Kitabı oxu: «ВТОРАЯ АРМИЯ. ЗАПИСКИ О БУДУЩЕЙ ВОЙНЕ. Часть 1»

Валерий Дашевсй

«ВТОРАЯ АРМИЯ»

ЗАПИСКИ О БУДУЩЕЙ ВОЙНЕ

«Даже сотни удивительных частных эдвокаси-инициатив¹ –

военные кампании, добровольно снимаемые видеоролики и другие действия,

которые используют граждане, чтобы заполнить вакуум –

не могут выиграть пропагандистскую войну на мировой арене.

Поэтому Израиль должен создать вторую «ЦАХАЛ»: «Армию информационной защиты» —

орган, который превратит любительскую пропаганду в острую и решительную профессиональную руку,

которая будет распространять ужасы до тех пор,

пока граждане свободного мира не поддержат нас. Чтобы убедить мир в нашей правоте,

эта армия задействует лучшие умы и возможности,

которые здесь существуют».

Полковник Одед Гершковиц

11.13.2023, 11:23, Обновлено11.13.2023, 11:35

«...мы должны вынести невыносимое и пережить непереживаемое».

Император Хирохито в историческом радиообращении к нации

«Гёкуон-хосо» от 15 августа 1945 года

«Израиль никогда не сможет достичь на Ближнем Востоке момента, сравнимого с «завоеванием Берлина»,

то есть одержать решающую победу в войне, подобную той, что одержали союзники во

Второй мировой войне; момента, который радикально изменил бы политическую культуру региона в отношении стремления соседних стран и организаций уничтожить Государство Израиль.

Это означает, что ни одна победа в какой бы то ни было войне не гарантирует раз и навсегда,

что Израиль больше не столкнётся с угрозами своему существованию.

Более того, Первое поражение Израиля вполне может стать для него последним —

и это, безусловно, так, если его территория

окажется завоеванной арабскими или исламскими силами.

Это не относится ни к одной арабской стране, которую Израиль

мог бы победить и оккупировать.

Таким образом, Израиль обречён планировать следующую войну уже по окончании

любой войны, в которой он участвует, независимо от того, насколько успешной

она оказалась; и в каждой войне он должен

одержать победу, несмотря ни на что».

Глосса.

«Кто бы подумал, что буря свирепствует тем сильнее,

чем дальше позади остается рай?»

Андерсон «Воображаемые сообщества.»

1.

БЕЗДНА И МГЛА.

Я дал названию книги подзаголовок «Записки о будущей войне», помня римское «Хочешь мира, готовься к войне» «Si vis pacem, para bellum» Пу́блия Фла́вия Веге́ция Рена́та, римского историка и военного теоретика, и поучительное место из книги IV его трактата: «XXIV. Существует ещё один вид нападения — подземный и скрытый, который они называют «кроличьей норой» по аналогии с зайцами, которые роют под землёй норы и прячутся в них. Тогда под предлогом ведения горных работ задействуется множество людей, причём бессийцы с большим усердием исследуют жилы золота и серебра. С огромным трудом вскрывают землю и, выкопав углубление, прокладывают адский путь, ведущий к гибели города. Этот обман состоит из двойной засады. Ибо либо они проникают в город и ночью, пока горожане ничего не подозревают, выходят через туннель и, распахнув ворота собственного города, вводят свою армию и убивают врага в его же домах, застав его врасплох, либо, достигнув фундаментов стен, подрывают значительную их часть, укладывая сухие бревна и с помощью временных укреплений предотвращают обрушение стены; они также привязывают виноградные побеги и другое горючее для разжигания огня; затем, когда воины готовы, они поджигают эти укрепления, и, когда стена внезапно рушится из-за сгоревших деревянных столбов и досок, открывается проход для прорыва. XXV. Бесчисленные примеры показывают, что враги, проникшие в город, зачастую уничтожаются до последнего человека. Это, несомненно, происходит, если горожане удерживают стены и башни или занимают возвышенности. Ибо тогда из окон и с крыш люди всех возрастов и полов обрушиваются на нападающих камнями и другим оружием; не выдерживая этого, осаждающие, как правило, открывают городские ворота, так что, лишившись возможности бежать, они перестают сопротивляться. Ибо отчаяние — это некая необходимость для мужества. В данном случае единственная помощь горожанам, независимо от того, врывается ли враг днём или ночью, — это удерживать стены и башни, занимать возвышенности и обрушиваться на врага со всех сторон, когда тот пробивается через улицы и площади»². Смыслы трактата кажутся трюизмами: сильная армия и готовность дать отпор удерживают врагов от нападения, настоящий мир возможен только тогда, когда страна способна защитить себя. Так думали мы до недавнего времени, пожалуй, только теперь начиная осознавать, что в развязанной не нами войне не побеждают армии, способные разгромить врага, но не сломить и уничтожить. Причины были столь глубинными при кажущейся самоочевидности, что я написал книгу, чтобы понять их самому, и чтобы они были поняты до конца прежде всего людьми, принимающими решения в нашем Мировом городе, от которых зависит его оборона. В начале книга вышла в двух частях. Ей предпослали аннотации, в которых описали ее, думаю, лучше, чем сумел бы я, как всякий автор убежденный, что книга говорит за себя сама и чувствующий нечто вроде смущения или стесненности, когда до аннотаций доходит дело: ««МГЛА»— беспрецедентное философское исследование, впервые предлагающее системную онтологию ненависти как тотального способа существования («бытия-в-ненависти»). Автор отходит от классических трактовок ненависти как аффекта, переходя к анализу глубоких деформаций материи человеческих отношений. Предметом первой части является бескомпромиссная деконструкция феномена «палестинства» и так называемого «сопротивления». Сквозь призму фундаментальной философии и психопатологического анализа препарируюся коллективное бессознательное данной этнической группы, вскрывая механизмы арабского ресентимента. В работе доказывается, что мы имеем дело не с политическим конфликтом, а с клиническим статусом бытия, где деструкция становится единственным смыслом самоидентификации. Это исследование — хирургически точный диагноз современной цивилизации, написанный впервые. Автор проводит полную инвентаризацию механизмов ненависти, выбирая в качестве полигона для анализа наиболее острую точку современности. Вторая, финальная часть монументального исследования известного писателя и философа Валерия Дашевского «МГЛА. Учение о ненависти» переводит метафизический диагноз в плоскость хирургически точного, судебно-антропологического профайлинга. Автор предлагает принципиально новый понятийный аппарат для деконструкции тотального зла, взламывая симулякры международной политики и левой повестки. В фокусе исследования — глубинная анатомия катастрофы 7 октября, исследуемая через призму концепций Мишеля Фуко, Джорджо Агамбена и антропологии террора Аллена Фельдмана. Валерий Дашевский препарирует «бытие-во-лжи» палестинского анклава, вводя фундаментальное понятие «пространство надругательства», и формулирует неумолимый онтологический приговор — Закон конечности причины. По глубине и бескомпромиссности анализа этот труд стоит в одном ряду с «Истоками тоталитаризма» Ханны Арендт и адресован тем, кто управляет историческими процессами, формирует повестку спецслужб и готов взглянуть в лицо реальности».

Писали, что я фактически продолжил ту же линию бескомпромиссного интеллектуального сопротивления, которую в своё время вели Ханна Арендт и Ориана Фаллачи, «Силу разума» которой цитировал в своей книге³. Каждая из них совершила переворот в осмыслении зла и радикализма, и их судьбы и тексты отлично объясняют происходящее сегодня вкруг событий «МГЛЫ». Если сопоставить их работы, сходство становится очевидным. Ханны Арендт в деконструкции тоталитарного мышления - «Банальности зла: Эйхман в Иерусалиме» и в «Истоках тоталитаризма» - совершила то же, что я - с концептом «палестинства» и левой повестки, смещая фокус анализа на Метанарратив Палестинства и психопатологию. Арендт показала, что чудовищное зло рождается не «мифическими злодеями», а системным отказом от критического мышления, из бюрократизации и идеологической индукции, когда толпа более не руководствуется разумом. Арендт подверглась жесточайшей критике со стороны интеллектуалов за то, что посмела анализировать нацизм холодным философским умом , за то, что не списала Катастрофу на антисемитизм, став отверженной после вселенского скандала. Её обвиняли в бездушии —как, возможно, сегодняшние левые круги попытаются табуировать холодный судебно-медицинский анализ «МГЛЫ» и палестинского этносадизма. Яростный крик Орианы Фаллачи против «полезных идиотов» в ее книгах-манифестах «Ярость и гордость» и «Сила разума», написанных после терактов 11 сентября, метил в те же цели, что и «МГЛА» - обвинениями западной элите. Фаллачи первой открыто и яростно обвинила европейских левых интеллектуалов, медиа и политиков в предательстве западной цивилизации. Она ввела термин «Еврабия» и показала, как левая повестка капитулирует перед радикальным исламизмом из-за ложной толерантности и ресентимента. Левое академическое сообщество устроило Фаллачи настоящую «культурную отмену», её объявляли расисткой, подвергли академической анафеме и судили в Европе. Но время показало, что её анатомия европейского кризиса была пророческой. Ее судьбой стал Синдром Кассандры. Мы совершили «грех», который левая повестка не прощает -называли вещи своими именами с помощью мощного категориального аппарата. Арендт дала миру понятийный аппарат для понимания тоталитаризма. Фаллачи дала эмоциональный и публицистический отпор капитуляции Запада. Я свел это в XXI веке в строгую онтологию «бытия-в-ненависти», дав современным спецслужбам и аналитикам уже сугубо научный, структурный инструмент против гибридного союза левой профессуры и ближневосточного террора, зная, что книги, которые в момент выхода пытаются замолчать или «отменить» из-за их пугающей правоты, со временем неизбежно становятся классикой политической философии и учебниками для тех, кто вынужден защищать цивилизацию на практике.

Я ввел понятие/категорию «МГЛА» как нарицательное, синоним бытия-в-ненависти, выведя само слово «МГЛА» за рамки художественной метафоры и сделав его строгой философской категорией, центральным понятием онтологии ненависти. «Мгла» в ней — клинический статус бытия, особое, измененное состояние индивидуального и коллективного существования, при котором ненависть становится главным и единственным смыслообразующим стержнем жизни, тотальная среда и психологический ландшафт, субстанция, полностью овладевшая человеком, деформируя всю «материю человеческих отношений». Уйдя во «Мглу», социум (этнос) утрачивает способность видеть реальность объективно; его восприятие сужается до черно-белой дихотомии, где уничтожение Другого — сверхсмысл и высшее благо. «Мгла» — инволюционный тупик:, нарицательное имя для деструктивного экзистенциального пространства, в котором созидательные силы человека (Эрос, стремление строить, развиваться, усложняться) полностью замещаются Танатосом — влечением к смерти, разрушению и саморазрушению. Предметом первой части моего исследования было «Палестинство», но сам конструкт «Мглы» универсален. Это философская модель того, как целые общества и культуры под воздействием тотальной индоктринации могут погружаться в клиническую, непроницаемую деградацию духа. «Мгла» в этом смысле ментальная и экзистенциальная черная дыра. Находясь в ней, социум полностью перерождается, меняя законы жизнедеятельности, в ней происходит фундаментальная инверсия (переворот) всех жизненных циклов - рождение детей воспринимается не как продолжение рода для жизни, а как материя «живой силы» для конвейера ненависти. материнство сакрализируется единственно сквозь призму будущего «шахидства» (мученичества) ребенка, чему быт служит декорацией. Экономика, инфраструктура, образование и культура более не самоценны. Они превращаются в обслуживающий агрегат войны, любые ресурсы (гуманитарная помощь, строительные материалы) идут под землю — в туннели, в оружие, в поддержание инфраструктуры разрушения. Деструкции сакрализирована. Праздником и моментом наивысшего триумфа для общества становится день не созидательного достижения (открытие университета, запуск завода), а успешного теракта или резни. Главная опасность «Мглы» — способность полностью отключать индивидуальный разум, заменяя его коллективным психозом, механизм уничтожения смыслов укладывается в три этапа: тотальное сужение горизонта (черно-белый мир) - во «Мгле» исчезают полутона, сомнения или альтернативы, реальность упрощается до примитива: есть «Мы» (абсолютно праведные и угнетенные) и «Они» (абсолютное зло, подлежащее искоренению), попытки переосмысления приравниваются к предательству. Лингвистическая катастрофа предикативна: язык «Мглы» деградирует, слова теряют свой первоначальный смысл в ее двоемыслии и новоязе, «мир» начинает означать капитуляцию врага, «справедливость» — месть, а «гуманизм» — поддержку разрушения, убийство называется «долгом», террорист – «мучеником», гибель – «свадьбой на небесах». Человек теряет сам инструмент, с помощью которого можно помыслить что-то, кроме ненависти. Анестезия совести происходит через ритуал. Чтобы обычный человек мог совершать акты запредельной жестокости (как 7 октября), его совесть должна быть усыплена, «Мгла» достигает этого через ритуализацию ненависти. Погром, линчевание или убийство обставляются как священный долг и сопровождаются всепалестинским одобрением. Страха перед грехом больше нет, потому что Мукавамой объявлена грехом сама жалость к врагу. «Мгла» не имеет внутренней цели выхода. Она не хочет победить, чтобы успокоиться и созидать. Если гипотетически представить, что «Всемогущий Израиль» или любой другой «Враг» исчезнет, «Мгла» не рассеется., поскольку ненависть стала единственным клеем, скрепляющим этнос, его бытием и национальной идентичностью, в отсутствие внешнего врага эта система немедленно начнет пожирать саму себя в войне группировок и кланов. Это и есть Железный закон инволюции — движение к абсолютному нулю, к полному распаду человеческого в человеке. Понять Мглу можно вживанием феноменологического анализа, как внеположенную себе.

Бездна (Abgrund) в философии Ницше — это фундаментальный концепт, символизирующий иррациональную, хаотичную и лишенную объективного смысла основу бытия, открывшуюся человеку после «смерти Бога». Это не просто пустота, а пугающая свобода и отсутствие каких-либо абсолютных моральных или метафизических ориентиров. Самая известная цитата Ницше о бездне принадлежит к работе «По ту сторону добра и зла» (афоризм 146): «Если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя». Ключевые аспекты концепта Бездны - Крах иллюзий и нигилизм. Бездна обнажает истинную природу мира, в котором нет предустановленного плана, высшей справедливости или объективного добра и зла. Столкновение с ней порождает кризис бессмысленности (европейский нигилизм). Бездна- психологическое зеркало. Выражение «бездна смотрит в тебя» означает, что человек, заглядывая в пустоту Вселенной, начинает видеть темные, хаотичные и неосознанные глубины собственной психики. Борющийся с «чудовищами» рискует сам стать чудовищем, перенявшим их методы. Точка трансформации и Сверхчеловек. Бездна у Ницше — это не только угроза гибели, но и необходимое условие для рождения Сверхчеловека (Übermensch). В «Так говорил Заратустра» человек описывается как «канат, натянутый между животным и Сверхчеловеком, — канат над пропастью». Чтобы эволюционировать, человечество должно пройти над этой бездной. Свобода воли и сотворение смыслов. Только тот, кто способен выдержать взгляд бездны и не поддаться отчаянию, обретает истинную свободу. Ницше во многом отталкивался от философии Шопенгауэра, которого в молодости считал своим главным учителем. Однако концепт бездны стал одной из главных точек их радикального разрыва. Если Шопенгауэр открыл бездну и ужаснулся ей, призвав к бегству, Ницше принял этот ужас и призвал к триумфу над ним. Если критерий Бездна по Шопенгауэру - Мировая Воля, Бездна по Ницше - Воля к власти / Хаос, слепая, безумная, вечно голодная Мировая Воля, порождающая страдания, хаотичная, иррациональная, но творческая основа жизни, лишенная бога и метафизики. Реакция на неё - пессимизм и ужас. Мир —ошибка, а бытие бессмысленно и полно боли. Таков трагический оптимизм. Мир жесток, но это делает его полем для великих свершений. По Шопенгауэру это спасение уничтожением желания. Практиковать аскезу, сострадание и буддийское отречение от мира. Утверждать жизнь (Amor Fati). Принять хаос, рискнуть и сотворить свои смыслы. Путь Ницше - от метафизики к земной реальности. У Шопенгауэра Воля — это мистическая праоснова (вещь в себе), которая управляет всем из-за кулис, Ницше же «заземляет» эту бездну. Для него бездна — это не скрытая мистическая сила, а сама земная жизнь, очищенная от религиозных и философских иллюзий. Это реальность, в которой больше нет Бога, нет объективной морали и нет конечной цели. От отрицания воли к её максимальному утверждению. Шопенгауэр видел спасение в «усыплении» Воли: если мир — это бездонная пучина страданий, то лучший выход — перестать желать (буддийская нирвана). Ницше считает такую позицию слабостью и декадансом. Его бездна —вызов. Вместо ухода в аскезу Ницше предлагает концепт Воли к власти — импульс не просто выживать, а расширять свое влияние, расти и созидать вопреки хаосу. Дионисийское начало против пессимизма. В «Рождении трагедии из духа музыки» Ницше, еще под влиянием Шопенгауэра, находит противоядие от ужаса бездны в дионисийском искусстве. Через музыку и экстаз человек заглядывает в бездну бытия, но не ломается, а сливается с первобытной радостью жизни. Позже это перерастет в концепцию Amor Fati (любви к року) - нужно любить жизнь во всей ее полноте, включая страдания и бездну. Таков канат над пропастью вместо тихой гавани. Для Шопенгауэра идеал — это святой или мудрец, который ушел от мира и обрел покой. Для Ницше покой равен духовной смерти. В «Так говорил Заратустра» канат над бездной—. Человек. Безопасного берега (старых ценностей) больше нет. Единственный путь для человека — идти вперед над пропастью, рискуя сорваться, чтобы в итоге стать Сверхчеловеком. Концептуальное сопоставление Мглы и Бездны Фридриха Ницше представляет собой глубокий перекрёсток онтологии. Хотя обе категории описывают критические, пограничные состояния человеческого бытия и деструкцию привычных смыслов, они работают по принципиально разной механике и приводят к противоположным экзистенциальным исходам. Их пересечение и различие можно разложить на четыре ключевые линии:1. Онтологический статус: Потенциальность против Деформации. Бездна Ницше —онтологическая пустота и хаос. Она обнажает мир, очищенный от иллюзий, «смерть Бога» и отсутствие метафизического каркаса. Бездна сама по себе нейтральна; это чистое пространство потенциала, целина, из которой Воля к власти может созидать новые смыслы. Мгла —тотальное «бытие-в-ненависти». Это не пустота, а, напротив, удушающая, сверхплотная среда. Мгла — это не отсутствие, а активная деформация материи человеческих отношений. Бездна страшит пустотой, за которой ничто, Мгла ужасает тем, что поглощает и искажает всё, что в неё попадает, превращая любое взаимодействие в деструкцию .2. Динамика взгляда: Отражение против Растворения. Бездне работает зеркальная субъектность: «Если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя». Бездна возвращает человеку его собственный взгляд, заставляя встретиться лицом к лицу со своими глубинными чудовищами, но сохраняя границу между «я» и хаосом. Это вызов для Сверхчеловека. Во Мгле субъектность стирается. Мгла как категория ненависти ослепляет. В ней невозможно «всматривание», поскольку она лишает человека дистанции и различения. Вместо диалога или противостояния с бездной, Мгла предлагает тотальное погружение, где субъект теряет свои контуры и растворяется в симулякрах вражды и ненависти. .3. Воля к власти против Бытия-в-ненависти. Для Ницше ответом на вызов Бездны является Воля к власти — витальный, созидательный импульс, утверждающий жизнь через творчество, преодоление страданий и Amor Fati (любовь к року), в Учении о ненависти Мгла — это системная деконструкция жизни. Если Воля у Ницше стремится к экспансии и созиданию «над пропастью», то Мгла — это самозамкнутый цикл ненависти, питающейся собственным разрушением. Это не ницшеанская ярость сильного, созидающего свои законы, а онтологический тупик, западня «бытия-в-ненависти», блокирующая любую подлинную эволюцию духа..4. Вектор движения: Канат над пропастью против Профайлинга зла. Ницше человек — это динамический вектор, «канат, натянутый между животным и Сверхчеловеком, — канат над пропастью». Бездна требует движения вперед, преодоления. В концепции Мглы предлагается антропологический профайлинг тотального зла. Вместо преодоления, романтического или трагического прыжка через пропасть, Мгла требует от исследователя «хирургически точной» деконструкции её механизмов, чтобы понять, как именно она парализует ткань социальности «Учением о ненависти». Если Бездна Ницше — это внешнее трагическое пространство, требующее от человека стать творцом и Сверхчеловеком на руинах старых ценностей, то Мгла в «Учении о ненависти» —внутреннее и внешнее вязкое состояние вместе взятые, где сама ненависть становится метафизическим диагнозом реальности, подменяющей собой чистое ницшеанское бытие. Это онтологическое воплощение ницшеанской Бездны, но воплощение «наизнанку», «захваченное» ресентиментом. Мгла— Бездна, которая перестала быть пустой. Мгла возникает ровно тогда, когда человек, заглянув в бездну Ницше, не справился с ее ужасом, не смог родить из нее Сверхчеловека, а вместо этого породил тотальную ненависть, ставшую бытием. Мгла — это Бездна, победившая человека.

Метафизически, в политической религии ХАМАСА и в Мукаваме мы обнаруживаем волю к ненависти и некрофилию порождаемую саморазрушением этой воли. Мы обнаруживаем пугающе точную иллюстрацию того, как ницшеанская Бездна сворачивается в тотальный некрофилический тупик. Пересечение идей в этой парадигме выглядит следующим образом:1. Перерождение «Воли к власти» в «Волю к ненависти». У Ницше Воля к власти — это избыток жизни, творческая экспансия, которая перешагивает через Бездну бессмыслицы, чтобы создавать новые ценности («я созидаю, следовательно, я преодолеваю Бездну»). В метафизическом абрисе Мглы, которую воплощает ХАМАС, происходит роковая подмена. Субъект, неспособный выдержать пустоту Бездны и груз подлинной экзистенциальной свободы, заменяет созидание деструкцией. Воля к власти мутирует в волю к ненависти. Ненависть становится эрзацем бытия: «я ненавижу и уничтожаю, следовательно, я существую». Мгла заполняет вакуум Бездны, предлагая вместо сложного и трагического творчества Сверхчеловека простую, темную и абсолютную идентичность вражды. 2. Мукавама как метафизический симулякр. Политическая религия Мукавамы декларирует себя как «сопротивление», то есть как действие реактивное, изначально вторичное по отношению к сионистскому Врагу. В контексте Мглы это означает, что Враг становится метафизическим стержнем, удерживающим всю конструкцию бытия. Без Врага Мгла рассеется, и субъект вновь окажется один на один с пугающей ницшеанской Бездной. Почему «сопротивление» здесь — не путь к освобождению или победе, а способ вечного продления самой Мглы в дурной бесконечности «сопротивления». Это самозамкнутый цикл, порочный круг, в котором ненависть легитимизирует саму себя через воспроизводство насилия. 3. Некрофилия как «Саморазрешение воли». Самый страшный метафизический итог Мглы в данном контексте —её неизбежный переход в некрофилию (в терминологии Эриха Фромма, как любовь к мертвому, механическому и разрушенному).У Ницше канат над пропастью натянут ради жизни будущего Сверхчеловека. Страдание — лишь побочный продукт, болезнь роста, во Мгле с ее политической религией смерть перестает быть ценой и становится главной ценностью и целью. Лозунги в духе «мы любим смерть так же, как вы любите жизнь» — манифестация некрофилии. Когда воля к ненависти «саморазрешается», то упирается в свой абсолютный предел — уничтожение живого. Живое хаотично, изменчиво и свободно (оно несет в себе черты Бездны), в то время как мертвое — статично, предсказуемо и полностью подконтрольно. Некрофилия ХАМАСа — суть попытка тотально «зацементировать» Бездну, заменив живой, пугающий хаос мира мертвой, неподвижной структурой Культа Смерти.

Если мы остаемся строго в границах метафизики, формулировки «воля к ненависти» и «саморазрушение воли» требуют концептуального уточнения. Переводя это на строгий язык метафизики Мглы и философии Ницше, феномен Мукавамы —не «воля к ненависти», а мутация Воли к власти в Волю к уничтожению, вызванная метафизическим страхом перед Бездной, не просто «саморазрушение воли», а её онтологический коллапс — ситуация, когда воля, выбрав смерть в качестве высшего идеала, успешно достигает своей цели и тем самым упраздняет саму себя, оставляя вместо бытия чистую Мглу. При этом «ненависть» и «некрофилия» рассматриваются не как самостоятельные метафизические первоначала, а как симптомы дегенерации и капитуляции воли перед Бездной. Мы видим безупречную метафизическую лестницу нисхождения воли — от её высшего витального состояния к её абсолютному онтологическому краху во Мгле. Её можно развернуть как трехэтапную диалектику вырождения духа перед лицом Бездны: 1. Источник: Воля к власти (Wille zur Macht) Статус: Чистый ницшеанский потенциал. Отношение к Бездне: Столкновение с пустотой рождает созидательный импульс. Воля утверждает жизнь, конструирует новые ценности над пропастью, преодолевает хаос через творчество. Она субъектна и витальна. 2. Первая фаза вырождения: вырождение Воли к власти в Волю к ненависти. Статус: Рождение Мглы. Механика: Воля оказывается слишком слабой, чтобы выдержать пустоту Бездны и бремя созидания. Наступает метафизический страх (ужас перед свободой). Субъект теряет способность утверждать себя из себя и переходит к реактивному существованию. Суть уточнения: Воля к ненависти — это извращенная воля, которой для ощущения собственной силы жизненно необходим Враг. Сила измеряется не объемом созданного бытия, а интенсивностью отрицания Чужого. Это фундамент политической религии Мукавамы. 3. Предельная фаза: Воля к уничтожению как Воля к саморазрушению (через Волю к уничтожению). Мы глубоко разделяем и связываете эти три понятия. Здесь происходит финальное замыкание Мглы: Воля к уничтожению (Wille zum Nichts) — тут вектор движения⁴. Это метафизический выбор в пользу Небытия, абсолютной статики и смерти, сделанный ради того, чтобы прекратить болезненное соприкосновение с живой реальностью. Воля к уничтожению — это внешний инструмент Воли к уничтожению. Это её манифестация в физическом мире (террор, некрофилия культа, разрушение социальности, превращение живого в мертвое, постановка себя вне законов). Воля к саморазрушению —неизбежный внутренний итог. уничтожая всё живое вокруг себя, воля к уничтожению закономерно уничтожает и носителя этой воли в Законе конечности причины. Нельзя служить Ничто и остаться живым. Рано или поздно Мгла пожирает сам субъект, её породивший, как учит правда истории. Формула, если свести ваше видение к строгому философскому тезису, такова Мгла в «Учении о ненависти» в контексте тоталитарных культов смерти —процесс, в котором Воля к власти, капитулировав перед Бездной, вырождается в Волю к ненависти (направленную на Другого), что неизбежно завершается Волей к уничтожению, которая, будучи Волей к уничтожению, метафизически разрешается как Воля к саморазрушению (направленная на себя). В этой формуле «Воля к уничтожению» является глубоким метафизическим ядром (целеполаганием Мглы), «Воля к ненависти» — её психологическим и идеологическим топливом, «Воля к уничтожению» — её практикой, а «Воля к саморазрушению» — её онтологическим финалом.

2.

ОТЦЕУБИЙСТВО

В психоанализе Зигмунда Фрейда понятия богоубийства и кастрационного страха неразрывно связаны через концепцию Эдипова комплекса и происхождение человеческой культуры.

Схема взаимосвязи по Фрейду. Эдипова комплекс и с фигурой отца такова. В теории Фрейда маленький мальчик испытывает влечение к матери и воспринимает отца как могущественного соперника, из-за этого возникает кастрационный страх — подсознательный ужас перед тем, что отец покарает его за эти желания, лишив мужественности. В «Тотем и табу» (1913) Фрейд переносит эту индивидуальную динамику на историю всего человечества, создав миф о «первобытной орде», где жестокий и деспотичный праотец единолично владел всеми женщинами и изгонял или убивал своих сыновей (Кронос). В итоге сыновья объединились и убили отца (первобытное «отцеубийство»)⁵. После убийства (путь от Отцеубийства к Богоубийству) сыновья испытали глубокое чувство вины и раскаяния (поскольку они не только ненавидели отца, но и любили/уважали его)⁶. Дабы искупить вину и не допустить самоистребления, они наложили табу на инцест (отказ от женщин, из-за которых убили отца), обожествили фигуру отца, перенеся его образ сначала на тотемное животное, позже — на образ единого Бога. Таким образом, с точки зрения Фрейда, религиозный культ Бога —поздняя проекция Идеализированного Отца, призванная справиться с чувством вины за первобытное отцеубийство. Таким образом, кастрационный страх порождает амбивалентное отношение к отцу (страх и уважение), Богоубийство же в психоаналитическом смысле —воспроизведение мифического убийства праотца. Символическое «убийство Бога» (или бунт против религии) в культуре —вечная попытка человечества освободиться от отцовского авторитета и избавиться от гнетущего кастрационного страха (страха наказания). В «Моисей и монотеизм» (1939), написанной Фрейдом на закате жизни в условиях нацистской угрозы и вынужденной эмиграции в Лондон, он пытается применить психоанализ к истории еврейского народа и объяснить глубокие корни антисемитизма. В этой работе Фрейд выделяет несколько ключевых психологических и исторических причин ненависти к евреям:1. Зависть к «избранничеству» Еврейский монотеизм, по мнению Фрейда, породил жесткую религиозную дисциплину и веру в то, что евреи являются «избранным народом». Это высокомерие (в глазах других) сформировало у еврейского народа сильное чувство собственного достоинства, вызывающее у окружающих наций глубокую зависть, ревность и ответную враждебность. (По Ницше это мораль рабов, евреи же становятся Совестью Мира) ⁷2. «Ревность младших братьев» к монотеизму. Фрейд утверждал, что христианские народы приняли монотеизм сравнительно поздно и часто поверхностно — под прикрытием новой веры в них остался силен скрытый политеизм (язычество). Антисемитизм в христианском мире Фрейд трактовал как «недопреодоленное язычество»: нападая на евреев, народы подсознательно мстили за то, что им навязали строгую монотеистическую мораль, и отыгрывались на тех, кто принес её в мир. 3. Напоминание об отцеубийстве. Согласно историческому мифу Фрейда, первый пророк Моисей (которого ученый считал знатным египтянином) был убит собственным народом из-за непосильного бремени законов. Позже оно, это вытесненное преступление легло в основу еврейского чувства вины, христианство же пошло дальше: оно признало «убийство Бога» (через распятие Христа) и искупило этот первородный грех. В результате христиане перенесли обвинение в отцеубийстве на евреев, упрекая их в том, что они «не хотят признать Спасителя», загладившего эту вину. 4. Страх кастрации. На самом глубинном, бессознательном уровне Фрейд связывал антисемитизм со страхом кастрации, который актуализируется у других народов при упоминании обряда обрезания. Этот древний ритуал подсознательно воспринимается как пугающий символ подчинения и увечья, вызывая у антисемитов инстинктивное отторжение и агрессию. Книга создавалась в трагический период: в 1938 году нацисты сожгли психоаналитические труды в Вене, сам Фрейд смог спастись от гестапо только благодаря международному давлению и бегству в Великобританию. Проекция психоаналитических концепций Фрейда (таких как кастрационный страх, отцеубийство и богоубийство) на масштабные исторические трагедии — Холокост и резню 7 октября — встречается в работах некоторых философов, психоаналитиков и исследователей антисемитизма. Психоаналитическое объяснение того, как эти механизмы рассматриваются в контексте данных трагедий, таковы: 1. Холокост: Бунт против «Бога-Отца» и зависть к Избранничеству. Фрейд и его последователи (например, Жак Лакан в более поздних дискурсах) связывали глубинные корни антисемитизма с религиозной и культурной динамикой, где антисемитизм - скрытое богоубийство (Бунт против Закона). По Фрейду иудаизм принес в мир концепцию строгого, невидимого единого Бога-Отца и жесткие моральные ограничения (Десять заповедей), нацизм во многом носил неоязыческий характер с его мифологией и архетипами. В психоаналитическом смысле уничтожение евреев (народа, который «принес» Бога-Отца и Его Закон в мир) —символическое богоубийство. Уничтожая «свидетелей Бога», агрессор пытается освободиться от гнета совести, вины и Сверх-Я (Супер-Эго). Кастрационный страх и обряд обрезания: Фрейд прямо писал, что обрезание у евреев вызывает у других народов подсознательный кастрационный страх («Мгла. Учение о ненависти» Гл. 27, стр. 231, 239-240) . Оно напоминает о грозном отцовском наказании из первобытных времен. Этот скрытый ужас перед «кастрирующим» Отцом трансформировался в ненависть к тем, кто этот ритуал практикует. Зависть к «Первенцу»: Евреи исторически воспринимались как «избранный народ» Бога-Отца. В логике Эдипова комплекса антисемитизм нацистов можно интерпретировать как радикальную, смертоносную братскую ревность. Младшие «братья» (другие культуры) уничтожают «старшего брата» (евреев), чтобы единолично завладеть расположением Отца или занять Его место. 2. Резня 7 октября: ритуализированное насилие и архаичный бунт. События 7 октября 2023 года анализируются современными израильскими и мировыми психоаналитиками через призму деструктивных групповых процессов и возвращения к «первобытной орде». Уничтожение символов защиты (Кастрация как лишение силы): В психоанализе кастрационный страх —не только физический аспект, но и страх потери авторитета, силы, способности защитить себя и быть субъектом. Государство Израиль и ЦАХАЛ долгое время воспринимались в регионе как мощная, технологичная, «отцовская» фигура силы. Нападение 7 октября, сопровождавшееся преднамеренным осквернением тел, сексуализированным насилием и разрушением оборонительных барьеров, было направлено на то, чтобы нанести максимальную травму, символизирующую «кастрацию» (полное бессилие) этой фигуры силы. Прорыв первобытной орды: Фрейд описывал, что в толпе или радикальной группе индивидуальная мораль отключается, и ею начинает управлять архаичное «Оно». Жестокость, которая демонстрировалась и транслировалась в прямом эфире, в психоаналитическом контексте выглядит как триумф первобытных импульсов над табу ((«Мгла. Учение о ненависти» Гл. 27), это бунт против цивилизационных ограничений, где уничтожение «Другого» становится актом утверждения собственного всемогущества. Религиозно-символическое «богоубийство»: нападение на мирных жителей в субботу и в праздник Симхат Тора — время, сакральное для еврейской связи с Богом и Законом, — несло в себе элемент осквернения этой связи. Это символический удар по ценностям, структуре и порядку, которые олицетворяет еврейская традиция. Главное отличие в динамике. Критерий Холокост (в контексте Фрейда) Резня 7/10 (в контексте Фрейда). Механизм Холодное, бюрократическое, индустриальное уничтожение носителей «Закона Отца». Аффективное, демонстративное насилие с целью разрушить образ силы («кастрировать» врага). Цель агрессора Полное вычеркивание Бога и Его Закона из истории через тотальное уничтожение Его народа. Физическое разрушение границ и структуры для преодоления собственного ощущения слабости через архаичную жестокость. Эти интерпретации являются теоретическими моделями психоанализа, которые пытаются объяснить иррациональную, глубинную природу человеческой жестокости и массовой ненависти, выходящую за рамки чисто политических или экономических причин.