Да потому что всё поведение определенно уже на биохимическом уровне, по-другому нельзя. Следующие выходные возвращают нашего неудачника пролетария к тому, от чего он, казалось, убежал. Аддикция – это не просто тюрьма, из которой не сбежать. Аддикция – это тюрьма, из которой не хочется сбежать.

А теперь нехитрым образом перенесём этот опыт на офисного клерка неудачника, который по выходным в своей каморке то и дело прожигает свою жизнь в видеоиграх, кинофильмах, в японской анимации, на различных форумах. Да даже если он проводит время, занимаясь музыкой, иконописанием, изучением латыни. Занятия в этом случае тривиальны – он это делает один. Ему не с кем поделиться, не с кем поговорить, не с кем совместно провести время. Но, как и наш знакомый пролетарий, однажды он выберется из своей берлоги, познакомится с девушкой, поиграет в настольные игры в приятной компании, выпьет и начнет искренне изливать душу собутыльнику и т.д. и т.п. Как вы могли догадаться, это «однажды» так и останется «однажды». Его не затянет в омут социальной активности. Она ему чужда. Знакомо? Нет? Мне лично, признаюсь, да. Из этой воронки одиночества нужно выскребаться месяцами, которые будут страшно мучительны для подверженного зависимости…

В аудитории стояла могильная тишина. Все смотрели лектору в рот с упоительным вниманием и даже самые болтливые перестали трындеть, чтобы внимательно послушать, что же будут говорить дальше.

– Чем ещё так пленительна аддикция? Вообще любая. Постоянством, низкой степенью ответственности и неминуемым саморазрушением, порождающих «вторичную выгоду». Поясним же каждое из утверждений.

Первое, постоянство. Как известно, каждый стремится к стабильности в той или иной форме. Одна работа, один супруг, один образ жизни, одни и те же увлечения и привычки. Даже если человек, скажем, любит переезжать из одного места в другое каждые шесть месяцев, то это тоже говорит о стабильности в некотором смысле. Отсутствие смен локации будет неприятно такому «номаду», это будет выбивать его из колеи. Разумеется, стабильность – это лишь необходимая для мозга потребность отдохнуть, потребность не думать, но действовать в автоматическом режиме. Он не может постоянно работать, пытаясь ориентироваться в новых обстоятельствах. Это крайне утомительно и энергозатратно. Так и с зависимостью. Она стабильно гарантирует получение эмоций, комфорт и удовлетворение жизнью, в средней степени. Как известно: «Работает – не трогай», – это и является негласным девизом всех зависимых. Следите за ходом их мыслей: они живы, более-менее счастливы, а значит полноценны, здоровы и успешны. Менять ничего не нужно потому, что зависимость уже создала все кажущиеся условия для жизни. Именно, что кажущиеся потому, что то, что на самом деле является нормальными условиями жизни – не доступно зависимому. Не только по причине, что он не видит, как должно, быть, но попросту не хочет этого видеть.

Так мы переходим ко второму «преимуществу» зависимости – отсутствию ответственности. Представьте себе жизнь здорового человека, полноценного члена общества, семьянина. Ему нужно ходить на работу и прилежно выполнять свои должностные обязанности; нужно поддерживать брак со своим партнером, не давать эмоциональной связи ослабнуть, а это, заметьте, большой труд, если мы говорим о людях среднего возраста; необходимо заниматься воспитанием детей – кормить их, обеспечивать образование, помогать совершенствоваться в увлечениях, следить за тем, чтобы они не стали подвержены пагубным привычкам или идеям. Это колоссальный труд, согласитесь? Притом, такому человеку хотелось бы находить время на себя, что, кажется, вообще невыполнимым. Назовем такого бравого гражданина человека с высокой степенью ответственности – он ответственен перед семьей, перед обществом, перед собой. Что же с человеком зависимым? Он ни за что не в ответе, если не говорить о регулярном насыщении и потворству аддикции. Ему, скорее всего, совершенно безразлично благополучие семьи, если она у него есть. На работу он ходит не для того, чтобы оказывать помощь обществу, реализовываться. Он ходит туда, чтобы заработать на еду, жилье и своё маленькое деструктивное увлечение, каким бы оно ни было. Плохо ли это? Для окружающих – безусловно. Для нашего пациента? Нисколько. Жизнь для него полна удовольствия и времени свободного предостаточно. Плюс, можно завести себе ещё несколько зависимостей. Таких своеобразных «камней бесконечности». Только вместо безграничной власти над каким-то аспектом бытия они будут наоборот – постепенно лишать чего-то важного: здоровья, социальных связей, репутации, времени. Как это всегда бывает, выйти из омута низкой ответственности очень сложно по той причине, что это становится порочным кругом. Ты хочешь освободиться от зависимости, но тебя отвергают близкие люди. Пучина аддикции поглощает ещё больше, и ты падаешь в глазах людей ещё ниже. Хотя к этому относительно быстро привыкаешь, но, когда надоедает – расстаться с жизнью несложно. Ничего не держит и никто не держит.

Так мы переходим к третьему пункту – тяга к самоуничтожению. Люди делятся на две больших (правда, больших) группы: те, кто тянется к жизни и те, кто стремится к обратному. Не надо думать, что вторые – это только самоубийцы или преступники. Отнюдь, тягой к смерти могут быть: порочные связи, экстремальный спорт, алкоголизм, увлечение боевыми единоборствами, занятие политикой, пристрастие к фастфуду, частый просмотр новостей, онанизм и много чего ещё, на самом деле, в целом, безобидного и не предосудительного. Я вижу улыбки на ваших лицах, но прошу, дайте мне минуту и всё станет понятно. Мы не говорим, что это плохо – стремиться к смерти, нет. Таков естественный ход жизни. Мы не можем существовать, только созидая. Нужно сносить ветхие здания, переписывать старые законы, прибегать к насилию для обеспечения своей безопасности, рубить деревья, использовать полезные ископаемые, лишать людей свободы и так далее. В общем этот принцип можно описать известной пословицей – «не разбив яйца, омлета не сварить». В людях существует баланс между этими двумя категориями и даже самые праведные, непогрешимые люди не могут только лишь создавать. Для поддержания жизни им приходится потреблять пищу и пить воду. Ни то, ни другое не берется из воздуха безвозмездно. Пищу необходимо либо вырастить, либо поймать, что так или иначе включает в себя некоторого рода разрушения. Вернемся к аддикции. Люди с зависимостью лишены этого самого баланса. Нормальные представители социума, скорее, подвержены стремлению к жизни. Им кажется, что это благо и они к этому движутся. Подверженные зависимости не видят смысла в движении к позитивному. Они не любят жизнь, не любят себя и кого-либо ещё. Это значит, что единственным путём, который остается для зависимого – путь вниз. Скажу страшную вещь, но вдумайтесь. Убивать себя гораздо приятнее, если ты знаешь, что не представляешь собой ничего ценного. Появляется даже некоторого рода миссия – избавить остальных от себя. Чудесно, правда?

Одиночество же в свою очередь также подходит под признаки зависимости, которые мы обозначили выше. Существовать одному становится приятно. Ты независим, уникален и не подвержен какому-либо эмоциональному воздействию со стороны других. Мир вокруг начинает давать ощущение, что одиночество – путь к просветлению, что социальные связи бесполезны и нужно непременно как можно больше времени проводить наедине с собой, чтобы познать себя и мир. Как правило, одинокие люди на самом деле этим не занимаются, им слишком плохо, чтобы реально искать себя. Вы же знаете про пирамиду потребностей? Как бы вы ни хотели обратного, но самую верхушку вам никто не отдаст, если не заложены первые уровни пирамиды. Итак, одиночество дает постоянство. Постоянство высокомерия, досуга и элитарности. Про низкую степень ответственности пояснять, думаю, не нужно. Зависимый от уединения ни за кого не в ответе, что позволяет спокойно концентрироваться на дальнейшей «подпитке» своего образа жизни. С тягой к саморазрушению всё тоже понятно. Социальных связей нет – значит я плохой человек. Однако менять я этого не буду, иначе перестану быть самим собой и изменю жизненные приоритеты, что будет означать некоторого рода предательство самого себя.

Одинокие люди делятся на две группы: зверей и богов. Первые просто не могут вклиниться в общество, из-за чего им приходится постоянно доказывать себе и остальным, что они-таки это могут, но просто не хотят. Они дикие по своей природе, равнодушные и апатичные, но не перестают мнить себя богами, которые на самом деле могут интегрироваться в общество. Более того, они делают для него всё и могут за секунду обрести друзей, партнеров, но им этого не нужно потому, что у них уже это всё было и им попросту неинтересно. Они сидят на вершине горы и смотрят вниз. Звери же стоят у подножия и рычат на тех, кто карабкается наверх…

Я молча встал из-за стола и решительными шагами начал спускаться к трибуне. Все присутствовавшие начали следить за мной и хлопать глазами. Наверное, подумали, что я пошёл носик попудрить. Лектор смотрел на меня немного удивлённо. Он почувствовал, что я неслучайно поднялся именно в момент его драматической паузы.

– Молодой человек, вы… – эта обличительная падла не успела договорить потому, что я сбил его с ног и повалил на спину. Даже не предполагал, что во мне есть настолько силы. Или он просто не ждал?

Я думал, что буду что-то кричать, спрашивать, требовать. Знаете, как торжествующий мстящий, дескать: «А, каково тебе? Как тебе эти яблоки? Помнишь меня? Помнишь?» и всё такое. Но я тупо молчал и вбивал четыре глаза этого несчастного ему в орбиты. За меня прекрасно говорили звуки тумаков, трескающиеся кости и хлипкие сопения избиваемого. Во мне не бушевала ярость или обида. Казалось, что я просто делаю свою работу. Никто из сидящих в аудитории не сдвинулся с места, чтобы остановить моё нападение или же помочь. Все просто смотрели и ждали. Руки и груша были искрашены в красный. Ужас от сотворенной жестокости нахлынул, и я встал, содрогаясь от сделанного. Сотня глаз следили за мной и не моргали. Они поняли, зачем я это сделал, а я не понимал.

Я медленно открыл глаза, проснувшись от кошмара.

Глава IV

Я немного… мнительный.

Знаете, когда головой понимаешь, что всё будет нормально, но ждешь, что тебя ударят хером в спину. Иногда так и происходит, но в случаях пяти из ста.

Я ждал, что наш «Э-э-эксперимент» провалится и ничего не произойдет.

И оказался прав.

Вместо того, чтобы нежиться под солнышком, как я это обычно делаю по утрам, сразу ринулся проверять, не появился ли кто-нибудь на хате. В душе билась надежда со скоростью сто шестьдесят ударов в минуту и страсть как хотелось наткнутся на кого-нибудь, даже самого неприятного типа. Лишь бы, лишь бы.

Никого не было. Обувь в гардеробе стояла двумя рядами, еда и бутылки на кухне были не убраны и вообще ничего не говорило о том, что здесь кто-то помимо нас двоих был.

– Двоих? Ты даже на Еву не глянул, не убедился, что с ней всё хорошо. Уверен, что ты не один сейчас, единоличник немытый?

С такой же прытью я ринулся обратно в спальню и перевёл дыхание, увидев лежащую спиной к двери девчонку в футболке и шортиках. Удивительно, что она не проснулась. Мы забыли закрыть шторы и весь свет из окна летел ей в лицо. Я обошёл кровать и понял причину крепкого сна моей подружки. Видимо, она в темноте вчера успела надеть маску для сна, а я и не заметил. На ней была черная объемная такая штуковина, закрывающая обзор полностью. Полезная вещь, ё-моё.

Не желая будить спящую, я собрал стаканы и бутылку с пола, чтобы потом про них не забыть и отнес на кухню.

– Не помогло басурманское варево. Вы или заперты здесь навечно, или принцесса в другом замке. Надо искать другой способ.

– Ага, найдешь тут. Не в игру попал. Ни записок, ни «ЭнПиСи», ни подсказок во время загрузки… Блин, а может сны?

Я сел на диван, положил подбородок на руку и попытался придумать, что же, сука, значит весь ужас, который мне приходит по ночам. Вчера убегал от бабки, сегодня слушал какую-то лабуду, а потом брутально избил спикера. Меня аж передёрнуло, насколько это мерзко со стороны выглядело. Я в жизни ни с кем не дрался и никого не избивал. Даже если бы заставили это сделать, то я бы сжался в комок и заплакал.

– Таки?

Не, ничего не соотносилось. Это просто бредни.

Лекция, кстати, прикольная была в том смысле, что я ничего нового не услышал. Всё, что слетало из уст несчастного профессора так или иначе роилось в голове или где-то вычитывалось. Но мне – слушателю всё казалось новым и это вызывало кипучую злость, что потом вылилось…

Я пообещал себе, что подумаю над смыслом грёз позже и пошёл чистить зубы. Делал я это в полумраке в открытой ванной и это было чуть более приятно, чем при свете фонарика.

Выйдя, я встал около порога в раздумьях. Минуты две я думал, думал и развернулся обратно. Быстро раздевшись, я принял душ, помыл голову, вышел, использовал чужое полотенце, чтобы обтереться, причесался и оделся. Перевыполнил план по приведению себя в порядок.

Я не знал, чем заняться.

Телефон за ночь неожиданно успел сдохнуть, но я несильно расстроился. Рано или поздно это должно было произойти, да и толку от него было… Почитать увлекательнейшую электронку не получится, а нормальных книг в этой квартире я вообще не видел. Вариант с ежедневным чтением отпал.

Если начну «готовить завтрак», то обязательно что-нибудь уроню и опрокину, а это разбудит Еву. Странная у меня, конечно, симпатия к спящим людям. Если я знаю, что рядом со мной кто-то дремлет, то я расшибусь, но не позволю, чтобы сон человека прервался из-за меня.

– А поди и полежи вместе с ней.

Страшная мысль мне показалась очень неправильной и вредной, но отказаться от неё я не смог. Подумать только. Я второе утро подряд просыпаюсь в одной кровати с девчонкой. Я! Да где такое видано. Надо пользоваться такой возможностью потому, что больше мы в одной комнате, скорее всего, не будем ложиться.

– Тебя очень важные вещи беспокоят, согласись? Мир вымер, а тебе лишь бы с бабой ласкаться.

– Я же не виноват, что он вымер в пору моего активного бушевания спермотоксикоза.

Тихими шагами я направился в спальню. Ева до сих пор не проснулась и лежала в прежней позе – на боку. Странно, что мы оба не замерзли и забыли позаботиться об одеялах.

– Блин, а если она проснется?

– Тоже спящим притворись, кретин.

С нежностью домушника я лёг на кровать. Теперь передо мной была моя «подруга» и я мог любоваться ей пока не надоест. Очень хотелось её приобнять, прикоснуться, прижаться, о чём-то миленьком пошептаться, но я дико очковал. Как ей потом всё это объяснить? Напугаю ещё.

– Будь мужчиной, возьми её за что-нибудь. Наверное, лежит про себя думает, чтобы ты это сделал, ждёт. Решайся!

Я не мог. Это было выше всяких моих сил, и я просто смотрел на хрупкое девичье тело, до которого нельзя прикоснуться. Может, однажды и получится. Как бы я хотел, чтобы получилось. Я думал, что в голову будет лезть куда больше похабных мыслей, но, выходит, когда дело реально начинает пахнуть… Ну… На словах всё проще. Сказать, что ты имел знакомство с мамой твоего недоброжелателя гораздо легче, чем, непосредственно, «знакомство».

Лежал я так минут пятнадцать. Я немного придвигался к ней и с волнением ждал, что Ева проснется и мне надо будет тут же притвориться. Не проснулась. Голод заставил меня подняться и идти что-нибудь себе готовить. С величайшей аккуратностью я вскипятил воду, рассыпал быстро завариваемые каши, которые нашёл в одном из скрипучих шкафчиков. Доел уже откровенно залежавшуюся еду, оставшуюся с вечеринки. Выпил чаю.

– Долго же ты любишь дрыхнуть, солнце моё. Интересно, сколько времени?

Я порыскал по комнатам и нашёл заводные часы со стрелками. Они показывали «8:06» или «8:07».

– Рухлядь. Когда успел стать жаворонком?

Видать, меня взбодрило волнение от желания увидеть кого-нибудь, и я как-то задавил в себе сонливость. Разглядывая часы, я вспомнил один прикол, который часто с недавних пор начали форсить в Интернете, дескать, зумеры (к коим имею честь относиться) не умеют определять время по аналоговым часам. Только по электронным. Ни разу не встречал сверстника, который бы вставал в ступор при виде стрелок, но, наверное, такие всё-таки есть. Спасибо моему отцу, который в своё время научил. Как много, он, однако, полезного мне в своё время рассказал и сделал… Любопытно, как бы он поступил в моей текущей ситуации?

– Он бы начал штурм отдела с вином в том продуктовом.

Полагаю, я слишком плохо о нём думаю, почему-то. Хотя я где-то слышал, что это естественно – хотеть убить своего отца и потом занять его место. Кто это придумал? Он убил своего отца или просто долго ждал? Ну, мне не придется ни того, ни другого, всё сделали за меня.

Тоска.

Безжизненность.

Я думал, что мы вместе встанем, вместе поедим и поедем…

И что-то делать нельзя. Да и нечего.

Я долго сидел в неподвижности и думал, чем же можно заняться. В былые деньки такой проблемы не стояло никогда. Всегда был Инетик и компик. Меня осенило.

– Ай да в квартирах других шариться. Авось чё-нибудь найдем. С Евой всё равно таким заниматься не получится.

Я отыскал в своем рюкзаке отвертки (я их не оставил дома и всегда держал рядом) и тихонько вышел из дома, не закрывая дверь. На ощупь я нашёл дверь в квартиру напротив и открыл её.

Там было прикольно.

Она, скорее, походила на магазин с антиквариатом, а не на жильё. Правда, никаких ценников и каких-нибудь полок, ограждений, маркировок я не видел. Повсюду стояли вазы, статуи; на стенах висели картины самых разных жанров; пол устилали ковры, на которые даже наступать было страшно, такими уж они казались дорогими. Чем дальше я заходил в этот умопомрачительный лес, тем больше находил поражающих глаза дров. На стенах висело старое огнестрельное и холодное оружие; мужские и женские роскошные костюмы из девятнадцатого века (если не древнее); появились полки со старыми-престарыми книгами на непонятных мне языках. Одну на дореволюционном русском я прихватил, даже не прочитав до конца название. Было так тесно, что приходилось дыхание задерживать, чтобы пройти и ничего тут не уронить. Всё казалось таким ветхим. Мой внутренний голос онемел и пытался вспомнить, как называется тот или иной предмет старинной эпохи, встающий перед глазами, но он не мог. Наконец, я вышел в комнату посвободнее и удивился ещё больше. Она была совершенно пуста, если не считать матраса с жёлтыми пятнами, ведра и исписанных обоев. На них русским языком корявым почерком разноцветными карандашами было написано множество странных и бессвязных по смыслу слов: «величие», «личинка», «отличие», «куличи», «столичный» и тому подобные с обязательными буквами «лич». И так везде.

– Здесь жил какой-то шизик, – экспертно заключил я и пошёл на выход, надеясь, что я не заблужусь в этом старье и что меня не проклянет дух пропавшего жильца.

– Это был король Лич. Склонись перед его волей. Видел трон где-нибудь?

– Какой же я конченый иногда. Сам с собой разговариваю.

Я ждал, что мне кто-нибудь ответит, но в ушах лишь звенела гулкая тишина. Предметы вокруг чертовски хорошо поглощали звук и мне стало как-то одиноко.

Оставив книгу в нашем пристанище и глянув на непроснувшуюся, я пошёл исследовать здешние пещеры дальше.

Вторая квартира была захватывающей.

Это было роскошное гнёздышко наподобие тому, в котором Темыч принимал гостей, и я уже захотел развернуться да пойти обратно, но тут увидел пушки… В смысле, винтовки, автоматы, дробовики, пистолеты. Что-то стояло в углу, что-то лежало на тумбочке, что-то висело на гвоздях, а какие-то штуки вообще лежали на полу брошенными.

– Здесь жил Джон Вик.

Я думал, что такие дома бывают только в той самой стране, где продажа оружия совершенно легальна и его там могут приобрести даже учащиеся средней школы, чтобы потом в этих же школах эффектно показать, как они научились обращаться с винтовками в видеоиграх.

Взяв какой-то пистолет, лежащий на кухне, я посмотрел, заряжен ли он.

Заряжен.

Убедившись, что эта убийственная штука на предохранителе и она не отстрелит мне чего-нибудь, я засунул её себе за пояс. Со стороны это кажется, в принципе, удобным, но на деле по неопытности холодная и тяжеленная металлическая дура, плотно прижимающаяся к телу, очень напрягает. Я поискал кобуру в каких-то шкафчиках, но вместо неё нашел, кучу ножей, гранат, прицелов и патронов. Последние я взял, даже не проверяя, подходят ли они. Было очень страшно, но крайне любопытно. Кто же здесь жил?

Не заглядывая к «нам», я обследовал третью, последнюю квартиру. На этаже были ещё, но до них не дошли руки в силу определённых обстоятельств.

Там было миленько.

Очевидно, хозяева (скорее всего одна хозяйка) были божьими-пенсионерами-одуванчиками. Чувствовался какой-то домашний уют, аккуратность и, почему-то, старость. Даже стоял этот характерный запах, который обычно витает в таких жилищах. Это место удивительно выбивалось своей затхлостью. Мне казалось, что этому дому не больше пятнадцати лет, а квартира тянула на все сорок. Сразу вспомнил, как часто в детстве гостил у бабушки. Хотелось бы верить, что тут живёт кто-то из моих близких, но нет. Я смотрел на висящие на всех стенах фотографии и видел чужие лица очаровательной парочки в разные временные промежутки. Не мог отделаться от ощущения, что я их где-то видел. Может, они буквально походили на мою родню… Ещё атмосферу навеивали немногочисленные атрибуты глупенькой жизни на пенсии: алмазная мозаика с котиками, календарь с православными праздниками, спрятанный на высоте или за стеклом хрусталь, библиотека с приобретёнными на вокзале ироничными детективами, скрипучий пол, который некому было починить, верба в вазочках.

– Чувак, а помнишь, какая верба на вкус? Что ты вообще ожидал, когда совал в рот это пушистое, похожее на плесень ложноножное?

Я сморщил губы от стыдливого воспоминания и тут же запустил необратимый процесс.

– ХИТ-ПАРАД КРИНЖА, ДАМЫ И ГОСПОДА! А помнишь, как тебя спалили на математике, что ты сидишь и играешь в карты на телефоне? Обещали родителей вызвать, и ты аж плакать начал перед всем классом, чтобы этого не делали. Извинялся ещё, чё-то обещал. А помнишь, как ты долго на физкультуру переодевался и тебя случайно заперли в раздевалке? Никто и не вспомнил, что ты приходил даже, ХА-ХА-ХА! Стоял под этой дверью, стучал минут десять, чтобы тебя кто-нибудь услышал. А когда поняли, что ты там один сидишь, то даже выпускать сначала не хотели. О, а ещё на День Святого Валентина все мальчики получили по Валентинке, а ты нет. Помнишь, да? Ой, что было. Как тебя батя тогда спалил, вспоминаешь? Ты тогда хотел в ванну сходить, запереться забыл, но приспичило предаться греху. Говорил, что ты там мыл просто и вообще руки чисты, но предок-то твой не дурак. Впрочем, всё это ничто по сравнению с тем, когда ты под давлением бывших однокашников согласился пригласить некую красопетку Стефанию на танец. Ты ещё на дискотеку тогда пришёл и весь вечер в углу простоял, пока остальные веселились. Слышишь её ответ? Видишь её изумленные глаза? Она ещё в компании подруг сидела. Кенты сказали, что хуже ответа «Нет» не будет, но они, почему-то, не подумали, что она может сказать: «Фу-у-у!», – а она, тварь, так и ответила. Что же ты получил от своих товарищей? Сочувствие и поддержку? Нет, им было охеренно смешно. Так долго они, кажется, никогда не смеялись. Ты бы тоже хотел присоединиться, но положение было немножечко не подходящим. Подумать только, да? Эти парни и Стешка даже не помнят этого, а если и помнят, то для них это маленький эпизод, когда они чувствовали себя счастливо и ощущали превосходство. Были бы они сейчас передо мной, то в каждом бы продырявил отверстие из своей новой игрушки. Была бы она у меня раньше… Ушёл бы красиво да забрал бы кого-нибудь с собой.

Стыд заменился подлой яростью, и я тупо ходил кругами по комнатам, пытаясь отделаться от прошлого, но оно не отпускало.

Проходя мимо зала, я увидел в окне человеческий силуэт.

Его там не было, когда я делал предыдущие два круга и потому сразу заметил. Присмотревшись, я понял, что «оно» стоит на балконе, справа от него находилась запертая пластиковая дверь. Ко мне спиной стоял какой-то тощий человек в белом балахоне и с черным чепчиком на голове. Мыслительный процесс полностью остановился и я, как вкопанный встал, протирая глаза и надеясь разглядеть увиденное. Рука потянулась к пистолету.

Страх топил все чувства, и я начал, громко дыша, трястись. Я тихо матерился и спрашивал про себя, что делать. Разумеется, я ждал встречи с кем-нибудь, но в более непринужденной обстановке. Иррациональный кошмар заставил ногти вжаться в плоть, хотя ничего страшного пока не произошло.

Я внимательно осмотрелся и понял, что «постороннему» внутрь никак не попасть.

Как же следовало поступить? Было три пути:

Первый, бежать сломя голову отсюда. Просить прощения у Господа и больше никогда не лазить в чужие квартиры. Плюсы: я буду спасён. Минусы: непонятно, надолго ли.

Второй, наладить контакт. Просто дружелюбно поговорить. Наверняка это только лишь бабушка вышла стрельнуть сигу. Она меня погладит по голове и будет готовить нам с Евой еду. Плюсы: любопытство будет удовлетворено и есть шанс, что моя жизнь качественно улучшится. Минусы: нет.

Третий, застрелить это сраное приведение на месте. С какой стати кто-то стоит утром на балконе и не шевелится! Это явно не человек, и оно явно не намеренно разговаривать. Я не хочу держать соседство с психически больными паралитиками. Убить её! Плюсы: мир станет чище. Минусы: потратится пара патронов и окошко испорчу.

Я выбрал первый вариант. Как бы мне ни хотелось казаться брутальным, но я дико боялся. Пытаясь не оборачиваться и не дышать, я попятился назад. Когда я почти зашёл за стенку и потерял из поля зрения обитательницу балкона, предательские половицы заскрипели под ногами и я увидел, как она начала оборачиваться. Глаза мои становились шире и шире, сердце начало выпрыгивать из груди и горло заткнуло комом.

Мне уже стало понятно, что я выдал себя и я ломанулся на выход. Краем глаза я увидел рожу нежданного гостя, и я понял, что уже видел её однажды. Эта была та самая горбатая человекоподобная тварь из моего сна. Старческое бесполое месиво из морщин, складок, бородавок, слюней и тупых отекших глаз смотрело на меня через стекло балкона. Когда я пробегал по небольшому коридору, то увидел это же лицо на фотографиях. Оно приобрело те же черты и стало больше, выразительнее, безобразнее.

Обычно в фильмах ужасов будущая жертва чудовища или маньяка кричит и верещит, заставляя зрителя проникнуться страхом, но я вместо воплей кряхтел и сквернословил. Со стороны, наверное, это казалось несерьёзным и, даже, забавным, но мне тогда было не до шуток.

Выбежав в незапертую дверь, я захлопнул её со всей дури и прижал, рассчитывая, что «оно» будет ломиться изнутри. Я тут же вспомнил, что у неё должен быть топор и он наверняка пойдёт в ход, но успокоился, увидев, что дверь железная.

– Если она и через это пройдёт, то мне не спастись никак. Гнида!

Мною руководили эмоции. Это ведь и вправду могла быть живущая здесь старушка, которая просто загрустила оттого, что её все бросили. Был бы я доверчивее и общительнее, то, конечно, поговорил бы с ней, попил чаю. Что-то первобытно пугающее проснулось во мне, и я сразу интуитивно почуял угрозу. В голове велся отсчет секунд до того, как в дверь начнут долбиться. Пока её иссохшие ноги выйдут, пока дойдут, уже… Да она уже должна была сюда попасть! Я прижался ногами к стене напротив и, потея и плача, навалился на вход.

…

Я простоял так минут пять, отчаянно ожидая, когда мне придется бороться за свою жизнь, но ничего не произошло.

– Я её убью… Ни за что не повернусь спиной к этой двери. Либо она, либо я.

Вспомнил про Еву. Если я сейчас уйду к ней и скажу, чтобы мы немедленно отсюда уходили, то эта уродливая бабка зайдет к нам или уже будет ждать снаружи…

Все слёзы уже были выплаканы и осталась только первозданная злость. С необъяснимой решимостью я дернул дверь на распашку, достал пистолет из-за пазухи, забыв про его тяжесть и настроил себя, чтобы нажать на спусковой крючок. Если не выстрелит, то пойду в рукопашную.

И…

Ничего не было.

Я ждал, что это старческое поганище будет стоять в коридоре, замахнувшись на меня топором. Я ждал увидеть хотя бы тот же интерьер квартиры, где только что был.

Но нет.

Внутри ничего и никого не было. Стены были белыми, пол бетонным, а из потолка торчали провода с лампочками. В сердце загорелась надежда, но я должен был быть до конца уверен.

Изображая какого-нибудь типичного «сикарио» из кино, я решительно зашёл и начал проверять комнаты. Обшарил все углы, закоулки. Жмурясь и задерживая дыхание, заглянул в ту комнату, которая выходила на балкон. Пусто, совершенно.

На душе стало легче, но полного спокойствия я достиг только через несколько дней.

Оглядываясь, я вышел из этого дома-перевёртыша и с величайшим грузом на плечах вернулся к «нам». Даже разуваться не пришлось. Всё это время путешествовал босым. Тревожненько глянув в спальню, я уже в который раз за сегодня пересрал от шока.

Евы не было.

– Лясы! Ну этого ещё не хватало. ЕВА!

Ответа не было.

– Ну несмешно уже, твою мать! Ева, это я! Ты где?

Ответа не было. Я закрыл дверь на два замка. Убедился, что закрыл и пошёл прочесывать квартиру, положив пистолет в прихожей. В комнатах её не было. Я, шутки ради начал смотреть в окна и заглядывать за балконные перегородки. Дескать: «Не выпала ли?».

– Не выпала. Сидит где-то здесь.

– Ева, это я. Не прячься!

Я начал осматривать комнаты лучше, рассчитывая полчаса играть в прятки, но не прошло и тридцати секунд, как я нашёл её. Перепуганную, лежащей под кроватью.

– Доброе утро, ты чё тут делаешь? – крайне нахально и с каким-то непринужденным юморком я начал беседу, впиваясь взглядом в широко раскрытые глаза.

Ответа не было.

– Да это я. Вылезай. Я тут вышел ненадолго. Давай, – я тянул руку и долго ждал, когда моя трусишка выползет из-под кровати. Она это сделала без моей помощи и сразу села на край матраса, переживая какой-то лютый испуг.

– Ты зачем спряталась? Я напугался, капец, – я уже и забыл, что на самом деле меня недавно заставило «отложить кирпичей».

– Я… Проснулась, пошла тебя искать. А потом услышала грохот, и кто-то говорил… Спряталась, – мною была составлена точная временная цепочка событий, и я начал с какой-то бравой удалью гнать чушь.

– Да это я. Я. Просто ходил здесь, осматривался. Забыл, что ты спишь и хлопнул. Прости, – я, уже переболевший адреналиновыми выбросами, без задней мысли приобнял свою «подругу». Она была не против и просто сидела, иногда посапывая. Мы вместе сидели спиной к коридору, и я молился, чтобы сзади никого не оказалось. Я бы хотел сконцентрироваться на том, чтобы утешить несчастную, проникнутся нежностью, но страх бил мне в грудь, как в колокол. Когда всё из мыльной оперы успело превратиться в триллер?

– Никого нет, кстати. Я смотрел, – мне приспичило сообщить эту крайне приятную новость, – У тебя телефон не работает случайно, связи нет? – Ева показала свой мобильник, и мы убедились, что всё осталось без изменений. Связи не было. Былой печали утраты тоже. Посидели вместе, попереживали, но без излишних нервов. Мне так казалось! Если бы я присмотрелся, то увидел бы в глазах моей несчастной глубочайшую тоску, равнодушие и нечеловечный ужас.

– Уверен, что она не видела, как ты у двери рыдал и боялся умереть?

После ничего интересного не произошло. Ева привела себя в порядок, покушала, собралась. Я вместе с ней кое-что упаковал, и мы молча выдвинулись ко мне домой, за папиной машиной. Разумеется, мне пришлось выйти из квартиры во всеоружии – с фонариком и пистолетом наперевес, но ничего не пригодилось. Ева неприятно удивилась моей находкой, но я её, типа, успокоил и сказал, что буду из него по банкам стрелять, всегда хотел научиться. Она наверняка заметила, с каким беспокойством я выхожу из дома, но комментировать не стала. Это было очень мудро с её стороны. Чем меньше задаешь вопросы, на которые точно не получишь позитивные и честные ответы, тем лучше.

Безжизненность выглядела по-своему мило, но немного напрягала забытой утренней прохладой. Дома меня никто не ждал. Как и обычно, собственно. Я собрал кучу вещей, которые буду и не буду носить, отыскал отцовские ключи и вместе с поклажей пошёл искать наш «тарантас».

Кто учился езде на механической коробке передач, тот понимает, какая это боль. Особенно для неподготовленного ума… Хорошо, что меня в своё время обеспечили какими-никакими основами, а то нам бы пришлось перемещаться исключительно пешком. Я очень долго вспоминал и пытался воссоздать идеальную последовательность действий для того, чтобы тронуться на волшебной колымаге. Когда садился в салон, то сказал Еве, чтобы она погуляла где-нибудь, на качелях покачалась, мол, долго я тут торчать буду, но она то ли не услышала, то ли не послушала и села, зачем-то, на пассажирское, видать, по привычке.

– Ну фиг с тобой. Сейчас со мной десяток интересных ругательств выучишь.

Автомобилями я, кстати, не интересовался. Не помню, говорил ли я раньше, но мне откровенно бирюзово. Повторенье – мать ученья. Мне очень нравилось угонять тачки в «Великом автомобильном угоне», участвовать в гонках в «Жажде скорости: Подземелье 2» и я, даже, прошёл ту дебильную миссию из первой «Мафии». Всё, в этом заключалась вся моя «срасть» (очень удачная ошибка, оставлю так). К тому же я, как прогрессивный урбанист, был убеждён, что автомобили должны кануть в лету и балом вскоре будут править общественный транспорт и велики. Люди не умеют ездить на своих ведрах из-за чего дохнут в авариях. Им кажется, что они экономят кучу времени, но на самом деле они каждый рабочий день утром и вечером стоят в пробках, хотя могли бы идти пешком или крутить педали, как нормальные пацаны. «Сэкономленное время» они, к слову, тратят на просмотр видеоблогеров, порнухи, кина категории «Б» и на игры-сервисы. Ни черта они не ценят своё время. Вот с комфортом да, понимаю. Однако, если автомобили исчезнут, то вся инфраструктура сама собой окажется в шаговой доступности и никуда ехать будет не надо. Плюс, вёдра часто портят облик городов. Им постоянно нужны парковочные места, и они шумят…

Вот такими уже неоднократно пережёванными мыслями я успокаивал себя, пока пытался «плавно» отцепиться. Я истошно ругался, бил панели и, вообще, вёл себя, как типичная обезьяна за рулём. Спустя минут десять моего яростного перформанса я догадался снять с ручного тормоза тачку, и мы поехали. Я глянул назад, не ушла ли Ева. Нет, она сидела, хлопая глазами и любуясь своими ручками.

– Сначала к тебе поедем. Соберёшь все вещи и до моих, ладно?

Ответа не было. Расценив игнор как согласие, я, потея и причитая, чтобы ничего не заглохло, выехал на дорогу. Сколько бы я ни оглядывался и не боялся, что кто-нибудь выйдет или выедет, безжизненность не оставляла шансов. Никого и ничего не было. Я был единственным участником движения.

За минуты две мы доехали до Евиного дома и, заглушив движок, мы вышли и начали подниматься. Разумеется, я делал это не чтобы помочь или от скуки. Теперь я всё время ждал, что из-за угла выскочит горбатая уродина и мне придется применить в ход моего нового «Друга». Я везде шёл первым и старался не моргать, изображая при этом полное спокойствие. Ева собиралась недолго. Дольше она, наверное, прощалась со своим домом. С игрушками, с которыми играла сестра, и с родителями изображенных на немногих фотографиях. Она это делала молча и без слёз. Я всё понимал, хотя осуждал из-за того, что мы тратим на эти сопливости время. Не терпелось добраться до центра.

Сборы были совершены. Я, разумеется, предложил свою помощь и на своём горбу таскал вещи моей одноклассницы. Запихав все пакеты и сумки с нашим барахлом, мы выдвинулись в путь, но уже без танцев с бубнами. Предстояло увлекательное путешествие без навигатора, карты или знающего путь штурмана. Конечно, я имел в голове кой-какой путь, но в конце я бы мог запутаться. Удивительно, но я почти не знал свой город. Пока мои сверстники гуляли друг с другом или с родителями, я сидел за компом и занимался всякой ерундой, оправдывая это отсутствием желания делать что-либо ещё. Пожалуй, я бы мог самостоятельно добраться только до школы, бассейна, ТЦ и парочки магазинов, куда меня гоняли за продуктами. Что было за пределами моего района – я не знал. Для меня всё это было покрыто туманом войны.

Путь предстоял через длинную прямую улицу, ведущую, вроде бы, на запад. Потом через длинную и крутую на юго-запад, затем как-то предстояло попасть на центральные улицы, оттуда на мост, снова на запад, а дальше да поможет мне Бог – не знал. Здания, пустые автомобили на стоянках, тротуары и дворы неслись с левой и правой стороны. Я разогнался, поняв, как переключать передачи, и чувствовал приятное волнение внутри. Ехал я не больше семидесяти, но мне этого с лихвой хватало для того, чтобы ощутить себя героем из фильмов про «Быстрых и яростных». Я, почему-то, пробубнил про себя однажды вычитанный прикол.

– Врезался Пол Уокер в столб. Спасатели вытащили из машины только половину тела. Полпола Уокера.

– А? – я уже и забыл, что эта педовка со мной сидит. Молчит, обиделась на меня.

– Я говорю, видишь кого-нибудь? Если заметишь что-то, то скажи, пожалуйста, ладно?

– Хорошо.

Поговорили.

Безжизненность ускорилась и несла с собой какой-то неуловимый драйв. Мне резко захотелось «побибикать». Ну знаете, у каждого в детстве была такая маленькая хотела. Мне как-то дали, но один раз. А сейчас-то можно сколько душе угодно. Плюс, можно свою молчаливую подругу развеселить.

Со всей юношеской оголтелостью я жмакнул на логотип марки, изображенный на руле, и тачка взревела, разрывая себе свои клаксонные связки. Я ожидал, что это будет более приятным и волнующим, но хотелка была удовлетворена. Поймав в зеркале заднего вида ошарашенные девичьи очи, я серьёзно сказал, что захотел «побибикать» и извинился. Мне стало откровенно мерзко от себя. Мимо проносились тополя, частные домишки и ограждения строящегося сорок лет метро, которое, походу, вообще теперь не достроится. Началась та дорога «вниз». С неё немного открывался вид на весь город.

Вроде ничё не изменилось. Каким был, таким же и остался. Я ожидал увидеть какой-нибудь кратер из-за ядерного гриба, разрушенные постройки, военную технику, но не а. Мне, кажется, это снилось…

– Будем останавливаться в центре?

Ответа не было.

– Хотя, где там останавливаться, чё там делать? Никого нет, – я забил на то, что нахожусь не один и откровенно трындел сам с собой, зная, что меня всё равно не слышат. Странно так, чудище на меня напало, а травму переживает она. Несправедливость какая-то. Чёрт меня дернул, и я предложил.

– Давай погуляем там где-нибудь, оки? Ты меня пугаешь своей этой угрюмостью, Ев. А? Давай?

Ответа не было. Я вжался пальцами в руль и начал думать, где можно будет пройтись. Всё так пару раз-то я там был…

Спустившись с горки, я начал делать большой круг по двум центральным улицам, проходящим через весь район, как бы, осматривая место для парковки. Вспомнил, что я еду наверняка нарушая все правила, но меня это не останавливало. На глаза попался парк. Кажется, однажды я там катался на аттракционах. Сейчас они, конечно, стояли все неподвижными.

– Давай, не кисни, – я заглушил двигатель, вышел и открыл заднюю дверцу. На меня посмотрели непонимающе, – Да не выгоняю я тебя. Давай пройдёмся.

Почувствовал себя наемным убийцей, который заманивает заказанного в ловушку. Ева молча вышла и пошла за мной. Мы не разговаривали и отстраненно друг от друга шли, пытаясь осмыслить, для чего. Уже в который раз у меня возникла нужда что-то сказать, спросить, разузнать, но мысли едва выдавливались моими извилинами, и я тихо ненавидел себя за свою необщительность.

– А у тебя родственники далеко живут? Может к ним съездим? – поразительно, почему я не спросил этого раньше.

– В другом городе. Далеко, – ответ был, но мне показалось, что его и не было.

– Понятно. А то я думаю, что навязываю тебе, а ты и против ничего сказать не можешь. Вдруг я что-то не то делаю.

Ответа не было. Захотелось заорать и встрясти эту девку, чтобы прекратила переживать. Я вправду не понимал из-за чего.

– Что случилось, Ева? Почему ты такая грустная? Не выспалась или что? – я очень по-ублюдски хотел, чтобы дело свелось к причинам исключительно биологическим. Дескать, из-за недосыпа настроения нет.

ОТВЕТА НЕ БЫЛО.

– Я же уже извинился, что ушёл без предупреждения. И что дверью хлопнул. Прости меня, ну! Что ты?

ОТВЕТА НЕ БЫЛО. Она даже не начала сопеть и плакать. Просто молча шла. Вокруг благоухали какие-то радужные цветочки, ровными рядами стояли стриженные деревья, но меня эта красота только бесила.

– Ну чё ты молчишь? Я же не умею читать мысли! Скажи и проблему решим, как могу. Хочешь дома у себя остаться что ли?

ОТВЕТА НЕ БЫЛО.

– Что ты хочешь, а? Объясни.

ОТВЕТА.

НЕ.

БЫЛО.

Я устал допытываться правды и тупо шёл вместе с ней. Подумал, вдруг у неё наушники или беруши какие воткнуты, и она из-за них меня не слышит, но нет. Всё с ушами у неё было в порядке. С головушкой беды. И у неё, и у меня.

Единственным звуком, который нас сопровождал, был лёгкий гул ветра, который нёс собой освежающую влажность реки. Мы долго в безмолвии шли по парку; прошли через пешеходный мост, перекинутый через шоссе; спустились по винтовой лестнице и оказались на набережной.

– Топиться пойдет, чертовка. Держи её, если вдруг.

Не пошла. Мы вдвоем начали путь вдоль реки, вниз по течению. Оказывается, у нас в городе была очень красивая набережная с ровными дорожками, ухоженными бордюрами, арт-объектами и лавочками для «одиночек». Было слышно журчание могучей реки. Безжизненность отдавала горечью и заставляла выдавить себе глаза, чтобы проливать кровавые слёзы. Я всё думал и пытался рационально объяснить причину этой мерзкой тоски, которая сковала мою единственную собеседницу. Обидь я кого в нормальной жизни, то ничего бы не сделал, чтобы отвоевать расположение. Меня бы грызла совесть, но только лишь. Людей много, найду ещё кого-нибудь (я никого не искал). А тут выбора сильно не было. Приходилось изгаляться и непривычно проявлять себя социально.

– Ты, наверное, расстроена, что у нас вернуться не получилось?

Ответа не было.

– Я тоже расстроен, но ничё не поделаешь, как бы. Придется терпеть меня или всё время вот так вот ходить. Где мы их теперь найдём?.. Я понимаю, что стрёмно, но сколько можно-то уже? Всё, давай щас до этого дойдем. До моста. Развернемся, пойдём и поедем. Ева? Ну мне плохо от того, что тебе плохо! Тут ведь только ты, я и никого больше. Всё! Я жить спокойно не могу, пока ты вот в таком вот состоянии… О ком мне заботится-то? – я говорил это и не понимал, вру я или не вру. Типа, да мы вместе хорошо можем провести время, но прям такие тёплые чувства, не-е-е!

– Или да?

Ответа не было. По-прежнему. Я схватил эту молчаливую за руку и, как пахан, притянул к себе, однако тон у меня был убаюкивающе нежный.

– Ева, всё будет нормально. Веришь? – она отвела красные глаза вниз и хранила молчание, – Горе ты моё.

Я обнял мою плачущую и долго стоял, думая, какая же я всё-таки лживая гнида. Боялся, что она начнет отпираться, ускользать и убегать от меня, но ей, кажется, было вообще всё равно, что я с ней делаю. В её безмолвии слышалось кромешное отчаяние и безразличие.

– Пользуйся. Скажешь потом, что руки соскользнули.

Я тоже решил помолчать. Слова, видимо, вообще ничего не значат, хотя мне всю жизнь казалось, что наоборот. Мы очень долго стояли в объятиях. Очень долго. Как бы вульгарно ни звучало, но для меня это рекорд. Вы не подумайте, что мне такие мысли в трагичные моменты приходят потому, что я бесчувственный. Пошлость – одна из защитных реакций, я полагаю. Так что… Да это было единственное, о чём мне вообще удалось подумать! Впервые за много месяцев я вообще ни о чём не думал минутами. Мне очень понравилось это состояние, но повторить бы я такого не хотел.

Когда я посчитал, что, наверное, «пора», то шёпотом и очень нагло, но без злого намерения спросил:

– Ну всё, успокоилась?

– Нет, – как-то непонятно ответила она.

– Что же мне для тебя сделать, чтобы ты могла радоваться жизни снова? – Ева долго думала.

– Хочу мороженное.

– Будет тебе, пошли, – мы разлепились и бодро потопали обратной дорогой. Пока мы примирительно обжимались на солнце, то успели немного проголодаться и вспотеть. Желание моей утешённой было оправдано.

– Надеюсь, что оно не успело сильно растаять без работающих холодильников, а то ты так и будешь, это… Грустилкой быть, – Ева немного улыбнулась, – Может ещё чего-нибудь? У нас в распоряжении всё есть! Пока срок годности не вышел…

– Мороженого хватит.

– Как скажешь, – я, почему-то, подумал, что момент удачный и своей рукой аккуратно выловил ручку Евы без спроса и каких-то намеков с моей стороны. Она, почему-то, не отпрыгнула от меня и позволила держаться, пока не стало дискомфортно и я не перешёл на другую сторону, поменяв руку. Мы даже по лестнице вместе поднялись.

Дойдя до исходной точки и убедившись, что машину не угнали, мы уселись в неё (Ева села на переднее) и начали кататься. Доехали до первого магазина местной торговой сети и остановились, чтобы обследовать. Стоял неприятный запашок. Наверное, товары, которые уже были близки к тому, чтобы испортиться пару дней назад – испортились. К тому же отсутствие охлаждения сыграло свою роль, хотя внутри было, по какой-то причине, очень прохладно. Как известно, мороженое специально продается рядом с кассами, чтобы скучающие детишки начали охотно клянчить его у родителей, которые вынуждены стоять в длинных очередях. Ну или чтобы его нужно было меньше нести… Короче, вглубь мы не продвинулись и дошли только до морозильников. Я, как дамский угодник, открыл одну из крышек и позволил выбирать из предложенного ассортимента. Сам же пошёл в сторону отдела с напитками. Больно хотелось пить. Сначала высматривал себе водичку, но потом вспомнил, что меня ничто финансово не сдерживает и взял себе банку энергетика. Я их так и не попробовал вчера, постеснялся. Шпыкнул, отхлебнул, удивился сладости. На вкус реально, как стиральный порошок, но очень приятный. Оставив банку на полу, я вернулся к Еве.

Она уже что-то выбрала, вскрыла и кушала, ожидая меня.

– И как?

– Растаяло, но… Есть можно, – она показала мне кремовое пюре, которое содержалось в вафельном рожке.

– Не забудь потом, – я показал на свои губы, типа, «оботри». В силу особенностей консистенции Ева не могла не измазаться белым…

– Слушай, ну совсем, как… Больше ничего не надо, точно? Я вот попить взял.

– Не…

Мы в тишине стояли посреди магазина. Ева в полумраке кушала мороженое, а я, присев на небольшой столик для складывания покупок, смотрел, как она это делает. Ситуация была очень странная и я даже не мог придумать, как бы разрядить неловкость. Если я тоже начну есть мороженое, то она начнёт ждать меня… Минут пять мы молчали, я любовался сценой, а моя проголодавшаяся ловила какие-то свои вайбы и вообще не обращала на меня внимание. Я догадался позаимствовать шоколадный батончик с удивительно оригинальным названием «Орехи», что находился рядом с конвейерной лентой и я невольно присоединился к трапезе. Мы оба начали есть и изучать пустые углы магазина. Казалось, что можно вот так прожить целую вечность, где-то в незнакомом месте, где немного сыро, темно, но как-то уютно. И где можно жевать что-то…

Нахлынули какие-то дурацкие воспоминания. Я, бывало, систематически крал жвачки по рублю на кассе. Кассирша куда-то уходила или искала под столом что-то, а я с ловкостью щипача вытаскивал из большой вазочки одну или две штучки «Love is…». Если буду богатым, то вернусь туда, оставлю пару тысяч долларов в качестве компенсации и смотаюсь, оставшись не отблагодарённым за такую щедрость. Вряд ли они достанутся владельцу и вообще пойдут на хорошее дело, но мечта дурацкая есть. Меня, к слову, на этом ни разу не поймали, но всё равно немножко стыдно. Может быть, их специально там ставили, чтобы избавиться от неходового товара…

«Love is…» – тоже была прикольная вещь. И картинки милые и подписи. Больше мне, естественно, нравятся современные аморальные мемесы на основе этих жвачек. Типа, «любовь это – долбить вместе кокс», или «любовь это – держать волосы, когда она блюёт», или, наконец, «любовь это – обсирать вместе общих знакомых». Мне, наверное, ничегошеньки из этого не предстоит, но что вообще есть любовь?

– Ты уже ответил. Это то, чего тебе никогда и ни при каких обстоятельствах не ощутить. Знаешь почему? Сколько бы тебя ни любили, тебе всё равно будет казаться мало, или ты не будешь верить, что тебя любят, или ты не будешь осознавать, что тебя любят. В «том» мире у молодежи появилось устойчивое выражение – «язык любви». Ты ни одного слова на нём не знаешь. Его с детства учат всем, а ты прогуливал…

Ещё я вспомнил, как потерялся в гипермаркете. Не знаю, много ли детишек такое переживали и многим ли знакомо. Вот ты идешь вместе с родителем, он катит тележку потому, что ты ещё маленький для такого занятия, но уже слишком большой для того, чтобы сидеть в этой самой тележке на специальном раскладном сиденье. Идешь, идешь, вдруг залипаешь на пачку с хлопьями, рекламу которого каждый день видишь в телике или в инете. Смотришь на все эти рисуночки, надписи, хочется взять! Берешь пачку, оборачиваешься, а ты один одинёшенек. Забегаешь за один угол и за другой. Никого! Какие-то посторонние дяди и тёти. Главное ведь, что делать – непонятно. Такому в садике не учили и родители, с какой-то стати не проинструктировали насчет подобных внештатных ситуаций. Плакать нельзя – это ты знаешь. Ходишь вдоль стеллажей и не плачешь, ищешь и не плачешь. Ещё бы вспомнить, во что твой родитель одет был, а то видишь человечка с похожей комплекцией и причёской, он спиной к тебе стоит. Подбегаешь, не он… Не плакать. Ещё эта пачка хлопьев в руках. Все, походу, вокруг думают, что ты на кассу идешь и прекрасно знаешь дорогу в этом дурацком лабиринте. Хочется сказать, что потерялся, признаться в страшном грехе, но как-то это неловко. Я только недавно научился говорить «извините», «пожалуйста», «электричество» и «бронетранспортер». Какое тут «я потерялся»? А ещё и плакать нельзя. Интересно, а если здесь меня не найдут, то можно остаться жить? Мне много не надо. Мультики по вечерам и в телефон чтоб давали поиграть часик или два. И покушать. Может, можно будет видеться иногда с родными. Вырасту большим и буду здесь работать. Вот и плакать уже как-то меньше хочется. Хотя кто меня будет гладить по спине перед сном, покупать журналы с карточками и рассказывать, зачем машинам нужен капот? Здесь такого рода специалистов вряд ли можно будет найти. Не, хочется домой. Я иду в стартовую точку, где нашёл хлопья. Вдруг там меня ждут. И да, детские мозги работают в правильном направлении. Там судорожно ходит родитель, который одновременно очень рад меня видеть, но одновременно очень зол, что ему приходится этому радоваться. Минут пять или десять самостоятельной жизни прошли крайне увлекательно. Наверное, так будет всегда, когда совсем-совсем потеряюсь.

Ух, что-то меня пробрало от этого в дрожь. Я аж решился поделиться, настолько жизнеутверждающая херня в голове всплыла.

– Я вот щас сижу… И я вспомнил, как в магазине потерялся. Знаешь, вот очень похожее чувство с тем, что я вчера весь день испытывал. У тебя было такое?

– Н-нет, меня старались не брать, когда за покупками шли, – у неё уже оставалось меньше четверти рожка.

– Вот, а у меня было. Непередаваемый «экспириенс», я тебе скажу, но пережить можно… А тебе как? Ну, это всё.

– Грустно, одиноко…

– Не думал, что ты от второго страдать будешь… А, у тебя ж сестра.

– Ага…

– Я-то один в семье, смекаешь?

– Да… А ты не просил братика или сестру? – Ева впервые за долгое время спросила что-то у меня.

– Просил, но капец, как давно. Ещё в глубоком детстве. А потом мне это перестало быть интересно.

Меня не спрашивали, но я решил продолжить.

– Появился компудахтер, появился телефончик и всё, мама и папа, я пошёл покорять просторы Интернета. Лучшие и худшие годы в моей жизни. Впрочем, они до сих пор не кончились.

– Почему лучшие и худшие?

– Ну, мне однозначно нравилось обитать там, где я обитал. Меня воспитала не улица, не труд и не учёба, а сайтики с флэш-играми, бесплатными мультами в дубляже, видеоблогеры и мемы. Я недавно прикинул, если сложить время, которое я провел, скажем в Интернет-пространстве и время, которое я провёл на улице, то первое будет значимо больше.

Ева, наверное, про себя тихо офигевала, но я не прекращал.

– Ладно бы я за книгами или учебниками кропел. Вырос бы в учёного мужа или маленького гения, но не а. Я знаю десять тысяч мемов, анекдотов, имён блогеров и… В общем, что-то не то. Ха-ха-ха. В Средние века, если ты не выходил из дома, то читал книги или переписывал их. Становился умным. Сейчас же наоборот, меньше выходишь наружу – больше тупеешь. Так мне кажется. Хотя я как раз люблю тупеть.

– Ну… Не знаю, я тоже дома сижу, но я рисую…

– Да ты чё? – я радостно удивился этому откровению.

– Если заниматься творчеством, то, наверное, это прощает домоседство. Мне кажется.

– Мне бы да творчеством заниматься…

– А на гитаре ты… Не умеешь?

– Нет. Я её тогда взял, чтобы отмахиваться от зомби и бандитов.

– Ты играл, кажется, я слышала.

– Ой, да кого там. Играл…

– Думаю, времени у нас будет много. Обязательно научишься, – в её голосе слышалась ободряющая надежда.

– Может быть, – я стандартно ответил на вопрос, касающийся изменений в жизни. Нельзя говорить «да» или «нет». Ответишь положительно и с тебя потом спросят, почему ничего не меняется. Ответишь отрицательно и непременно заслужишь неуважение со стороны вопрошающего благодетеля. «Может быть – как руки умыть». Мороженое кончилось, и мы готовы были двигаться дальше.

Я сел в машину и ощутил острую нехватку чего-то. Начал суетиться и проверять. Разряженный телефон был в кармане, заряженный пистолет за пазухой. Ева сидела справа от меня и никого кроме нас вдвоём не было. Я завёл мотор и вспомнил.

– Есть же радио, болван. Там наверняка передают сообщения.

Как будто я прямо сейчас могут потерять драгоценную возможность услышать спасительную информацию, я быстро включил магнитолу и начал крутить, нажимать что попало. Увидел на экране злосчастную надпись FM, услышал белый шум и начал листать. Везде был один и тот же противный звук. Никто ничего не передавал. Я обиделся и убавил, чтобы не так елозило по ушам.

– Покрути туда-сюда ещё немного, вдруг услышишь чего, – я тронулся, дав указание моей пассажирке. Она повиновалась и с трепетом в глазках переключала и вслушивалась.

Мы проехали страшный городской театр оперы и балета, куда нас однажды классом повели слушать отрывки из опер. Мне тогда не понравилось. За ним следовал мост через широченную реку, который я проезжал, наверное, минуты две. Никогда не замечал, насколько, оказывается эта штука широкая. В радиоэфире по-прежнему ничего не отыскалось. Я заехал на дорогу-кольцо и поехал в сторону юго-запада. Другой берег города отличался особенной ущербностью, утилитаризмом и некрасивостью. Никогда не понимал, почему так. У нас гораздо симпатичнее, чем здесь. Как-то несправедливо.

Зря я переживал, что не найду дорогу. Как-то без задней мысли я выбирал правильные повороты и всё время ощущал, что еду в верном направлении. Даже в конце, где началась откровенная грунтовая паутина из бесконечных домиков, коттеджей, железных заборов самых разных цветов, я не заплутал. Надо ли говорить, что ни единого пешехода или движущейся тачки мы не увидели. Безжизненность не отпускала и готова была следовать по моим пятам всюду.

Я остановился у забора цвета морской волны, заглушил машинку, поставил её на ручник (впервые), сказал, чтобы Ева сидела в салоне, вышел и осмотрелся.

Меня поразила абсолютная тишина.

Обычно, когда мы приезжали, то повсюду выли собаки, какая-то падла работала бензопилой или болгаркой, кто-то громко слушал радио. В общем, тихая и спокойная провинциальная жизнь давала о себе знать и радовала всех. К слову, были мы здесь очень нечасто, на больших праздниках и чьих-то юбилеях. Можно было бы, конечно, уехать к моим бабушкам с дедушкой, но у них жильё не такое крутое, да и за сотню километров отсюда находится. Я бы не решился. Были бы у меня друзья, с которыми бы я тусил в таких местах, то было бы проще, а так… Единственный вариант, чтобы перекантоваться. По крайней мере, на первое время. Вспомнил что у нас тоже участок за городом был, но это курам на смех. Одна земля, да и то на пригорке и вся в камнях.

Я, скорее для приличия, постучался и спросил, есть ли кто. Ответа не дождался. Я посчитал, что можно было бы спросить это погромче, обращаясь вообще во Вселенную.

– Есть ли… ЕСТЬ ЛИ КТО, АУ? – начал тихо, но потом громогласно закончил. Отозвалось только злобное эхо из-за металлических пластин вокруг меня. Я подергал дверь, и она без препятствий открылась. Поджав губы, я глянул внутрь, готовясь тут же захлопнуться и бежать в машину.

– Собаки нет, значит, – вольер был пустой, и никто не бежал, чтобы оторвать клыками лицо, – Ева, можешь выйти! Ева?

Несмотря на то, что я чувствовал себя в безопасности на девяносто процентов, недостающая десяточка мне не давала покоя и я вытащил спрятанную пушку. Я знал, что если эта тварь выбежит, то я скорее всего обделаюсь от страха, выроню пистолет и погибну смертью дебила, задранный насмерть злым псом. Однако надежда, что я не пасану, была!

Я спокойно приближался к двухэтажному изящному такому металлическому теремку с красной кровлей и желтыми стенами из сайдинга. Вроде он так называется. По правую руку была миленькая деревянная беседочка, по левую дорожка, ведущая в гараж, примыкающий к дому, за которым должна была прятаться баня, несколько гряд и кустов с ягодой. Сзади меня слышались неловкие шажочки.

С превеликим страхом я заглянул в будку и окончательно убедился, что она пустая. Там никто не лежит и не готов броситься на меня. Помнится, я утверждал, что её не будет, но всё равно боялся.

– Странно, что все животные тоже исчезли, да? – обратился я к Еве, которая стояла позади меня.

– Ага… А я хотела кота завести. Думала, что хотя бы сейчас получится.

– Зачем тебе? Ты и так котёнок, – я обернулся посмотреть на умиление и был полностью доволен реакцией на комплимент. Оказывается, их так легко делать…

Я на всякий пожарный обошёл весь дом вокруг. Увидел пустые грядки и красные кусты малины, определившись с досугом на ближайший час. Ева ждала меня у порога и не решалась без моего разрешения войти. На секунду я подумал, что она в принципе войти не может. Я, как «открыватель дверей» капитан Прайс, дёрнул за латунную ручку и врата в прекрасную жизнь открылись. Даже сделал лакейский жест, мол: «Проходите, моя госпожа».

Зайдя внутрь, я уже убрал пистолет за пояс и начал бегать, проверяя нет ли здесь жильцов или кого-то ещё постороннего. Почему-то, казалось, что я нахожусь в настоящей крепости и беспокоится вообще глупо. На первом этаже я проверил два зала, кухню, столовую, туалет. На втором три спальни, ванную и кладовку. Спустившись по лестнице из фильмов ужасов в здешний цоколь, я обследовал гараж, в котором стоял внедорожник хозяина и генератор (!), какие-то две комнаты непонятного предназначения, погребок. С отвисшей челюстью и слоновой радостью я поднялся на всё ещё отвратительной лестнице и окликнул Еву, желая убедиться, что она не убежала от меня и что её никто не убил.

Ответа не было. Как всегда. Я пошёл искать эту клушу и застал на кухне, пьющей водичку.

– Ты так больше не делай, – сказал я, подходя к плите, – Смари, что у нас есть.

Я пошевелил рукоятку и спустя пару секунд загорелся газ.

– Во, – хвастался я достижениями цивилизации, к которым не имею никакого отношения. Проверил воду, и она тоже, на удивление, пошла. Я-то думал, что здесь она без электричества не работает… Ну прям рай почти, – Только в туалет, наверное, нам лучше ходить на улицу, здесь есть. А то я боюсь, что вода не накачается в доме.

Все необходимые инструкции были мной проговорены, я взял корзиночку и пошёл собирать малину. Еве поручил приготовить чо-нить, так как вчера этим занимался я. Так будет честно.

Стоя у кустов малины и наслаждаясь вкусной жизнью, я вспоминал ушедшее пару дней назад лето. Какое-то оно паршивое было, если честно. Первый месяц я был в городе и страдал от безделья. Никому в этом признаваться мне не хотелось, а то бы погнали на работу. Нашёл себе занятие в «выбивании платины» (прохождение на 100%) в одной видеоигре про «мясного пацана». Надрочился, простите мне эту грубость, страшно. Мне потом снились все эти платформы, шипы, ракеты и бесконечные куски главного героя, погибающего вновь и вновь в надежде спасти «пластыревую девчонку». Так и не выбил, даже близко не приблизился. Очень из-за этого переживал. Буквально месяц своей жизни убил на какую-то ерунду. Думал, что настолько преисполнюсь, как игрок, что потом остальные игры буду проходить за минуты, ан нет. Ещё меня очень бесил батя. Он говорил, что я какими-то ненужными вещами занимаюсь и был абсолютно прав, но я ни в какую не соглашался и хотел достичь поставленной цели ещё сильнее, из-за чего падал в этот омут зависимости ещё больше. Запомните! Если вы кому-то реально хотите помочь, то не надо домогаться с вопросами. Да, вы заставите задуматься и поразмыслить, но пятая точка начнет своё движение только после получения какой-то конкретной мотивации, сечёте?

Второй месяц я провёл у бабушки с дедушкой загородом. Я вместе с ними почти каждый день ходил на дачу, помогал поливать, полоть, копать и заниматься ещё каким-то принудительными муками, которые поскорее бы хотел забыть. Я не понимаю, как они могли добровольно меня заставить это всё делать? Я ведь не хотел, но отказать не получалось… Были, конечно, там мои сверстники, но мы интересами не совпадали. Как обычно, сука. Они в футбол играли, лапту и снимали тик-токи. Мне такого рода досуг вообще противен, а потому я имел привычку оставаться внутри маленькой квартиры, где каждый день что-то почитывал. Даже наружу не выходил, чтобы избежать лишних разговоров, начинающихся со слов: «Чё читаешь? Давай вместе с нами побродим до речки, потрясёмся?». На самом деле такого никогда не было, но я очень боялся. Ощущение громадной дыры внутри меня съедало рассудок, но я не мог ничего сделать. Если бы я рассказал, что мне скучно, то я бы получил ожидаемые и неприятные ответы, которые бы сводились к простому – выйди, пообщайся.

Третий месяц я провёл, естественно, у других бабушки с дедушкой и там сценарий, в принципе, похожий был. Только работать меня несильно заставляли и я был больше предоставлен сам себе, из-за чего загонялся в тоску ещё пуще. Впрочем, меня иногда радовали выпечкой, ухой из свежо пойманной рыбы и рассказами о том, как мой отец по молодости куролесил. Хотел было потом у него спросить, правда ли он такой дурачок в молодости был, но потом как-то всё равно стало. Он-то был дураком деятельным, настоящим «лайфером». Он жил, пробовал что-то, рисковал, получал потом по заднице, но иногда же и побеждал, упиваясь своей удалью. Короче, то, что моим родителям нечего будет рассказывать обо мне, не будет личной заслугой. Это будет показателем моей поразительной унылости.

– А кому они будут что-то рассказывать? Друг другу что ли?

Малина была сладкая, но мысли какие-то шли очень горькие. Этой ягоды, кстати, я успел наесться за июль и август, но всё равно мне было мало. Я насобирал половину тары и отправился в дом. По приходу я сразу же кликнул Еву. Я, кажется, постоянно так буду делать из-за боязни потерять её по ужасной нелепости. Она отозвалась, и я спросил, когда уже можно будет обедать. Разочаровав меня тем, что ещё нескоро, я пошёл разбирать вещи.

Где-то полчаса я открывал ворота, загонял машину (кажется, что даже поцарапать не получилось), закрывал ворота и таскал пакеты с сумками в прихожую. От непривычной физической нагрузки я немножечко хотел умереть и жалел, что не занимаюсь спортом, как нормальные люди. Закончив мытарства, я услышал волшебный зов: «Иди кушать» – и я пошёл.

Ева сварила суп! С картошечкой, горошком и тушёным мясом. Моя мама супы редко делает, а тут такой подгон, я обрадовался. Надеюсь, что тоже научусь готовить такие же адовые блюда. Трапеза прошла в умиротворённом спокойствии. Я даже сидел спиной к коридору, не боясь, что меня сзади настигнет какая-нибудь бабайка. По завершении был чай. Еве тоже пришлось вскипятить воду в кастрюле, как мы делали у меня. В качестве сладостей у моей родни в конфетнице хранился зефир, пряники с черничной начинкой и желатиновые мишки. Мне определённо нравилось жить в такой своеобразной роскоши. Чай тоже был какой-то имбовый, с мятой и ещё пакетик в форме пирамидки.

– А ты помнишь, кто на самом деле построил египетские пирамидки?

Я прыснул смешком от неожиданного воспоминания, как отец на совершенно серьёзных щах пересказывал просмотренные «документалки» о происхождении чудес света. Одноклассница продемонстрировала небольшое недоумение, и я объяснился.

– Да вот смотрю на эти штуки и вспоминаю, как папа говорил, что пирамиды. Те, что в Египте. Их построили инопланетяне. Я ему такой говорю ещё, типа, поддакивая: «Ага, я в фильме про роботов пришельцев видел. У них там аванпост был», – он сразу начал помоями поливать Голливуд, но верно подмеченную мысль взял на заметочку…

Ответа не было. Может не надо было эту ерунду говорить…

– А ты в какие-нибудь теории заговора веришь?

– Это какие теории?

– Ну, например, будто американцы на самом деле на Луну не высаживались. Или, что на самом деле люди уже давно изобрели не потухающие лампочки, но корпорации не начинают их производство потому, что в таком случае потеряют рынок.

– Хм… Хи-хи, мне нравилось раньше думать, что в фильмах, когда показывают героя в разных возрастах, то создатели специально ждут, когда мальчик или девочка вырастет, чтобы потом его взрослым снимать. Ещё я боялась, что они по-настоящему умирают…

– Э-э-э, это немного не то, но очень мило. Ты вообще их не знаешь, видимо?

– Может и знаю, но или не слушала или не задумывалась как-то…

– Мне вот нравится представлять, что все относительно молодые звезды. Музыканты, там, актёры. Они все вместо неожиданной смерти на самом деле вынуждены отправиться в тайгу. И они там живут и уже доживают до бесконечной старости. Летов там, Кобейн, Янка, Бодров, Башлачёв, Витя Цой, Тупак и, может, ещё кто постарше. Наверное, целый список можно составить.

– Никого не знаю, – ожидаемый ответ, но я по-гиковски ошарашился.

– Да ты что…

– Ну, я не так часто музыку слушаю.

– Ладно… Ещё есть актуальная теория заговора. Вчера только родилась. Мы с тобой здесь непросто так, знаешь? Кто-то намеренно оставил нас двоих, и мы должны как-то стать лучше. Или помочь друг другу стать лучше. Смотрела про «День сурка»? – Ева помотала головой, и я ей кратко пересказал сюжет и мораль всей басни.

– Но у нас же не так.

– Почему?

– Облака другие.

– Что?

– Ты не смотришь на облака?

– А чё на них смотреть?

– Ну… Я там вижу много интересного. Вчера их не было весь день, а сегодня появились. Так что время идёт вперёд. Мы не замкнуты в этой, как ты назвал, «временной петле»… Понаблюдай.

Я с лицом недоверчивого хмыря пошёл к окошку и выглянул наружу. Действительно, облака были. Бесформенные. Секунду две я пытался родить, на что они могли бы быть похожи. Подошла Ева и начала помогать мне развивать творческое восприятие.

– Вот, смотри, – она указывала своим дюймовочным пальчиком, – Это перьевое похоже ласточку. А вон та тучка на свинью копилку… с рожками. Вон там дедушка такой грозный…

Я ни хрена не видел и мне было очень неприятно продолжать эту игру в «выдумай, что ты видишь в облаках, хотя они ничего собой не представляют».

– Ну, ещё успею научиться, – я обошёл девчонку, как ценный экспонат в музее, и сел за своё место, – Если дождь пойдет или погода изменится как-нибудь, то точно поймём, что не в «петле».

– Ну да, тоже верно…

– Дак о чём я… А, ну вот. Что думаешь насчёт того, что мы тут непросто так?

Ответа не было.

– И я не знаю, – я заметил, что между нами установился почти непрерывный зрительный контакт. Она раньше ныкалась от меня глазками и в пол смотрела, а сейчас нет, уверенно на меня глядит, хотя всё ещё побаивается. Я посчитал, что можно больше не мучать онтологическими бреднями мою потерянную в себе подругу. Я встал из-за стола и начал мыть за собой посуду. Дома я так никогда не делал, но перед Евой было как-то немного неловко. Закончив очищающий ритуал, я пошёл восвояси, придумывая себе занятие.

– А почему бы не добавить немного «огонька»? Как насчёт того, чтобы приручить зверя, томящегося в темнице?

Я, естественно, вспомнил про генератор. Стоило, хотя бы, посмотреть на него и развести руками, дескать, я пытался.

Лестница всё ещё до усрачки пугала, но я был не из тех, кто боится лестниц…

Вот он передо мной. Чудо-юдо стальной идол и убийственный типок – электрогенератор.

– Ну и как тебя?..

На губах вертелся грубый вопрос интимного характера, который вводил меня в самое искреннее замешательство. Был бы Интернет, то выяснил бы на раз два, а тут думать надо. И спросить не у кого. И бумажки с расписанными шагами нет. Дерьмо.

– Наэлектризованное дерьмо. Искрящееся и дымящееся, как голова казненного насильника…

– Твою мать, хватит придумывать эти ассоциации! Где выключатель?

– А вон, видишь кнопочку? «On» и «Off» написаны. Рискнём?

– Не, падажи. Надо, чтобы ему кушать, что было. Все бачки наполнены?

– Гляди-ка, нет! «Чтобы уверовать в бога, надо бога. Чтобы налить бензина, нужна канистра».

– Я в шоке с себя… Так нормально будет?

– Ммм, как пахнет, а? Не это ли запах победы?

– Да стой ты. А он подключен?

– Из него кишками торчат провода. Куда-то они да ведут. Не всё ли равно?

– К щитку, значит. Надеюсь, что так и должно быть.

– Ха-ха-ха, не-е-ет! Тебе оставили ловушку, настоящую мышеловку, а ты сейчас захлопнешь механизм и превратишься в жирное пюре. Страшно вам, юноша?

– Очень. Может Еву спросить?

– Ты разве не помнишь, по чьей вине мы здесь? Страдаем от холода, пустых желудков и пороха, высвобождающего наши души ради светлого мира? Из-за одной голой бабы, которая по незнанке обрекла нас на Господний гнев. Её, кстати, тоже звали Ева. Помнишь? Стоит ли в таких щепетильных вопросах привлекать первородных грешниц?

– Что?

Ответа не было.

– Ладно, похер. Помирать, так с музыкой, – я нажал на кнопочку «On» и сразу же одернулся. Генератор затарахтел и загудел, вгоняя меня в девичий испуг. Вроде бы ничего не горело и не взрывалось. Я постоял пару минут в томительном ожидании какой-нибудь неисправности, а затем жмакнул рядом расположенный выключатель и гараж озарил яркий свет.

– Эврика, етить колотить, – обрадованный своими зажигательными способностями, я пошёл наверх.

– Ева, у нас электричество теперь есть, смотри, – я застал её в зале, читающей свою книжку. Цепкой лапой я вдарил по здешнему выключателю и осветил комнату, – Только мы им пользоваться будем, наверное, в случае необходимости. Вечером свет подрубить, телик посмотреть, вещи постирать и погладить. Еду, может, разогреть. Пропылесосить. А то я не знаю пока, как ещё бензин достать.

– Здорово, – Ева улыбнулась мне, – Молодец.

– Ага, спасибо, – я стушевался и пошёл выключать генератор.

Глава V

Я немного… инфантильный.

Все мне с детства говорили, что я сообразительный малый и вообще всё на лету схватываю. Не пропадешь, мол, обречён на успех. Конечно, я гордился своими когнитивными и каким-то там ещё способностями, названий которых я и не знаю даже. И эта самая гордость (если не гордыня) загубили меня в более зрелом возрасте. Появляются сложные задачи, какие-то непростые цели ставятся, и ты не можешь их от балды решить. Нужно прикладывать усилия, мучаться и ошибаться, а в детстве такой установки не дали! Они говорили: «Ты умный, всё по зубам», – а надо было: «Ты должен быть трудолюбивым и тогда весь мир ляжет у твоих ног». Никто не готовил меня к тому, что надо будет работать…

Это я всё к тому, что наша жизнь на самообеспечении в частном домике была чертовски сложным занятием для меня. Я привык, что всё за меня делают и всё мне приносится готовеньким, а тут надо было взвалить на себя добрую половину обязанностей, чтобы тупо жить! Внезапно я понял всю боль, которую испытывали женщины на протяжении тысячелетий. Им надо было готовить, убираться, мыть одежду, штопать её, таскаться за продуктами, а ещё работать и смотреть за детьми, если имеются! И это на протяжении десятков лет без отпусков и права отлынивать, иначе пылко любящий муж покажет на кухне, как он умеет проводить джебы и апперкоты, не оставляя притом синяков. Естественно, этой ерундой я занимался не каждый день и даже не по многу часов, но всё равно непривычно было до чёртиков. Мне так захотелось обратно к родителям. Не потому, что они были приятные в общении люди, а потому что они всё это делали без задней мысли и меня просили только в магазин кабанчиком метнуться да мусор выкинуть и ещё что-то по мелочи.

Самостоятельная жизнь – отстой…

Ну это ладно, были и хорошие моменты. Даже по-своему тёплые, но о них я уже, наверное, по порядку расскажу.

В первый день я, в основном, изучал и исследовал предоставленные мне по моему желанию земли. Посмотрел, где, что лежит на кухне. Заглянул во все шкафчики, тумбочки. Даже вышел на улицу и там прошерстил весь участок вместе с баней и беседкой. Пристально осмотрел цокольный этаж, где, в теории, находилось большинство нужных в хозяйстве вещей: инструменты, детали, запчасти и еда. Достал из погреба пару банок с консервированными помидорами и вареньем. Ни то, ни это я сильно не любил, но на безрыбье, как известно…

Ещё я сходил к «соседям». Домов тридцать обошёл, если не меньше (в одном из самых бедных я почти полноценно сходил в туалет, рассчитывая, что я всё равно сюда не вернусь). Я хотел только в два прилегающих зайти, но во мне проснулось какое-то расхитительное любопытство. Наученный горьким опытом, я всё время держал наготове фонарик и оружие, но оно, слава яйцам, не пригодилось. Жили некоторые, судя по всему имеющемуся у них роскошному хламу, ничуть не беднее и там тоже можно было бы остаться потусить день-два. Уже не в моем распоряжении, но в шаговой доступности имелся грязненький бассейн, квадроцикл, винный погреб, гигантская библиотека книг современных изданий, виниловый проигрыватель с парой десятков пластинок, грильница и, не поверите, целый бункер. Я, когда нашёл его, охренел. На книги я залипал минут пять, а там застрял где-то на четверть часа. В подвале абсолютно непримечательного деревянного уродца я отыскал целый годовой запас всего-всего на случай конца света: крупы, вода, сухое молоко, лекарства, какие-то химикаты, мука, консервы, спецовки, батарейки, карты местности, инструменты, туалетка, сахар, семена, радио и бензин. Последним двум находкам я был несказанно рад. То, что мы пять минут пытались поймать сигнал в автомобиле – ни в какие ворота. Надо было бы делать это постоянно. Я взял с собой переносное радио с батарейками и, когда выходил, запомнил, где этот дом находится. Туда мы, скорее всего, будем очень часто ходить, если не «переедем» вообще.

– А говорят, что у нас люди бедно живут. Хуже, чем в Африке. Да мы их всех, как тараканы, переживём и потом над могилами смеяться будем!

– Интересно, а сколько я отсутствовал? – задав этот крайне важный вопрос, я поклялся в ближайшие дни достать себе хорошие наручные часы. Никогда не ощущал в них потребности потому, что телефон всегда был под рукой и узнать время было несложно, только на кнопочку нажать. Сейчас же я совершенно без понятия, который час. Может четвёртый или пятый, – Надеюсь, Ева не потеряла меня.

Я осторожно зашёл в наше обиталище, положил радио на ближайшую тумбу и окликнул свою подругу. Я ожидал услышать в ответ тишину, как обычно, но меня приятно удивили.

– Где ты пропадал? Я испугалась! – выбежала из зала моя одноклассница, убедительно изображавшая беспокойство. На секундочку у меня промелькнула мысль, что она сейчас побежит обнимать меня или, наоборот, колотить.

– Да я тут гулял, осматривал окрестности, – я снимал обувь и старательно не смотрел ей в глаза, чтобы убедительнее лгать.

– Ты ничего не сказал и ушёл. Я запереживала…

– Да куда я пропаду. Я ж рядом, – улыбался как мог и пытался предугадать дальнейший ход диалога.

– Всё равно, мне страшно одной…

– Ладно, буду тебя с собой брать. Не думал, что тебе это будет интересно, вот и всё. Я, к слову, вообще ничего не думал.

Я хотел сказать что-нибудь в стиле «мачо», вроде: «Иди обниму, моя потеряшка», но я не решался. Мы разговаривали друг с другом на расстоянии трёх метров и это смотрелось как-то… Не очень кинематографично.

– Тут у соседей есть квадроцикл, прикинь? Через забор видел. Можем завтра покататься. Ну или сегодня просто погулять. Чем вообще хочешь заняться, есть пожелания? – я сократил дистанцию между нами и по-мужицки оперся рукой о стену.

– Не знаю…

– Ну… Давай посмотрим чего-нибудь. Я электричество врублю снова и можно будет в домашний кинотеатр диск вставить, глянем, а потом спать ляжем… Точняк, надо же ещё со спальными местами определиться!

– Я уже постелила на втором этаже… Тебе в комнате с человеком-пауком, а я, там, где розочки. Там обои такие.

– Ага, да, я помню. Пошли выбирать тогда.

Удивительно, что у здешних жильцов был прикол с хранением «CD» дисков. Все нормальные люди в цифре смотрят в основном, а они нет… В те редкие разы, когда я здесь бывал, то по нескольку минут стоял около шкафчика и осматривал коллекцию. Естественно, там были фильмы, которые вышли больше десяти лет назад. Наверное, тогда эта коллекция и собралась, а выкидывать было жалко, вот и оставили.

Мда, ощущение буквального владения тем или иным фильмом, игрой или записанной музыкой на физическом носителе гораздо волнительнее, чем жалкое отображение оных на экране. Мои пальцы перебирали десятки маленьких коробочек с дисками, а с уст слетали названия кинокартин. Я иногда вставлял комментарии, типа: «О, это крутой фильмец», или «Ой, это вообще, что тут забыло», – но чаще я сохранял молчание, надеясь услышать что-то в ответ. Спустя нескольких пар триллеров, боевичков и тупых американских комедий, я нашёл забытый мультфильм про металлического пришельца исполина, который обрёл дружбу с земным мальчиком. Там и ещё были мультфильмы, но я их видел и неоднократно, а этот лишь краем глаза и очень-очень давно.

– Давай вот эту штуку? Я его хотел посмотреть, но руки не доходили.

– Я тоже не видела. Давай.

С планом на вечер определились. Ева продолжила сидеть в зале и читать. Я начал думать, чем бы заняться до «кина». Ножки мои поднимались на второй этаж, чтобы, ориентировочно, приземлиться где-нибудь и вздремнуть.

– Не забыл свою «ежедневную традицию»?

– У меня их две. Ты про читательскую или про нехорошую?

– А у тебя есть силы на вторую, бравый мародёр?

– Да и на первую шибко не наберётся.

Я вспомнил про книгу, которую сегодня ухватил у одержимого старьевщика. Достав её из рюкзака, я глубокомысленно вслух прочитал название, периодически запинаясь из-за непривычного вида букв: «Сновидѣнiя: их толкованiя и трактовка», – я заметил, что совершенно русский текст я прочёл с каким-то акцентом. Автором числился некий Сегмюнт Урайт.

– Случайно эту книгу взял, да?

– Разве нет?

Меня передёрнуло от такого совпадения. Совсем недавно я хотел выяснить, что символизирует погоня от смертоносной бабушки с топориком, как мне специально в руки попадает книга, которая объясняет сны…

– So be it. Read and be astonished.

Усевшись под пристальным взором человека-паука с постера, я начал читать текст, по-детски проговаривая слова с чудными буквами…

«Вопрос природы снов актуален в среде людей мыслящих ещё с тех времён, с каких человек способен был осознавать себя, видеть сами сны и рефлексировать на эту тему. Наиболее древние письменные источники сообщают, что сны уже несколько тысяч лет назад воспринимались современниками, как видения, предостережения или путешествия в другие миры.

Сколь бы странно это не звучало, но сны и по сей день рассматриваются как первые две описанные категории, хотя некоторые исследователи не исключают и третий вариант, видя в нём подтверждение теории множества миров.

Мы же рассмотрим данный вопрос со стороны психологического анализа и биологии человека. То есть, стоит обозначить, что сны для нас – свидетельство связи с реальностью, с настоящим. С тем, что имеет особую ценность для грезящего. Что же такое сновидение в принципе?

Сновидение – это субъективное отражение объективной реальности через подсознательные образы, метафоры, фигуры и события, которые видятся грезящему. Такой феномен крайне интересен с эволюционной точки зрения. Широко известно, что сны видят не только люди, но и животные. Им могут видеться как кошмары, так и так называемые «блаженные» сны.

Наши далёкие предки пользовались сновидениями, как своеобразной системой оповещения. Это был настоящий инструмент выживания в условиях дикой среды. Во сне животное наиболее беспомощно и восприимчиво к любым воздействиям и потому «конкуренты» стремились совершать охоту именно в тёмное время суток, когда шанс застать жертву врасплох наиболее высок. Потенциальная жертва, однако, способна воспринимать происходящее в мире. Это может интерпретироваться её мозгом самыми различными способами.

Так, наступивший холод предзнаменует наступление во сне зимы, а внезапный шум – воплем об объявлении войны. Если создающихся раздражителей достаточно и организм на подсознательном уровне чувствует опасность для жизни, то это непременно отражается во сне кошмаром, что заставляет потенциальную жертву проснуться и не дать хищнику застать себя в беззащитном положении.

Выше нами была описана особь, которая обладала способностью подсознательно обрабатывать внешние сигналы и отображать их в грёзах. Особь же без такого преимущества наиболее склонна к тому, чтобы «проиграть» в эволюционной гонке в силу отсутствия возможности защитить себя во сне.

По мере развития человеческого вида данная особенность не атрофировалась, но по-прежнему является своеобразным «индикатором» опасности, хоть и на более сложном уровне.

Дальним предкам, скорее всего, снились обыденные для них вещи: явления природы, животные, конкретные места и происходящие во время жизненного цикла процессы. То есть то, что непосредственно являлось частью пережитого опыта. Сны были не столько набором образов, но скорее лишним напоминанием того, что уже было увидено, услышано и т. д.

Современному человеку снятся вещи более комплексные и масштабные в силу огромного роста культуры. Как материальной, так и духовной. Из-за этого и возникает проблема с объяснением того или иного в сновидении. Субъектом анализа становится образ, который от человека к человеку может розниться и содержать совершенно поразительные в своей кардинальности смыслы. Скажем, для шахтёра шахта – женское лоно и в то же время нервоз из-за отсутствия в детстве материнской любви и ласки. Для крестьянина шахта – это ад, символ отцовской жестокости и анальных комплексов и тому подобное.

Образы в сновидении – уникальный результат перевоплощения действительных переживаний, беспокойств и страхов посредством подсознательной переработки и воплощении во сне. Говоря проще, сны не создают новый мир, но лишь перевоплощают действительность, задействуя все возможные воспоминания.

Процесс толкования снов основывается не столько на том, что тот или иной образ может значит в теории, но что он конкретно значит для того, кто непосредственно переживает его видение»..

– Масло масленое, твою мать, где конкретика?.. Что такое анальные комплексы и кто их построил?!

Я в задумчивости начал перебирать, что значит для меня бабушка, топор и то место, в котором всё началось.

Всё казалось очевидным и даже проговаривать как-то это стыдно. Бабушки у меня милые и порядочные женщины. Топором у меня деды кололи дрова. Тот дом, наверное, был моей комнатой из прошлой квартиры. Или материнским лоном…

– Психоаналитик из тебя посредственный! Хотя, если ты один на Земле, то можно сказать, что ты самый-самый лучший в силу отсутствия конкурентов. ЧИТАЙ ДАЛЬШЕ.

«Интересно, что сон – часто процесс неконтролируемый. То, что в нём происходит – происходит без контроля грезящего и он может только наблюдать, не понимая, что происходящее нереально. В особых случаях грезящий может получить контроль и войти, в так называемое, осознанное сновидение, что нельзя хоть сколько-нибудь из-за редкости явления и недостающих на данный момент накопленных материалов по теме. К слову сказать часто, понимая, что происходящее – небыль, организм сразу «даёт команду» проснутся и сновидение даже не успевает начаться.

Сон всегда создает впечатление естественности происходящего. Если грезящий общается с умершим родственником, обладает какими-то недоступными предметами роскоши, делает что-то мастерски при полном отсутствии опыта, то никаких «подозрений», разрушающих созданную иллюзорную реальность, не появляется. Разумеется, такая особенность естественной неестественности не более, чем проявление наших желаний и выражение тревоги. Подавляющее большинство населения, если не все его представители скованы в своих возможностях и не могут до конца обрести удовлетворение от жизни, что проявляется во сне»…

Мне надоело читать эту анахроничную белиберду на древнерусском, и я погрузился в раздумья.

– Какая разница, что тебе снилось два дня назад. Может, тебе снится уже сейчас?

– Ну и как это понять? Я всё ощущаю. Причём очень долго. Сюрреализма не хватает и какого-то трэша, чтобы можно было усомниться.

– А может ты не хочешь этого «сюрреализма»? Может твоё подсознательное не способно выдавить что-то банальнее, чем конец света в компании недружелюбной девки?

– Я в своих ущербных способностях не сомневаюсь… Как проснуться?

– Способов много… Верёвка, нож, огнестрел, горючее, глубокая река, таблетки. Выбирай, не хочу. В кои-то веки у тебя появился выбор, прикинь? Как бы ты хотел уйти из жизни?

– Вообще было бы здорово погибнуть на войне. Вроде и польза обществу и внутреннее какое-то самоудовлетворение, но… Полагаю, сейчас я могу только найти минное поле и подорваться там. Никто меня, типо, не пристрелит и не разорвёт кассетными снарядами.

– Ладно. А что бы ты такого хотел сделать перед смертью? Всего пятнадцать лет прожил. Сознательно, считай годиков пять-семь, да? Вряд ли всё успел. Особенно с твоим безынициативным характером.

– Блин, я так давно сам с собой не разговаривал. Это приятно…

– Безусловно, сладкий. Никто не прерывает и не притворяется, что интересно. И самому притворяться не надо, удобно. Не отходим от темы! ЧТО ТЫ ХОЧЕШЬ, МОЙ ПИРОЖОК?

– Я… Хочу «Лего».

– Эту ерунду ты в любом магазине заберёшь, соберешь и забудешь. Удовольствие часов на пять. Ты серьёзно?

– Зато каких пять часов!

– Ну ладно, признаю, будет классно, но согласись, что есть вещь более… М-м-м, захватывающая. Ты об этом лет с двенадцати каждый день мечтаешь. Иногда даже по два раза за сутки, больной извращенец. Видишь же иногда, как твои сверстники уже постигли все прелести этой недосягаемой мечты и завидуешь им! Говоришь, дескать, да у них там проблемы будут и вообще они рано это всё, но самому-то хочется не меньше?

– Лямбля…

– Ну не ругайся ты так! Это ведь не повышает твои шансы на «это самое». Знаешь почему? Потому что единственный человек, с которым ты всё можешь провернуть – не ругается и хочет того же от тебя. Ты ниже её по… Нравственному развитию. А потому непривлекателен. Видно же, что она к тебе относится, как ты к каким-нибудь добросердечным бомжам из перехода. Улыбнуться улыбнешься, но денег не дашь – жалко!

– Она не такой человек. Ей это неинтересно. Даже рассчитывать нельзя. Перебьюсь…

– Ты уверен, что она прямо сейчас не сидит внизу и не чешет себе там ничего, шепча имена своих любимых мальчиков из аниме?

– Фу, сука, хватит.

– А тебе понравилось мысль, я вижу? «Наш отец учил не стесняться этого» – помнишь?

– …

– Ну давай я скажу это за тебя. Ты хочешь любви! Или того, что под этим подразумевается. Это, конечно, не только «то самое», но и совместный досуг, и душевные разговоры. Помнишь жвачку «Love is…»?

– Мне кажется, что она этого не хочет совсем.

– Слабак, тебе всю жизнь «кажется»! Кажется, что тебя все презирают, что ты никому неинтересен, что ты лишний, но… Если ты ошибаешься?

– Я не ошибаюсь, я знаю…

– Дружище, настолько преисполнился в самообмане, что не хочешь перевернуть свою жизнь, чтобы иметь, а не быть… Ну ты сечёшь?

– Какой же я моральный урод. Не перестаю поражаться.

– Это и называется – «быть самим собой»! Если бы я был во главе и не стеснялся проявлять себя везде, то ты был бы счастлив. У тебя были бы друзья, женщины, деньги…

– В пятнадцать?

– Не всё сразу. Они у тебя были бы в долгосрочной перспективе, а так у тебя их не будет вообще никогда.

– Я тебя не буду слушать. Всё испорчу.

– Ты, типо, думаешь, что по своей воле всё делаешь? Кто захотел сегодня «бибикнуть»? Кто лежал у кровати Евы, еле сдерживаясь, чтобы начать её лапать? Кто тебя заставил без предупреждения идти мародёрить? КТО ТЕБЯ ЗАСТАВИЛ ПОЙТИ НА ВЕЧЕРИНКУ, УВАЛЕНЬ? Всё я. Ты не успеешь понять, я столько наворочу, уссышься.

– Это… Не ты. Это я.

– Да ну? Кто тебя прямо сейчас заставляет на громких тонах разговаривать с самим собой? Уверен, что наша общая «подруга» сидит под лестницей и внимательно слушает, как ты каешься во всём своим внутриличностном… Мусоре. У тебя на выбор есть два пути:

Первый, идти сейчас вниз и застать Еву на подслушивании. Ничего не объяснять, повалить её не плитку и делать с ней, что хочешь. Минусов нет, а плюсов тебе и перечислять не надо.

Второй, понурив нос пойти в туалет и старательно… Прекратить воздержание…

– Замолчи.

Ответа не было.

В ушах стоял звон и мне мерещилось, что я слышу внизу удаляющиеся куда-то шаги. Или я хотел, чтобы я их слышал. Отложив книгу, которая всё время была у меня в руках, я решил спуститься. Никого я под лестницей не увидел, разумеется. Ева по-прежнему сидела в зале «на своём месте».

– Скоро кушать? А то я нагулял, знаешь ли.

– Ну давай положу, – подозрительно мило и как-то невозмутимо ответила Ева, – Суп остался. Надеюсь, ты не против два раза одно и то же есть?

– Да ладно, потерплю, – я хотел спросить у неё, слышала ли она мой моноспектакль по странно написанной импровизации, но боялся получить положительный ответ.

Сидя за столом, я терпеливо ждал, когда мне нальют кушать. Я, зачем-то, предложил свою помощь, но получил вежливый отказ. Не знал, чем заняться. И тут я вспомнил:

– О, так я же банки из погреба достал. Сейчас принесу.

– Давай.

Я притащил два трёхлитровых снаряда, набитых жратвой и принялся их своими хилыми ручонками откупоривать. Ничего не получалось и я взял полотенце, чтобы не скользило, но банки всё также оставались закрытыми, ревностно храня свои секреты. Мои щеки покраснели и сам я неприлично громко кряхтел, пытаясь призвать витающую в воздухе мужицкую силу. Ева заметила мои страдания и протянула ножик.

– Чё мне им, харакири сделать? – серьёзно спросил я.

– Да нет, чтоб легче было. Возьми, – я схватил рукоять и начал лезвием поддевать крышки, надеясь открыть их, как бутылки от пива. Моя одноклассница смотрела на меня, как на маленького ребёнка. Захотелось пырнуть её ножом.

– Давай я, – Ева произнесла это так угрюмо, что можно было услышать, как её ожидания по мне падают, разбиваясь об пол. Я не стал отпираться, еле сдерживаясь, чтобы не зашипеть от злости. Ручки принцессы ткнули острием середину крышки и затем вскрыли банку без видимых затруднений. Мне захотелось оправдать мою бытовую инвалидность.

– Я этим никогда не занимался, понимаешь… Хорошо, что ты есть!

– Ну, ещё научишься, хи-хи. Хи-хи, неумеха. Какое тебе «любовь»? Ты банки вскрывать не умеешь, что уж говорить о нежных ласках.

Никогда, кажется, я не завершал реплики за мою «подругу», но, видимо, началось…

Мы спокойненько поели и попили чаю при свете садящегося солнца. Мне показалось, что я сегодня видел в одном из шкафчиков свечи и ими можно было бы пользоваться, чтобы было чуть поприятнее. Пообещав, что завтра найду свечи, я начал мыть посуду, но тут же был прерван:

– Тебе, наверное, лучше электричество идти включать… И с радио разобраться. Ты принёс, но не включил…

– Да, ты права, – я всё равно не хотел заниматься посудомытием, а поэтому с радостью удалился в подвал. Там было темнее, чем днём и мне пришлось подниматься обратно за фонариком. Повторив не без содрогания процедуру запуска ядрёной шайтан-машины, я занялся радио. Вставив гигантские батареи в нужный отсек, я нажал на кнопочку включения. Из динамика начал литься мерзкий шум. Я убавил и начал переключать станции. Шум прерывался, но не покидал динамик. Мне показалось, что будет хорошей идеей не держать эту штуковину постоянно включенной, но подрубать лишь несколько раз за день и проверять, изменилось ли чего. Выключив радио, я пошёл в зал, где врубил свет, телевизор и начал возиться с выбранным диском.

Это было увлекательно. Как будто снова вернулся в детство. Я, помнится, даже застал кассеты и был знаком со всем этим процессом запуска через так называемый «видак». С дисками, вроде, было полегче. Я дал проглотить чудесной коробочке диск, стараясь не задевать переливавшуюся плоскость своими пальцами. Выбрав нужный режим на телике, я нашёл «проигрыватель», который предлагал начать просмотр мультфильма. Я так давно не пользовался телевизором, жуть. Раньше, бывало, залипал на детские каналы или юмористические передачи, но это было ещё в начальной школе. К тому же я не смотрел, а лишь посматривал, занимаясь своими важными делами, тыкаясь в смартфон или компьютер.

– Ева! Можно смотреть… Тебе помочь там? – я удивился своему альтруизму. Стоило плохим мыслям посетить мою голову, как я стал таким шелковистым, покладистым…

– «Любой ценой… Но бесплатно!» – так говорит вождь.

– Нет, спасибо. Я уже заканчиваю.

Не, ну реально, как мама. Даже так – «mommy». Я плюхнулся на кожаный диванище и начал думать, как вести себя во время просмотра. Стоит ли комментировать что-то или молчать? Можно ли будет приобнять её или лучше оставаться отстранённым? Как высидеть более часа неподвижно без просмотра соцсетей и тики-токов? Хотя вчера я как-то достойно держался и ломки по гаджетам не было…

Я услышал, как Ева перекрыла воду, и крикнул ей, чтобы она выключила свет, когда будет заходить. С потухшим освещением она уселась недалеко от меня и комфортабельно устроилась на гигантских подушках, закинув голые ножки на них.

Закусив губы и задавив в себе всякую похоть, я нажал на кнопочку и кино пошло.

Я ожидал, что это будет полностью «три-дэ» мультфильм, а он оказался «двадэшным», но лишь с элементами «три-дэ» анимации. Даже сначала подумал, что что-то не то включили. Мульт понравился, даже чересчур. Каждые десять минут происходящее на экране увлекало всё больше и больше, а милота заставляла улыбаться и трепетать сердечко. Весь просмотр думал, что это глупо – робот инопланетянин из металла для того, чтобы восстановить энергозапас вынужден пожирать металл, но в конце уже стало пофигу потому, что меня довели до слёз! Типа, этот робот так с мальчиком подружился, а люди боятся его и хотят уничтожить. Мальчик рассказывает ему про Землю, свои увлечения и про своего кумира «Супермэна». Дескать, он тоже, как и робот, летает. И вот когда робот в конце, пытаясь спасти целый город, предотвращая взрыв чего-то там, взлетает в стратосферу он такой, вспоминая своего доброго земного друга, жмурится и, готовясь принять неизбежную смерть, говорит: «Я Супермэн», и взрывается. Я начал рыдать, как не в себя! Боялся, что начну сопеть, и Ева узнает, какой я слабак – от мультиков плачу. Я вообще не понял, почему меня так сильно впечатлил этот момент. Тут же я старался рационально объяснить, что происходит у меня в голове, но не выходило. Я шмыгнул носом и увидел, как Ева, сидящая рядом со мной, слегка дёрнула головой, и я понял, что выдал себя. Впрочем, я сидел дальше и делал вид, что всё нормально. Она, кстати, кажется, ни звука не издала во время нашего «киносеанса». Я иногда на неё посматривал, пытаясь понять, нравится ли ей, что мы смотрим. С шуток она улыбалась, и я немного успокаивался. Мульт кончился, оставив добрую надежду, что робот выжил. Пошли титры. Я сидел и молча переваривал неожиданный «инсайт» и не решался ни на паузу поставить, ни заговорить. Титры завершились и «проигрыватель» предложил просмотреть только что виденное ещё разок. Я уже эмоционально отошёл и сказал, поднимаясь с дивана:

– Ну нет, спасибо, парни. Мне хватило… Ева, тебе как? – я включал свет и старался не палить свои красные глаза.

– Очень понравилось, спасибо, – похоже, она не стебалась. Я решил сыронизировать и сразу съехать с темы, чтобы избежать очередной неловкости.

– Ага, а мне даже слишком понравилось… Как-то быстро он кончился, да?

– Ну… Мультфильмы, в основном, полтора часа идут. Неудивительно.

– Может, ещё чё-нить глянем пока, так сказать, возможность есть? – я со всем усердием избегал зрительного контакта и начал ничуть не наигранно перебирать диски. Во мне всё-таки горело желание невинной такой физической близости и нужно было выбрать что-то, что заставит её прижаться ко мне самой! Немного поискав, я нашёл редкий для представленной коллекции «ужастик». Я сначала подумал, что это что-то про Аральское море, но потом перечитал название. Где-то слышал, что этот фильм является одним из самых страшных за всю историю человечества…

– Как к ужастикам относишься? – самоуверенно и как-то по-ковбойски спросил я.

– Никак… Я ни одного не видела, – Ева неуверенно отвечала и сразу поняла, что её щас ждёт.

– А давай глянем?

– Н-нет, – она уже начала боятся и меня это раззадорило.

– Да давай глянем пятнадцать минут? Не понравится – выключим. Это ж кино только. Я слышал, что этот фильм не такой уж и страшный, – я, прочитав описание и убедившись, что он до усрачки пугающий, показал ей коробочку.

– Ну… Только не пятнадцать минут, а сразу, как станет страшно!

– Ладно-ладно, – я извлёк диск с мультом и заменил его на выбранный мной «хоррор».

Завершив все манипуляции, я вернулся на диванчик, но на этот раз специально сел поближе к Еве, чтобы ей было не шибко далеко до меня прыгать, дабы найти спасение в крепком мужицком плече.

Я, к слову, тоже ни одного «ужастика» в своей жизни не видел, а потому с большим интересом впился в экран. Я поразился, насколько у этих фильмов даже цветокоррекция неприятная и просто смотреть, вроде, безобидные кадры не совсем хочется. Сюжет «кина» был довольно типичный для жанра. У семьи, переехавший в типичный такой американский домик в субурбии, начали происходить какие-то странные и жуткие вещи. Книжки начали пропадать, и сынок семейства в свои молодые годы аж в кому попал. Вместо того, чтобы нестись из этого места куда подальше они, зачем-то, решают выяснить причину возникающего кошмара и, естественно, натыкаются на всякую мистическую нечисть. Признаться, страшно стало уже на второй минуте. Там камера по дому пролетала и в конце наткнулась на какую-то бабайку. И ещё закадровый голос такой замогильным голосом произносит название фильма, которое потом интертитром появляется и огнём горит. Я заулыбался от этого мрачняка. Мне было приятно, что меня так напугали. Ева же закрыла глаза руками, нисколько не выдавая, что ей хоть сколько-нибудь страшно. Видимо, она не захотела кричать или просить, чтобы я выключил, а просто «спряталась в домик». Первые полчаса были достаточно унылыми. Были моментики немного пугающие, но ни я, ни моя зрительница не сильно шуганулись. Так, подергались от неожиданности и даже не пискнули. Меня напрягало, что Ева не тянется ко мне. Типа: «Ну давай, тебе же страшно, примкни, облокотись на меня» – а она не хотела. Я решил, что происходящее на экране слишком пугает, чтобы она хоть сколько-нибудь обратила на меня внимание и я сам подсел. Никакой реакции от неё не было. Она все так же смотрела кино и иногда жмурилась, чтобы не смотреть самую жуть. Кажется, она хотела иногда спросить: «Скоро ли кончится сцена?» –, но стеснялась. Мы теперь были почти вплотную и теперь стесняться начал я. Мы оба сидели, сложа руки на ногах. Это мне казалось немного неловким я решил приобнять свою даму. Дождавшись, когда очередной демон появится перед героями и Ева закроет глаза, я с дикой тревогой мягонько закинул свою ручку ей на плечо. Кажется, она потом посмотрела на меня, как на говно, но в этом я уверен не был. Было плохо видно, да и невнимательно я за ней следил. Цель была выполнена, и я сидел в обнимку с девочкой, как настоящий нормальный пацан, коим всегда в глубине души хотел быть. В голове зародилась очередная цель – положить свою ладонь ей на голую ногу. Рассчитывал, почему-то, что можно будет сделать это уже сегодня. Однако наш «совместный просмотр» продолжался недолго. Минут десять-двадцать, наверное. Показали сцену, где похожий на Дарта Мола чувак супер резко появился за спиной отца семейства и это заставило нас откровенно ссыкануть. Я сматерился, а Ева, взвизгнув, попросила:

– Хватит… Всё. Я ещё в начале хотела попросить…

– Но, я тоже думаю, что достаточно, – с облегчением на душе я поставил паузу, включил свет и вытащил диск, – Чё, зубы почистим и спать? Иди, в ванную пока свет есть.

Я ожидал услышать, что ей страшно и она без меня не пойдёт, но ни фига. Она взяла и реально пошла. Я принялся бродить по пустому дому, слушая звуки бегущей воды и пытаясь найти что-нибудь жуткое в полутенях и за углами. Вспомнил про бабку, которая сегодня за мной гналась и тут же рванулся искать пистолет. Пока я судорожно бегал туда-сюда и вспоминал, куда же я его дел, Ева уже закончила процедуры и крикнула меня. Бросив бесполезное занятие со словами: «Чему быть, того не миновать», – я пошёл в ванную и, стараясь не моргать и не отводить глаза от зеркала, тревожно мыл зубы. По завершении, я с фонариком пошёл вниз и отрубил генератор. Мир погрузился во тьму и единственным другом в ней мне был лучик света, исходящий из стеклянного дула. Страшно переживая за свою жизнь, я поднялся сначала по мерзкой лестнице, а потом по нормальной. Найдя дверь в свою комнату открытой и в Евину запертой, я счёл нужным дать о себе знать.

– Спокойной ночи! – немного переборщив с громкостью, сказал я.

– И тебе! – как-то гулко и непонятно ответила девчонка.

– Зайти к ней? Она одна не выспится ведь.

Задавив преступную хотелку, я зашёл в свою спальню, снял вещи и лёг в кроватку. Шторы специально закрывать не стал. Обычно здесь на улице было светло и шумновато из-за фонарей, редко проезжающих автомобилей, галдящих собак. Сейчас же ничего из этого не было и единственное, что могло бы меня тревожить – одинокий осколок Луны на черном небесном полотне, бессловесно осуждающий меня за всё, что я делаю и думаю. С кровати я её не видел, но знал, что она где-то там и может на меня упасть, чтобы своим серпом отрубить мою пустую голову. Безжизненность обрела звук и тёмную тему. Не было ничего ни слышно, ни видно. Спать не хотелось, сколько бы я ни ворочался и не пытался думать о том, что я в полной безопасности.

По своему дурацкому обыкновению я молча встал и подошёл к окну, затянувшись глубокой мыслью. Когда не спится, я всегда так делаю и иногда даже помогает. Действительность начинает пахнуть не помоями, а какой-то осмысленностью. Смотрю на проезжающие тачки, на мигающие вдали фонари, на бродящих полуночников. Смотрю и думаю о том, куда меня несёт и что ж я с собой такое делаю. Ночью и вправду думается как-то совершенно по-особенному. Наверное, половина мозга уже спит и бодрствует только та часть, которая отвечает за всякие внутренние экзистенциальные штуки. Мне было видно только часть двора, два забора, соседний домик и звёздное небо. Были бы фонари и зашёл бы кто-нибудь, то застал бы меня в наикрутейшей философской позиции – в одних трусах, с заложенными за спину руками и выпрямленной спиной. Думалось о том, что делать дальше, как устраивать совместный быт и не помереть здесь от скуки или от чего-нибудь ещё более глупенького. Я шёпотом себе говорил:

– Ну внатуре. А если у нас у кого-нибудь аппендицит выскочит, то кто его удалит? Я, допустим, Еву разрезать и зашить смогу. Попрактиковаться надо только лишь. Отыскать учебники для студентов медицинского да прочие принадлежности, делать всё по инструкции, как будто торт выпекаешь, и всё получится. А она меня сможет разрезать? Ладно, надо меньше гадости есть и тогда не выскочит… Что ещё нас может ждать нехорошего? Животных и людей нет, никто не нападёт. За это можно не беспокоиться. Только если эта чёртова бабка… Да где этот сраный пистолет?!

Я снова принялся за поиски, но уже в своей комнате. Оружие лежало здесь на столе. Выложил, видать, когда уселся читать книжку. Я с облегчением вздохнул, с характерным чмоканием поцеловал ствол и вместе с ним снова принял философскую стойку у окна.

– Бабке дам достойный бой, вашу мать. Просто так не дамся. Ещё мне покажется и сразу в щербет получит… Как бы самому от тоски не застрелится… О какой я вообще херне думаю, Господи Боже! У меня весь мир перед ногами, а я тут о мелочах, как зашуганное чмо… Только вот… Весь мир без электричества и людей, которые мне могут помочь, но и времени у меня много, чтобы разобраться. Не лыком шитый… Что такое лык, кстати? Мне ещё какое-то слово вчера или сегодня вспомнилось… Я даже не знаю, что завтра буду делать. Часы мне надо взять в магазине и… «Лего», сука. Возьму его. Я хотел, я возьму.

Дальше я думал о том, какой именно набор позаимствую у пропавших продавцов. Поняв, что один набор – слишком мало для моего гения, я нацелился на три. Один будет какой-нибудь замок или реально существующая достопримечательность, второй – спорткар, а третий – космолет. Мечтая о том, как увлекательно я проведу ближайшие несколько дней, глаза мои начали слипаться, и я напоследок решил пойти попить водички. Я взял фонарик и, ругаясь, пообещал, что теперь каждый раз буду перед сном себе оставлять стаканчик потому, что до кухни надо спускаться на первый этаж. Я быстренько сходил, попил и уже хотел было зайти в свою комнату, но заметил краем глаза отворенную дверь в комнату Евы.

– Пистолет не взял, глядь.

Я посветил в проем на уровне головы и увидел напуганное личико моей знакомой. Она тут же его спрятала, а я отвёл луч.

– Чё не спишь? – угрожающим шёпотом спросил я, всё также стоя в коридоре.

– Мне страшно, – виновато ответила моя подруга откуда-то изнутри, – Ты меня напугал!

– Фильмом? Да я сам чуть не это…

– Нет, сейчас. Ты ходить начал.

– А, ты об этом. Да я воды попить захотел… Прям уснуть не можешь?

– Да, – она долго отвечала. Мне захотелось ответить, что я-то могу, но подумал, что, в принципе, нет. Не могу.

Зато я смог на свою сонную голову страшно рискнуть. Потом можно было бы оправдываться, что ей всё приснилось.

– Может снова в одной комнате полежим? На разных кроватях только? Типа, рядом, все дела.

Её молчание убивало и заставляло чувствовать босыми ногами холодный пол.

– Давай, – очень грустно ответила Ева.

Я готов был ликовать, как победитель Олимпийских игр. Не знаю, чему я радовался, но мне в любом случае было бы приятно быть в чей-то компании.

– А у тебя есть где? Там две кровати что ли?

– Нет, один диван.

Мне даже стало плохо от таких слов, и я начал давать заднюю.

– Ну… Может я матрас из своей притащу? Чё мы вместе-то будем…

– Давай, – её решение было бесповоротным, и она пропала внутри комнаты.

Я подумал, что я полный дебил и пошёл вытаскивать матрас из кровати. Он был охренительно тяжёлым, и я тащил его, как блок для египетской пирамиды. Закончив передислокацию, я лёг в новом местечке и процедил:

– Спокойной ночи.

– И тебе.

Она не спала, хотя ничто это не выдавало. Когда затаскивал постель, специально старался не светануть в её строну, чтобы не застать врасплох. Размышляя о своих внутренних противоречиях, я упал в сон.

Часов в пять я пробудился из-за того, что солнце начало херачить мне в глаза из не зашторенных окон. Я недовольный встал, осмотрелся и увидел Еву, безмятежно лежащую всё в той же масочке для сна, в которой я её уже однажды застал. Тоненькое одеяло закрывало всё интересное и я, не задерживаясь любованием, закрыл шторы и вновь улёгся спать.

Мне был сон. Я вместе с одноклассницей Лёлей сидели за партой и что-то писали в тетрадях. Вскоре нам обоим это надоело, и мы начали смотреть друг на друга. Я всё хотел сказать ей, что она мне нравится. Она ждала этого, но у меня не получилось. Я начал ей пересказывать какие-то загадки, интересные факты про новости видеоигровой индустрии, поделился своими соображениями по поводу вреда культуры потребления в современном обществе. Она улыбалась, но всё ещё ждала чего-то ещё. Лёля начала трогать меня за руки. Я почувствовал напряжение, отвернулся и продолжил писать в тетради. Грёза кончилась, и я её почти забыл.

Потом просто долго лежал, не желая что-либо делать. Шторы всё ещё были закрыты, и я думал, что Ева тоже лежит и бездельничает. Оказалось, что нет. Я услышал какие-то шумы внизу, посмотрел на спальное местечко Евы и увидел, что там никого нет.

Я, не заправив матрас, вернулся в «свою» комнату оделся, спустился, помылся и пришёл на кухню. Там уже был готов завтрак, и Ева с аристократичным лоском пила чай. Мы угрюмо пожелали друг другу доброго утра, и я начал в тишине завтракать.

Хочется, конечно, и дальше описывать произошедшие события подробно: со всеми диалогами, моими мыслишками и поступками. Но, боюсь, что тогда весь этот фарс до неприличия затянется и я изолью воды на целый океан. С этого момента постараюсь немного ускорить происходящий ужас, отвлекаясь лишь на самое интересненькое. И да поможет мне Бог.

Я предложил во второй раз съездить в торговый центр, аргументируя это тем, что мне нужно там взять несколько вещей для выживания и досуга. Ева со скрипом согласилась, и мы сразу же после завтрака поехали в ТРЦ, в котором уже были позавчера (?). Жизнь стала такой насыщенной, что я начал терять ход времени. Пришлось взять календарик в канцелярском, чтобы вести счет дней, прожитых в безжизненном уединении. Перед началом вылазки Ева в кои-то веки симпатично приоделась. Она всё время ходила в беспонтовых джинсовых шортиках или серых семейниках, а сейчас надела ту белую одёжку, которую бесплатно взяла во «Внешке». Мне казалось, что я везу с собой невесту. По дороге ничего интересного не произошло. Мы уже и не ждали, что что-то должно было произойти.

Припарковавшись у нашей точки интереса на ближайшие полтора часа, я запалил, что количество бензина в тачке приближается к красной полоске. Я знал, что обратно-то доеду, но если вскоре не дам этой чудо-колеснице попить, то мы останемся без средства передвижения.

С пушкой за пазухой мы зашли внутрь и начали бессовестное мародерство. То есть, я начал. Ева просто смотрела на меня и ничего не делала и не говорила. Я так и не понял, ненавидит она меня, не понимает или завидует моей прыти. Она-то взяла только три книжки – продолжения той, что она уже прочитала. Ходила вместе с ними, прижимая к белой ткани, смотрела на меня виновато и не решалась на что-то ещё.

Я первым делом пошёл… Не знаю, как назвать это. К ларьку? К стойке? К торговой точке? К витрине? Короче, посреди коридора стояли четыре таких стеклянных гроба, за которыми прятались наручные часы разных цветов, форм и ценовых диапазонов. Зайдя внутрь, я понял, что меня обломали и «гробы» надобно ломать, чтобы достать содержимое. Я уже было занес локоть, но голос разума (или чего-то другого) сказал, что мне стоит поискать ключи в шкафчиках. Они-то, дескать, и отопрут хрустальные закрома. Добрых минут десять я шарился и всё не мог найти ничего, что помогло бы мне открыть эти дурацкие маленькие замки. Ева уже начала ныть и предлагать пойти в другое место, но я ей очень вежливо отказал и усилил поиски. Вскоре она предложила мне просто потянуть на себе «гробовые дверцы», типа, вдруг они открытые. Я потянул и вуаля! С чего бы я решил, что их кто-то запер? Нынче же… Как я тогда подумал? «Весь мир лежит перед ногами». Меня очень обрадовало и взбесило Евино предложение. Оно оказалось правильным и конструктивным. Я до такого не додумался и занимался какой-то ерундой. Буду стараться лучше соображать, чтобы не было неудобно.

Я выбрал себе спортивные часики с красными полосками по диагонали и теперь всегда мог знать, который час. Предложил своей «безчасной» спутнице такой же девайс, но она, почему-то, ушла в отказ.

Затем мы пошли в книжный. Что выбрала Ева вы знаете, а я себе прихватил Библию, «Одиссею» и какую-то фантастику. Необычный выбор, да? На самом деле – не особо. Предпочтения мои складывались исключительно из снобизма и высокомерия. Пока Ева будет читать какую-то пошлятину, я буду проникаться вечными текстами. Настоящей литературой. Я никогда не читал Библию и греческих поэм, но знал, что для массовой культуры эти штуки имеют большое значение. Не будь первой книги, то не было бы: фильмов Зака Снайдера, Лунгина и Мэла Гибсона; игр «Рок», «Богохульный» и «Дьявол может плакать»; музыки Моби, Слэер, БГ и Скиллет. А не будь второй, то мир бы лишился таких замечательных историй, как: «Властелин Колец», «Солярис», «Самурай Джек», «Искупление в Шоушенк» и «Undertale».

Теперь вы понимаете, насколько низок мой культурный уровень, да? Мне просто жизненно необходимо посидеть и почитать что-то воистину высокохудожественное, чтобы спуститься с небес на землю. Ева увидела книжки, которые я взял, кажется, удивилась, но никак не прокомментировала. Мы отнесли букинистическое добро в тачку, и я пошёл за главным блюдом.

Дойдя до жёлтого магазинчика, я расплылся в улыбке. Наконец-то сбылась моя мечта детства. Мне покупали всегда беспонтовые и маленькие наборы за тыщи две-три. Сейчас же я мог взять себе что-то тысяч за шестьдесят! Я выбрал очень быстро. В былые деньки я иногда заходил в Интернет-магазин и гладил курсором расчудесные пластиковые внедорожники со встроенными коробками передач, гигантские здания с десятком мини-фигурок, изящные раритетные кабриолеты. Поэтому я уже примерно знал, что бы мне хотелось. Я схапал себе на руки короб с желтой «ламбой», со «Звездой смерти» и «Хогвартсом». Ева откровенно осуждающе на меня смотрела, а я ей отвечал, что это всё равно никому больше не принадлежит и можно делать, что хочется. Я себе не очень верил и эти слова мне внутри пускали кровь. Однако я не мог не оправдываться.

Даже не удосужившись избавиться от черных антиворовских капсул, один раз даже уронив одну из коробок, я дотащил подарочки в машину и с чувством победы затолкал их в багажник. Я спросил у своей немой преследовательницы в белом, нужно ли ей что-то. Она помялась, поломалась, а потом выдавила: «Холст с красками».

Ну мы и пошли за ним. Я впервые оказался в «магазине для творческих людей». Мне там понравилось. Там были бюсты, картины, фигурки, ткани, какие-то посудины. Ева очень долго решалась что-либо взять и мне приходилось, как настоящему дьяволу-искусителю подбивать её: «Ну ты же хочешь, хочешь? Бери!». По итогу она набрала столько всего, что тащить пришлось нам вдвоём: краски, кисти, мольберт, мастихин (узнал, что это такое). Дорогое, оказывается, удовольствие – живопись.

Напоследок, ужасно захотев чё-нить попить и поесть, я заскочил в супермаркет, прихватил водицы и шоколадок. Запах там стоял неприятный. Надо будет раздобыть какие-нибудь противогазы или вроде того.

Мы в тишине жрали шоколадки и думали о великом. Я с отцовской интонацией спросил:

– Ты довольна?

– Ну… Посмотрим. Я давненько этим не занималась… Я думала, что ты гитару себе возьмешь.

– Дык я не умею.

– Ну… Чтобы учится.

Мы долго кушали и молчали.

– Может погулять сегодня пойдём? Найдешь себе место для написания живописных пейзажей. А я тебе потом чего-нить под руку буду бубнить. Читать книжку, а ты рисовать будешь, – удивительно, что я спросил это вообще без задней мысли, будто зубы почистил.

– Давай, – я получил положительный ответ, но мне казалось, что никакого удовольствия от прогулки я не получу. Я впал в беспричинную тоску.

Удивительно, да? Присвоил себе столько барахла, но чего-то всё равно не хватает. Я захотел разнообразить свою жизнь.

Самым дурацким из всех возможных способов.

Я заехал на заправку для того, чтобы впервые в жизни заправить автомобиль. Я видел со стороны, как это делает мой отец и многие другие вёдролюбители. Меня пугало, что то, что кажется лёгким со стороны обычно оказывается непростительно сложным. Я боялся, что облажаюсь с такой простой задачей.

Первый обломчик случился, когда я заехал не с той стороны. Колонку-то я выбрал правильную. Девяносто пятую. Откуда-то я эту ерунду помнил. Но то, что надо подъезжать справа – я не помнил! Даже не пытаясь корчить из себя блондинку, потянув пистолет на противоположную сторону, я сел в машину. Пришлось разворачиваться лишний раз и у меня из-за этого вспотели ладони. Боялся, что врежусь здесь во что-нибудь и непременно последует взрыв Маикл-Бэеевских масштабов.

Второй обломчик случился, когда я открывал бензобак. Там не было ни выемки, ни кнопки какой-нибудь. Я ногтями пытался откупорить эту круглую железяку, но она не поддавалась. Мне захотелось найти лом или позвать на помощь Еву, но я вспомнил данное себе обещание соображать быстрее и попытался мягко нажать на саму крышку.

Она с нежным щёлканьем приподнялась, позволяя мне запустить свою грязную воровскую лапу между корпусом и крышечкой.

– Ну ни хрена себе я взломщик. Скоро сейфы научусь с закрытыми глазами вскрывать.

Третий обломчик случился, когда я пошёл на кассу. Во-первых, там никого не было и мне некого было спросить, как, собственно, залить бензин в машинку. Во-вторых, зайдя за стойку кассы, я не понял, что тут надо нажать, чтобы топливо полилось.

Я (тупо на удачу) вышел; вставил пистолет; ударил себя по лбу потому, что понял, что если бы и включил подачу бензина, то он бы разлился на асфальт, а не куда мне надо; нажал на спусковой курочище.

Что-то побежало и забурлило.

Наверное, случился и четвёртый обломчик потому, что я забыл заглушить двигатель и моя колесница одновременно тратила и получала, что, кажется, как-то неправильно. Никаких последствий не было, но больше я так не делал. Меня встревожило это, когда я прочитал пугающе красную инструкцию на колонке: «ЗАГЛУШИ, ТВАРЬ, ДВИГАТЕЛЬ».

Я чёт стоял-стоял, думал о своём и испугался, что щас перелью. Я отпустил ручку, вставил пистолет обратно, закрыл крышечку и рванул домой. Бензина в баке теперь было много.

Почему я думал, что эти станции работают от электричества? Всё само. Всё само.

Мы с Евой ехали в тишине и мне, почему-то, даже не хотелось рассказать о своей увлекательной череде «фак-апов». Она взамен ничего не спросила у меня. Настоящие муж и жена в процессе развода.

Спускаясь с горки, я вспомнил, что если повернуть направо, то можно заехать на здешнюю самую высокую точку. С неё открывался вид на добрых две трети города. Я предложил прокатиться и получил равнодушное согласие. Минут пять мы пятились по холмистому склону, рассматривая частные домишки, разбитые дороги и синие колонки с водой. Кто-то ещё в наше время набирал воду таким почти варварским способом.

Оставив на парковке наше драгоценное корытце на колёсиках, мы начали небольшой подъём по скверу. Обычно там на лавочках сидели туристы, на детских площадках играли детишки, а вниз спускались целые группки из семей (я это знаю потому, что это единственное место, которое мы с семьей, почему-то, неоднократно успели посетить). Никого не было. Безжизненность заняла эту высоту, не оставив шанса тем, кто остался внизу. Правда ветер здесь особенно шумно давал о себе знать, успокаивая уши, привыкшие к какому-нибудь звуковому фону.

Мы обошли купюрную часовню и облокотились на чугунный заборчик. Открылась шикарная панорама на гигантский город, где можно было увидеть все возможные здания и сооружения: церкви, офисные центры, заводы, стадионы, доки, тьму жилых и пока-или-уже не жилых домов. Мир застыл, как на фотографии. Ничего не двигалось, не издавало звуков. Я уже надоел об этом напоминать, знаю, но меня всё ещё убивает это вынужденное уединение вселенского масштаба.

Я не помню почему, но однажды я лежал в кровати и думал, что убью себя здесь. Нарисую на пузе андреевский флаг остриём мясницкого ножа или сожгу себя, как тот вьетнамский монах. Охеренная была бы смерть. Я хотел сюда приехать ночью, когда никого не будет. Притвориться, что я тут молитву какую совершаю или нечто подобное, а потом быстро окончить прохождение игры под названием «ЖИЗНЬ». Заспидранить, как говорят. Про меня бы в новостях написали, отвечаю. Главное никто бы и не понял, зачем я это сделал. Никакого протеста в моем поступке не было бы. Если совершать подобные действия, то только ради какого-то политического хайпа, я полагаю. А мне просто хотелось потешить самолюбие. Стал бы известным. Я всегда хотел. Интервью у меня только не возьмут. На этом свете уж точно. Почему же я хотел это сделать… Мозги о таких вещах специально забывают. Помню, что я ушёл после очередного разговора с родителями. Преимущественно с отцом. О чём же мы таком говорили, что заставило меня как никогда много думать о смерти? О моём будущем, скорее всего… Предрекали, походу, что у меня его не будет, если я буду себя вести так, как веду себя сейчас. Меня не оскорбляли и даже не трогали, но всё равно мне казалось, что я ранен и меня покидает душа. Что мне сказали? Это было-то всего год назад. Почему я не помню… Если бы я поделился какому-нибудь врачу, что я вот в такой вот агонии лежал и думал, что хочу себя показательно ритуально выписать, то что бы мне сказали? Это нормально или мне нужна была бы помощь? Люди вообще часто о таком думают? Чтобы убить себя и всё такое. Я-то не знаю. Законом не запрещено и правил таких нет. То, что курить опасно все говорят. Пить тоже много нельзя. Да и много чего другого тоже не особо разрешают: врать, обворовывать, причинять боль, издеваться и прочие гадости. Законом даже запрещено! А думать о смерти не воспрещается. Интересно, да? Почему я думаю об этом, любуясь великолепным видом на укрытый солнечным одеялом город? Почему бы мне это не сказать милой девушке, которая стоит по левую руку от меня и думает, наверное, о чём-то более жизнерадостном.

– Как будто она тебя поймёт. Назовёт психом и убежит. Ищи её потом. Молчи и терпи. Будь мужиком.

– А? – Ева слышала, что я что-то пробубнил себе.

– Да я так… – отмахнулся я от мерзкой инфернальной твари, которая стояла перед глазами и манила меня пальцем, – Красиво здесь, да?

– Да. Очень.

– Вот и я так думаю… Жалко, что сфотографировать нельзя.

– Если найдем плёночный, то получится. И фотографию настоящую распечатаем. Без электричества.

– Серьёзно? Я думал, что такие только в кино.

– Нет, они есть. Продаются даже.

– Значит, сможем достать?

– Угу.

– Балдёж… Ещё одно занятие себе придумал.

Мысли о смерти отступили. Я тихонько оглянулся назад и спокойно продолжил любоваться видом.

В неловкой тишине мы поехали домой. Было приятно на большой скорости скатится с холма и потом резво продолжить движение. Мы, кажется, даже едва не съехали с обочины, но обошлось. Ева попросила меня так больше не делать, и я пообещал, что не буду.

Дома мы разгрузили нажитое добро, и я пошёл готовить обед, предварительно сгоняв до обнаруженного мною «бункера». Набрал там пару пакетов непортящихся съедобных вещей и пошёл обратно. Снаружи мы пробыли аж три часа, а ощущалось, как тридцать минут. Я впервые в жизни сварил макарошки, и мы с Евой покушали ими, закусывая сухарями и законсервированными огурчиками. Жить становилось вкуснее, что, безусловно, радовало. Я пообещал Еве, что покажу во время прогулки этот самый «бункер», откуда принёс еды. Она даже не удивилась, когда я сказал слово «прогулка». Видать, помнила и тоже хотела куда-нибудь сходить.

После обеда и унизительного мытья посуды я с детским задором пошёл с пока несобранным «Хогвартсом» в незанятую нами комнату. Там, наверное, муж с женой жили в своё время. Не особо они любили порядок, я вам так скажу. Я немного прибрался и начал распаковку своего «презента». Внутри было два десятка пакетов с деталями, и я обалдел, что это всё мне придется использовать и по крупице собирать. Инструкции было две штуки, и они были толстыми, как учебники по алгебре. Я думал, что это будет легчайшее и не напряжное времяпрепровождение, но мне предстояла сотня часов самой настоящей работы…

Часа два я доблестно высидел, скрупулезно отыскивая нужные кубики и пластинки, матерясь отсоединяя и с болью в пальцах состыковывая детальки. Получилось непонятно что. Какой-то огрызок фундамента. Мне не понравилось, и я пошёл читать новоприобретённые книженции.

Решил начать с «Одиссеи». Мы как-то в школе читали одну из «песен» оттуда. Про циклопа, которого «многохитростный» Одиссей жестко обвёл вокруг пальца, представившись «никем» и затем ослепив. Я совершенно не помнил, что я читал. Как-то мутно было написано и я до конца понял сюжет лишь, когда его пересказали на уроке и только тогда мне он и понравился. Я подумал, что уже стал достаточно внимательным и педантичным читателем для того, чтобы без проблем подойти к такому тексту. В своё время дворянские детишки это в оригинале читали, а я чем хуже?

Видимо, тем, что я не дворянских, а лишь пролетарских кровей.

Папенька у меня не граф какой-нибудь и даже не барон, а обычный… Диспетчер? Я даже не совсем знаю, что он делает.

Короче, глаза мои не хотели воспринимать эту эпическую гекзаметровую брехню. Какие-то гекатобомбы, Аресты, ахеяне и сложные полурусские слова, типа «медноострый». Я прочитал одну песнь и понял, что вообще ничего не понял. На меня навалили столько имён, топонимов и каких-то совершенно рандомных фактов из лора фандома, в котором вообще не шарю.

Со слетающей бранью из мальчишеских уст я решил повторить то, что начал. Вновь окунулся я в древнегреческий мир и вновь потерпел поражение. Озарило вдруг, понял, что надо б писать на пергаменте имена да события известные, чтоб не канули в бездну беспамятства. «Нет!» – громогласно изрёк я, захлопнув фолиантовы двери: «Я книги читаю не чтобы бумагу марать, а чтоб духом очистится. Коль не способен понять, то и пытаться не буду. Не буду!». Продолжил бежать я очами по строкам непонятых мною стихов. Я хотел отдохнуть, но, похоже, неправильный выбрал я способ.

Странная, короче, книга, хотя слог прикольный. Понравилось. Если бы все так в жизни говорили, то наш мир был бы действительно лучшим из всех возможных. Взбешённый я пошёл искать Еву, надеясь, что она продуктивнее меня проводит время. Она сидела внизу и читала свою «мангу». Я спросил, интересно ли ей. Получив положительный ответ, я не нашёлся как продолжить диалог и тупо вышел наружу, подышать свежим воздухом. Не найдя себе и там никакого достойного занятия, я вернулся, врубил радио, посидел полчаса слушая помехи и пошёл готовить ужин. Точнее, подогревать то, что уже было мною приготовлено. Мы покушали и сытые пошли гулять.

Я показал, где бункер находится и как в него попасть. Ева не была впечатлена тем, что увидела, как я в своё время. Она обрадовалась, но, наверное, думала, что так и должно было произойти со временем. Пока мы шли вдоль десятков частных домов я ей пояснял, какое это сложное дело – обеспечивать свою жизнь в условиях пост-апокалипсиса (до меня только сейчас дошло это чудесное слово). Ева упоительно слушала и не перебивала. Я думал, что она из вежливости, а ей и вправду было интересно узнать про то, как важно искать других людей, как защищаться, добывать пропитание, искать безопасные места и комфортные жилища. Объяснил ей, что это невероятное чудо – что у нас дома вода бежит и не надо её качать или как-то ещё добывать. Я, правда, не мог объяснить, почему она бежит, откуда приходит и куда потом отправляется, но за чудо пояснил. Ева, выходит, сильно по-детски смотрела на текущую ситуацию. Ещё я вспомнил, что через какое-то время бензин на заправках испортится; что ГЭС, благодаря которой питался электричеством наш город, относительно скоро прорвёт; что куча долго портящихся продуктов всё равно испортится и надо будет самим выращивать, чтобы прокормиться. Рассказал ей, что животные могут начать брать своё и обживаться там, где раньше бы и не посмели. Потом сам же начал называть себя дураком, вспомнив, что никаких животных, почему-то, не осталось. Мы договорились о том, что съездим завтра в зоопарк – проверить наверняка. После прочтенной лекции у меня в голове даже какое-то просветление наступило. Почувствовал себя умным и интересным. Все свои скромные познания я черпал из немногих просмотренных кинокартин и пройденных видеоигр. Неужто они мне впервые в жизни помогли? Не только в бытовом плане, но и в социальном.

Мы дошли до местного ручейка. Мы как-то один раз здесь гуляли, я помню. В воде тогда уточки плавали и селезни, а с берега открывался вид на здоровенный лог, на котором оборудовали лыжню и канатные дорожки. Я подумал, что для завершения небольшой прогулки и душевных разговоров – самое то. Мы уселись на какое-то подобие скамейки, сооруженное из двух пней и доски. Сидели так минут пять и слушали, как журчит вода. Я решил прервать тишину.

– Надо уехать отсюда.

– Куда?.. Почему?

– Куда-нибудь южнее, знаешь. Скоро холодно станет. У нас, вроде, топить чем-то можно. То ли газом, то ли углём… Но мне впадлу. Проще будет найти место, где вообще минусовых температур не бывает, понимаешь?

– Угу, – это было очень многозначительное «угу».

– Ты думаешь, что кто-то всё-таки здесь появится, да?

– Угу.

– А я так не думаю. Ты серьёзно хочешь здесь в минус сорок градусов сидеть и ждать?

Ева не смогла ответить на мою наглую провокацию.

– Махнем на запад, а там уже южнее возьмём. Через столицу, а там уже зарубежье… Поедем в Рим? Все дороги туда ведут, точно не заблудимся, – хоть я тупо острил, но на самом деле предлагал совершенно реальную возможность для поездки. Сам бы с радостью здесь остался, но я нешуточно боюсь отсутствия центрального отопления. Закоченею тут, как сволочь…

– Рим?

– Но, тот, что в Италии. Столица. Колизей увидим, прикинь? Новое чудо света, слыхала?

Ответа не было.

Как давно не всплывало этой фразы – «ответа не было», да? Я уже и забыл почти. Боюсь, что вскоре мои реплики будут всё чаще и чаще оставаться без ответа…

– Ну ладно, ты подумай об этом. Не сразу же на такое дело решаться. Что нам по факту остается делать-то? Пока бензин есть, и он не прокис можно попутешествовать. Весело будет.

– А ты летал куда-нибудь, ездил?

– Нет, ты?

– Я – да. Это очень утомляет и не всегда весело.

– Ну… Я просто угораю. Можем и здесь перезимовать, если ты готова. Я без тебя никуда, знаешь, – я хотел, чтобы она сказала что-нибудь в духе: «И я без тебя, мой милый», – но она этого не сказала.

– То есть у тебя такой взаимности нет, да? Дернулась бы, только волю дай.

– М? – я снова слишком громко шептал.

– Да говорю, думаю, что тоскливо немного.

Ева кивнула. Мы вместе смотрели на ручей и ни разу не подняли друг на друга глаза. Мы и не касались друг друга. Стало интересно, а между нами вообще что-то может быть? Я никогда не общался с девочками и мне бы не хотелось помереть, не зная женского тепла. Не было ли у Увы похожего страха? Неужели я не стану для неё парнем? Выбор-то несильно большой. Мне кажется, что тут хочешь не хочешь, а чувствами проникнешься друг к другу. Я, кажется, проникся. Мне нравится на неё смотреть, слушать её, когда она редко что-то рассказывает. Она сейчас в белом и выглядит, как какая-нибудь волшебница. Однако ведь я не замечал, что ей нравится смотреть на меня или слушать, что я говорю. Может, она стесняется или неуверенна в чём-то… Насколько всё должно быстро происходить? Может, попросту ещё не время…

Стоило бы сейчас поговорить именно с ней об этих вещах, но мне было страшно. Я бы никому в жизни такие слова не сказал, а тут у меня больше никого в качестве собеседника не будет.

– Как тебе место? Будешь здесь пейзажи писать?

– Не знаю. Мне бы дома сначала натюрморт попробовать, наверное.

– А, ну ладно, – я, почему-то, забыл, что значит слово «натюрморт» и поэтому допытываться не стал.

Ни о чём толковом не поговорив, мы вернулись домой и сели играть в ту настолку, которую тогда предлагала Ева. «Подземелья и драконы» или типа того. Ну, точнее, мы сели не играть, а читать правила. Это, как я и боялся, затянулось часа на два и уже начало темнеть. Я, как и обещал, подогнал свечи и мы, как какие-нибудь древние-предревние искатели знаний сидели при тусклом свете огней и внимательно читали текст, погружающий в мир победившей тьмы.

У этой игры, даже, был какой-то серьёзный проработанный исторический «бэкграунд», основанный на общеизвестных библейских сюжетах и древней истории вообще. Среди имен, артефактов, местечек упоминались личности и события, имевшие место быть эдак одну или четыре тысячи лет назад, типа разрушение крепостных стен с помощью звука неких труб, ковчег, крестовый поход, ключи от врат рая и всё такое.

Главной задачей перед игроками было совместными усилиями добраться до некого «нетлеющего» – вечно горящего мученика, чьи страдания поддерживают жизнь во всем мире. Добраться нужно было быстрее, чем это сделают так называемые «обращенные», которые, зачем-то, хотят потушить пламя и обречь мир на вечный беспросветный мрак.

Игрового поля, типа, не было. Надо было самим составлять его из карточек и потом делать ходы, дабы успеть отыскать необходимые для победы легендарные артефакты: балахон спасителя, небесное золото, пращу Давида и вино из голубого винограда.

По мере прохождения игрокам должны были встречаться всяческие неприятели, типа: обращенные послушники, дьявольские гончие и стаи нетопырей. С ними надо было вступать в бои с пошаговой системой, где успех зависит от того, какие артефакты у тебя имеются и какие заклинания ты применяешь. Дескать, нужно думать головой и только так получится пройти. Мне это понравилось. Удача всё равно требовалась, но мозги ценились больше.

Собрав все артефакты, игроков автоматически переносит к, непосредственно, кострищу, где скоро потухнет «благостный огонь» и этому надо помешать, убив супербосса – Гниющего старца, который разъезжает верхом на долбанном Левиафане – полуките, полузмее (я глаза оторвать не мог, когда смотрел на все эти рисунки на игровых картах. Такая больная фантазия у автора, очень прикольно). Разумеется, игроки, ничего собрать не успевшие, гибнут, как мухи, а те, кто успел что-то отхватить общими усилиями или единолично валят сначала Левиафана, а затем и его наездника. Мол, защищаясь неуязвимой к повреждениям тканью балахона, гасишь негодяев кусками «небесного золота» из пращи. А вино для храбрости или меткости. Не расслышал. Мне всё Ева объясняла, а я как-то в пол уха слушал.

Мы успели поиграть полчаса, и я жестко, простите за грубость, пососал потому, что постоянно выбирал для сражений заклинания, ориентируясь исключительно на ближайшую перспективу, а не на дальнейшую. Не собрав ни одной «легендарки», меня ногтями задрала одержимая бесами, и игра была для меня закончена. Я мог только наблюдать, как Ева доблестно преодолевает затопленные кладбища, пепельные пустыни, руины городов и сгоревшие виноградники. Ну, точнее, я мог ещё играть и за врагов, помогать вести счёт и составлять карту, но меня не допустили потому, что я ещё «не совсем разбираюсь». Мне очень понравилась эта её формулировка. Она вообще ко всем моим познаниям применима, если честно.

Мы пообещали друг другу, что завтра начнём заново. Мне очень хотелось вломить Левиафану и спасти мир. Не оставить же его умирать, ведь так, да?

Со свечами в руках, совсем как монахи, мы побрели до ванны, где медитативно совершили обряд «омовения». Ева только зубы почистила, а я ещё и помыться успел. Заменив свечу фонарём, я постучался в Евину комнату, желая забрать свой матрас с не заправленной постелью к себе, но она сказала, чтобы я это завтра делал, а сейчас лёг с ней в одной комнате. Меня снова обрадовала эта совместная ночевка, хотя я знал, что ничего «интересного» не произойдет, если не считать неожиданного диалога.

Устроившись при помощи света фонарика и загасив его, я уже начал грезить о том, как завтра буду кататься на машине до забытого зоопарка, но меня сбила своим вопросом Ева:

– Мы, когда уезжать будем, сможем заехать к моим бабушке с дедушкой?

Я долго соображал, пытаясь вспомнить, когда и куда это мы «уезжать будем». Не сообразил.

– Уезжать?

– Ну… Ты сегодня предлагал. На юг, помнишь?

– А, ты про это, божечки… Можем, конечно, какие проблемы… Всё ещё надеешься кого-нибудь застать?

– Да.

– Ага, ну ладно. Заедем обязательно, – я подумал, что беседа завершилась, однако был не прав.

– А ты… Правда думаешь, что никого нет? – мне захотелось ржать и ругаться, но я очень смиренно пробубнил.

– Нет. То есть, да. Никого нет… Мы уже столько раз это проговорили, разве не ясно?

Ответа не было. Зато был вопросик.

– Тебе нравится так жить?

– Ну… Пока да, прикольно. Я уже и отвык почти от Инета. Порог пройден, так сказать, – надо было бы спросить встречный вопрос: «А нравится ли тебе?», – но я ожидал только отрицательной реакции, а поэтому не стал.

– Ещё мне ты нравишься…

– А мне нет, – она, будто, услышала.

Последовала длительная пауза, которая оборвалась угрюмыми пожеланиями «спокойной ночи».

На следующий день мы после завтрака отправились в зоопарк. Я знал, что он где-то на нашем берегу и, даже, примерно в нашем районе. Наугад выезжая из города, мы вскоре увидели таблички с указаниями и быстро нашли интересующее нас место. Оставив колымагу на пустой парковке, мы без билетов перепрыгнули через турникеты и попали внутрь огромного такого вольера для человеков, где находилось несколько десятков поменьше – для животных. Из глубокого детства я помнил, что здесь в своё время жили жирафы, белые медведи и совы.

Мы внимательно смотрели за клетки, читали таблички и пытались найти в полутенях спрятавшихся животных, но тщетно – животные тоже куда-то разом убежали. Поискав в прилегающих зданиях, где обитали пресмыкающиеся и птички, мы тоже никого там не увидели и не услышали. Безжизненность обрекла на исчезновение всякую тварь, оставив только одну пару. И то не удачную.

– Может они стали невидимыми и неслышимыми? – в шутку предположил я и просунул пальцы в клетку, где по идее обитала рысь, – Есть только один способ проверить.

Ева прикол не оценила и испугалась, на что я ей спокойно ответил:

– Да они бы следы оставляли. Чё ты думаешь. Нет никого. Нет!

Наимаджинировав животных и подышав свежим воздухом мы потопали до парковки и тут меня осенило. Я принялся лазить по земле на коленках и внимательно высматривать.

– Ты что?

– А про насекомых-то мы забыли, прикинь! Ни мух нет, ни комаров. Муравьёв тоже не вижу.

Ева ошарашенно обрабатывала информацию.

– Не должно так быть, нафиг, не должно, – я не знаю, почему ругался и чем был напуган, но чувствовал, что это очень плохо может обернуться, – Ну ладно. Авось ничего не произойдет.

С таким вот «авось» в голове мы поехали обратно.

Следующие несколько дней были безынтересными. Мы просидели дома потому, что погода испортилась и постоянно шёл дождь. Мелкий. Нас не топило, но желания выбираться наружу ни у Евы, ни у меня не было. Мы, правда, один раз решили съездить «по домам» за вещами, чтобы забрать совсем-совсем всё. В основном, тёплую одежду, зонты и обувь. Было жутко возвращаться в пустые квартиры, в которых уже почти неделю никто не жил. Всё постепенно покрывалось пылью и, казалось, начало обесцвечиваться. Мы никого, разумеется, не встретили. Ева снова плакала, когда пришла домой. Мне снова пришлось с ней сидеть и её успокаивать. Всё почти в точности повторилось и переписывать в своем рассказе это я не буду. Что до меня, то меня даже на лёгкую грустинку не прошибло. Знал бы я, что кто-то помимо нас есть, то непременно бы скучал, а так… Чё слёзы в пустую лить. А, кстати, я и гитару забрал, которую у Темыча присовокупил. Подумал, реально, чё бы не научиться. Я так к ней и не притронулся почти.

Что я сейчас буду описывать происходило в течение двух недель. Вы поймёте, когда эти две недели кончатся.

Я сидел и каждый день собирал «Хогвартс», бросил «Одиссею» и читал залипательную научную фантастику. Там в начале было что-то про китайскую культурную революцию, и я уже было подумал, что не то взял, а потом пошло интересное. Иногда я включал радио и под его шумы как раз занимался всякими делами. Вскоре уже перестал его воспринимать и даже не замечал. Еве оно не мешало. Мы негласно разделились «по этажам». Она всегда была на первом, а я на втором. Порой я думал, что мы зря проводим время порознь и нам нужно больше заниматься совместным досугом, но я даже не мог придумать ничего больше, чем настольные игры и кино. Да, мы по вечерам чередовали просмотр фильмов и ту фэнтезийную игру, но это больше походило на какую-то обязаловку, как в детском саду – «ИГРЫ! ВРЕМЯ ИГРАТЬ! ВСЕМ ИГРАТЬ!». И ты катаешь одну и ту же машинку по ковру, на котором изображен мультяшный город с высоты птичьего полёта. Потому что надо играть…

Левиафан, кстати, меня постоянно сжирал и мне так и не удалось ему нанести ущерба. Ева его лишь один раз победила!

Непрошенный дождь портил всю малину и отбивал желание выходить на прогулки. Никогда не боялся заболеть, но сейчас стал супер ответственно относится к тому, чтобы постоянно сидеть в тепле, а иначе всё! Педиатр не приедет, и мама лекарства не даст, а какие пить – непонятно. Пришла идея «ограбить» какую-нибудь несчастную аптеку, вытащив оттуда всё, что можно, дабы в тяжёлый час не пропасть. Пообещал себе, что осуществлю это, когда выглянет солнце.

Ещё я хотел по максимуму использовать возможности опустевшего города. Первое, надо было обязательно забраться на какую-нибудь крышу и покидать оттуда монетки. Всегда хотел попасть на крышу какого-нибудь высотного здания, но боялся, что меня поймают. А ещё было интересно, правда ли, что монетки, скинутые с высоты, скажем, могут в асфальте вмятину проделать? Второе, я хотел научиться дрифтовать! Ну или просто по городу покататься, как бешеный лихач. Мне казалось, что я видел за городом гоночную трассу. Можно было бы и туда съездить… Третье, надо было что-то сломать, изукрасить или снести. Не знаю, почему у меня была такая деструктивная хотелка, но в своё оправдание могу сказать, что я этим стремился не испортить облик города, а наоборот – улучшить. Знаете, я, когда в центре проезжал, то увидел памятник одного «государственного деятеля», чья «государственная деятельность» привела в своё время к репрессиям невинных интеллигентов, а я за последних очень ратовал, ибо причислял себя к их рядам… Короче, надо было найти трос покрепче или цепи, обмотать бюст кровожадного «чекиста» и с помощью пары сотен лошадиных сил избавить мой город от ненужного культа настоящего преступника.

Сечёте, да? «Мой город». Он теперь и вправду мой…

Что всё обо мне да обо мне.

Ева вот рисовала. Она нашла в доме вазочку с искусственными цветами, фарфоровые фигурки; сорвала с огорода оставшиеся несобранные ягоды и сидела изображала эту странную композицию на холсте. Я, как-то проходя мимо, случайно похвалил её работу и предложил ей автопортрет написать, типа, очень красиво получится. Ева на меня странно посмотрела. Не засмеялась, не сказала: «Нет» или «Да», просто очень сильно (как-то по-родительски, глазами) осудила и подумала, что я какую-то ерунду говорю. Я, как настоящий сексист, списал это на плохое настроение, вызванное ежемесячной девичьей болью, и больше старался в тот день глупостей не говорить.

У нас с ней вообще странные отношения складывались. Я всё старался как-то позитивно смотреть на мир, шутить, всякие приколы рассказывать. Ева не смеялась, а только кивала и иногда уголком рта улыбалась. Вот эта её особенная улыбка одной маленькой лицевой мышцей ясно мне говорила: «Ты ей нравишься, не прекращай», – и я, дурак, не прекращал.

Она смотрела мне в глаза, и я смотрел в её. Мы уже делали это без стеснения и страха. Хотелось верить, что это означает более высокую степень доверия, но, наверное, она просто безрезультатно искала внутри меня что-то человеческое и интересное. То было лишь любопытство, а не симпатия. Когда мы сидели у телевизора, то я, не побоюсь этого слова, стабильно приобнимал и даже! ДАЖЕ! Держал её за руку. Мы, впрочем, быстро отлеплялись потому, что становилось жарковато, но сам факт… Начало процедуры «приобнимания» всё ещё внушало какой-то трепет, но уже не такой сильный. Интересно, что Ева сама не проявляла в этом инициативы. Не брала мою руку, не клала голову мне на плечо. Я видел, девчонки так должны делать. Ну… Как это правильнее выразить. Не «должны», но им же этого хочется? Казалось, что для неё мои попытки ощутить тактильную близость были не более, чем наши унылые пожелания «доброго утра» и «спокойной ночи». К слову, как бы я радостно не пытался ей пожелать хорошего дня, слова мои разбивались лишь о какую-то вежливую попытку на ответную радость. Я же не знал, как правильно это всё делается, а поэтому принимал, как есть и не возникал.

Короче, больно это признавать, но, кажется, мы были совершенно чужими людьми друг для друга.

Меня это расстраивало, но в отчаяние не вгоняло. Мудрый внутренний собеседник твердил: «Стерпится, слюбится». Чего я только от этого засранца не терпел.

Был один очень интересный эпизод. О нём, наверное, ещё больнее признаться. Вы же помните мою типичную мальчишескую страсть к «запретному»? То, что я каждый день делал, смотрел, чем интересовался? Помните? Конечно, помните. Я ведь с этого же почти и начал. Если вам неинтересно про это узнать, то пропустите.

Как известно, всякая пагубная привычка, типа моей, требует новизны. На одно и то же смотреть неинтересно, играть одни и те же сценарии, говорить об одних и тех же темах – скучно. Это я к тому, что запертый в доме без доступа в Интернет, очень сложно получить желаемый объект страсти, требуемый идол, которому хочется поклониться. Ладно хотя бы вода бежала и можно было следы преступлений смывать и не боятся того, что спалят. Я, разумеется, вспоминал ныне не живущих со мной на одной планете одноклассниц. Вспоминал очень бурно, с большой, если позволите, помпой. Но много ли это – пантеон из пятнадцати богинь, когда привык поклонятся целым сотням? Нет, немного. Скоро мне это надоело, и я уже сам захотел окончательно и бесповоротно в десятый раз бросить это преступное занятие, как вдруг силы ада меня предали ужасному искушению. Я, почему-то, искал в Евиной комнате батарейки, но нашёл вместо этого яблоко грехопадения. На полу валялись брошенные шортики Евы, в которых она иногда ходила. С возникновением редкой возможности я внимательно изучал их с задней стороны, рассматривая, очевидно, шовчик и текстуру ткани. Только глазами изучал, а сейчас возникла возможность их потрогать. И не только… Фу, твою мать. Как это мерзко, знаю, знаю. Клянусь, я к ним не прикоснулся. Я молча стоял, смотрел на них и ужасался своей мысли о том, что можно было бы с этой находкой сделать. Я потом долго пребывал в настоящем шоке из-за своего выпячивающегося нравственного падения. Всё-таки страшные вещи происходят с мозгами в силу продолжительного воздействия «нехороших фильмов» и отсутствия даже намека на… Воплощение просмотренного в жизнь.

А я хотел, ох как хотел воплотить. Ева носила эти чертовы шортики и оверсайзные кофты из-за чего могло показаться, что у неё нету там внизу ничего. Я орал внутри себя и царапал ладони нестриженными ногтями. Было интересно, она это специально так делает? Раззадоривает меня? Или ей самой так ходить было и вправду по кайфу? Порой я очень мучительно представлял, как глажу голые ножки, а она мурлычит и просит ещё…

Господи.

Дождь шёл всего дня три-четыре. Как только он кончился, то мы съездили в ТЦ за «Полароидом» – это такой фотоаппарат, который сразу снимки проявляет. Вы наверняка видели такой во всяких американских фильмах и мультах, типа: «Вольт», «Помни», «Пункт назначения». Мы (в основном я) на месте отстроили эту штуковину и принялись снимать всё, что на глаза попадется. Устроил Еве настоящую фотосессию. У чудо-устройства была встроена вспышка, а потому мы могли делать фото даже в плохо освещённых местах. Пощёлкал свою подругу в книжном, в магазине игрушек, у пустых фудкортов. Удивительно, что Ева даже смеялась и, видимо, наконец-то хорошо проводила со мной время. У неё, как выяснилось, никогда не было «фотосессий», но она всегда хотела, а потому мы начали кататься по городу в поисках симпатичных мест. Мы съездили к той «смотровой площадке», где я впервые предложил сделать фотографию. Пошатались по центру и фоткались у пустых кофеен, крутецких граффити и одиноких деревьев. Снимки, несмотря на отсутствие у нас обоих профессионального опыта, получались прикольные и какие-то ламповые. Еве понравилось быть раскрепощенной моделью, а мне – чутким фотографом. В тот же день моя фотогеничная подруга прилепила получившиеся картинки в своей комнате. Конечно же, меня на них не было, но я не сильно расстроился. Фотки меня самого были хороши только, когда моего лица полностью не было видно.

В тот же день пока мы ещё катались по центру Ева захотела научится кататься на машине. Я удивился её запросу, но отказывать не стал. Мне очень хотелось её чему-нибудь научить потому, что всю дорогу поучала только она и мне было неловко. То я полы не умею подметать и мыть, то каша у меня горит, то я резать овощи не умею. Глубоко внутри у меня взрывался мой хрупкий психологический пердак, но злиться и огрызаться было нельзя, а то я потеряю всякую надежду на… Ну вы понимаете, да?

Я показал моей «блонди», как заводить двигатель, как снимать с ручного тормоза, как переключать передачи и трогаться. Когда мы начали двигаться, то во мне загорелся шумахерский огонёк и я научил Еву разгоняться. Когда я понял, что улица скоро кончится и надо бы либо притормозить, либо повернуть, то я захотел экстренно научить мою юную гонщицу тонкому искусству останавливаться. Я запаниковал и Ева вместе со мной. Я забыл, какая педаль отвечает за тормоз и не мог сказать, куда нажимать. Мне не пришло в голову самому на ручник поставить, а потому мне осталось только грозно крикнуть: «НАЖМИ НА ВСЕ ПЕДАЛИ, ТВОЮ МАТЬ, ЕВА!», она, вроде как, двумя ногами нажала, и мы со страшным звуком остановились в добрых нескольких метрах от небольшого овражка. Я подумал, что хватит с нас подобных острых ощущений и в тот день водил только я. Впрочем, за две недели Ева успела покататься ещё два раза и научилась сама заводить машину, рулить и останавливаться. Мне и не думалось, что она собирается потом куда-то уехать… Дрифтить я, кстати, не научился. Выезжал на парковки, высаживал Еву где-нибудь неподалеку, чтобы она тихонько читала, а сам пытался хотя бы немного войти в крутой поворот. Почему-то, не выходило. Главное, даже нельзя было найти какого-нибудь учебника для этого дела, а я искал!

На следующий день по моей инициативе мы отправились к так называемой «Первобашне» – самому высокому зданию в городе. Там было аж тридцать этажей и я, оказывается, совершенно не представлял, насколько это много. Я за всю жизнь выше пятого не поднимался, однако думал, что наше восхождение будет, как небольшая прогулка в горку, но это оказалось то ещё испытание. Лифты-то не работали и пришлось подниматься пешком по пожарной лестнице. Я пожалел о своем решении забраться, когда был на пятнадцатом этаже, но пасовать перед девчонкой, как баба, я не хотел. Специально шёл чуть быстрее, чем она, чтобы подумала, будто я эдакий благородный жеребец, которому всё нипочём. Мы каждые десять этажей делали перерыв и очень томно глотали воздух, спрашивая самих себя: «Нафига мы вообще туда пошли?».

Ну результат того стоил. Мы вышли на вертолётную площадку и перед нами раскинулся вид буквально на весь город. Подойдя чуть ближе к обрыву, мне даже стало жутко от большой высоты. Я, долго переводя дыхание, сидел по-турецки в самом центре площадки и любовался городом и Евой. Она стояла спиной ко мне поодаль и задумчиво вглядывалась на бескрайние просторы. С какой-то стати именно сегодня она решила одеться максимально откровенно, если так можно выразиться. В юбку с топиком, которые иногда задирались из-за часто поднимавшегося ветра. Я, неловко ерзая, благодарил природу и недальновидность моей желанной дамы сердца. Она обернулась и мне стало стыдно. Я отвел глаза, типа, куда-то за неё и делал вид, что со мной всё совершенно нормально. Она спросила меня, буду ли я кидать монетки, на что я с превеликим волнением согласился. Я достал из пакетика монетки (я не нашёл более лучшей тары для этих сокровищ из батиного бардачка. Они постоянно звенели, когда мы поднимались) и пополз к краю. Именно пополз потому, что я боялся, что в стоячем положении меня непременно сдует, как соломинку и я через несколько секунд волей силы гравитации превращусь в крохотную такую лепёшку из дерьма и крови. В своих мечтах я уверенно стоял у края и с видом Властелина мира разбрасывался деньгами, но в реальности я, как трусливый барашек, стоял на коленях и, дергаясь, кидал по одной монетке. С высоты не было слышно ни хруста асфальта, ни ломающихся кузовов машин, и я подумал, что, в принципе, занимаюсь какой-то херней и лучше бы мне прекратить. Надеюсь, что Ева не любовалась мной, как я ей. Я-то принимал более пикантную позу, а хотя…

Согласившись, что пора бы спустится да ехать домой, мы шустренько вернулись вниз. Я осмотрел то место, где, по идее, должны были приземлиться монеты и не нашёл никаких следов повреждения. Ева мне неловко пояснила, что массы монеты недостаточно для того, чтобы она могла даже синяка оставить, а я, буркнув, принял эту точку зрения. Я ощущал себя беспросветно тупым и то и дело оправдывался, извинялся, приправляя это всё пассивной агрессией, дескать: «Я гуманитарий! Откуда мне это знать? К тому же не учили меня, как хозяйство вести. Я выбрал жить в комфорте, не зная никаких бытовых мытарств. Уж прости! Я не виноват!», – мне казалось, что я, несомненно, зарабатываю себе уважение за счёт своей честности. И так скоро всему придется научиться, и мы будем прям на равных. Ваще вначале мне казалось, что в нашем дуэте я самый умный и сообразительный, но через некоторое время Ева, блин, переняла эстафету, заставляя чувствовать меня неловко при том, что открытых претензий с её стороны не было.

Вроде больше ничего интересного за две недели не было. Погода, в основном, стояла чертовски хорошая и я даже забыл о том, что мне хотелось уехать. Лето всё ещё не отпускало свои вожжи и гордо гнало свою солнечную колесницу.

Всё было хорошо, но чего-то мне не хватало.

Я занимал своё время как мог, но это не помогало. В душе у меня зияла гигантская дыра, которая лишь иногда затыкалась, позволяя чувствовать себя счастливее, чем когда-либо.

Это происходило, когда я веселился с Евой, само собой. Перебирая пластиковые детали конструктора или забываясь во время чтения, я постоянно думал о том, что она мне нравится. Мне хотелось тусить с ней, но я боялся, что буду навязывать свою компанию потому, что ей со мной как-то не очень весело. Я замечал, что она ничего у меня не спрашивает и сама ничего не предлагает, чтобы совместно провести время. Может, думала, что она мне не нравится, но мне совсем не хотелось, чтобы она так думала.

Короче говоря, я захотел ей признаться в своих странных чувствах и поговорить по душам.

Я впервые в жизни захотел подобное и от этого меня бросало в леденящий ужас, но я знал, что если я не сделаю это сейчас, то не сделаю никогда.

Глава VI

Я немного… жестокий.

Не буду пояснять сейчас, скоро сами поймете.

Я не думал, что это настолько сложно, знаете! Признаться в симпатии. У меня по ходу жизни наверняка бывали моменты, когда я бы хотел сказать той или другой девчушке, что у нее прикольные глаза и смех вызывает какое-то таяние где-то в области сердца, но дальше «хотел» речи не было. На меня смотрели либо, как на пугало, либо вообще не смотрели, что немного убивало и стесняло в проявлении эмоций. Ева на меня, почему-то, иногда смела смотреть и временами даже улыбалась, но не всегда. Мои шансы меня устраивали.

Сразу после того, как я признаюсь надо было, как говорят в кино «скрепить свою любовь поцелуем», а это было бы возможно только когда мы бы уже находились в некой близости. В общем, я хотел провернуть эту аферу во время или после просмотра какого-нибудь «кина».

Чтобы создать нужное витающее в воздухе настроение, я специально выбрал диск, с которого можно было бы посмотреть романтическую драму. Это было целое дело. Ева всё время сидит в зале, где находится наша «дискотека», а потому надо было улучить момент, когда она там будет достаточно долго отсутствовать, чтобы правильно выбрать нужный фильм. Просто так подойти и начать выбирать я боялся. Вдруг ей бы стал ясен мой замысел.

Я сидел, почитывая ту сай-файную книжку и «слушал» на минимальной громкости радио, предварительно спустившись вниз в прихожую, где, казалось, оно будет лучше ловить. Когда по сюжету книжицы инопланетяне в очередной раз крепко схватили за яйца землян, Ева наконец-то захотела сходить в туалет. С нехорошим словом на устах я тенью проскользнул в зал и начал искать. На самом деле у меня уже был один «варик» для показа, но мне надо было прочитать описание для того, чтобы убедиться, что это именно то, что нужно.

И я не ошибся. Меня, когда я давно впервые оценил имеющуюся коллекцию, сразу привлекли молодые парень с девушкой, изображенные на обложке, на которой было написано пленительно-очаровательное название ленты – «Перед рассветом». Я был в предвкушении.

Чтобы достичь успеха я сделал ещё несколько приготовлений. Отпросившись погулять, я пошёл до местного магазинчика, где налутал две бутылки вина, белые конфетки с кокосовой крошкой и «шоколадные пирожки». Выяснилось, что Ева такие любят и я специально нашёл ей с черничной начинкой. Легко отыскать вкуснятину, когда она бесплатная и никто кроме тебя её не ест…

Ну и плюсом я помылся, одел чистое. Больше от меня ничего не требовалось. Опыта, как известно, у меня не было вообще, а потому мне казалось, что этого будет вполне достаточно.

Удивительно, кстати, что мы после нашей первой совместной ночевки даже не притронулись к спиртному, хотя жить с ним наверняка было бы повеселее. Кто знает, может, оно бы помогло мне завалить Левиафана, который так и остался непобежденным.

День медленно и безынтересно проходил. Наступила пора вечера, когда всё должно было случиться.

Обед и ужин в этот раз готовил не я. Была не моя очередь, а потому даже заморачиваться не стал. Скажем так, с меня был десерт. Впервые мы ужинали при свечах. Обычно до этого было достаточно светло, но нынче стало как-то помрачнее и я, не советуясь, достал эти очень подходящие по случаю своеобразные светильники. Так принимать пищу было, безусловно, приятнее.

В основном за едой мы молчали. В незапамятные времена, когда мир ещё не был поглощён безжизненностью, мы могли довольствоваться новостями. Самыми разными: мировыми, городскими, локальными. В общем и у меня, и у Евы в семье было всегда, что обсудить. У неё сестра постоянно что-то вытворяла, а я постоянно становился объектом «прожарки» и слушателем проповедей из-за моей безынициативности. Поводы для того, чтобы начинать беседу были и были весомыми. Сейчас же мы ничего не могли обсудить вообще. Что происходило-то? Да ничего! Солнце вставало чуть позже, огонь на плите горел таким же синим, радио по-прежнему издавало помехи и было уже как-то неловко ждать от него чего-то другого.

Как-то раз я спросил у неё, про что она читает, так она за тот же вечер всё и пересказала. Я не без интереса прослушал, но когда я ещё пытался у неё выпытать про прочитанное или просмотренное, то она вела рассказ уже без такого задора, да и не очень-то это было увлекательно, надо сказать. Мне, разумеется, нравилось её слушать, но заметно чувствовалось, что та часть человеческой культуры, которая её больше всего интересовала, безвозвратно похоронена среди рядов безликих серверов, которые уже никогда не воскреснут.

Я решил изменить наши обычаи и, пережевывая макарошки с кетчупом, прямо в лоб спросил:

– Ты бы хотела создать семью? – я тут же поправил себя, – Ну, то есть, когда всё было нормально, ты думала об этом?

– Я… Да, наверное, хотела бы. Но не сразу. Сначала образование получить, работу найти, жильё. А потом можно… Такие планы были. Незамысловатые.

– Мда, щас-то мы образование и работу фиг получим.

– Ага.

– Сколько бы детей хотела? – я вновь прервал молчание.

– Много. Я говорила своим родителям, что хочу много, но они меня старались переубедить в этом желании. Дорого будет. Как будто, в бедности буду жить… Раньше в семьях по трое и по пятеро ребятишек было. Не понимаю, почему сейчас нельзя.

Я не знал, что ответить. Хотелось одновременно лекции прочитать и по теме экономических кризисов, и по теме ответственного родительства, и по демографии, но всё, что я знал из некогда просмотренных роликов в Интернете, выветрилось из головы. Я лишь сказал:

– Понятно.

Ответа не было.

Впрочем, я вспомнил, зачем я это всё затеял и начал восстанавливаться.

– Я тоже хотел семью и много детей, знаешь.

Ева подняла на меня глаза и очень загадочно улыбнулась. Тут же она поникла и продолжила есть.

– Что же ты хочешь этим сказать, моя дорогая? Что шиш мне, а не семья? Что я не достоин? Что ты ни за что не дашь? Что я не умею врать? Что мои желания хоть и совпадают с твоими, но всё равно кажутся какими-то смешными потому, что всё, что я хочу говорить серьёзно, получается смешным? Ох… Или ты хочешь дать мне добрую надежду на то, что мы будем вместе? Ну, пожалуйста…

– А почему ты интересуешься? – неожиданно спросила Ева.

– Да я тут это… В книжке момент есть, когда героиня одна остается на погибающей планете с каким-то космонавтом красавчиком и они вместе доживают до счастливой старости. Заставило задуматься, – когда я это говорил, то я в кои-то веки был почти до конца искренним, – Я её почти дочитал, ага. Объемная такая, я и не думал. Три части целых.

Ответа не было. Однако Ева, вроде, даже издала какой-то звук похожий на умилительное мычащее согласие.

– Только я так и не понял, родили ли они детей. То ли не сказано это было, то ли я невнимательно прочёл. Хотя смысл им там было их рожать, всё равно ничего бы уже не было…

Как-то странно поговорили, но почва была подготовлена, и Ева улыбнулась! Непонятно, как, но хотя бы что-то.

Мне вот интересно. Я все эти её взгляды, касания, интонации отслеживаю, как какой-нибудь психо-радар и пытаюсь с рациональной точки зрения обосновать, но… Нормальные люди так вообще делают? Был бы я следаком, который пытается расколоть какого-нибудь подонка, то мои наблюдения, может, и были бы полезны, но я-то просто хочу по-человечески общаться. Надо ли так напрягаться? Делает ли так Ева со мной? Анализирует ли каждое сказанной мной слово? Господи, надеюсь, что нет.

Да какая разница.

– Я тут решил, что нам надо немного в этот день, расслабиться… Я ща, – оставив мою подругу озадаченной, я стартанул в свою комнату за «гостинцами». Возвращение моё не было воспринято с ожидаемой радостью. Она должна была охнуть, ахнуть, рассыпаться в благодарностях, но я её не удивил, и Ева просто смущенно сказала: «Ничего себе».

– Ну мы же вино не пили. Я хочу попробовать.

– Я пила как-то…

– А я нет. Раздели со мной эту радость. Хуже не будет, – я говорил, как мой отец.

Я впервые пользовался штопором и у меня неожиданно ловко получилось откупорить бутылку.

– Хоть что-то у тебя получилось с первого раза, неумеха.

Тут же я нашёл бокалы и разлил красненькое полусладкое по ним.

Честно говоря, изначально плана было два. Первый вы знаете – откровенное признание. Второй не знаете – доведение до беспамятства. Не меня, само собой, а её. Ведь была реальная маза «напоить». Я слышал, что много кому удается добиться своих грязных целей именно таким способом. Да, нечестно, но, как грится, если цель – спасение души, то все средства хороши. А я хотел только лишь спасти свою душу, не более…

Мне было мерзко от второго плана, и я бы очень не хотел, чтобы до этого дошло. Однако если бы я получил отказ, то я даже и не предполагал, как это скажется на мне.

И КАК ЭТО СКАЖЕТСЯ НА ЭТОЙ НЕЛЮБЯЩЕЙ МЕНЯ ШЛЮХЕ.

Ну не важно. Как я сказал: «Хуже не будет», – откажет девять раз, а на десятый согласится.

Я поднял бокальчик и как какой-то мемный персонаж из тики-токов произнес тост:

– 

Ну… За семью.

Мы звонко чокнулись и боязно прильнули к бокалам. На вкус было прикольно и о своём выборе я не пожалел. Стало чуть веселее. Мои пальчики начали вскрывать коробку с конфетами.

– Какие планы у тебя сейчас? Помню, что ты хотела издателем быть или учителем, но книги на данный момент никто кроме нас не читает, да и учить некого…

– Хах. Мне, знаешь… Понравилась твоя тогдашняя идея с путешествиями. Иногда думаю о том, как было бы здорово повидать мир… Если мы бы научились управлять кораблём или самолётом, то можно было по всему свету путешествовать. Бразилия, Канада, Япония…

– Да ты чё? Уговорил всё-таки тебя.

– Получается, – Ева ударила двумя указательными пальчиками друг о друга.

– Может завтра тогда и поедем?

– Завтра?..

– А чего ждать? У тебя какие-то дела что ли? Ха-ха…

– Я картину допишу и сразу поедем.

– А точно, у тебя же незаконченный «шедевар»… А я замок не собрал! Половина осталась где-то… Ладно, я соберу, а ты допишешь и тогда отправимся.

– Договорились.

– Все силы бросим, а то похолодает уже совсем скоро, а отопления не будет. «Теплых котов» тоже…

– Ты знаешь эту песню?

– Про котов-то, ну да. Есть грешок. Я такое не слушаю, но иногда проскальзывает.

Ну и тут мы начали обсуждать музыку, которую слушали до того, как она перестала для нас играть. Выяснилось, что у нас, оказывается, было несколько «точек соприкосновения». После нашего знакомства я темы музыки не затрагивал в диалогах в силу своих говнарских убеждений, что было зря.

Мы оба не слушали галимый рэп, но для некоего исполнителя с «китообразным» псевдонимом делали исключение – слишком тот душевно и по-своему хайпово исполнял песенку про «любовь». Ещё мы оба слушали «Дивизию радости» – удивительно по-русски тоскливую индишатину для щемящего сердца. Я ей тут же начал, естественно, затирать про сибирскую панкуху, но в ответ услышал только: «Песни две слышала, не шарю», – а я знал их, наверное, сотни. По памяти начал вслух напевать ей некий десятиминутный «opus magnum» одного небезызвестного исполнителя. Ту песню про «национальное местечко для проведения исследований». Ева на меня завороженно смотрела и пыталась понять, схожу ли я с ума или это сделал автор. Где-то минуты две я пел, а потом сбился и продолжать не стал.

– И так десять минут, прикинь! Много песен ты знаешь, которые столько идут?

– Нет… не знаю.

– А я вот. Целую одну, – бокалы наши опустели, и я налил ещё.

– Жалко, что мы больше её не послушаем… Музыку.

– Да почему же. Я в одном из здешних домов проигрыватель виниловый видел. Настоящий. Через него можно. Там и пластинки были. Хочешь, притащу?

– Ну… Давай. Давненько ничего не слушала.

– А ты же ещё петь хотела? Я ни разу не слышал, чтобы ты здесь что-то пела…

– Ну… Без музыки не хочу, да и неуверенна, что тексты все правильно помню.

– Смотри у меня… А проигрыватель я, наверное, всё-таки притащу. Как раз перед просмотром фильма чего-нибудь послушаем. Пойдешь со мной пластинки выбирать?

– Пойду, давай.

Мы допили бокалы и отправились в небольшое музыкальное паломничество. Минут двадцать мы шарились по соседским домам и хорошо проводили время. Я ей показывал, где нашёл в первый день до сих пор неиспользованные ништяки типа квадроцикла и грильницы. Мы пытались угадать по предметам интерьера, фотографиям и царящей в пустых домах обстановке, кто здесь жил и чем занимался. Поразительно, насколько иногда красноречивым может быть жилище того или иного человека. Сразу становится понятно – семьянин ли он, богатый ли, молодой или, может, страдает от пристрастия к бутылке. Помимо ухоженных домиков были и те, где внутри валялся мусор, стояли запыленные вещи, повсюду валялись стеклянные бутылки со злым источаемым духом. Увидел один такой и вспомнил своего батю. Благодарю его за то, что он не скатился до такой степени свинства.

Особенно мне «понравилось» побывать в комнатке одного «геймера». В каком-то из богатых коттеджей на втором этаже была черная такая фанатская «сычевальня», где стоял мощный «сетап» со всеми соответствующими прибамбасами, типа игрового кресла, геймпадов, наушников. Напротив него были полки с фигурками от коллекционных изданий, с комиксами и страшно цветастыми книгами сплошь посвященным всяким фандомам. Меня прожгла зависть, и я пожалел о том, что не перетащил это всё к себе, чтобы играть хотя бы по часу в день. Теперь уже будет поздно, не успею. Как я раньше этого не нашёл…

– Вот я из этой комнаты, из этого дома неделями не выходил, если бы жил здесь, – делился я с Евой, рассматривая статуэточки.

Ответа не было. Впрочем, вино било в голову, и я вообще не стеснялся говорить и спрашивать всякую чушь.

– Какую бы ты себе хотела комнату? Что бы в ней было? – я специально подошёл к ней и в упор начал пялиться, дабы она точно не подумала, что я это сам с собой.

– Ой… Ну, наверное, там было бы что-то похоже, но в более дружелюбном цвете. В белом, наверное… И мои рисунки на стенах. Или постеры, – Ева тоже смотрела на фигурки и не обращала на меня внимание.

– Ага, пустовато здесь как-то, – на чёрных стенах действительно ничего не было и это как-то пугало.

Мы вскоре нашли тот домик с проигрывателем. Он особо даже и ничем не выделялся среди остальных. Нельзя было сказать, что здесь живёт какой-нибудь музыкант или пылкий любитель этого чудесного аудиального искусства. Даже фотографий нигде не было и сложно было сказать, как выглядел пропавший жилец.

С удалью пьяного мастера я отсоединил музыкальную шайтан-машину от розетки и приготовил для переноски. Ева выбирала пластинки. Они плотно стояли на небольшой полке рядом и пришлось их по одной вытаскивать, дабы понять, что изображено на обложке.

К моему неприятному удивлению, я не нашёл почти ничего, что я слушал. Судя по рисункам и изображениям, владелец этого добра любил всякое бумерское рок-старье или электронику, что вообще мне не было знакомо из-за чего я с видимой неприязнью перебирал пластинки, отчаянно пытаясь найти что-нибудь мне известное. Хотя некоторые обложки мне понравились. Там была какая-то с красной испуганной рожей, с жёлтым бананом и с мертвой дамочкой, вытягивающей белые руки. Прям пробрало, мощь.

Вдруг я наткнулся на альбом «Триллер» одного всемирно известного певца – Михаила Яковлева. Он томно смотрел на меня на темном фоне, прося, чтобы я дал ему нам что-нибудь исполнить. Я показал Еве находку, и она тоже узнала изображенного на ней артиста. Из глубин моего подсознания я вытащил некогда прочитанные об этой штуковине факты. Дескать, это чуть ли не самый продаваемый в мире альбом и что он раз двадцать получил статус платинового. Ева говорила: «Ого», – но её восхищали не мои знания, а лишь успех этого чёрно-белого хихикающего господина.

Она тоже нашла какой-то альбом и показала мне. Там были четыре мужика переходившие по очереди дорогу, и я сразу их узнал. Понятия не имел, как назывался этот альбом, но то, что четыре фигуры в профиль, стоящие на переходе – это настоящий культ, я знал лет с десяти, наверное.

– Берем, – я утвердил список музыки на сегодня, и мы потопали до дома. Я с проигрывателем, Ева с двумя «альбомами».

Вернувшись, я уже без всяких нервов и волнений подрубил генератор, и мы подсоединили шарманку к электросети.

Стало интересно, а как, собственно, запускать это всё.

Недолго думая, я открыл стеклянную крышечку, достал из «четырёх пешеходов» смоляной диск, положил его на серединку и жмакнул на самую большую кнопку. Пластинка пошла по кругу, и я понял, что не закончил приготовления. Схватив… Я не знаю, как это называть… «Кран» с иголкой! Я схватил кран и нежно поставил его на крутящуюся поверхность.

«Жуки» застрекотали.

Мне даже показалось, что я уже где-то слышал эту мелодию, но не знаю где. Звук, к слову, очень доставлял своим качеством, какой-то теплотой и атмосферностью. Кожей чувствовалось, что играет не бездушная цифровая канитель, а очень насыщенная и буквально осязаемая в воздухе лесенка нот настоящей музыки. Минуты три мы просто стояли на одном месте и проникались моментом. Кайф был ещё и в том, что мы не слушали музыку уже пару недель (саундтреки из фильмов не считаются) и поэтому играющая мелодия по-особенному воспринималась уже отвыкшими от такого вида наслаждений ушками. Где-то на середине песни я уже покачивал головой, бил ногой в такт и вообще искренне балдел, посматривая временами на Еву. Она немного улыбалась и тихонько щелкала пальцами.

Первая композиция кончилась и сразу же пошла следующая. Она была более спокойной, размеренной и вызвала у меня необъяснимое желание станцевать «медлячок». Подумав, что момент, в принципе, удачный и спирт уже давно выветрил всю трусливость, – я протянул руку Еве, иронично приглашая её станцевать. Она в свою очередь иронично согласилась, и мы плавно столкнулись. Взявшись одной рукой, я немножко испугался потому, что не знал, куда пристроить другую и как вообще передвигать ноги, всё такое. Я, улыбаясь, признался:

– А я не умею.

– Я тоже.

Мы захихикали.

– Ладно, я тебе на бочок руку положу, ты не против?

– Давай, – я положил, вострепетав от неожиданного физического контакта.

– Теперь надо кружиться и ноги друг другу не отдавить… Вот так, ага. Вроде нормально, да?

– Да, здорово… Мы научились танцевать, – мы, улыбаясь, смотрели друг на друга, находясь буквально в нескольких сантиметрах. Я стал счастлив. Мне показалось, что она даже тянется ко мне или хочет закрыть веки, чтобы с закрытыми глазами… Ну вы понимаете! Все мои скромные любовные надежды погасли, когда она отвела взгляд и прилегла своей щекой мне на плечо. Тоже, в целом, достаточно приятно. Одновременно во мне рделся огонь похоти, приказывающий схватить невинную девочку за что-нибудь раз предоставилась такая возможность, но я очень-очень боялся этого делать и не хотел ничего портить. А ещё я очень боялся, что Ева поймет мои замыслы из-за… Ну… Я не знал, что физиология такие приколы может выделывать! Об этом, почему-то, не принято говорить. Одел бы в таком случае что-нибудь поплотнее, чтобы не было так неловко.

Минуты три мы кружились посреди зала и на последних секундах песни я положил свой подбородок ей на макушку, роботизированным голосом прокомментировав: «Подставка для головы активирована», – Еве шутка понравилась.

Песня кончилась и начало играть что-то было энергичное, зажигательное. Затею с танцами мы негласно решили не прерывать. Мы нехотя разлепились и начали медленно выделывать всякие движения. Никто из нас ни разу на дискотеках не был, а потому это выглядело, наверное, дико неловко, но притом никто, однако же, не смотрел и не смеялся. Безжизненность в кои-то веки проявила себя с положительной стороны, позволив раскрепоститься. По началу мы очень стеснялись и не совсем понимали на какие доли лучше выделывать «па», но на втором припеве мы уже вполне уверенно себя чувствовали и даже знали, как лучше вскидывать руки и ножки, чтобы точно попасть в ритмический рисунок. Не побоюсь похвастаться, но я танцевал заметно лучше. Я чаще попадал в «сильные доли» и знал больше интересных движений.

Наконец-то сказались мои периодические танцевальные сессии у себя дома. Когда никого не было рядышком я иногда, почему-то, включал панковские песни погромче и начинал как не в себя плясать. Представлял себя рок-звездой во время инструментального соло, когда петь не надо, а как-то публику шевелить строго необходимо. Корчился всяко, выворачивался и дрыгался в лютом угаре. Потел страшно и меня на песни две только дай бог хватало. Даже подспудное желание появлялось – пойти на какой-нибудь «хип-хап» и там учиться зажигать, но дальше мальчишеских мечт это желание не закатывалось. Как всегда…

В общем, вторая песенка нам тоже очень понравилась, но мы с непривычки выбились из сил и решили сделать перерывчик. Мы пошли на кухню пить водички. Опираясь на столешницу, мы смотрели в пустоту и офигевали от того, насколько, оказывается, можно было весело проводить время, а мы всё кино, игрульки, прогулки и по кругу – тоска.

– Ты на танцы ходил? – неожиданно поинтересовалась Ева.

– Не, но хотел немного походить. Я это… Дома для себя чисто танцую иногда.

– Правда?

– Агась, – было неудобно в таком признаваться, – Прёт иногда сам не знаю откуда.

– А я вообще не танцую… Ну, у тебя здорово получается.

– Ты много танцевальных шоу видела за свою жизнь?

– Нет, если честно.

– Вот поэтому тебе и кажется, что у меня здорово получается, – я самоуничижительно ухмылялся.

– Ты наговариваешь… Тебе лучше так не делать, я думаю.

– Как?

– Ну ты про себя, что не рассказываешь, то плохое обязательно. Так же не может быть.

– Даже если и не может, то я исключение, подтверждающее это правило.

– Ну вот я об этом говорю. Как бы… Ты не становишься лучше, притворяясь худшим. Ни для кого. Я думаю…

– Мне кажется, что ты тоже про себя всякие нехорошие вещи говоришь. Я сегодня вот с тобой про пение беседу вёл, и ты выразила неуверенность, что сможешь. А я-то тебя поющей слышал, если не забыла, – несмотря на кажущийся резкий тон в наших высказываниях, мы вели вполне себе уважительную беседу и не хотели друг на друга наехать.

– Пожалуй, ты прав… Тоже грешна. Наверное, нам лучше дергать друг друга, когда мы плохо о себе говорим. Тогда станем лучше.

– Договорились.

Мы закончили перекур и пошли в зал. Мы не танцевали, а просто сидели на диванчике и слушали песенки. Через какое-то время мне надоело, и я спросил, можно ли поменять пластинку. Хотелось чего-нибудь другого послушать. Получив согласие, я снял иголку, убрал «жуков» на место и поставил другую. Заиграло какое-то бешеное диско, и я тут же начал плясать. Ева не присоединилась, а только лишь смотрела на меня. Я старался делать вид, будто её здесь нет и у меня неплохо получалось. Под «дискач» было танцевать гораздо веселее, и я всячески старался спародировать манеру самого исполнителя. Хотя получалось не ахти, однако слышал, как Ева тихонько хихикала. Меня хватило песни на две, и я весь вспотевший бухнулся на диван, сказав:

– Может, всё-таки и кинище глянем? А потом уже ночью и потанцуем, если захотим.

– Ну давай ещё послушаем, мне нравится, – в её словах слышалась самая-самая искренняя просьба и я отказывать не стал. Я немножко полежал, пытаясь прийти в себя и тут началась та самая песня, переводящаяся как «Бей это» – Ева устоять не смогла и начала неистово дэнсить. На этот раз смотрел на неё я и мне чертовски это понравилось. Видимо, откуда-то она знала эту песню и, наверное, тоже пыталась под неё танцевать раньше. Особенно мне нравилось, как она, открывая вовремя рот, изображала, что подпевает. Смотреть на шустро двигающийся девичий стан было очень прикольно. Почувствовал себя каким-нибудь шахом, для которого специально созвали красивейших танцовщиц. Вот бы она каждый вечер так танцевала…

Закончив, Ева тоже запыхалась и пошла прилечь, но не на диван, как должно быть, а на меня! Она приземлила свою голову мне на ляшку и, смотря в глаза, сказала:

– 

Давай кино… Я устала.

Я был немножко ошарашен вот этой вот произошедшей между нами динамикой и я снова почувствовал себя неловко там… Если бы она просто по-человечески села на софу, то я бы без вопросов встал бы и пошёл ставить фильм, а тут…

– Ты это… Я не могу… Давай так посидим.

Ответа не было. Впервые, походу, игнор был с тонким оттенком сладостного согласия, и я даже не взгрустнул. Убрав руку, на которую приземлилась очаровательная золотистая головушка я начал думать, куда бы её деть. Хотелось, конечно, положить её на девичью щеку или хотя бы волосы, но смелости не доставало, и я просто убрал её в сторону. Ева переиграла меня и смутила, негодяйка. Звучала при этом совсем неуместная для такого момента музыка. Под неё не хотелось предаваться нежности и всё такое, а потому я был вдвойне смущен. Сидели мы в такой позе долго. Я старался не смотреть вниз, но вскоре понял, что она-то смотрит только на меня и я присоединился к этой игре в «гляделки». Если бы мы так залипали друг на друга в первый день «знакомства», то для меня это было бы самым впечатляющим воспоминанием на всю жизнь, но сейчас это уже немного утратило той эмоциональной эксклюзивности, которая на меня могла бы нахлынуть в пору моего беспросветного затворничества и отчуждённости.

Однако несмотря, что для меня текущая ситуация может и не стать «самым запоминающимся воспоминанием» приходящие мысли были приятными и я бы даже сказал – поэтичными. Есть что-то бесконечно космическое в глазах симпатичного тебе человека. Даже если ты и знаешь его совсем недолго и у вас почти нет каких-то тёплых совместных воспоминаний, всё равно любуешься и пытаешься отыскать что-то, за что готов зубами вцепиться и не отпускать. Если же человек знаком, то, конечно, ты начинаешь вспоминать, почему он для тебя так дорог и почему так ценно то, что ты можешь разделить с ним былое. Его глаза видели то же, что и ты. Смеялись так же, как и некогда это делали твои глаза. Может, мы вместе даже пролили общие слёзы… В томных девичьих очах, устремлённых к моим, я видел неподдельную радость, игривость, детскость. Кажется, что такого я ещё ни разу не был удостоен и подобное мне удавалось уловить лишь в ненавидимых за неправдоподобие кинолентах, где девушки в невообразимо тихой и умиротворяющей обстановке лелеяли взором объект своего обожания. Хотелось, чтобы они также смотрели в камеру, но такое для меня делали только в лентах, которые детишкам смотреть совершенно вредно. Ну вы понимаете…

Ещё я в Евиных глазах видел согласие. Если я сейчас спрошу, хочет ли она со мной до конца своих дней танцевать по вечерам, держаться за руки и пить вино с конфетами, то она скажет, что хочет. Если я спрошу, простит ли она меня за мои глупости, криворукость и прочие странности, то она обязательно простит. Если же я спрошу, хочет ли она со мной отправиться на конец света и построить дом на каком-нибудь райском острове, то она непременно согласится и побежит собирать необходимые для путешествия вещи. Впрочем, может, мне только хотелось это всё видеть…

Она просто пьяна и весело провела время. Не обольщайся на свой счёт и выкинь-ка все нелепые мечтания из своей наивной головы. Ты же знаешь, что никто тебя не любит и полюбить не способен. То и дело за спиной злословят и желают провала, а напрямую сказать боятся. Ведь им так нужно чувствовать себя важными, приятными и интересными. Именно чувствовать. Не знать. Стоит сказать им, как ты к ним реально относишься, то пиши пропало, мой друг. Все карты вскрываются и никакой загадки не остается. Приходится вскрывать свои и делиться тайнами, но зачем? Почему надо отвечать взаимностью тому, кто тебе немножко противен, хотя ты догадываешься, что к тебе-то неровно дышат. Короче, долго можно теребить в руках неуверенность, паранойю и бесконечное презрение к остальным, но я тебя, сволочь, предупредил. Коли буду прав, за себя не ручайся.

Я тобой возобладаю, несчастный котёнок. Я.

Но… Всё недоверие и бушующая во мне долгие годы ненависть гремела где-то там, вдалеке. Я, считай, был слишком взбудоражен, чтобы вслушиваться. Мне было хорошо.

Однако хорошего понемногу! Ева сама поднялась и быстро ушла со словами:

– 

Пойду ещё что-нибудь выпью.

Для меня так и осталось загадкой – выпила ли она вина или просто прополоскала горло водичкой. Отойдя от эмпатичной шоковой встряски, я пошёл ставить фильм и выключать музыку. Все мои проделанные шпионские вылазки оказались напрасны потому, что её даже не было, когда я мог выбрать, что посмотреть. Я воспроизвёл все операции для показа фильма и уселся в ожидании своей «подруги». Она плюхнулась рядышком со мной и игриво спросила:

– 

Что будем смотреть?

– 

Вроде это какая-то миленькая любовная драма. Для разнообразия, знаешь. А то мы мультики, фильмы ужасов, боевички смотрим. Что-то поспокойнее захотелось

– 

Ну хорошо… Включай.

И я включил. Это действительно было очень милое кино. Причем у меня не было чувства, что мне нагло врут, как это обычно бывает, если так можно описать мои редкие просмотры фильмов с присутствующими в них любовными линиями. Парень с девушкой, кажется, говорили только о какой-то ерунде, которая ну вообще не должна в нормальном сценарии писаться, она, типа, не двигает сюжет и не заряжает драматургические ружья – это просто трёп. Очень занимательный и, почему-то, душевный.

Ну я не с того начал. Фильм рассказывал про парня и девчонку, которые познакомились в поезде где-то в Европе и рискнули выйти в одном из городов – прогуляться. Им по ходу действа довелось пообщаться с гадалкой, уличным поэтом, поиграть в пинбол, выпить пива, сходить в парк аттракционов, покататься на трамвайчике и во время всего этого – бесповоротно проникнуться друг к другу чувствами. Буквально за несколько часов, наверное. Ни на секунду не возникало ощущение, что передо мной «голливудская фальшь». Чувствовалось, что режиссер или сценарист… Ну кто у них там главный! Что он, короче, не от балды это всё написал, но вдохновился реально пережитым опытом и лишь хотел показать, как это всё на самом деле красиво может выглядеть – любовь с первого взгляда, если это уместно так назвать. Прикольно, что герои сами немного не понимали, что это с ними такое происходит и вели себя не как взрослые и суперответственные, а, наверное, как подростки, что ли.

Ни разу у меня такого не было, но я весь фильм одновременно до злости завидовал и до слёз радовался за главных героев. Они нашли друг друга и были прям счастливы. У меня такого не было! Я не мог перестать болеть за их отношения, но в то же время страстно желал, чтобы у меня тоже было что-то похожее…

Конец у фильма был довольно позитивный. Им надо было расстаться, и они торжественно друг другу пообещали, что встретятся здесь же в оговоренную дату и время. Забыли, правда, фамилии друг у друга спросить, номера телефонов или логины от электронных почт, но мне хотелось верить, что они потом всё-таки встретились и всё у них было зашибись.

У них будет, а у меня нет.

Самое, пожалуй, интересное – наши с Евой взаимодействия во время просмотра. Мы не особо реагировали на происходящее на экране – не хихикали, не спрашивали друг друга, что происходит, не охали. Однако спустя како-то время Ева ко мне прижалась, опершись на плечо. Типа, как и должно быть! Я внутренне ликовал и заранее откупоривал шампанское, заливая всё вокруг пеной. Ещё мы взялись за ручки и так сидели до конца «сеанса». Иногда я специально посматривал в сторону Евы, рассчитывая, что она посмотрит на меня и мы поймем, что «пора». Я очень боялся, что это произойдет, но очень ждал, что она тоже повернется ко мне.

Не повернулась.

Фильм кончился и пошли титры.

– Ну как тебе? – спросил я, подавляя накопившуюся жизнерадостную зависть.

– Мне понравилось. Очень мило, – говорила Ева всё также залипая в экран.

– Но, я тоже в восторге. Так прям хорошо сыграли, убедительно.

– Угу.

И тут, короче, я понял, что либо щас, либо всё. Мне надо было как-то плавно перейти с обсуждаемой темы до наших взаимоотношений и аккуратно сказать ей, что она… Мне нравится, мда. Стыдно даже немного, что у меня такое чувство появилось. Думал, что буду всю жизнь одиноким волком, которому не нужны эти все отношения и прочая, но, видимо, крупно ошибался.

Пока сидел и смотрел фильм, я в своей голове тоже, некоторым образом, срежиссировал короткометражку. Про то, что должно произойти в ближайшие полчаса. Вот такой вот сценарий получился:

«Я уверенно и без запинок инициирую беседу, постепенно понижая голос, превращая его в пленительно бархатный.

– Слушай, я вот смотрю на этих героев, да. И понимаю, что имею что-то общее с ними. Они оба беззаботно и здорово проводят время. Вместе… И мне кажется, что у нас похожие отношения складываются, знаешь… Ты мне… Нет, сейчас.

Когда я на тебя смотрю, мне хочется жить ради тебя, хочется убивать ради тебя и умирать ради тебя. Мне хочется смотреть в твои глаза каждый день, утопая в их глубине; хочется любоваться, как ветер развевает твои волосы, вплетая в них юношескую красоту; хочется касаться твоей кожи, растапливающей своей нежностью весь холод во мне; хочется брать тебя на руки и нести, пока мои ноги не изотрутся в кровь; хочется слышать твой смех, который звенит искристым ручьём и вселяет добрую надежду в сердце; хочется, чтобы наш пульс бился в унисон, объединяя нас в едином ритме совместного счастья; хочется вкусить твои сахарные губы и забыть про то одиночество, на которое нас обрекли; хочется быть с тобой; хочется…

Ева с полным вниманием слушает, не перебивает и задерживает дыхание, поражаясь изяществом моих слов, выражающих самые искренние чувства. И она тихим шёпотом отвечает:

– Мне тоже хочется, милый…

И она смотрит на меня, я на неё. Мы – ближе некуда, закрываем глаза и соединяемся в неловком поцелуе, который для нас обоих станет первым, незабываемым и самым ярким.

Всё. Жизнь поделена на «до» и «после». Теперь я познал счастье женского тепла и ничто не заставит меня его потерять.

Через несколько дней мы уезжаем из города и отправляемся в путешествие. Я стремительно гоню по пустым дорогам, а она поёт мне песни и рассказывает, где бы хотела побывать. Останавливаемся мы лишь, чтобы перекусить, прогуляться по центральным улицам крупных городов, и чтобы предаться сну в теплых объятиях, лежа в уютных чистых постелях безлюдных гостиниц. Кажется, что мы можем говорить о чём угодно без конца, каждый раз находя что-нибудь, что заставит нас обоих смеяться до слёз. Долгие дни в дороге тянутся, как часы и мы даже не замечаем, как быстро пересекаем необъятные расстояния.

Вот мы уже в столице. Богатой, огромной и прекрасной. Безжизненность нас совершенно не пугает, и мы целиком поглощены величием этого древнего и монументального города. Ни одна достопримечательность не проходит мимо нас, и мы всё запечатлеваем на плёнку, дабы оставить на память себе моменты нашей веселой беззаботности.

Снова выдвигаясь в путь, мы не смотрим на карты и нам почти всё равно, куда мы в итоге попадём. Главное то, что мы вместе, а где – не важно. Спустя какое-то время мы пересекаем «рубеж» и попадаем в другую страну. Здесь всё так похоже, но неуловимо другое. Мы едем медленнее, изучая интересности и фотографируя «диковинки». Приходит запоздалое и окончательное понимание всего удовольствия странствий – мир становится разноцветным и приобретает невообразимые формы, что заставляет глубоко задуматься о себе и о людях, которые тут некогда жили, любили, трудились, умирали.

Перейдя очередной «рубеж», мы попадем в страну, уже заметно отличающуюся от той, из которой прибыли. Другой язык, другая архитектура, даже природа какая-то не такая, как на Родине. Ничуть не пугаясь такому развитию событий, мы уверенно пересекаем «чужбину», также с увлечением изучая местный беззвучный и пустующий колорит улочек, красивых зданий. Кажется, что осень здесь уже вступает в свои права, окрашивая всё золотистой листвой, опадающей из-за стоящей здесь багровой прохлады, но нас это не страшит. Мы в тепле. В душевном и физическом, а потому смена времен года – удовольствие с привкусом лёгкой меланхолии.

Мы пересекаем одну страну за другой. Нас поражает та глобальная разница культур, искусственно удерживаемая границами. Кажется, что уже ничего не может удивить, но каждый день умудряется дарить новые впечатления. Будь я один, то даже и не замечал бы окружающей меня красоты, плевался бы, отмахивался. Видимо, тёплые чувства творят чудеса и превратили меня из черствого чудовища в человека, способного созерцать и наслаждаться.

И вот, спустя многие дни мы на месте – в колыбели современной цивилизации, в городе-легенде, на Родине императоров, в живом воплощении античности. Здесь нет осени и нет дождей. Солнце слепит, освещая древние улицы, изящные дворцы и вечно стоящие руины. Сбылась наша негласная скромная мечта.

Иногда даже начинало казаться, что ты действительно попал в прошлое. Всё настолько здесь другое, источающее историю и что-то далёкое. В такие моменты становится обидно, что никого рядом нет и никто не расскажет тебе, кто это воздвиг, разрушил, кто здесь жил и творил.

Закончив очередную бесконечную прогулку по вечному городу, мы вдвоем зайдем в какую-то занятую нами квартирку и при свечах выпьем перед сном местного вина с удивительно хорошо сохранившимся сыром. Ты расскажешь мне, что тебе понравилось, что бы ты хотела поделать завтра, а я бы кивал и заслушивался тем, как ты говоришь мне это. Вино кончится, и мы пойдём танцевать. Без музыки. Мы бы просто, напевая себе что-то, кружились, предаваясь нежности, целуясь и гладя друг друга по щекам. В порыве неторопливой срасти мы бы вместе…»

Ну вот так, короче. Красиво, не могу. Иногда даже терял нить повествования. Идеальный план был такой и мне бы хотелось, чтобы он воплотился, непосредственно, в действительность.

Титры шли, и мы с Евой не разлеплялись. Мы также держались за руки и, наверное, ждали, чтобы, между нами, что-то произошло.

А я боялся.

Невероятно боялся.

У меня в груди, будто, нерв тисками защемило и чем сильнее я хотел сказать заветные слова, тем сильнее сжималась хватка. Никогда в жизни мне не требовалось столько мужества. Хах, да, вспомнил, как я тогда на урок в начальной школе опоздал. Похожая немножко ситуация. Тогда требовалось пройти через позор, а сейчас – рисковать быть отвергнутым или неправильно понятым.

Секунды шли, а титры не заканчивались. Ева, наверное, ждала, чтобы я встал да выключил телик, но я не хотел терять момент. Я вспомнил мою любимую «технику для принятия любых решений», которую мне в своё время вдолбил батя.

Как следует поступать прямо здесь и сейчас?

На выбор есть два пути:

Первый, безропотно молчать. Ничего не произойдет и ты можешь не бояться за своё эго, ничто его не пошатнёт. Плюсы: я не попаду впросак в случае неудачи. Минусы: я буду чувствовать себя поганым трусом и не прекращу себя мучать своей нерешительностью.

Второй, сказать то, что хочешь сказать. Быть искренним здорово, хотя откуда мне это знать. Плюсы: ты зауважаешь себя, как минимум, а как максимум – станешь буквально самым счастливым человеком на планете. Минусы: если получишь даже мягкий отказ, то…

Титры шли и уже заканчивались. Решение было принято. Я начал мямлить и пытаться воспроизвести заранее подготовленную, но не отрепетированную речь.

– Ева, я… Вот эти пацан с девчонкой, они такие счастливые, да? Чё-то общее и у нас имеется. Они вот вместе и им прикольно, всё такое. Нам же тоже прикольно, согласись? Ну, как сегодня, например… В общем, – сердце хотело выпрыгнуть из груди и убежать на улицу, – Ах… Я целую речь подготовил, но как-то стесняюсь это всё говорить… Ты… Нравишься… Мне… Да.

Я люто кринжанул, конечно, а особенно с моего заключительного «ДА». Утвердил, нахрен, решил, согласовал, обозначился, печать поставил. Д***** через букву «А».

ОТВЕТА НЕ БЫЛО.

Я глянул на Еву. Всё это время я пялился куда-то в сторону вниз, как бы стыдясь и стараясь говорить правду. Мне было видно только пустой взгляд и какое-то непонимание, выраженное в хмурых бровках.

ОТВЕТА НЕ БЫЛО.

А должен ли он вообще быть, спрашивается! Очевидно, надо было задать вопрос, взаимно ли это и тогда можно было бы что-то услышать, а так – поставил девчонку в неловкое положение и жду, когда мне, как на школьном уроке, громко и чётко ответят. Ей таких вещей, походу, никто и не говорил, я чувствую. Для неё это ощущается, как открытый полет с парашютом, который не умеешь открывать.

ОТВЕТА НЕ БЫЛО.

Ну что я наделал, твою-то мать, жили себе и не тужили, а тут мне приспичило в чувствах признаться. Легче, конечно, стало – это правда. С моей души снялся огромный такой камень. Только представляется мне, что этот самый камень, катясь куда-то вниз, набирает разгон, чтобы меня же через считанные секунды превратить в костлявый фарш.

ОТВЕТА НЕ БЫЛО.

Мною было принято ответственное и немного спонтанное решение – надо было разрядить обстановку. Я чутка подёргал свою молчаливую подругу за плечо и назвал её имя, дескать, «просыпайся».

– Я… – ответ всё-таки начал формироваться. Я затаил дыхание, – Не знаю, что сказать… Извини.

– Понятно, – я хотел казаться ласковым, но я уже чувствовал, как бегущая по мне кровь превращается в ртуть, – Ну, ничего тогда не говори, ха-ха. Ладно, прости, пожалуйста.

Сидеть вместе было уже как-то совсем неприятно, и я потихоньку отстранялся, притворяясь, будто хочу встать, чтобы вытащить диск с фильмом или что-нибудь вроде этого. Я молчал, но глаза мои смотрели на весь мир самым страшным матом. Колени тряслись и где-то в районе грудной клетки началась невидимая, но вполне ощущаемая резня.

Вытащив этот сраный диск и пытаясь не смотреть на мою «ничего не знающую», я пошёл на кухню. Забрал оттуда штопор и пошёл в свою комнату. Там осталась вторая бутылка вина и мне показалось, что она будет отличной компенсацией моих душевных страданий. Никогда так не делал и всегда было интересно, почему люди уходят в запой, как это они заглушают алкоголем боль? Сегодня, сука, настоящий день первооткрывателя! Счастливый день. Праздничный.

Я поднимался по лестнице и, почему-то, ждал, что услышу топот ножек, бегущих за мной, но ничего не было и я зря надеялся.

Наверное, впервые, я включил в своей комнате свет и заперся на замочек. Тоже впервые, кстати.

– Открытие за открытием, реально… Я же догадывался, я же ждал.

Я, нервно работая штопором, матерился и повторял её тупые слова: «Я не знаю, что сказать. Извини».

– Мда, я же, как Лунтик, всех прощу и извиню. Непременно, Ева, непременно.

ИЗВИНИ.

– Что я хотел, зачем я это сделал? Какой теперь смысл?

Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО СКАЗАТЬ.

– Путешествовать мы поедем, ага. Радоваться будем до сиреневых соплей, а то. Целоваться будем, естественно. Ловко, придумал, дружище, ловко. Я даже вначале и не понял, молодец.

ИЗВИНИ.

– А я всё шуточки шучу, мемы вспоминаю. Думаю, что настроение себе подниму. Дебил. Реально, дебил. Ещё эта «техника» с решением. Тьфу! Будь ты проклят, папаня! Не работает твой «лайфхак»! В такую задницу себя загнал… Вот ведь… Вот ведь ублюдок.

Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО СКАЗАТЬ.

– Эта тоже хороша. Жмется ко мне. На ляхи ложится, за руки держится. А зачем? Почему? Потому что холодно что ли? Тактильная засранка. Это всё ерунда, типа, это всё понарошку, а мне-то откуда это знать!

ИЗ-ВИ-НИ.

Долбаная бутылка наконец-то была откупорена, и я из горла, как настоящий мужик, отхлебнул, дабы усилить весь трагизм произошедшего кошмара. Было вкусно и противно. В глазах как-то потемнело и я так сильно больше не налегал. До этого момента «градусы» разгоняли во мне весёлость, развязность и прикольность. Сейчас же я ощущал, как по жилам мощным потоком бежит агрессия, ярость и грех.

Я сидел на краю кровати и разглядывал дверную щель. Рассчитывал, что увижу там тень какую-нибудь. Мол, Ева пришла поговорить, как-то объяснится. Но не. Никого не было.

– Все планы провалились, выходит. Признание должного результата не дало, а напоить не успел и вряд ли у нас это получится теперь. Я ей в глаза смотреть-то не смогу, а она от меня бегать будет, я же знаю, как это всё происходит. Как быть… Как быть…

Может…

Убить?

Мда: «И не доставайся же ты никому», – вот про что выражение было, а я то и не догадывался. Убить, а потом… Есть тридцать минут. Листву сбросим…

Криминальные идеи навязчиво лезли в тяжёлую голову, но я ничего не мог поделать, прошу меня простить. Так-то я и мухи в жизни не обидел и вообще милашка, вы уж не сомневайтесь. Совесть меня не покидала, и я знал, что так делать и говорить «низя». Она же тоже не трезвая шибко. Ева, в смысле. Проснемся завтра, да и забудем про это недоразумение. Неловко будет немножко, но терпимо. Свыкнемся.

Я всё посматривал на пистолет, который лежал на столе. Как-то раз я даже вышел на улицу, сделать пару выстрелов по банкам. Не попал ни разу и бросил это занятие, подумав, что лучше не стоит тратить попросту. Опыт в обращении с оружием, короче, имелся.

– Сейчас-то можно в упор, знаешь, да? Не промахнешься ведь, не настолько ты лох. Подумай… Подумай.

Взгляд мой был прикован к этому инструменту отнятия жизни, а по телу растекался спирт. Мне становилось страшно из-за того, какие ужасы рождаются у меня в голове.

Дабы не искушать себя, я решил прогуляться и подышать свежим воздухом. Я взял фонарик, бутылку, резво спустился и в чём был пошёл на улицу, шустро напялив новые кроссовки, которые были на размер больше моего (мы ещё успели обувь себе прихватить, к слову). Судя по тому, что в зале горел свет, Ева по-прежнему сидела там. Я не то, чтобы обиделся, но мне жутко не хотелось её видеть.

Хотелось чё-то сломать.

Я зашёл в один из соседских домов и попытался выбить там окно лопатой, которую нашёл тут же недалеко. Окно не поддалось, что меня очень взбесило и я зашёл внутрь искать что-нибудь более хрупкое. Мною было сломано зеркало внутри коридора, перевёрнут стол на кухне, порваны шторы и раздолбаны телевизор с музыкальным центром, порван дорогущий кожаный диван. Все инструменты для причинения вреда как-то быстро находились и были так удобны в использовании, что я не выпускал из рук бутылки и фонарика. Странное удовлетворение наступило, и я вышел наружу, дабы пойти до речки, посмотреть на бегущую воду, авось утихомирит.

Придя на место, я с гнусным вздохом уселся на скамью и уставился на воду. Было прохладно. Дома-то я ходил в шортах и футболке, а после моей непродолжительной злой физкультуры тело начало остывать. Впрочем:

– 

У меня щас на душе холоднее, чем снаружи, вот так… Наконец-то можно с самим с собой потрындеть во весь голос… А есть ли мне, что себе сказать? Разве мне ничего не ясно? Я лузер. Беспросветный лошара. Всегда им был и буду… Иронично до чертиков, да? Выбирая между мной и полным одиночеством, Ева выбрала не меня… Вот значит, насколько я интересен, начитан и надёжен, как мне утверждали мои любящие родственники. Вот был бы на моем месте кто угодно из наших одноклассников – Тёмыч ли, Андрей или конченый Витёк, то она бы им сама на шею прыгнула потому, что они красивше меня, интереснее. Я не знаю, почему ещё… Шлюха, реально.

На душе было тяжело. Не только от того, что я получил отказ, но и потому, что не могу его принять, как положено – достойно. Сам же себе сказал, что на десятый раз согласится. Чё это я размазался-то, как сопля? Слёзы ещё хочу лить.

Я выпил из бутылки и рисовал в голове картины того, как должны будут сложиться наши дальнейшие отношения. Ненависть кипела во мне из-за того, что я предаюсь влажным мечтам вместо того, чтобы воплощать задуманное. Я говорил себе: «Да сегодня побесюсь, а завтра нормально всё будет. Вспоминать буду и ржать, как не в себя», – и всё рисовал, рисовал…

Почти опорожнив бутылку, я выкинул её со всей дури и, услышав характерное бульканье со звоном, в развалку пошёл домой, борясь с желанием тут же на улице лечь и уснуть. Теперь мне стало понятно, почему некоторые так делают.

– Я же говорю, день открытий.

«Дома» горел свет. Только на втором этаже. То ли Ева что-то делала, то ли боялась выключить генератор потому, что она, кажется, и в глаза его не видела даже, насколько мне известно. Я был зол, замерзшим и хотящим спать, а поэтому у меня был очень тупой план – пожелать этой «извиняющейся» горьких снов, выключить без всяких электричество и лечь спать где-нибудь, но желательно не в подвале. Кажется, что я уже пропустил через себя всё возможное унижение и стыд, чтобы таить обидку на Еву, но это мне только казалось.

Я, зачем-то, почистил зубы, с презрением смотря на противного себя и повторяя: «Извини, я не знаю, что сказать».

Не сломав себе ни одной ноги и таки поднявшись на второй этаж, в попытках найти свою уже не «подругу» обнаружил, что в комнате Евы светло. Я сложил «дважды два» и без стука открыл запертую дверцу в надежде застать её там таким мерзким и безобразным, чтобы она поняла, во что меня, такая стерва, превратила.

Там никого не было, но зато на полу лежали какие-то сумки, пакеты, коробки. Я без зазрения совести там пошарился и понял, что Ева за время моего отсутствия собрала вещи. Всё самое необходимое: обувь, зимнюю одежду, еду, воду.

– 

На кой ляд ей это всё понадобилось?

Я долго сидел и размышлял, сталкивая в уме разные теории, догадки и домыслы, задавая себе вопросы и споря с самим собой.

Хотя надо было опять лишь сложить «дважды два» и тогда мне всё стало ясно.

– Уехать захотела. Без меня. Тварь.

Я рванулся в свою комнату за пистолетом.

– Вот она зачем водить училась. Чтобы без меня это всё, да… Тощая гнида! Никакой пощады тебе! Дура! Дура!

Взяв пушку и немного протрезвев, я с грохотом открыл дверь, знаменуя охоту за этой бессовестной овцой, но «охота» закончилась, не успев начаться. Ева уже поднималась наверх «ко мне» и смотрела на меня округлившимися глазами. На пару секунд время остановилось, и мы молча насыщались нарастающим напряжением. Я, стоя с опущенным стволом, бешено дышал и испепелял Еву глазами, а она, чуть ли не подгибая ноги, дрожала и не могла решиться, что же делать – бежать или сдаться.

– Шлюха, б***! Свалить вздумала! – я шагнул вперед, молниеносно поднял оружие, снял не слушающимися пальцами предохранитель и начал вслепую палить куда-то в сторону лестницы. Грохот стоял невозможный и я даже почти не видел, что Ева хотела развернуться, ринуться назад.

Одна из пуль догнала её раньше.

К сожалению.

Патроны быстро кончились и яростный свинцовый гром прекратился.

Тело девчонки странно лежало головой вниз на лестничном пролете и винный дух понемногу выходил из меня. Было видно только торчащие вверх голые ноги, мелкое туловище с ручками да макушку с золотистыми волосами.

Я подумал, что произошло что-то страшное и совершенно неправильное, но я совершенно ничего не чувствовал и на моих глазах по-прежнему была пелена первобытного гнева. Будь я трезвым, то наверняка бы, впал в шок, начал бы плакать и бить кулаком в грудь, спрашивая себя: «Зачем?» – но мне было насрать. Абсолютно. Лёгкая пушинка сожаления и укора приземлилась мне на плечо, и я её не смахивал. Я был – не я.

Губы сморщились в неприязни, и я медленными шагами пошёл вниз по ступеням, всё ещё держа в застывших пальцах разряженную берету.

Под Евой уже образовалась лужица крови, и она становилась всё больше. Что-то уже начало капать вниз, создавая отчетливый звук: «пуньк-клап-цок». Стало видно, что мне удалось на удачу изрешетить: живот, грудь и руку – а я удивительно хорошо выстрелил.

Внимательно всмотревшись, до меня дошло, что по ходу добил её не металл, разорвавший плоть, а падение. Эта бедняжка свернула шею, когда летела вниз и теперь голова выглядела немного пугающей в своей неестественной позе. Я с исследовательским упоением смотрел на застывшую маску ужаса, навсегда отпечатанную скоропостижной кончиной. Жутко немного, что именно я стал этому причиной. Жутко, но…

Нечего мне было отказывать.

– Нихера я чёрствый, да? А над тем мультиком плакал…

Я поднял неостывший трупик за плечи и потащил, наверх окрашивая себя и лестницу красным. Ноги её так гулко ударялись о ступени, что я даже немного забеспокоился, не отбила бы она там чего… Оказывается, Ева была такой лёгкой. Её всегда можно было схватить да украсть себе, а я чего-то боялся. Может, она потеряла в весе ещё и из-за того, что у неё отлетела душа? Надеюсь, ей суждено попасть в рай, а я так уж и быть – почиллю в Огненной Геенне. Может, кстати, я уже в ней которую неделю нахожусь. Или только пять минут назад вступил на её обитый костями порог. Кто знает…

Дотащив тело, я поднял его своими руками и понес, как невесту. Вспомнился один хороший фильм и меня немного коротнуло смехом от проведенной ассоциации.

– Невеста, говорит, приехала… Надо пересмотреть.

Я невольно начал припоминать какую-то другую кинокартину, где герой жил вместе с засохшим телом своей то ли возлюбленной, то ли матери. Так и не вспомнил.

Ева, как Спящая красавица, красиво разместилась на моей кровати. Я положил ей подушку под голову и аккуратно сложил конечности. Присев, рядом с ней, я придал и её лицу более одухотворенное выражение. Закрыл ей рот (у неё ещё и зуб один был сломан, как выяснилось), прикрыл веки и оттер кровищу.

– Ну что, теперь-то можно?

С лёгкой неловкостью я пристроился в обнимку к моей «не дышащей» леди и поцеловал её в щеку. Ничего внутри себя не почувствовав, я коснулся своими губами её губ. Они уже успели поостыть и стать сухими. Я понимал, что это лишь совершенно необязательные процедуры, которые предшествуют тому, ради чего, собственно, всё и затевалось…

Было мерзко, но алкоголь в крови мне помог.

С живыми, наверное, поинтереснее.

Сделав всё, на что хватило сил и воображения, я оделся, одел Еву и вышел из комнаты, выпить воды.

Меня постигло страшное разочарование. Не в том, конечно, что я поступил самым аморальным и бесчеловечным образом, но в том, что я впервые попробовал то, о чём я так мечтал и это оказалось едва ли лучше, чем то, как я уже себя мог радовать каждый день да через день. Я подумал, что оно, даже не стоило того, чтобы ей признаваться, чего уж говорить о…

– What`s done is done, pal. Сделанного не воротишь. Теперь ты предоставлен только самому себе. Делай, что хочешь и не бойся, что тебя услышат.

Всё равно осталось недолго.

Я не понял, к чему сказал последнюю фразу. Она, типа, вырвалась как-то сама и не мной была произнесена. Кончать с собой я, вроде, пока не раздумывал. Мне было нормально. Соберу «Лего» и тогда да, можно.

– А-ха-ха, какой я придурок, твою мать. О всякой шелухе беспокоишься.

Я ничему не придавал значения. Единственное, что мне хотелось, наверное, выпить ещё. У меня были смутные догадки, что когда всё выветрится – мне будет очень плохо, а поэтому останавливаться нельзя.

Я, стоя под электрическим освещением, попивая воду и любуясь тьмой из окна, превращался в эмоциональную статую. Равнодушную и надменную.

В уме постоянно находились оправдания своему поступку, дескать: «Мы и так не были очень близки, я был наивен и вообще меня никто не осудит. Вообще! Я хотел остаться один тогда «в миру». Вот и остался… И это всё сон! Но!». В последнее я, к слову, неохотно верил потому, что больно уж тогда этот сон затянулся и не хотел радовать какими-нибудь случайными и необъяснимыми событиями. Дали бы электричество, восстали бы мертвецы, тогда бы да, было бы ясно – сон. А так… Скука. Слишком тоскливо, чтобы не быть реальностью.

Я бесконечно пил воду и строил дурацкие планы на «самого себя».

Только я захотел пойти обратно к Евочке – повытворять что-нибудь ещё…

Но услышал стук во входную дверь.

Я остановился, внимательно вслушиваясь и стараясь убедить себя в том, что мне послышалось.

Стук повторился.

Туман детского страха окутал разум, и я начал трезветь. Такое у меня было, когда родители с собрания пришли, а я не пропылесосил или ещё что-то такое. Правда, теперь у меня вся лестница была в чей-то крови, а на втором этаже лежал труп обиженной мной девочки.

Я отыскал кухонный нож и, громко дыша, начал идти к выходу.

Стук стал громче. Железную дверь, кажется, колотили теперь не руками, а старались чем-то выбить – молотком или чем-то похожим.

Я стал вспоминать, заперся ли, но даже не смог воспроизвести в голове, как сюда попал. Прихожая теперь была передо мной и дверь стояла в каких-то четырёх метрах от меня. Свет, кажется, начал тускнеть и становилось мрачнее. Я проклинал себя за то, что так неэкономно израсходовал весь бензин в генераторе. Даже ни разу не «подлил», а сегодня он несколько часов без продыху… Отогнав негативные мысли, смелость вырвалась из глотки:

– КТО ТАМ? ЧЁ ВАМ НАДО? – я сам себя испугался и ждал реакции «оттуда».

Ответа не было.

– АЛЁ, ВАШУ МАТЬ! КТО СТУЧИТ?

Этот «кто-то» догадался подергать за ручку двери, и она без протеста поддалась и открылась. Для меня несколько секунд было настоящей неразрешимой интригой, кто же мог навестить меня в столь тёмный и неподходящий час, но как только я увидел костлявые серые и покрытые морщинами руки, держащие ржавый топор, то до меня «дошло».

Это было «оно». Та горбатая старая тварь из моего кошмара и пустой квартиры. Точно такая же. В белом балахоне, с чепчиком и обреченными глазищами, с которых, кажется, стекали слёзы. Нельзя было сказать, что эта уродина очень опечалена, но вид у неё был угрожающий и в то же время жалкий. Оно заговорило со мной слащавым и мерзким голоском:

– Внучок, подойди, шепну на ушко кое-что… – манив меня беззубой улыбкой, ноги старушенции медленно шли ко мне. Казалось, ничего не стоило просто оббежать её и уйти обычным шагом. Она бы не догнала. Я вспомнил данное себе обещание «дать бабке бой», когда предоставится возможность, но сейчас ведь у меня не было огнестрела и бегство казалось более предпочтительной перспективой. До меня начал доноситься мерзкий запах старости и дерьма.

– Чё те надо?

– А ты подойди, и я расскажу! Я к тебе по очень деликатному вопросу…

Я решил, что продолжать беседу бесполезно и вернулся на кухню. Для бегства я был слишком пьян, а потому обладал недюжимой храбростью. Взяв один из стульев, я пошёл к коридору, где по-прежнему по-черепашьи ступала бабка. Она дошла только до половины дистанции и вызывала во мне всё меньше и меньше тревоги. Громко заорав, разбежавшись и протаранив её стулом, я повалил её наземь, выхватил в ту же секунду топор, едва не порезавшись и отошёл на небольшое расстояние, переводя дыхание. Я совершенно не понял, как догадался это всё провернуть и откуда во мне было столько яиц.

Тварь лежала на спине, томно стонала и пыталась перевернуться. Потерпев неудачу, она распласталась на полу и начала пилить меня взглядом, приговаривая.

– Ой, ну что ж ты стоишь-то? Давай заканчивай начатое.

Я был в нерешительности и не понимал, что от меня хотят. Бабка перешла на характерный истеричный визг.

– Имбецил малолетний! Руками работать не умеешь что ли али глухой? Рукоблуд несчастный.

Вот за это мне стало обидно, и я приступил к тому, чего от меня хотели. Вспомнив русскую классику, я аккуратно подошёл к слетевшему чепчику, где меня было не достать, и занёс орудие войны над своей головой, а затем нежно опустил его на чужую.

Треснувший череп и хлюп мозгов были чем-то похожи на звук разбивания сырого яйца.

Я пожалел, что ударил остриём, а не обратной частью – обухом. Кровища тёмного цвета была на мне, на топоре и на стенах. Визг прекратился и у меня в голове впервые спустя много времени появились воображаемые надписи в духе видеоигр.

Миссия «Рубим бабки» пройдена – бронза.

«Чистота – залог здоровья» – 0%.

«Непослушный мальчик» – 0%.

«Я – БэйТМАН» – 50%.

Это было очень странно. Как будто я комара прихлопнул или вроде того. Не было никакого сожаления и укола совести. Только голос её казался каким-то слишком знакомым, но я не мог понять, почему… Вытащив топор из похожей на испортившийся фрукт головы, я пошёл искать патроны. Я помнил, что в той квартире загадочного солдата кладовщика мною были взяты какие-то патроны и потом я их успешно перевёз сюда, но забыл, где оставил.

Только я прошёл половину лестницы, ступив, на «красную дорожку», как вновь услышал стук. Очко сжалось, и я тут же захотел побежать в прихожую, но увидел, что дверь там я не закрыл и внизу, естественно, никого не было. Грубо вскрытая мною мясная консерва всё так же бездвижно лежала, и я чуть успокоился.

Услышав повторный стук, я уловил разницу в звуках. Стучали теперь по дереву и делали это откуда-то сверху.

– Да неужели, твою-то за душу!

Топор в руках придавал мне уверенности, и я с задором рубаки шёл вверх по засохшей крови. Дверь моей комнаты открылась и оттуда снова показались хилые ручонки, испещренные ветхостью. Из щели выглянула уродливая рожа и отвратительно-ласкательно произнесла:

– 

Внучок, а вот ты… Подойди, обниму.

– 

Сама подойди!

Это было ошибкой потому, что я был ниже и топором замахиваться было удобнее не мне, а я ей. Рассудок уже начал возвращаться, а вместе с ним и юношеский страх перед непонятным, дрожь начинала бить тело, а совесть всё сильнее впиваться в душу.

Эта курва в рваном тряпье реально начала ко мне идти и, когда дверь до конца отворилась, то я увидел ещё одну! Точно такая же сволочь в чепчике сидела на кровати у мертвой Евы и притворялась, что плакала. Она это делала, как будто играла для детского утренника, и намеренно преувеличенно растирала кулаками слёзы.

– Чё происходит?.. Вы откуда? – не знаю, почему, я задавал эти дебильные вопросы. Может, одиночество сказалось…

– Оттуда, – «оно» показало куда-то на меня.

Я захотел подумать об этом позже потому, что мне надо было срочно выпутываться из ситуации «Всё-кончено-я-стою-выше». Прикинув, что, в принципе, стоять на лестнице не обязательно, я спустился, посматривая, не бросит ли эта гнида в меня топором.

– Спустишься и будем на равных, коза!

И она через долгих пять минут спустилась, снизошла, так сказать. Чуть не заснул, ожидая её и раздумывая, насколько это всё нелепо выглядит. Попал, типо, в фильм ужасов, но чудовище слишком медленное и тупое, чтобы серьёзно причинить опасность. Оно, наверное, будет мешать, а не угрожать жизни. Получается, как-то можно к этому привыкнуть? Тёмные глазищи, спускающиеся со скоростью 1 км/час не моргали и старались мысленно расширить мне сознание, но мне было вообще всё равно. Последняя ступенька была пройдена. Я заметил, что одна рука у неё держалась за перила, а другая, что с топором, слабенько свисала и я понял, что поднять она её не успеет. Тут же я повторил «удар Раскольникова», но на сей раз сбоку и обухом, а не лезвием.

Треснуло, как будто дерево упало за секунду.

Осуществив «нокаут» и перешагнув через бездыханное тельце, я во второй раз осуществил «кровавое восхождение» и теперь имел удовольствие лицезреть лицемерную плакальщицу, сидящую у моей кровати.

– Вы что тут делаете? – я неожиданно для себя стал более вежлив и спокоен, заменив отчаянный тон, на хамский, а «чё», на «что».

Бабка прекратила «рыдать», посмотрела на меня и произнесла одно только слово: «Мразь», – после чего я её завалил. Уже в третий раз. Убрав мерзкую «ба» с кровати и убедившись, что она никак не навредила Еве, я начал шариться в своих шкафчиках и сумках, ища пули.

– Ага, могла она ей навредить, как же. Гандон.

Я нихрена не нашёл и был очень расстроен. Только я пожелал спуститься на первый этаж, чтобы поискать там, как понял, что без боя я туда не проберусь.

По лестнице медленно поднимались бабки.

Теперь в количестве четырёх, сука, штук. Очевидно, они размножаются митозом или являются внебрачными предками Гидры, которую в своё время завалил Геракл. Происходящее казалось настолько бессмысленным и жутким, что я не смог удержаться от болезненного смеха.

Я проржался и приступил к «плану Б». Убивать, по всей видимости, у меня не выйдет, только хуже сделаю, а вот свалить – можно. Шустро спустившись по лестнице и крепко схватившись за перила я, аки ОМОНовец, пнул впереди идущую прямо в лицо и она, как доминошка, начала падать, попутно собирая с собой остальных.

Немного помешкав, я вернулся за Евой. Взял её на руки и потащил на первый этаж. Пришлось пройтись по ещё живым дряхлым телам моих недоброжелателей и мне было даже немножко неловко. Всё-таки они способны испытывать боль, хотя и очень хотят, чтобы её в полной мере испытал я.

Свет погас.

Я даже уже и забыл про эту напасть, а потому не стал сдерживаться в выражениях, совершенно не обращая внимания на мою «покойницу», которую я ненадолго разместил на полу.

Благо, фонарь я оставил в прихожей, тут же, и искать долго не пришлось. Схватив его вместе с ключами, я побежал на улицу заводить тачку и открывать ворота. Дико боялся, что у меня сейчас за спиной кто-нибудь появится, но мне в то же время казалось, что «они» намеренно приходят так, чтобы это не было неожиданностью. Желая, чтобы моя гипотеза подтвердилась, я судорожно «будил» машину.

Завершив все приготовления за какие-то две минуты, я вернулся в дом к Еве. Не знаю, зачем, я возился с её трупом, но мне не хотелось оставлять её этим падальщикам.

– Похороню по-человечески хотя бы тебя… Не отдам на съедение «этим».

Я понес мою вечноспящую красавицу в автомобиль и положил её на задние сиденья.

Послышался стук.

Конечно же, «ломились» в дверь рядом с воротами. Они были открыты, но, видимо, воскресающие уродины находили особенное удовольствие в том, чтобы предвещать о своем прибытии и психически ломать своеобразной звуковой атакой. Я всё тыкал на панель, пытаясь включить фары – я же ни разу ночью не ездил и нужды в них до этого момента не было. Вскоре кто-то из «них» догадался, что можно беспрепятственно войти даже не через незапертую дверь…

Фары врубились, и я увидел трёх медленно ползущих в мою сторону «бабуль». Совершив нехитрые математические подсчеты, я поджидал, что за воротами окажутся ещё пять, как минимум.

– Тридцать три богатыря, вашу мамашу. Все, как на подбор! – не теряя чувства юмора или пытаясь таким образом сгладить непрекращающийся кошмар, я дал по газам. Проезжая мимо неспешно топающих пешеходов, я и не предполагал, что они что-то успеют предпринять. Мне не описать того неприятного удивления, когда я чуть ли не на себе ощутил, как топором разбивается боковое стекло и разрезается железная обшивка. Я визжал и молился, чтобы мои вредители не прокололи колёса.

Я вырулил и гнал по грунтовке, совсем не понимая, как отсюда выехать, а главное – куда.

Каким-то случайным образом я повернул в город и просто катался, пристально всматриваясь и пытаясь разглядеть «преследующих». В голове роилось какое-то безумное количество идей, теорий, предположений о происходящем, и я не мог ни на что решиться. Меня одолевало лёгкое безумие и желание спать.

Мне было страшно где-нибудь останавливаться, и я просто продолжал ехать, куда глаза глядят. Особенно меня пугала безлюдная ночь в пустом городе. Редкие поездки «в былое время» запомнились мне, как умиротворяющие и какие-то по-своему приятные. Дороги почти пустые, играет энергичная музыка, уличные огни и реклама прикрывают всё несовершенство нашего мира. Знаешь, что скоро ты попадёшь домой, где ждёт постелька, в которой ты сразу же и уснешь без задних ног.

То, что я испытывал сейчас, было совсем другим. Освещения нет, музыка не играла и фигуры зданий тёмными силуэтами проносились с обеих сторон, угрожая своим присутствием и осязаемой мрачностью. Всё умерло и день никогда не наступит. Безжизненность разделяла и властвовала, окутывая всю Вселенную мраком, безнадежностью и ужасом нескончаемого уединения.

– Господи, Ева, хорошо, что мы с тобой ночью никуда не ездили. Ты даже не представляешь, насколько это стрёмно, – я теперь разговаривал не сам с собой, а с некогда вполне живой собеседницей, что несказанно радовало меня. Теперь я не кажусь таким психом, – Поедем, наверное, ко мне домой. Или к Темычу. Я отосплюсь, завтра тебя где-нибудь предам земле, а там уже буду сам по себе, идёт?

Ответа не было.

Я заржал и больше не произнёс ни слова, постоянно улыбаясь и показывая окутывающей меня тьме, что я бесстрашен.

Выехав на мост через реку мне показалось, что я увидел звёзды, отражающиеся в воде. Я не смог удержаться и остановился, чтобы перевести дух и немного успокоиться – я бы впервые увидел обесточенный город с реки и мне очень нравилась эта мысль. Припарковавшись у обочины, я вышел, перепрыгнул через забор и оказался на тротуаре. Облокотившись на ограждение, я представил, что выкуриваю сигарету и небрежно стряхиваю пепел в бегущую далеко внизу воду.

– Может прыгнуть и дело с концом? – шутливо предложил я, обращаясь в никуда, но тут же задумался, – Наверное, Еве было бы всё равно, где оказаться после смерти… Мне бы точно было пофигу… А где бы я вообще хотел?

Меня полностью захватил этот философский вопрос, но не с точки зрения, скажем, онтологической, а сугубо практической. Хоть я и сочувствовал идеям христианства, но полностью их приверженцем не был, а потому мне казалось, что если меня кремируют, то мой прах достаточно стильно бы смотрелся в какой-нибудь сахарнице или в банке из-под кофе. Типа, в этом был бы буквально весь я – снаружи клоун и шалопай, а внутри пепел надежд и утраченного потенциала. Если бы меня тупо сбросили в реку на съедение рыбам и чёрную потеху случайным свидетелям, то я бы не шибко расстроился. Говно, как известно, не тонет, а значит, мне в воде самое место… Свидетелей, кстати, нет. Буквально никто не обидится и не испугается, если увидит этот своеобразный плот из бледной плоти. К тому же мне была неприятна перспектива выкапывания могилы потому, что, во-первых, мне бы мешали, во-вторых, я не умел обращаться с лопатой. Даже окно выбить не смог, чего уже говорить о здоровенной яме, которую надо выкопать своими слабыми ручками.

Я оглянулся по сторонам, надеясь различить торчащие на мосту силуэты героинь моего кошмара, но никого не было.

Немного позалипав на тихий и «черный-чёрный город», я вновь перепрыгнул через ограждение, открыл заднюю дверцу и уставился на холодное тело девочки. В сердце трепетал маленький страх-мечта, что она сейчас откроет глаза и начнет гнаться за мной. Или наоборот – умиротворяюще беседовать, спрашивая: «Зачем ты меня убил?.. По что обидел? Хорошо ли тебе теперь? Одиноко ли?» – я бы сопел, отводил взгляд и не знал бы, что сказать. Совсем, как вовремя моих бесед с отцом, да…

Алкоголь уже давненько покинул мой организм и теперь я смотрел на всё без мутной пелены винных паров. И это было чертовски жутко и противно. Мне как никогда сильно начало казаться, что я моральный урод и совершенная мразь. Раньше я так думал потому, что не хотел брать на себя ответственность и быть лучше, ибо: «Я изначально не такой, я неисправим с рождения» – сейчас же, наконец-то, мои мысли о себе были правдивыми и не таили в себе душевной слабости.

Я почувствовал, что в такой момент надо заплакать, но слёзы, почему-то, не лились. Это уже было, когда я вернулся домой и не обнаружил там родителей. Ева рыдала, а мне вообще было всё равно. Единственное, на что я был способен – морщить губы, ощущать, как в горле образуется ком, а в груди полыхает стыд и жгучее непонимание или же что-то ему обратное.

Хотелось исправиться и было страшно за то, в кого я превратился. В похотливое и кровожадное животное. Я думал, хотя и не признавался себе, что так будет круто и я стану счастливее.

Холодный ветер навеивал нехорошее и я аккуратно вытащил свою напрасно умершую «подругу».

Я посмотрел на её свисающую вниз безжизненную голову и глубоко вздохнул.

Тело пришлось предельно осторожно разместить на ограждении, а потом его со стороны перепрыгнуть, дабы предать… Воде. К сожалению. Мне казалось, что я не доживу до утра и только так смогу хоть сколько-нибудь уменьшить свою непомерно большую вину. Впрочем, всё у меня было, не как у людей, и мне стало неловко от того, какую Ева невольно приняла позу, когда я переступал на тротуар. Она раскинула ноги и руки, не желая держать их вместе и из неё получилась такая «морская звезда», разлегшаяся на шпале.

– Даже похоронить нормально не можешь, кретин.

Устыдившись своих слов и нежно взяв лёгкое тельце, я приготовился опустить его вниз. Подумав, что надо что сказать, ко мне в голову не пришло ничего лучше, чем:

– 

Прости меня, прошу.

Ева мёртвым грузом упала в реку. Я не смотрел, как это происходит и лишь услышал резкий звук вхождения в воду. Снова я ничего не чувствовал.

Сев в машину, я поехал на «историческую Родину», в квартиру, где всего-то пару недель назад я жил вместе с родителями, а сейчас, видимо, я буду жить один. От нечего делать или просто желая буквально заткнуть уши белым шумом, я включил радио и начал менять радиостанции.

Ничего не было.

Я регулировал звук и менял частоты, но ничего не «ловило». Белый шум куда-то пропал.

– Неужели тишину транслирует? Или радио сломалось? Как жутко, как жутко…

Доехав до места назначения, меня начала терзать тревога и жуткое одиночество. Теперь некому было придерживать дверь, рассказывать дурацкие шутки или говорить: «Мне тоже страшно немножко, но мы же вместе пойдем! Давай!», – не с кем было подержаться за руку и некого было ждать. Всё время принадлежало теперь только мне одному и это оказалось невыносимо отвратительно. Жилой дом стоял десятиэтажным уродом и осуждающе смотрел на меня из сотни окон, за которыми, кажется, кто-то был. Я посветил на них и никого не увидел.

Меня всё равно не покидало чувство, что здесь всё кардинально изменилось, испортилось и стало враждебным для меня. Космическая тишина била по ушам и вызывала панику. Последние минут пятнадцать я слышал, как гудит мотор и колеса едут по асфальту, но сейчас машина была заглушенной и мир не издавал звуков. Я на всякий случай вздохнул, чтобы убедится, что я не оглох и по-прежнему дышу.

Устало хлопая стеклянными глазами, я зашел в тёмный подъезд и начал подниматься на свой этаж, освещая фонариком каждый угол и стараясь прекратить дрожь в руках.

Наконец-то можно было перестать бояться и я зашел «к себе», закрыл двери на все замки, проверил все комнаты, надеясь там, в том числе, найти отца с матерью или хотя бы что-то на них похожее. Пожелав вслух того, чтобы никого здесь кроме меня больше и не было, я лёг на кровать, не раздевшись и не постелив.

Омут сновидений затянул меня на несколько часов, и я достаточно долго пробыл в приятном беспамятстве прежде, чем дал себя убить.

Началось всё, конечно, со стука.

Теперь меня беспокоили гулкими ударами в окно. Во сне мне казалось, что это дождь идёт с градом, однако он за секунду кончился и реальность ясно дала понять, что сейчас будет дождь, но уже с кровью.

Кажется, светало, а поэтому я мог различить костистую конечность, отбивающую по окошку в моей комнате. Под ним ничего не было, и предполагаемый незваный гость должен был парить в воздухе, из-за чего я не мог поверить в происходящее.

Захотелось, как в детстве, закутаться в одеяло с головой и лечь лицом к стене, дескать, монстр не сможет меня найти, а когда свежий воздух закончится, то монстр тоже задохнется и будет уже менее активно искать.

Одеяла, к моему несчастью, у меня не было и я лежал, в чём пришёл, посему я просто забился в угол, чтобы не видеть руки и ждал, когда она уйдет. Губы шептали ругательства и молитвы, а руки обнимали сложенные к лицу ноги. В ответ на мою мольбу о пощаде ехидный Господь сделал всё наоборот и теперь в окно стучало две руки, батареи стали звенеть, как сломанные колокола, а из коридора начало слышаться, как кто-то ломится во входную дверь и хочет выбраться из ванной.

Я всё твердил и твердил Его имя, но, видимо, Он от этого получал только кайф и упивался вершимой им справедливостью. Входная дверь, как всегда, звучно отворилась и, даже, ударилась о стену коридора. Аккуратные шлепки и шажочки медленно надвигались в мою сторону. Обычно такой звук мог бы вызвать у меня мысль, что пришли родители, но что-то мне могильным шёпотом подсказывало об обратном – пришли те, кто родят меня обратно.

Меня очень бесило, что я, как беспомощный котёнок трясусь и ничего не делаю, но, кажется, что я всю жизнь себя так вёл, а потому нечего изменять себе по её окончанию. Даже несильно удивляло, что всё именно так происходит. Может, я не только ожидал, но и желал подобного исхода… Ощущения, впрочем, были знакомыми – ты не выучил стихотворение, которое выучили абсолютно все, а учитель старой закалки всё никак не может уронить свой взгляд на твою фамилию в списке. Только всё это переживается острее и как-то глубже. Действительно, вся жизнь начинает нестись перед глазами, как мигающая гирлянда, которую, зачем-то, положил себе на глаза. Вот я говорю матери, что она дура; вот я разговариваю с уродливым алкашом в автобусе; вот я выплываю из речки, в которой чуть не захлебнулся; вот я смотрю на незнакомку, а она на меня; вот я болею, а мама приносит чай с вареньем; вот я говорю с отцом или он говорит со мной; мы делаем что-то ещё и в моём сердечке пока теплится не погасшая сыновья любовь. Как мало и глупо, Господи. Я ли виноват в этом…

Окно открывается снаружи и руки с топорами штурмуют мою комнату. Из коридора со всех сторон медленно ступают уродливые старухи, придерживая в руках орудие труда, как детские куклы. Десятки глаз смотрят на меня и в них я не вижу ничего. Ни жажды крови, ни мести, ни печали, ни угара, ни жалости. Тупые глаза. И все смотрят, как я боюсь их. Никаких шансов нет и не было.

Старушачие визгливые голоса хором начинают причитать что-то на непонятном языке, и я улавливаю лишь редкие страшные слова – мой приговор и моя перед Евой вина. Мне интересно, смогу ли я молча, как подобает мужчине, пережить свою казнь. Дрогну ли, заплачу, вскрикну ли? Что со мной будут делать?

Толпа окружила меня своими телами, ржавой сталью, слизкими миазмами и смрадом. Я не могу оторвать взгляда от одной из «них». Мои глаза остаются открытыми не по моей воле, и я перестаю моргать. Течение времени вошло в бесконечное русло.

Когда вокруг меня образовалась уже многометровая стена из плоти и костей самая близко стоящая «бабуля» нагнулась ко мне и начала шептать на ухо, как некогда обещала её предшественница.

– Так будет с каждым, урод…

Меня резко дернули по рукам и ногам. Я, хватая воздух ртом и стесняясь закричать, мгновенно оказался на полу, лишенный возможности пошевелиться. Распластавшись «звездой», у меня начала ныть голова от резкого удара, но эти ощущения тут же были перекрыты более яркими и мучительными.

Эти твари начали меня разрубать тупыми топорами, как какой-то бисквит в форме животного. Сначала занялись ногами, затем начали отсекать мне кисти, локти. У этих демонов в руках появилась какая-то невиданная сила и они махали топорами, как опытные дровосеки, хотя, кажется, они больше желали причинить страдания, а не убить. Мне хотелось умереть, но организм отказывался сдаваться и терпел весь садистский ужас до победного конца. Помимо конечностей у меня болели голосовые связки из-за неостановимого крика агонии. Самым страшным оказался удар в пах. Какая-то сука решила сделать омлет и со всей дури вмазала острием по причинному месту. Мой визг сразу стал на октаву выше и меня стошнило. Пока блевота добиралась по пищеводу кто-то наконец-то догадался до главной части казни. Кадык сломался под натиском топора, но трахея и позвонки даже не были задеты. Кто-то просто нанёс мне царапину и, кажется, пристреливался. Мир темнел. Тело перестало ощущаться, и я чувствовал, как из меня бегут реки крови, а где-то внизу от страха и травм выходят нечистоты. Шальной обух прилетел мне по лбу, и я потерял сознание, после чего больше никогда в этом проклятом мире в него не приходил.

Умер я, как полагается, в невыносимых и абсурдных страданиях. В собственном дерьме, мочи и крови. Загубленный легионом хилых бабушек в своей же комнате, где, зачем-то, решил переночевать.

Так странно.

Я думал, что смерть – типа, как сон или завершение работы компьютера. Вот всё есть и воспринимается, а вот уже и нет – «ценок».

Однако мысли бегут, бегут… Только необычно. В пустоту, в молоко.

Удивительно, насколько кошмарными были последние минуты две, но они прошли как-то вдали, не про меня. Как-то совсем не по-настоящему. Может, я сейчас сплю в своей кровати и слышу звук дождя снаружи. Из-за него мне, типа, и боязно…

Проснусь, скажу: «Ух ты, блин, твою мать, ну и ужасы рисует подсознательное», – и лягу обратно, как ни в чём не бывало. Проснусь, пожру чего-нибудь и укачу на юг. Там и вскроюсь, там будет не жалко…

Надеюсь, что Еве было куда легче терять жизнь. Для неё и двух секунд не прошло…

Могло ли быть иначе? Да, наверное. Или мне так кажется… Я немножко погорячился, что мне вообще не свойственно, хотя… Если подумать, то некоторая степень жестокости в моих мыслях и словах таки иногда есть… «Немножко» – сильно сказано. Что мне действительно претит, так это пустословие и глупость. Зачем следить за языком и быть порядочным? Это же совсем неинтересно! Это не позволит мне остаться закрытым от внешнего мира ребёнком…

Нет, иначе быть не могло. Я бы ей не понравился, она бы отвергла, а я бы не смог это принять. Я и вправду изначально бракованный. Или меня слишком рано сломали, уже и не вспомнишь. Разницы нет, ибо конечный результат не изменишь – вот он я, болтающийся на пути к свету сгусток души – герой своего времени. Не наглый, решительный, бесчувственный, циничный и недолюбленный удалец, а наоборот – покладистый, трусливый, ранимый, полный идеализма и слишком испорченный чрезмерной заботой лузер…

Такие красивые и мудрые мысли при жизни редко приходят. Мы недостаточно лелеем небытие, как откровение бытия…

Прохладно. И голова болит. То, что должно быть головой, то, что ей фантомно ощущается.

Я подумал про «путь к свету», но света нет на самом деле. Только тьма…

Видимо, всё-таки не заслужил я своими страданиями, не искупил… Был бы крещён в католичестве, то по попал бы в чистилище, а так… Сколько дней болтаться в междумирье? Дня четыре, сорок? Какой кошмар. Впрочем, я это говорю, потому что раньше привык так выражаться. На самом деле всё равно.

И поговорить не с кем. Только воспоминания и ощущения «ничего». Равнодушие и высшая степень дзэна обволокла мою гнилую душу. Мне было также всё равно на происходящее, когда я болел или смертельно хотел спать. Неужели я тогда был приближен к смерти? Не важно.

Оказывается, когда умираешь, то слышно музыку, любопытно… Я ожидал ангельские арфы и лиры. На край хотя бы скрипку. Но играет гитара с перегруженным звуком. Мне она нравится. Надеюсь, в загробном мире дают мастерклассы.

Музыка громче и тьма перестаёт. Мне не узнать, каково это – умереть. Ибо я проснулся.

ЭПИЛОГ

Герой своего времени, как же.

Очи мои отверзлись, и я увидел, что нахожусь там, где некогда начал свою бесславную жизнь в мире безжизненности. Херачила музыка, горел свет, и одноклассники громко смеялись, как будто ничего и не произошло.

Я долго думал и соображал, пытаясь припомнить, что происходило за последние «несколько недель», но память уже начала стирать какие-то детали и мне на «десерт» остались только самые яркие воспоминания: как мы обнимались на набережной, как я утешал её дома, как смотрели кино, как я её убил, как я её… Как ко мне пришло возмездие. Что было между и было ли – я уже не знал.

Наступил какой-то «афтершок». Бывает же такое, когда находишься под впечатлением после пережитого кошмара и требуется некоторое время, чтобы разделить вымышленное и существующее. Только осознав, что я «вернулся», что ничего на самом деле не было – я вспомнил, что за моей спиной лежит она…

Несчастная жертва моего инфантильного сладострастия.

Тело оцепенело и мысли потяжелели.

Помнит ли она?

Хотелось бы, конечно, чтобы не помнила, но зная вредный характер творца мироздания можно было быть уверенным, что эта девчонка не забудет никогда в жизни того, что была вынуждена пережить. Как бы она ни проснулась какой-нибудь слабоумной идиоткой.

Хотя…

Господи Боже, насколько я жестокий в своих мыслях, но, твою-то мать. Хоть бы всё было нормально.

А почему так не должно быть? Свидетелей не было, доказательств нет. Даже самого факта преступления нет. Сама цела, здорова. Выдумывает только, девка. Клеветница. Это всё исключительно между нами, полагаю, и главное – не дать слабину.

Неловко всё-таки будет смотреть ей в глаза.

А ей так вообще не представлю, каково…

Короче, есть три путя развития событий:

Первый, крутой – она ни шиша не помнит. Нам снились разные сны или ей вообще грезилось, как мы вместе исколесили полсвета, держась за руки. Авось даже в «реале» построить отношения получится. Ничего делать и переживать не надо.

Второй, крутой, но с оговоркой – я притворяюсь, что ничего не помню. «Я тебя завалил? Да я и пальцем тебя не тронул, милочка!» – так и скажем, так и скажем. Пускай почувствует себя мнительной дурой.

Третий, отстойный и наиболее вероятный – притвориться не удастся, и моя вина будет видна, как солнце в ясный день. Будет очень стыдно, стрёмно и вообще кринжово… Но! У меня есть прекрасная возможность нивелировать это всё одной классной штукой – попыткой попросить прощения. Люди так делают не чтобы услышать «прощаю», а что бы другие услышали, как ты просишь, как ты принял и осознал. Очень круто. Настоящий высший пилотаж. Но буду ли я так делать? Хрена с два. Я говорить-то теперь с ней боюсь. Вдруг она на меня накинется? Или заплачет?

О Всемогущий… Если она прямо сейчас впадет в истерику, то все вокруг подумают, что я её обидел и будут чертовски правы. С меня спросят и что я скажу? «Ребята, всё завязалось ещё во втором классе. В один злосчастный день я захотел узнать, что значит нехорошее слово начинающееся на букву «П» и кончающееся на «О». Вот тогда-то и началась моя история…».

Я лежу неподвижный на кровати и думаю, как круто буду действовать дальше, но притом знаю, что никогда, сука, задуманное не идёт по заранее составленному плану. Я обязательно начну мямлить, забывать слова и руки по карманам совать. Герой недоделанный.

Она вообще здесь? Помню, как в первый день меня взбудоражило это осознание моего неодиночества. Золотистые волосы, дымка света, тишина, безжизненность…

Перебарывая в себя лютое нежелание, я повернулся, надеясь наткнуться лицом на копну волос, но никого не было.

Я лежал в кровати один и трясся от страха того, что Ева здесь со мной и готовит план мести. Какой же я всё-так кретин, да?

Сматерившись, я встал, немного прошёлся. Достал телефон и убедился, что связь имеется, а значит всё вообще-вообще в полном порядке. Неожиданная мысль посетила меня, и я открыл «галерею», чтобы посмотреть на последнее сделанное фото.

Это было наше с ней неловкое сэлфи. Она получилась такой умиротворенной и кроткой, а я страшным и надоедливым. Ну надо же, фотография, но всё как в жизни, как в жизни… Сделав вид, что меня всё равно на то, что я увидел, я засунул телефон обратно в карман и пошёл в коридор с явным намерением уйти с этой ненавистной вечеринки. Пересекаться с кем-либо вообще не хотелось.

Ещё не дойдя до угла, где просматривался зал, во мне бурлила лёгкая тревога – вдруг вместо моих одноклассников окажутся мои убийцы с топорами наперевес… Несмотря на то, что я слышал их смех и частые восклицания удивления и какой-то торжествующей радости, своим ушам я не верил и хотел убедиться глазами.

Как бы небрежно стрельнув мушками-ресницами налево, я увидел танцующие в центре зала фигуры и понял, что ничегошеньки с момента моего «ухода» не изменилось. Я уже так отвык от постороннего шума и галдежа, что становилось как-то противно и желание свалить отсюда было крайне велико. Я сразу же нашёл свои убитые кроссовки, к которым испытывал теперь какую-то столичную неприязнь.

Только я обул их, как в голове пронеслось: «А вдруг эта несчастная сидит сейчас на кухне и, обливаясь фонтаном слёз, пересказывает во всех подробностях никогда не происходившие события?» – я стоял в полусогнутом состоянии, как развивающаяся обезьяна из учебника по истории и планировал, что делать дальше. «Эволюционировав» до конца, я молча открыл дверь вышел и, почему-то, хлопнул ей со всей дури.

Грохот заставил сердце болезненно сжаться, а голову насытиться мыслями о самоубийстве. Мне хотелось как-то смешно это всё комментировать, обсуждать произошедшее и стоически улыбаться, как какой-нибудь «American psycho», но выходило, как будто я «russky durachok». Не находил, куда деть глаза, потел, переминался с одной ноги на другую, хотел спрятаться.

Приятная вечерняя прохлада и высоко стоящее солнце меня пытались взбодрить, но моя скорбь была сильнее. Всё плыло, становилось тленом, и вездесущая оживленность не радовала, а назидала и презирала. Так казалось.

Я вспомнил сон.

В смысле тот, который был задолго до сегодняшних событий.

Сегодняшних?

Как часто это бывает. У меня сны кратно интереснее, чем явь. Так вот, я с каким-то своим другом и, очевидно, будущим уголовником, угнал машину. Покатался на ней и бросил у подъезда своего дома. На следующий день в школу перед уроком физры прямо в раздевалку зашёл капитан полиции, учительница по английскому и уборщица. Голые по пояс пацаны в неловкости стояли и ждали объяснения причины столь необычного визита. Наконец мент начал что-то говорить про мораль, совесть и репутацию. Где-то в середине лекции я начал плакать и все поняли, что вина моя. Мусор начал успокаивать, вытирать слёзы носовым платком, мурчать, что всё простится, всё омоется. Последняя слезинка была пролита, и он жестко мне всадил меж глаз с криком: «Му-а-а-а!» – сон кончился.

Момент чтения лекции… Точнее моё тогдашнее состояние и текущие резонировали со страшной силой. Я знал, что я не мудак, но в то же время понимал, что поступил по-мудацки, хотя и не совсем по своей воле. Выражение «совесть загрызла» принимало совсем реальный смысл, и я физически ощущал, как эта тварь пожирает моё сгнившее к чертям сердце.

Я дошёл до дому, не поздоровался с родителями, чуть не забыл снять обувь и молча улегся на свою кроватку. Сразу же вспомнил, чем кончилось моя предыдущая попытка здесь поспать и мне даже захотелось, чтобы недавний «инцидент» произошёл вновь.

Жить не хотелось вообще.

Ни капельки.

У меня такое было… Мне уже даже не хочется вспоминать, когда у меня такое было. Хотел себе вскрыть пузо у часовенки, факт. Сейчас хочу без вот этого инфантильного пафоса. Сразу разрезать себе ручищи в ванне со льдом, чтобы приехавшие медики могли сразу на органы расчленить и кому-нибудь пересадить. Кому нужнее больше меня.

Я не понимал головой, откуда столько душевного груза навалилось на меня. Ответ нашелся со стороны.

– Ты чё, сына? – батя стоял в дверном проеме. Было бы очень смешно, если бы он держал в одной руке топор. Знаете, такой кармический своеобразный юморок. Я лежал, уткнувшись лицом вниз, чтобы прятать так и не успевшие выступить слёзы.

– Да… Не знаю, не понравилось, – улегшись на щеку, я говорил какую-то белиберду.

– А что конкретно произошло? – я очень долго молчал. С каждой секундой становилось очевиднее, что я придумываю ложь.

– Ничего, – прозвучал самый часто употребимый и тупой ответ. Однако не неправильный. Единственное, что со мной приключилось на вечеринке было в туалете. Мне показалось, что можно пересказать этот «кеис» и приукрасить. Надо мной смеялись, тыкали пальцами, а потом связали туалетной бумагой. Вполне разумно, что после подобного опыта я пришёл в таком настроении.

– Ну как это «ничего»? Чё ты такой подавленный? Не может же так быть, – батя всё-таки зашел и уселся рядом со мной. Когда он вообще в последний раз заходил в мою комнату…

А что вообще может быть?

Чем кончаются неудачные вечеринки?

Наверное… Чтобы сокрыть правду, надо её преподнести лишь частично.

Прошло несколько минут прежде, чем я заговорил. Отец всё молча выжидал, и я слушал, как он дышит, сидя надо мной. Мне стало противно от этого звука, и я решил совершить частичное и осторожное признание, чтобы больше не мучаться этим двукратным свирепым свистом.

– Я выпил, а потом уснул. Всё веселье пропустил. Все домой уходили и меня растолкали… Смеялись надо мной. Говорили, что хотели разрисовать и брови сбрить, но потом подумали, что ничего не изменится. Природа и так надо мной постаралась, сказали, – я очень невнятно, повторяясь, «признался» и ждал, что же будет дальше. Батя, походу, был в невиданном ранее смятении. Никогда его настолько не обескураживали фактом, что его сын – лох.

– И что тебя расстроило-то? Что пропустил всё или… Эти издевательства?

– Да всё.

– Понятно… Как тебя угораздило уснуть?

– Откуда я знал, что от алкоголя клонит спать?

– Я не говорил тебе закусывать?

– Вроде нет.

– В следующий раз – обязательно!

– Ладно.

– А про издевки эти. Ты чё их, просто стоял и слушал? Или вместе с ними смеялся?

– Просто стоял… Их там целая команда была. Я против всех них попру что ли?

– На одного хотя надо было бы. Чтоб в следующий раз думал, чё говорить. Побазарь с ним по-мужски в понедельник? Лады?

– Лады.

– Обещаешь?

– Обещаю… О, я ж кое-что сделал, – неожиданное чувство облегчения настигло меня, и я достал телефон, – Вот, сэлфи. Как ты просил.

Я дал в руки телефон и на папином лице нарисовалась приятная такая отеческая лыба.

– Ну вот! Не зря же сходил. Как зовут девчонку?

– Ева, – меня даже не передернуло, когда я произнёс это имя.

– Здорово… Ну ты с ней пообщался, потусил?

– Да… В какой-то степени. До того, как меня вырубило. Она раньше меня ушла, разумеется, – мне так понравилось это слово – «разумеется». Ничего у меня по жизни не «разумеется».

– Это хорошо, сына! Прогресс! – он так неприятно одобрительно заржал, что вызвало обычную при таком смехе неловкость. Казалось, что ни черта это не прогресс, а что-то обратное, – С ней тоже поговори! Тоже по-мужски, но ласково. В кино пригласи. Я проспонсирую. На такое и денег не жалко.

– Ладно, приглашу, – меня раскалывала вся ироничность и ужасность произносимого.

Батя наконец-то отвалил и мне даже немного полегчало. Жить хотелось совсем маленько, но хотелось.

Когда я передавал телефон, то увидел пиктограмму «сообщения» на верхней панели. Меня это удивило потому, что мне никто не пишет, но особого значения я не придал. Без задней мысли и уже остывшим, я свайпнул вниз, ожидая увидеть какой-нибудь спам или вроде этого, но меня снова вогнали во мрачную краску.

«УРОД».

Так было написано в весьма коротком, но крайне ёмком сообщении написанным угадайте от кого?

Это слово вертелось у меня в голове сутки. Вертелось бы больше, да вот…

Я моментально отмахнул это несправедливое оскорбление вправо, чтобы оно затерялось где-то в глубинах оперативной беспамятности, но, видимо, сделал это как-то неуверенно и поэтому сообщение осталось. Сматерившись, я проделал операцию во второй и в третий раз. Теперь эти прекрасные четыре буквы ещё и елозили передо мной, как бы раскачиваясь маятником, который в скорости размозжит мне череп.

Выключив к чертовой матери телефон, я сел за компьютер и начал играть в видеоигры. Мне этого так не хватало и мне казалось, что они должны хорошенько меня отвлечь от пережитого или почти пережитого кошмара.

Работало где-то первые минут десять. Играл в удовольствие до первого серьёзного препятствия, а потом наскучило и вообще надоело. Я играл ещё, пытаясь воскресить утраченный навык геймерского гедонизма, но становилось только хуже. Всякая гадость так и лезла в голову и мне хотелось чего-то другого, но я не хотел понимать, чего.

Решил посмотреть тики-токи. Тоже залип вначале, но вскоре ощутил вязкую тоску и мерзость к самому себе. Что-то подсказывало о том, что я поступаю совершенно неправильно в данный момент. Через какое-то время на экране телефона начала танцевать какая-то милая рыжеволосая девчонка в короткой юбке и мне начало казаться, что я вспомнил способ гарантированного себяудовлетворения…

Я не смог завершить начатое и со стыдом вернулся в комнату. Видите ли, на моих зрачках отпечатались гнусные картинки некогда произошедшего страшного соития и теперь я, походу, не мог получать наслаждение от чего-либо ещё… Или мне было просто противно от своей похоти, скорее так. Эти неловкие попытки попасть, полное равнодушие кукольных глаз, остывающая плоть… Фу. Как мне теперь жить с подобными воспоминаниями.

Жить?

Лежа на кровати и уперев одну руку на щеку, я представлял, какой ужас мне предстоит в понедельник. Эта дура припрется в школу и начнет всем рассказывать про меня небылицы. Или просто начнет плакать. Все начнут спрашивать, в чем причина, а она на меня будет тыкать пальцем. Я буду отрекаться, врать и, возможно, апостолы из меня «выбьют» признание. У кого-то из них хватит чувства справедливости и ненависти ко мне, чтобы сломать меня. По крайней мере учиться с этими сволочами мне уже будет не просто некомфортно, но и опасно. Безразличие сменится на недоверие и страх, а это не та популярность, которую я заслужил…

УРОД.

Вот именно, да.

Ну или она не придет и потом выяснится, почему она отсутствует. Никто, конечно, ей не поверит, что она не хочет ходить в школу из-за того, что её во сне убил и обидел одноклассник, однако это всё-таки будет немножко неловко.

– Да у неё кишка тонка прийти. Мне страшно не меньше, чем ей, – я поставил логическую точку в этом споре с самим собой. Представлялось, что я совершенно прав. Какой бы сознательной и здравомыслящей эта фифа не была, она всегда была трусливее и нерешительнее, чем я. А я приду ей назло и буду делать вид, что ни при делах. А Я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НЕ ПРИ ДЕЛАХ.

Несмотря на моё токсичное мужество, я не уснул. Я просто ворочался и не мог успокоиться из-за глупых фантазий о послезавтра. Всё по кругу шли одни и те же мыслишки да боязни. Как при высокой температуре, когда тебя неистово и циклично без остановки колбасит.

«Извини. Я не знаю, что тебе сказать», – а надо было тебе придумать, тупая ты рожа.

Смутное сочетание напускного безразличия и нависающего над головой топора совести заставили меня провести ночь с беспокойством в постоянно открытых глазах.

Наступило воскресенье. Всё, что должно было радовать или огорчать не оставляло никаких реальных эмоций. Я улыбался и притворялся, что улыбаюсь, как-то реагировал на слова своих родителей, вообще не понимая, о чём они говорят. День был, как путешествие по тёмному коридору без источников света. Идешь, опираясь на стены; знаешь, что выйдешь куда-то по итогу, но вообще не уверен, что переживешь кромешную тьму вокруг. Или не уверен, что вообще способен видеть.

Всю свою жизнь вот эта пафосная философия о тщетности бытия и душевном скрежете меня бесила, и она не вызывала ничего кроме смеха, но сейчас несмешно ни хрена. Как же я был счастлив тогда…

Когда? Ещё позавчера?

Ха-ха-ха-ха-ха!!!

Я начинал представлять, что один из моих родителей с дрожащим голосом и удрученным настроением сообщит, что одна из моих одноклассниц покончила с собой. Дескать, была нормальной девочкой, а вчера пришла убитая горем, ничего не хотела говорить и твердила, что ей и так никто не поверит. Ночью выпила какой-то химии из кладовки, и утром её нашли эдаким зелёным зомби в собственной блевотине или типа того. Рядом, может быть, лежала бы какая-нибудь записка, на которой написано моё имя и обвинение, но это глупости. Она на такой финт бы ни за что не пошла.

С облегчением бы вздохнул, да. Унести такую тайну в могилу, да ещё дважды…

Впрочем, она бы и на «роскомнадзор» не решилась бы тоже.

А я?

Вслед за этим я начинал представлять, что убью себя сам. Тоже ночью можно тихонько наполнить ванну, взять с кухни что-то «остренькое» и устроить себе гастрономическую аутопсию. Мол, не выдержал душевных мук, побоялся посмотреть в глаза… Но нафига? Мне интересно, что будет дальше. Я иду по беспросветному коридору как раз для того, чтоб узнать, есть ли выход.

Решился бы, наверное, но не сейчас.

Телефон я, кстати, ни разу не включил. Увидеть Еву лично было мне не так ссыкотно, как читать от неё колкие обзывательства. Не помню, чем занимался весь день; не помню, кто на меня смотрел в зеркале; не помню, чувствовал ли я себя.

Наступил зловещий понедельник и мне впервые было так легко проснуться. Не хотелось валяться и просить ещё пять минут. Я встал, энергично привёл себя в порядок и собрался. Даже лыбился и был на каком-то веселе, что было очень заметно. «Вайб висельника», как я это про себя окрестил.

Придя в школу, я не испытывал тревожного ужаса и детского желания пойти домой. Всё как-то по-зрелому переменилось во мне и происходящее стало восприниматься, как необходимая рутина, не более. Все мои надежды на общение с «дноклассниками» тоже куда-то испарились и я знал, что обречен на одиночество. Я зашёл в класс и сразу же постарался найти «её».

Не пришла пока. Я немного обрадовался такому исходу событий. Врасплох застану я, а не она. До уроков было минут десять. Я подошёл Ваньку, пощупал его руку. Тот, зачем-то, начал что-то рассказывать про минувшую вечернику, а я поддакивал и поговаривал: «Да ты чё», – пока не сел за свою парту «одиночку». Не происходило ничего не обычного.

Невольно начал вспоминать, как вела себя Ева до того, как мы «познакомились». Приходила ли она рано, опаздывала ли. Я ничего не мог сообразить, видать, настолько она была незаметной, что даже мой извращенный глаз не хотел её тогда видеть.

В сумятице воспоминаний меня прервала «она».

С пугающе знакомыми невыразительными глазами Ева села за своё место и уткнулась в телефон. Наверное, надо было бы подойти, как-нибудь вежливо или по-хамски поздороваться, чтобы до конца понять её ко мне отношение. Я не решался. Всё периодически пялился на неё, но та не выдавала никаких признаков травмы или типа того.

Уроки начались, и скука поглотила меня. Вся волнительность и мнительные фантазии ушли коту под хвост. Ей до меня не было никакого дела, как и мне до неё. Я включил телефон и начал искать некогда полученное сообщение, но его не было. Она просто удалила его, видимо, решив, что так будет правильнее или забыв, почему она его написала. Сомнения начали одолевать меня – а видел ли я это сообщение? Приснилось, может? Это было уже неважно, ничего нет и обвинения сняты. Надежда на нормальную жизнь захватила мою душу штурмом.

Так прошёл день, ещё один и ещё. Я постепенно начал успокаиваться, возвращаться к своему некогда забытому стилю жизни, состоящему из безделья, онанизма и нытья. Всё приходило в порядок. Конечно, редко, когда я встречался глазами с моей «жертвой» у меня возникало ощущение ножевого ранения в области сердца, но с завершением зрительного контакта оно улетучивалось и я старался больше не смотреть, надеясь, что этой гниде страшно не меньше.

Про моё присутствие на вечеринке тоже всем никакого дела не было. Может быть, напились до беспамятства, а, может, что вполне вероятно, даже и не помнили, что я приходил. Я ни не вырос в чужих глазах, ни не упал, хотя, почему-то, чего-то из этого чуточку хотелось.

Твою мать, может, я вообще не приходил на вечеринку?

Не, приходил. Фото всё-таки есть. То «Сэлфи», помните?

Очень много времени прошло и становилось всё менее понятно, что заставляло меня так переживать. Всё было нормально, just fine, ничего не произошло. Не было сцен, не было нападок, НИ ЧЕ ГО. Всё шло своим чередом. Я, конечно, скатывался в бездну и тонул в тоскливой праздности, но как будто когда-то было иначе?

Минуло пару месяцев и так получилось, что мы с Евой были вынуждены работать в группах, сидя за тремя партами. Я что-то тихонько писал, иногда гаркал и тут же стушевывался. Мои идеи подхватывали и меня хвалили, но мне казалось, что зря. Ева вообще молчала. На перемене все остальные ушли, а мы вдвоем остались, сидя друг напротив друга. Я удивился, что она не ушла, но понял, что это такой знак Вселенной. Судьба! Вот сейчас надо всё узнать.

Вспомнилось, как тяжело было признаться в симпатии и точно так же тяжело было задать вопрос сейчас. Я чувствовал, как у меня в лёгких набирается воздух, чтобы выпалить наружу что-нибудь нелепое, вроде: «А ты помнишь, как я тебя застрелил?» или «Прости, пожалуйста, я тогда погорячился чутка, оки?». Не получалось. Язык онемел и мне было страшно говорить с ней. Я знал, что она чувствует, как я на неё смотрю, но она всем видом пыталась притвориться отстраненной.

Я набрал в «заметках» на смартфоне простую фразу и положил перед ней, с трепетом шепнув её имя.

На экране мелким шрифтом высвечивалось: «Ты помнишь?».

Ева встрепенулась, с удивлением уставилась на меня, на экран, подумала немного про себя и снова уткнулась в свой телефон, выражая бесконечное наплевательство и равнодушие. Или что-то совершенно другое.

ОТВЕТА НЕ БЫЛО. Впрочем…

– Да, я помню, УРОД!