Kitabı oxu: «На вогульской тропе»

Дерябин Валерий Васильевич

На вогульской тропе.

Часть первая.

Тропа на восток.

Стылая осенняя ночь вызвездила чёрное небо. Сквозь разлапистые ветви ели, под которой устроили Артём и Фома лежак, проглядывался Млечный Путь.

– Фомка, слышь? – Артёмка толкнул локтём старшего брата в бок.

– Чё? – сквозь сон откликнулся тот.

– Старые люди говорят, что Млечный Путь – это отражение Урал-камня на небе.

– Ну? – промычал сонным голосом Фома.

– Ежели им верить, то каменная гряда тянется не до восхода солнца, а идёт поперёк, до полуночи – с жаром заговорил Артём.

– Да иди ты – сам поперёк! – перебил его Фома, так и не поняв, о чем твердит неугомонный братка, напялил на глаза войлочный колпак, смачно зевнул, и затих.

А Артём, не обращая внимание на посыл брата – неведомо куда, продолжал рассуждать вслух:

– Я думаю, что у Камня со стороны Сибири должен быть недалеко отсюда край. Ты сам посуди, ведь ходят вогулы откуда-то в пещеру у речки Чаньва шаманить! Мне кажется, что их юрт где-то здесь – недалече стоит. И тропа у них короткая через перевал имеется, не в горах же они живут? Эти бестии хитрые, на камнях зверя мало, для него там прокорму нет, а вогулам без зверя никак нельзя. Значит, за хребтом есть угожие для жизни места, и я так кумекаю, что зверя дикого, непуганого там полным-полно, – Артём пристально посмотрел в звёздное небо, будто хотел увидеть там то невиданное, о чём хотел узнать, и продолжил разговор сам с собой, с мечтательными нотками в голосе. – Вот бы ту тропу тайную, вогульскую прознать и на те неведомые земли податься!

Фома давно уже уснул – переливисто похрапывая, но Артемка взбудораженный своими думками продолжал говорить дальше:

– Несколько лет тому назад, когда дружину на выручку Ермаку собирали, хотел я с войском на Тобол пойти, да тятька не отпустил – по молодости лет. Тока всё одно: подмога не поспела к атаману вовремя, припозднилось войско из-за долгого пути через горы. А потом, как-то летом, в Чердынь с Пелыма пришли ермаковские казаки, какие остались живыми после побоища. Так они две зимы из той Сибири большим округом возвращались. Я был на съезжем дворе и слышал, как они мужикам нашим рассказывали, что на дружину Ермака Кучум внезапно напал, казаки ночной привал на острове устроили, а татары через реку по темноте переправились, и их, сонных, почти всех перерезали. Сам-то атаман в той реке утоп, раненый был, вот его кольчуга – царский подарок – на дно-то и утянула, – Артём зевнул, усталость морила его, а веки сами собой смежались, но, борясь со сном, он договорил:

– Люди, которые видали Ермака Тимофеевича, сказывали, будто бы он здоровья был необычайного и силы немерянной. Трём татарам с одного маху головы рубил. Во как!.. Лихой был казак!.. Жалко, не уберегли вожа, – и уже засыпая, сквозь сон, бормотал еле понятно, – а вогулов тех я выслежу, непременно выслежу, надобно прознать, где их юрт находится, должна у них быть прямая заветная тропа через Урал-камень. Так-то, братка, ей-ей выслежу, зарок даю…

Умаянные дневным переходом по чащам и буеракам, братья заснули крепким сном, и снилось им разное: Фоме – зырянка, которую он видел нынешним летом купающейся на озере, красивая статная девка с жёлтыми волосами. А Артёму – длинный торный волок, ведущий до солнца, он идёт по волоку, хочет добраться до края и никак не может дойти. Вокруг красота неописуемая, горы со снежными вершинами и зелёные долины с голубыми жилками рек. И вот он почти уже у солнца, руки протяни, и можно будет потрогать его, но тяжелые неподъёмные руки не слушаются Артёма, а большое холодное, как лёд, солнце не греет, жжет холодом и слепит глаза, и где-то далеко-далеко слышится голос брата.

– Артюшка, вставай, просыпайся, зима пришла, гляди, сколько снега навалило!

Очнувшись от сна и открыв глаза, Артёмка увидел большие белые снежные хлопья, медленно падающие на лицо, они обжигали холодом кожу и, тая, протекали за шиворот.

– Худо, Артюха, надо огонь налаживать, – брат суетился возле прогоревшего кострища, пробовал раздуть угли, но снег давно погасил жар, и Фома, досадно махнув рукой, принялся ломать сухой еловый лапник с дерева. – Мокрые мы далеко не уйдём – только измучаемся, – со злостью и обидой в голосе заговорил он, – на кой ляд дался батяне этот починок – за тридевять земель, мне так это совсем не к чему, мне и в Чердыне не худо живётся, – сложил наломанный лапник грудкой на кострище, достал из-за пазухи кресало и трут, начал сечь искру из кремня, продолжая злиться и сетовать на всё и вся. – Вот она, погода – будь она неладна! По несколько раз на дню меняется, все задумки наши переделала на свой лад. – Из-под согнувшейся спины брата потянулся сизый дымок, он, скрючившись на корочках, раздул принявшийся тлеть пучок сухой травы, а когда пламя занялось, поднялся и, отряхивая снег с колен, сказал: – Теперь возвращаться придётся, думали успеем до снега, а тут вон как вышло. Да не сиди ты, как пень, – прикрикнул он на Артёма, – иди собери лучше сушняка! Надо было с вечера наготовить! А ты … небо, звёзды…, тьфу, звездочет хренов! В прах тя раздери!

Артёмка поднялся, сбрасывая мокрый налипший на зипун и колпак снег и на ходу разминая затёкшие ноги, растирая друг о дружку окоченевшие кисти рук – пошел в чащу собирать сухие сучья. Утро ещё не наступило, на востоке только-только начинало сизым туманом светиться предрассветное, затянутое тяжёлыми облаками небо. От снежной белизны лес просветлел и хорошо проглядывался. Артёмка в поисках сушняка отошел от становища уже на приличное расстояние, а то, что нужно было, не попадалось. Пиная ногой набодевшие от мокрого снега коряжины, выбирая дрова посуше, он думал про себя:

«Этот снег, конечно, растает, по старым приметам первый зазимок недолог, настоящая зима придёт только через месяц, но по такой погоде много по лесу не находишься, – размышлял он, разглядывая поднятый сук. – Версты две, три – и бахилы на ногах промокнут, натянут влаги и будут, как пудовые гири».

Насобирав полное беремя смолистых сучьев, Артём хотел было уже развернуться обратно, да, заслышав неподалёку шорохи, притаился за стволом кедра. Всматриваясь через просветы между деревьями, он увидел вереницу пеших людей с луками в остроконечных шапках. Тихо, не разговаривая, как будто крадучись, они прошли мимо, и, когда незнакомцы удалились от места, где он таился, на приличное расстояние, только тогда Артём перевёл дух и вышел из укрытия. Осторожно, стараясь не шуметь, постоянно оглядываясь, он двинулся к своему стану.

Завидев вернувшегося брата, Фома нетерпеливо начал пенять его:

– Где ты бродишь?! Надо было взять топор и свалить сухарину, а ты упёрся чёрт знает куда?! Так-то, тебя только за смертью посылать!

А Артёмка с круглыми от страха очами, боясь наделать шума, так и стоял с охапкой сучьев.

– Она вот, тока мимо прошла, – еле выговорил он шёпотом.

– Ты чё там бормочешь, кто прошла?

– Смерть, – уточнил младший брат, не меняя голоса. – Там вогулы были, ежели бы заметили, точно убили бы, что им, аспидам некрещёным, русскую душу загубить, раз плюнуть.

Фома выслушал брата и, оценив положение, тоже заговорил шёпотом:

– Да положи ты эти сучки и расскажи толком, сколько их было, куда ушли?

Артём аккуратно, чтобы не греметь, положил дрова, стал считать на пальцах:

– Точно не знаю, но, кажется, человек семь или осемь, а ушли они на встреть солнца, в сторону Урал-камня.

– Понятно, это они в пещеру шаманить ходили. – сделал вывод Фома, и складывая в костёр сучки, объяснил, – Луна сейчас полная, вот они на неё свой бесовский обряд и делали, а ныне колдовали, чтобы охота зимой на пушного зверя удачной была. Их точно так же, как и нас, непогодь с ночевки подняла, – рассудил он, – вот они и двинулись в путь, пока снег идет и следы их заваливает, хоронятся, чертовы дети.

– Фома? А вправду молва идёт, или брехня это всё? – обратился с вопросом Артём к брату. Он заинтересованно, с загоревшимися глазами, присел на валежину у костра и пояснил. – Знающие люди говорят, что у вогулов в пещере «золотая баба» спрятана, и золота в ней будто бы больше пуда, а они, нехристи, вкруг её пляшут, стучат в бубны, и по-звериному воют. Вот кабы их выследить и прознать про ту бабу!

– Золотая – не золотая, эту «бабу» я не видал, так что врать не буду, а вот каменную в татарской степи на Волге, когда сюда на житьё всем семейным гуртом перебирались, видел, – Фома приладил у кострища рогатину, начерпал в котелок снега, подвесил его над огнем, а между делом продолжал говорить:

–Люди сказывали, там раньше народ степной дикий жил, Булгарами звались, так они той «бабе» как Богу молились, а потом с ними беда какая-то приключилась, вот они и ушли из тех мест, бросили землю и богиню свою оставили. – Фома пошарил рукой в берестяном коробе, вытащил из него краюху хлеба, и разломив её пополам, поделился с братом. – Та каменюка, кажись, пудов на тридцать тянула, ух, и здоровенная же фигура была. – Фома, объясняя, стал показывать на себе обольстительные формы идола. – Грудки большие, бёдра крутые, красивая, как настоящая баба, только каменная. А ты тогда ещё совсем мальцом был, титьку мамкину сосал и пищал громко и противно, вот поэтому-то ты и не помнишь.

– Сам-то на три лета меня всего старше, как ты можешь помнить, ежели я не помню? – громко возразил Артём, забыв об опасности.

Фома спокойно подкинул в костёр сучьев, немного подумал, вспоминая когда-то увиденное, и продолжил рассказ.

– Я, хоть и мальцом был, но та каменная бабища так врезалась в мою память, что я век её не забуду. Я, может, тогда-то впервые в жизни и понял, что жинки не такие, как мы, всё-то тело у них как-то по-другому устроено, да и в голове, ежели разобраться, мысли не так замешаны, не как у мужиков, вот поэтому-то, наверное, они для нас такие желанные,

– задрав голову, старший посмотрел на небо. – Светает уже. Давай-ка, братка, запарим брусники, согреться надо! Да достань из короба вяленой сохатины, поснедаем и домой собираться будем.

– Как, домой?!– возмутился Артём. – А тятькин наказ?! Ежели его не выполним, то он шибко осерчает, да и что мы зря столько вёрст отпёхали? – Артём в азарте подскочил с валёжины на ноги и начал доказывать Фоме неправильность его решения. – Тут идти-то один день осталось! К полудню дойдём до крутой излучины реки, там отдохнём, и, дай Бог, к вечеру до верховьев Усолки добраться сможем. Нет, Фома, ты как хошь, а я обратно домой не пойду. Нам нынче до морозов обязательно надо успеть землянку вырыть и место отделянить под новые срубы. Ежели батяня решил следующим летом отселяться на новые земли, значит, так оно и должно быть. Тебе же жениться пора! В Чердыни изба маленькая, на всех места не хватает, да и с землицей там плохо, вон из России ныне сколько народу понапёрло, а здесь, на Усолке, простор, тайга, дома поставим, по лесу пал пустим, пни раскорчуем под пашню, пшеничку посеем, зимой охотиться будем, живи потом да радуйся.

– Экой ты быстрый?! – вспылил Фома, поправил над кострищем котелок с водой, бросил в него жменю брусники. – В той глуши такие дикие – пропастные места, что ни одной живой души за много вёрст не сыщешь, и работы непочатый край, а он уже и размечтался! Пупок у тебя от натуги развяжется, прежде чем радоваться начнёшь! Батя на печи, небось, сейчас греется, а мы тут пропадай из-за его прихотей.

– Эх, Фома, – укоризненно заметил Артём, снял перекладины котелок, разлил в две деревянные плошки запаренный брусничник, подал одну брату, сам с другой сел на валёжину и, прихлёбывая горячий отвар, продолжил. – Так и скажи, что по стрелецкой вдове соскучился, думаешь, я не знаю, что ты каждую ночь к ней шастаешь, грех это

невенчанными любиться-то.

– Много ты в любви, сопляк, понимаешь, молоко на губах ещё не обсохло, а туда же, корить меня вздумал, может, промеж нас взаимность большая, жалею я её, – Фома, швыркая, отхлебнул из своей плошки и продолжил.

– Она с сыном своим одна-одинёшенька на белом свете осталась, нет у них боле никого, кроме меня. Лет десять тому назад Кучум на Пермь Великую с разором приходил, Чердынь спалили, владыку убили, много русского народа тогда полегло, а мужа ейного, служивого, татары зверски на её очах зарезали и саму чуть в полон не увели. Когда басурмане дом их грабили, она под стрехой с малолетним дитём пряталась, так и убереглась от позора и неволи. Как, по-твоему, такое пережить можно?! – допив брусничник, он выплеснул ягодные шкварки на снег, и уже спокойным голосом сказал. – Вдобавок у неё хозяйство доброе, справное, одних коров две штуки, тёлка летошница, да свиней трёха, не считая курей. Ей зараз тоже не шибко-то сладко на такую ораву скотины – спину горбить. Вот и хожу, помогаю ей, да утешаю её, сердешную, когда у самого на душе тоскливо. – Высказал обиду Фома и, отвернувшись от брата, стал усердно жевать вяленое мясо, вспоминая жаркие объятия стрелецкой вдовушки.

Артём тоже думал о женщине, только о той, которая у вогулов в пещере спрятана: «Хоть бы одним глазком поглядеть на неё, какая она, «золотая баба». Молча поели, каждый со своими думками, стали собираться в путь. Первым не выдержал и заговорил Артём:

– Братка, ты это, слышь? Не серчай на меня? Ну никак нам сейчас домой нельзя, тятька шибко ругаться будет, может, даже и побьёт, скажет испугались, а я трудностей не боюсь, вот он велит мне ещё тысячу вёрст идти, я и слова не скажу, пойду, потому как мне самому интересно познавать всё. А насчёт тяти, так ты и сам знаешь, ему ныне некогда дома-то сидеть, он с челобитной к воеводе да целовальникам ходит, за грамотой на новые земли. Как там у него ещё сладится? Чтобы разрешение получить, сколько нужно порогов обить и на лапу дать, – вразумлял Артём брата.

– Да, понимаю я, – откликнулся Фома, – только что он всё время мной верховодит, я, может, не хочу из Чердыни перебираться не знамо куда, будем там одни куковать, на этой Усолке, с медведями хороводы водить. Что стоишь, подсоби лучше!

Артём помог Фоме закинуть берестяной короб с провизией на плечи, сам взял мешок со снастями для охоты, заткнул за пояс топор. Перекрестились на дорожку, ещё раз посмотрели на место ночлега, не оставили ли чего? И торя свежий, мокрый снег пошли братья в верховья реки Усолки, где их отец надумал строить новый дом, починок.

К вечеру того же дня ребята добрались до места. Сырой снег валил весь день не переставая, и они, мокрые и уставшие, с избитыми ногами, сразу стали ставить шалаш, чтобы успеть дотемна определиться с ночлегом. Артёмка орудовал топором, готовя жерди, Фома укладывал их, мостыря остяк временного жилища, затем лежак и кровлю устлали еловыми ветками. Справившись с шалашом, развели костёр так, чтобы тепло огня отсекало холодный воздух от входа.

– Ну вот, теперь можно и передохнуть, – заявил Фома и растянулся на ветках, подставив ноги в мокрых бахилах к костру. – Кажись снег на убыль пошёл, – Фома пригляделся к снегопаду, и уверенным голосом знающего человека добавил, – должно быть скоро совсем иссякнет, надо будет всю ночь огонь поддерживать, чтобы одёжка к утру просохла. Давай зараз повечеряем, и я до середины ночи лягу спать, а потом ты до утра отдыхать будешь, всё равно рано не уснешь, пока не выговоришься.

На том и порешили, напарили котелок ячневой каши, заправив её вяленой лосятиной, поели и, прежде чем улечься, Фома сказал:

– Ты, Артюха, не приставай ко мне со своими мыслями, думай про себя? Да смотри не упусти огонь, а то у тебя в голове одна ерунда – небо, звёзды да «золотая баба», нешто б о живой помечтать, – и, завалившись в шалаш, сразу захрапел на всю округу, пугая сонных птиц.

Оставшись один, Артемка заскучал. Развесил на жерди у костра сырые портянки, расставил бахилы, чтоб сохли, сел на кучу елового лапника и с удовольствием, протянул босые озябшие ноги к огню. Посидев немного безмолвно, он от нечего делать подкинул сухой сук в огонь и с интересом стал наблюдать, как жадное пламя лизнуло смолистый сучок, будто пробуя его на вкус, и, удовлетворённое съедобностью дерева, окутало его трепетными языками огня, медленно пожирая. Артём оживился и неожиданно для самого себя, заговорил:

– Как можно хорошие мысли не рассказывать, ежели они так и просятся наружу? – обратился он к трещавшему и прыгающему пламени, как к живому. – Нельзя в себе держать доброе слово, нужно его отдавать людям, это только плохие думки в себе хоронят да тешутся ими в одиночестве. Без мечты человеку никак нельзя, может, в ней, в мечте-то, и заключается весь смысл жизни. И хорошо, ежели все задумки сбываются, тогда только человек становится счастливым, когда добьётся того, о чём мечтал, – языки пламени затрепетали над кострищем, как будто слушали и соглашались с ним, просто поднялся слабый ветерок, но Артём принял это за знак внимания и, ободрённый поддержкой огня, продолжил беседу.

– Эх, брат, жалко мне, что я многого ещё не знаю и не разумею, вот слыхал я, среди народа молва идет, будто бы белый Свет так велик, что и не обойти его за всю жизнь человеческую, а хотелось бы ведать, как люди в других краях живут, что делают, чем промышляют? Одно плохо, грамоты у меня маловато, счёт веду на пальцах, читаю через пень-колоду, а писать так и вовсе не умею. А говорят, что книги есть мудрые, вот бы их почитать, да где ж их взять? Они денег больших стоят. Тятька на учение-то денег жалеет, а на книжки так и вовсе не даст, скряга он у нас, на лопаты железные деньги зажилил, а как копать, ежели земля замёрзнет, или на галечник наткнёмся? Вот и выкручивайся тут, как можешь.

Так и пробеседовал он с огнём полночи, костёр потихоньку прогорал, а Артём всё говорил:

– В прошлом годе заморский толмач через Чердынь проезжал, так мы всем околотком ходили на него смотреть. Он, хитрец заморский, всё как-то не по-нашему талдычил, чудно так, непонятно… Виду был строгого, волосы длинные, в кудрях, а одет так и вовсе смехота одна, в кургузый кафтан, и, – Артём вспомнив иноземца, хохотнул, тряхнул головой, и, хлопнув руками себя по коленкам, весело продолжил, – в штанишки коротенькие – будь-то из лямок скроенные, а из под них – из под штанишек-то, голенки торчат, кривые, худосочные, как у курёнка… А когда он по двору съезжей избы ходил и челяди своей наказы выдавал, так в точности на нашего кочета был похож. Русичи так-то и не одеваются вовсе, а тут, ясное дело, чужеземец… Люди сказывали, будто бы он дорогу в Китай искал, а путь свой на бумажку зарисовывал, – Артём расшевелил костёр палкой, поправил раскатившиеся головёшки, продолжая свой разговор с огнём, – да так и не нашел он дороги в страну заморскую, убили его татары кучумовы, а добро между собой поделили. Ох, и звери они лютые, татары эти, никого не жалеют, ни старого, ни малого.

Зябко поёжившись то ли от жути, то ли от холода, Артёмка развернулся от костра, чтобы взять дров и подкинуть их в прогорающий огонь. И мельком пробежав очами по стене леса, заметил, что из тёмной лесной чащи наблюдают за ним зелёные, светящиеся глаза. Мороз пошёл у Артёма по коже, но, взяв себя в руки, и не показывая вида, что он испугался, спокойно подкидывая поленья в костёр, стал делиться новыми впечатлениями с огнём:

– Вот и первая гостья к нам пожаловала. Теперь эта любопытная чертяка от нас не отстанет, так и будет за нами подглядывать да выслеживать, каналья, – и, подбадривая себя, весело продолжил, – а мы за ней всё одно не скучно будет жить, интересно, кто кого переглядит. Надо как-то взяться за эту хитрюлю, петли да самострелы кругом починка поставить, чтобы дикий зверь или лихой человек какой к нам непрошенными не пожаловали. А рысья шкура ныне хоть и не в большой цене, но шапка из неё на зиму будет добрая, – оглянувшись, Артём посмотрел в сторону, где видел глаза, и, не найдя их, продолжил. – Теперь все съестные припасы на вешало надо будет поднимать, а то эта бестия не столько съест, как всё попортит. Вот моему тятьке один стрелец, пришедший с Верхтагильского городка, что под медвежьим камнем стоял, рассказывал: "Был у них там воеводой Рюма Языков из Москвы, так тот воевода, когда с царём Иваном Васильевичем на Казань ходили, то у тамошнего хана кота здоровенного, камышового отбил и таскал его везде за собой. А тот котяра ночью ему глотку- то взял и перегрыз, видать за хана отомстил". Вот такие, брат, дела бывают на свете.

– С кем ты опять там болтаешь, – послышался сонный голос Фомы, – всё никак не можешь угомониться, всё-то тебе чьи-то уши надо, чтобы трындеть в них всякую дребедень, – он задом вылез из шалаша и сладко потянулся.

– Ты бы, братка, поспал ещё чуток, я посижу, покараулю, – извинительным тоном ответил Артём.

– Да какой тут сон, ежели уже поднялся. Иди, ложись, отдохни до утра, теперь мой черёд караул держать.

Младший брат без слов полез в шалаш, лег на нагретый Фомой лежак, укрылся зипуном, свернулся по-детски калачиком и крепко заснул. Сон пришёл сразу, цветной и яркий. Красивая, золотом сверкающая женщина танцевала вокруг Артёма странный танец. Она держала в руках большой бубен и, ритмично ударяя в него, приплясывая, двигалась по кругу. Одежда на ней была золотой и прозрачной, а на ногах – маленькие звонкие бубенцы-колокольчики. Артём стоял в кругу танца, наблюдая за движениями женщины в золотом, и казалось ему, что она и её танец оберегают его от всех бед и напастей, какие подстерегают его в жизни, и от этого на душе было легко и спокойно.

Когда он проснулся и вылез из шалаша, то увидел яркий ровный рассвет по всему востоку, небо было чистым и прозрачным, без облаков. Тайга опять переменилась. Поднявшийся ночью ветер пригнал тёплый воздух с полудня, и кое-где с пригорков уже сполз снег. День обещал быть вёдро – хорошим и теплым. Оглядевшись, Артем не увидел Фому, он обул высохшие бахилы, вышел на берег реки, умылся холодной проточной водой и, заслышав, как недалеко, из чащи, доносились удары топора, он, на ходу вытираясь о край рубахи, пошёл на стук. Пройдя немного вдоль речки, увидел брата. Фома в одной рубахе валил осинник на взгорке у реки, приметив Артёма, он перестал рубить и, утирая рукавом пот с лица, спросил:

– Ну что, братка, проснулся? А я не стал тебя будить, думаю, пусть отдохнёт, еще успеет наработаться. Гляди, какое место для землянки выбрал, на бугре, и речка рядом. Сегодня здесь всё расчистим, свалим деревья, пни выкорчуем, а завтра начнём копать. А ты пока иди, приготовь поесть что-нибудь, а потом меня кликнешь, лады?

– Лады, братка, – согласился Артёмка и пошел на стан кашеварить. При подходе к шалашу он увидел рысь, она тащила по земле за лямки тяжёлый берестяной короб с провизией в лес. Артёмка схватил жердь, оставшуюся неприбранной от шалаша, и побежал на зверя, на ходу злобно заорав:

– Ах ты, ворюга этакая, на чужое позарилась?! А ну пошла вон!

Рысь выпустила из пасти лямки и, оскалившись, встала в стойку для атаки, но дубина в руках человека была длинной и увесистой, а крик угрожающим, хитрая зверюга, оценив положение, испугалась, и бросилась в лес, на ходу оглядываясь.

Когда Фома пришёл на стан обедать, Артём с азартом и блеском в глазах рассказал брату о недавнем происшествии и прямо сейчас был готов идти и ловить зверя, но Фома рассудил иначе:

– Ты, братка, охолонись малость, никуда она от нас не денется, это её охотничьи угодья, а мы вторглись в них непрошенными, вот она и противится нам, пакостит, не знает, что мы скоро тут хозяевами будем. Сейчас у нас много дел, некогда с ней возиться, вот устроимся на этом месте, потом и займёмся зверем.

Схватка.

Три дня братья строили новое жилище. Первый день рыли землю деревянными лопатами, вырубленными из берёзовых плах. Корневища деревьев, какие попадались в котловине, подсекали топором. Почва на выбранном под зимовье месте была глинистая, на половину с песком, и рылось легко. К вечеру того же дня они без особых усилий управились с ямой. На второй, чтобы не осыпалась земля и не было сырости, срубили из дрючка стены. Сбили из сырой глины небольшую сводчатую печку, дымоход вывели через стену, прокопав в земле боров, трубу для устойчивости сплели из ивовой лозы и, чтобы она не прогорела, обмазали её толстым слоем глины. Третий день ушёл на устройство крыши, выложили плотно жердями скат, заложили с верху дёрном, сколотили нары и навесили дверь. К вечеру перебрались в готовую землянку, натопили печь и, плотно повечеряв, улеглись на нары отдыхать.

– Слышь, Фома, а завтра что будем делать? – спросил Артём.

Брат, немного подумав, ответил:

– Лес нужно на срубы отобрать, и засечки на стволах поставить. Когда зимой валить его будем, то в поисках хорошей лесины не лазить по сугробам, а прямёхонько от дерева к дереву идти, надо, чтоб их друг от дружки хорошо видно было.

– А можно я на охоту пойду? Топор-то один, чё я за тобой топтаться буду, ты и сам справишься, а я тем времечком самострелы поставлю. Одолела уже эта дикая кошка, каждую ночь вокруг ходит, так пойдёшь ночью до ветру, а она тебе на загривок и прыгнет, как воеводе горло перегрызёт, помнишь, стрелец-бывалец рассказывал?

– Помню, помню, давай лучше договоримся, кто к отцу на доклад пойдёт, – сказал Фома и, пытливо посмотрел на брата.

Артёмка, поняв намёк, сразу согласился:

– А ты и пойдёшь, завтра зарубки поставь и топай, а я тут останусь – хозяйство наше новое стеречь.

Фома, удовлетворённый ответом, весело хлопнул брата по плечу:

– Вот и ладно, договорились, тока нас с отцом рано не жди, мы с лошадью на санях приедем, когда снег встанет.

Артёмка со смеху прыснул в кулак, потом начал кататься по нарам, держась за живот, не переставая смеяться. Фома, не поняв, что случилось, не на шутку перепугался, соскочил с нар, стал успокаивать брата.

– Артёмка, ты никак белены объелся, что с тобой? Ни с того, ни с сего заржал, как конь.

Тот, не унимаясь от хохота, попытался объяснить брату причину его безудержного смеха.

– Мы с лошадью на санях. Ха, ха, ух, аж живот зарезало от хохота, ну уморил ты меня, братец.

Фома глупо смотрел на него, и только после того, как Артём продолжая вздрагивать от приступов смеха объяснил и жестами показал, как они с лошадью на санях едут, до Фомы дошёл смысл сказанных им слов, и он заржал, не унимаясь, пуще Артёма. Когда братья угомонились смеяться, Фома серьёзно спросил:

– Как же ты будешь здесь жить один –то, справишься? Нас недели две не будет, а то может быть и больше.

– Ничего, съестных припасов мне хватит, крупа есть, мясо добуду, заняться есть чем, а в городе мне и дел-то никаких нет.

Давно Артёмка мечтал остаться один, без опеки отца и брата, а тут сразу столько воли, сам себе хозяин, хошь в лес иди, а хошь дома сиди. И он сразу стал думать и рассуждать, как распорядиться свободой.

" Нужно перво-наперво изучить окрестные места, где речки, где болотины, какой зверь водится и по каким тропам ходит? А к приезду отца надо обязательно выловить рысь. Вот тятя удивится, ежели я её в одиночку одолею", – с мыслями о предстоящей свободной жизни и неминуемой схватке с опасным зверем Артёмка уснул. Мерцающий огонёк догорающей лучины превратился в зеленые глаза, неотступно следившие за ним, от звериного взгляда ему было жутко и страшно, но стоило появиться в его сновидениях девушке с бубном и в золотых одеждах, как кошачьи глаза исчезли, а продолжающийся сон стал спокойным и приятным.

На следующий день братья, как и договаривались, разошлись каждый по своим делам.

Артём, взяв снасти для ловушек, пошёл смотреть, где наиболее часто встречаются следы, чтобы узнать, с какой стороны приходит зверь. Пробрался через тальник вниз по течению вдоль речки и, не найдя следов зверя к водопою, через версту повернул от берега в обход лагеря. Многое лес рассказывал ему своим осенним безмолвием, мелкие птицы, какие любят тепло, уже улетели, а в небе пролетали последние караваны северных гусей и уток. Вот медведь разворошил муравейник, а тут метка его территории, на высоте косой сажени на стволе дерева содрана когтями кора. "Вот и ладно, – подумал Артём, – топтыгин скоро завалится спать, если найду берлогу, то на зиму будет богатый запас мяса". Пройдя версты две, загибая чуть-чуть влево, делая круг обходя свою стоянку, среди глухого леса он наткнулся на странный высокий холм, поросший мелколесьем и шиповником, обойдя вдоль подошвы вокруг холма, он решил подняться наверх.

Карабкаясь по крутому склону, цепляясь за стволы деревьев, Артёмка забрался на вершину холма и оказался на плоской возвышенности окружностью в двадцать простых сажень. Среди кустов шиповника и жимолости на ней росло одно-единственное дерево, лиственница. Когда-то давно молнией или ветром у неё была сломлена верхняя часть ствола, и теперь на месте слома росло две макушки, образуя подобие седловины. Подойдя ближе к дереву, Артём увидел следы рысьих когтей.

– Вот ты, милая, где отдыхаешь, достойное место для такого хитрого зверя. Вся окрестность просматривается, как на ладони, значит, когда я сюда шёл, ты меня видела, а зараз где-то притаилась, и наблюдаешь за мной? – от этой догадки ему стало жутко, Артём огляделся вокруг, всматриваясь в кусты ниже холма и, ничего не увидев, решился спуститься обратно. Одной рукой цепляясь за кустарник и стволы деревьев, чтобы не сорваться, в другой держа нож, озираясь по сторонам, он благополучно добрался до основания холма. Посмотрел ещё раз вверх и с восхищением сказал:

– Великий труд – такое нагородить, чьих же это рук дело, Бога или человека? – спросил он сам у себя и, не найдя ответа, двинулся дальше, продолжая оглядываться и озираться. Но чувство, что кто-то смотрит ему вслед, не оставляло его ещё долго, будоража мурашками спину и сковывая холодом позвоночник. Пройдя несколько вёрст по неосвоенному лесу, Артём запомнил, где встречал зверя, или приметы, указывающие на то, что он здесь водится. В двух удобных местах поставил петли на косуль, нашёл болотину с крупной клюквой и глухариный ток. И, совершенно умаянный, вышел на берег реки, выше своего стана на пару вёрст. Проходя вдоль речки, он заметил на пригорке заросшую ивняком землянку. Она была точно такая же, как и у них, но только ветхая и давно заброшена.

– Надо же, я думал, мы здесь первые, а тут, оказывается, и до нас люди жили, – с этими словами он подошёл и заглянул внутрь через открытую покосившуюся висевшую на одной петле дверь.

Когда глаза привыкли к темноте, в сумраке различил развалившуюся глиняную печь и нары, не приметив ничего более интересного, хотел было идти, но в углу на полу увидел маленькую детскую игрушку. Это была фигурка женщины из обожженной глины, похожая на куклы, какими играли его сёстры, но не такая, и ему почему-то захотелось взять её, он аккуратно, боясь сломать, положил игрушку за пазуху и тяжёлой уставшей походкой побрёл в сторону своего стана. Солнце катилось к закату, и мысль о том, что сейчас надо будет топить печь, готовить вечерю, а затем ночевать одному в глухом лесу, наводила беспробудную тоску, но на подходе к своему становищу он почувствовал запах дыма, и обрадованный, что Фома ещё не ушёл, ускорил шаг.