Kitabı oxu: «Москва тюремная»

От тюрьмы и сумы не зарекайся.

Народная мудрость

Кто не был – тот будет, Кто был – не забудет.

Еще одна народная мудрость

От автора

Человек совершил преступление, едва появившись на свет. Первопреступниками, согласно Библии, стали Адам и Ева, укравшие из райского сада яблоко, а организатором и наводчиком похищения выступал Змий-искуситель. Это деяние, совершенное группой лиц по предварительному сговору, позволяет говорить о первой в мире организованной преступной группировке. Таким образом, первую, «райскую» ОПГ составляло все тогдашнее человечество.

Адам родил Каина. Каин родил Еноха. Енох родил Ирада…

И каждое новое поколение обязательно преступало закон: Каин убил Авеля, Хам оскорбил Ноя, а сыновья Иакова и вовсе продали своего брата Иосифа в рабство. Преступления, большие и маленькие, стали неизбежным спутником человеческой истории.

Шло время, народонаселение плодилось и размножалось, прогрессируя в разделении на преступников и потерпевших. Первые – убийцы, бандиты, мошенники и маньяки – продолжали душегубствовать, грабить, обманывать, насильничать и бесчинствовать. Вторые же – терпилы, то есть жертвы, – придумывали все более и более изощренные законы для наказания первых. Эти законы и определяли, какое злодеяние чего стоит. Преступников закапывали живьем, сбрасывали со скал, побивали камнями, сажали на кол, рубили им головы, топили, вешали, четвертовали, колесовали, ссылали на галеры и в рудники, но перед вынесением приговора, как правило, изолировали от общества.

Так появились тюрьмы.

За многотысячную свою историю человечество не стало умней и гуманней. Простенькое бытовое убийство Каином своего брата Авеля меркнет перед кровавой чеченской бойней, а примитивный разврат Содома и Гоморры – легкая эротика по сравнению с продукцией современной порноиндустрии. Преступность неискоренима, как неискоренимы человеческие пороки: алчность, зависть, скудоумие, озлобление, леность мысли. И пока будет существовать преступность, будет существовать разделение на тюрьму и волю.

Так будет всегда и во всем мире.

Так будет и в России…

Тюрьма в России – больше чем тюрьма. Это – и образ жизни, и способ мышления, и система ценностей, и даже система цен. Ни одна мировая культура, ни одна национальная ментальность не впитала в себя столь много зэковских понятий, сколько русская; так, к сожалению, сложилось исторически.

Криминал воспринимается естественной составляющей российской жизни. Тюремный сленг, то и дело прорезающийся в речах депутатов Государственной думы, понятен электорату без перевода. А специфические слова вроде «кидалово», «лавэ», «мусора» или «замочить» встречаются не только в беседах татуированных завсегдатаев Бутырки да Матросской Тишины, но и в повседневной речи законопослушных граждан; выражения эти канонизированы телевидением и десятки раз обыграны поэтами-песенниками.

Самые высокие рейтинги на российском телевидении – у бандитско-ментовских сериалов.

Самые популярные песни – про «Владимирский централ», «Кресты», «Таганку» и «Малолетку – небо в клетку». Куплеты, взлелеенные блатной музой, давно стали в России фольклором. Юноши, прикидывающие, с кого делать жизнь свою, мечтают делать ее с товарищей Япончика, Солоника, Мансура, Сильвестра и прочих жиган-лимонов. Молодых пацанов, отмотавших срок, уважают сверстники и норовят полюбить сверстницы.

Книги про «братву», «воров в законе», «жуликов» и «ментов» традиционно являются национальными бестселлерами; это – один из источников познания современного мира.

Впрочем, интерес к жизни в неволе, столь странный на первый взгляд, объясняется просто. От тюрьмы да сумы в России не застрахован никто – ни всесильный министр, ни преуспевающий олигарх, ни последний ханыга из пивной. Даже там, где нет никакого нарушения закона, дело могут запросто «сшить». Ведь милицию в России боятся не меньше, чем самых отмороженных уркаганов, а пресловутое «внутреннее убеждение» судей и «телефонное право» работников прокуратур давно стало притчей во языцех. Наверное, любой средний налогоплательщик запросто приведет три-четыре случая из жизни родственников, друзей или просто знакомых, когда ни в чем не повинного человека посадили «ни за что».

И, может быть, это – одна из причин, по которой многие люди подспудно готовят себя к жизни за решеткой и колючей проволокой?

Именно потому мы и решили написать этот своеобразный путеводитель по столичным следственным изоляторам, по невидимому, но огромному городу в городе.

По Москве тюремной.

И хотя наше повествование более художественное, чем документальное, многие наши герои – реальные люди, прописанные под собственными именами, фамилиями, оперативными псевдонимами и блатными погонялами. В силу вполне объяснимых причин нам пришлось отказаться от детального изложения некоторых реальных фактов и сцен, сократить некоторые фрагменты служебных документов МУРа, РУОПа, ГУИНа, ФАПСИ и ФСБ, а также изменить имена и фамилии людей, согласившихся стать консультантами по наиболее спорным и деликатным вопросам.

Мы сделали это по просьбе как влиятельных уголовных авторитетов Москвы, так и «компетентных органов». Мы не хотим, чтобы по нашей вине звучали выстрелы наемных убийц и гремели взрывы, не хотим, чтобы лилась кровь – чего-чего, а крови в истории Москвы тюремной пролилось много больше, чем баланды… Надеемся, что читатель поймет нас правильно и не осудит за то, что подчас мы вынуждены прерваться «на самом интересном месте».

Завсегдатай столичных СИЗО из братвы наверняка встретит в этом художественном исследовании знакомые приметы и образы тюремного мира, а может быть, даже узнает кентов, подельников и знакомых. Работники Главного управления исполнения наказаний Минюста, скорей всего, обвинят авторов в «очернении тюремной действительности». А рядовому читателю, который пока еще не сталкивался с тюремным бытом и зэковскими нравами, книга будет полезна в качестве своеобразного учебного пособия: как вести себя при «заезде на „хату“», какие «подлянки» могут ожидать неопытного «первохода», как организовать свой быт, каких следовательских подстав надобно опасаться.

Мы понимаем, что клиенты московских следственных изоляторов – далеко не ангелы. И подавляющее большинство подследственных изолировано от общества совершенно справедливо. Каждому свое: маме – мыть раму, бизнесмену – зарабатывать деньги, поэту – писать стихи, строителю – класть кирпич, честному милиционеру – охранять покой законопослушных граждан, а вору – сидеть в тюрьме.

Мы далеки от примитивного морализаторства. Мы не судьи, не прокуроры и не народные заседатели, и потому не собираемся никого обвинять, а тем более – выносить однозначные оценки людям и событиям. Тем не менее мы убеждены: главная причина всех преступлений мира – в иллюзорной надежде безнаказанности. Еще две тысячи лет назад было сказано, что «всякого будут судить по делам его», но эти слова так и остались гласом вопиющего в пустыне.

Но ведь приговор не обязательно выносится судебными инстанциями и исполняется не только работниками Главного управления исполнения наказаний. Законам жизни присуща тайная потребность в равновесии: как пущенный бумеранг всегда возвращается на прежнее место, так и совершение преступления предопределяет неизбежность кары. А потому любой, преступивший закон, подсознательно ощущает, что так или иначе будет наказан.

Так оно обычно и получается…

Главам-новеллкам «Москвы тюремной» предпосланы библейские заповеди. И то, что этим заповедям прямо или косвенно соответствует одна, а то и несколько статей Уголовного кодекса, имеющих непосредственное отношение к героям этого невыдуманного повествования, еще раз подтверждает: всякое преступление рано или поздно будет наказано.

Бутырская тюрьма, ИЗ № 77/2
«Первоход»

Не кради.

Ветхий Завет

Кража, то есть тайное хищение чужого имущества, – наказывается штрафом в размере от двухсот до семисот минимальных размеров оплаты труда или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период от двух до семи месяцев, либо обязательными работами на тот же срок от ста восьмидесяти до двухсот сорока часов, либо исправительными работами на срок от одного года до двух лет, либо арестом на срок от четырех до шести месяцев, либо лишением свободы на срок до трех лет.

Кража, совершаемая:

а) группой лиц по предварительному сговору;

б) неоднократно;

в) с незаконным проникновением в жилище, помещение или иное хранилище;

г) с причинением значительного ущерба гражданину, – наказывается штрафом в размере от семисот до одной тысячи минимальных размеров оплаты труда или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период от семи месяцев до одного года либо лишением свободы на срок от двух до шести лет со штрафом в размере до пятидесяти минимальных размеров оплаты труда или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период до одного месяца либо без таковой.

Статья 156 УГОЛОВНОГО КОДЕКСА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

(Статьи даны в старой редакции УК)

–… короче так, пацан: у тебя на лбу написано, что ты – лох из лохов. Тебя ваще по какой статье закрыли?

Квадратная камера, унылая и мрачная. Узенькое зарешеченное окно позволяло рассмотреть лишь маленький лоскуток апрельского неба над Бутырской тюрьмой. Латунный кран умывальника отбрасывал солнечные зайчики в темный угол, на матовые плоскости параши-«толкана», и блик этот здесь, в замкнутом пространстве камеры, так некстати напоминал о прежней жизни, оставшейся по ту сторону решеток.

На длинных, отполированных тысячами человеческих тел скамьях, намертво прикрепленных к полу, на скрипучих двухъярусных шконках сидело человек двадцать – двадцать пять. Испуганные лица, скованные движения, потухшие взгляды большинства свидетельствовали, что люди эти впервые перешагнули порог следственного изолятора.

Впрочем, это была еще не настоящая тюремная камера. «Сборка» – так называется помещение, где вновь прибывшие проходят карантин, – пристанище временное. Еще пять, шесть, максимум семь дней – и обитателей сборки разбросают по постоянным бутырским «хатам». Вот там-то и начнется настоящая тюрьма…

На нижнем шконкаре сидело двое. Первый – щуплый молодой человек лет двадцати, интеллигентного вида, со следами очков на переносице, – напряженно слушал второго: невысокого, кряжистого малого с сизой металлической фиксой во рту. Плавные, расчетливые движения, быстрый, точно фотографирующий взгляд, заостренные концы ушей, придающие их обладателю сходство с эдаким кинематографическим Мефистофелем… Бутырский Мефистофель держался раскованно, с чувством явного превосходства. Судя по многочисленным татуировкам-перстням на пальцах, эта «ходка» была у него далеко не первой.

Непонятно, почему из всей массы арестантов фиксатый выхватил именно этого, самого серого и невзрачного. Но, судя по интонациям, вроде бы хотел принять участие в его дальнейшей судьбе…

– Так за что закрыли-то тебя? – вновь спросил он. Щуплый с трудом подавил в себе тяжелый вздох.

– Да магнитолу с машины снял…

– Музыку любишь?

– Да так… – неопределенно поморщился молодой человек. – Отца нет, мать пенсионерка, деньги с нее тянуть западло, а у меня – девушка. Сам понимаешь – и в кафе сходить хочется, и на дискач…

– Зовут-то тебя как?

– Сашей зовут… А фамилия моя – Лазуткин, – непонятно почему добавил щуплый.

ИЗ МАТЕРИАЛОВ УГОЛОВНОГО ДЕЛА:

ПОСТАНОВЛЕНИЕ О ЗАКЛЮЧЕНИИ ПОД СТРАЖУ. 10 апреля 2001 г. Александр Лазуткин тайным способом похитил из салона автомобиля «ВАЗ-2107», припаркованного во дворе дома 46 по ул. Земляной Вал, магнитолу «Панасоник», принадлежащую гражданину Коваленко Е. М., и тем самым совершил преступление, предусмотренное ст. 156, частью второй УК РФ. В результате оперативно-следственных действий А. Лазуткин был задержан сотрудниками ОВД Центрального муниципального округа при попытке пронести краденое домой. Учитывая, что А. Лазуткин ранее привлекался к уголовной ответственности по статье 213 (хулиганство) и решением суда был приговорен к трем годам лишения свободы с отсрочкой приговора, но на путь исправления не встал, а также учитывая тяжесть совершенного им преступления и возможность скрыться от следствия, постановляю:

ИЗБРАТЬ В КАЧЕСТВЕ МЕРЫ ПРЕСЕЧЕНИЯ А. Лазуткину ЗАКЛЮЧЕНИЕ ПОД СТРАЖУ

Прокурор Головинской межрайонной прокуратуры старший советник юстиции Дмитриев В. П. (подпись)

– Понятно, Сашок, – татуированный сочувственно закивал. – Первоход, значит?

– Что? – не понял собеседник.

– Ну, в первый раз на кичман заехал?

– В мусорню в прошлом году попал, в «обезьянник»… В ресторане день рождения справляли, какие-то чурбаны к моей Натахе пристали. Ну, мне с другом и пришлось заступиться. По три года условно получили…

Информация и о ментовском «обезьяннике», и об условном сроке не произвела на фиксатого никакого впечатления. Лениво скользнув взглядом по головам арестантов, сидевших на шконке напротив, он спросил неожиданно:

– Филки или дурь – есть?

– Что есть? – Лазуткин непонятливо заморгал.

– Ну, деньги или наркотики, – перевел собеседник, немного раздражаясь такой непонятливостью.

– Наркотиков нет, – ответил молодой человек и осекся, – а деньги…

Под стелькой кроссовок лежали четыре пятисотрублевые купюры, которые Саше удалось пронести через первый, поверхностный шмон. Но ведь не рассказывать же об этом богатстве первому встречному, да еще здесь, на «сборке»!

Впрочем, фиксатый оказался на редкость проницательным малым.

– Да ладно те, не менжуйся. Сколько у тебя заныкано?

– Да есть там… немного, – уклончиво ответил Лазуткин.

– Слышь, пацан, я с самого начала въехал, кто ты есть: лох из лохов. У тебя это на лбу во-от такими буквами нарисовано! Не в падлу, конечно… Но на «хате» тебя, первохода, за полчаса разденут-разунут и под шконарь загонят… И должным еще останешься, понял. Давай так: я тебе по-честному расскажу, как правильно себя вести, а ты мне по-честному дашь половину того, что с собой имеешь. Я тут по игре влетел, долг закрывать надо. Дело-то, конечно, твое, – выдержав небольшую, но многозначительную паузу, продолжил говоривший, – решай сам, никто никого не неволит. Как говорится: колхоз – дело добровольное. Да – да, нет – нет. Только кажется мне, лучше лишиться половины, чем всего. Так что? Александр задумался…

С одной стороны, ему совершенно не хотелось делиться с незнакомцем своими кровными. Но с другой…

Первоход догадывался: тюремные законы – вовсе не те, по которым люди привыкли жить на воле. Тут, за толстыми каменными стенами, за железными решетками властвуют какие-то загадочные и страшные люди, «авторитеты» и «воры в законе»; о последних молодой человек знал лишь по фильмам вроде «Место встречи изменить нельзя». И могущество таких людей ничуть не меньше, чем тюремного персонала… А этот, с сизой металлической фиксой и загадочными перстнями-татуировками, судя по всему, давно уже искушен в подобных законах.

Лазуткин нагнулся и, опасливо оглянувшись по сторонам, принялся расшнуровывать обувь.

– Вот, возьми…

Фиксатый повествовал тоном лектора общества «Знание», выступающего в провинциальном клубе. И уже спустя полчаса молодой арестант понимал значение выражений «прописка», «подлянка», «хата с минусом», «крысятник», «прессовка», «мусорская прокладка» и многих других. Знал и основные правила поведения на «хате»: не оправляться, когда кто-то ест, никогда и ничего не поднимать с пола, уважать мнение «смотрящего», не подходить к «петухам», а тем более – прикасаться к их вещам…

– Главное – дешевых понтов не колотить, – поучал татуированный учитель.

– Будь таким, какой есть. Но и в обиду себя не давай… Вишь – вон тот амбал, в полосатой майке, сто пудов первоход, как и ты, а как пальцы гнет, как под бродягу косит?!

– говоривший презрительно кивнул в сторону амбала, который явно косил «под крутого». – Это у него от страха… И еще: если хочешь выйти отсюда живым и здоровым, никогда никого ни о чем не спрашивай. Ты не следователь, чтобы вопросы задавать. Въехал в то, что я тебе говорил?

Александр облизал пересохшие губы.

– Ну да…

– Филки сбереги, – деловито напутствовал фиксатый, аккуратно складывая купюру в шестьдесят четыре раза. – Они помогут тебе грамотно прописаться на «хате». Попросят на общак – обязательно отстегни. Может, потом «семья» какая тебя примет. И помни: тут, в тюрьме, каждый отвечает только за себя. Знаешь, какое тут главное правило? Не верь, не бойся, не проси. А о лавье, которым ты меня подогрел, выручил, не жалей: вспомнишь еще не раз меня, спасибо скажешь…

* * *

Бутырский Мефистофель оказался прав.

Саша Лазуткин ни разу не пожалел ни о том, что «сборка» свела его с этим странным человеком, который пусть и небезвозмездно, но все-таки принял участие в его судьбе. Инструкция по выживанию в условиях Бутырки стоила потраченных денег.

Насчет «не верь» Александр Лазуткин уяснил себе уже на следующий день: следователь, который вызвал его на допрос, ласково увещевал – мол, если возьмешь на себя еще ту магнитолу, которую три недели назад украли с «Тойоты» в районе Киевского вокзала, и то колесо с «мерса», которое какие-то неизвестные сняли во дворе на Ленинском проспекте, твое чистосердечное признание учтется, и тебе обязательно скостят срок. Но как можно было верить словам следака? Ведь меру наказания определяет не следователь и даже не прокурор, а только суд…

Насчет «не проси» первоход также определился очень скоро: когда семидесятилетнему старику на «сборке» стало плохо с сердцем, сокамерники ломанулись к кормушке, вызывая коридорного «рекса» – мол, человек умирает, «лепилу», врача позови! «Рекс» лениво пообещал сообщить о больном на пост, но врач так и не появился – сердечника откачал какой-то врач из арестантов…

А вот насчет «не бойся»…

Страх – зловонный, словно перестоявшаяся моча, и тяжелый, как бетонная плита, – неотступно преследовал Лазуткина.

Страх преследовал его днем, когда большинство сокамерников «сборки», уже перезнакомившись друг с другом, осторожно обсуждали дальнейшие перспективы тюремной жизни.

Страх преследовал его вечером, когда с тюремного двора неожиданно громко начинало горланить радио «Европа-плюс», наполняя камеру звуками легкомысленных шлягеров.

Страх преследовал его и по ночам, когда спящие «сборочники» беспокойно ворочались на шконарях: видимо, большинство из них, также первоходы, тоже страшились неизвестности. Александр спал урывками, часто просыпаясь и вскрикивая, потому что сновидения его были неправдоподобны и жутки, как фильмы ужасов: ему снились то татуированный член следователя, раскачивающийся перед самым носом, то провокации, которые обязательно организуют ему блатные, то серая масса арестантов с алыми гребешками на стриженых головах и крыльями вместо рук…

И он, Саша, ничего с этим страхом не мог поделать.

Постепенно «сборка» редела – каждый вечер после ужина в камеру заходил вертухай с картонной папочкой, где лежали личные дела и, привычно скользнув взглядом по головам, называл фамилии арестантов: «На выход, с вещами!..» Арестанты выстраивались в шеренгу, и контролер еще раз проверял их по списку. После сверки анкетных данных заключенных уводили в неизвестность.

Наконец, спустя несколько дней, «рекс» среди прочих назвал и фамилию Лазуткина…

Пятерку конвоировали двое – тот самый вертухай, который выдернул арестантов со «сборки», и коридорный в пятнистом камуфляже, вооруженный резиновой дубинкой и огромным баллоном со слезоточивым газом. Он двинулся чуть позади пятерки, а первый конвоир пошел впереди, то и дело ударяя огромным ключом-«вездеходом» по решеткам, разделяющим коридоры следственного изолятора на небольшие отсеки-шлюзы. Запоры были двойные, но открывался только один. Второй засов бездействовал: три массивных стержня могли высунуться из стены и блокировать переборку в случае тревоги по команде с центрального поста.

Тюремные коридоры, залитые жидким электрическим светом, выглядели на удивление просторными. По обе стороны темнели ровные прямоугольники металлических дверей с огромными засовами и номерами «хат»: «158», «160», «159», «161». Левая сторона была четной, правая – нечетной. И трудно было представить, что за каждой дверью – камера, вмещающая до восьмидесяти человек…

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

Московский губернский тюремный замок строился с 1779 по 1804 год по проекту знаменитого архитектора Матвея Казакова, автора старого корпуса Московского университета, Демидовского дворца, Сената (ныне – Верховный Совет и Совет Министров). Кирпичные корпуса тюрьмы возведены на месте небольшого деревянного острога, где еще при Петре I содержались участники стрелецкого бунта. Топоним «Бутырская тюрьма» возник из-за непосредственной близости острога к Бутырской заставе.

Московская газета «Русская старина» за 1909 год сообщает, что «своеобразностью и необычностью для Москвы силуэт Бутырского тюремного замка является оригинальным архитектурным решением и законченностью замысла. В чистом виде первоначальная композиция замка (…) не удовлетворяла требованиям тюремного начальства, поэтому первоначальный проект крестообразных тюремных корпусов Матвей Казаков переработал в прямоугольник (в плане), чем было увеличено количество камер в три раза…»

В дореволюционной России Бутырка была центральной пересыльной тюрьмой.

Среди именитых узников – Емельян Пугачев (именем которого названа одна из угловых башен), революционеры-народовольцы, участники национально-освободительного восстания 1861–1863 годов в Польше и Беларуси, поэт Маяковский, будущий большевик Ольминский, эсер Савинков, великие князья – родственники расстрелянного императора Николая II, поэты Сергей Есенин и Владимир Маяковский, наркомы НКВД Ягода и Ежов, маршалы РККА Тухачевский и Блюхер, шведский дипломат Валленберг, писатели Шаламов и Солженицын.

Среди знаменитых арестантов нового времени – глава ЗАО «Медиа-Мост» Владимир Гусинский, содержавшийся здесь в июне 2000 года. Хозяин медиакомплекса «НТВ-Мост» обвинялся по ст. 159 УК РФ («Хищение чужого имущества группой лиц путем обмана и злоупотребления доверием»). В. Гусинский занимал самое блатное место на «хате» – шконку на нижнем ярусе у окна (привилегия воров в законе и авторитетов). Со слов начальника Центра общественных связей Минюста Г. Лисенкова, сокамерниками В. Гусинского были «интеллигентные люди» – фальшивомонетчик и экономический преступник. Сам же В. Гусинский был избран старостой «хаты». Старостой камеры являлся и бывший глава холдинга «МММ», бывший депутат Государственной думы С. Мавроди, помещенный в тюрьму в 2003 году. С конца восьмидесятых и по сегодняшний день за Бутыркой закрепилась репутация одного из самых беспредельных следственных изоляторов Российской Федерации.

В 2002 году из ИЗ № 77/2 бежало трое рецидивистов: Куликов, Железогло и Безотчество. Побег был осуществлен через подземные коммуникации, построенные еще в XVIII веке. Куликов и Железогло были пойманы в течение месяца. Безотчество обезврежен лишь в 2003 году в Подмосковье. В том же 2002 году из ИЗ № 77/2 бежал подследственный И. Виноградов, использовав поддельное удостоверение. После поимки преступник по решению суда получил 17 лет строгого режима (побег и покушение на жизнь сотрудника милиции). В настоящее время И. Виноградов находится на так называемом «спецу». В 2003 году в Бутырке начался капитальный ремонт – первый после 1909 года. В частности, была заменена система вентиляции камер. До недавнего времени ИЗ № 77/2 являлся одним из самых переполненных в Центральном регионе России (7000 арестантов при норме 1400). После корректировки процессуальных положений УПК, по которому изменение меры пресечения теперь может выносить только суд, Бутырка значительно разгрузилась. С 2003 года реальная норма содержания арестанта почти соответствует санитарным стандартам ГУИНа Министерства юстиции, по которым на каждого арестанта в ИЗ полагается 4 кв. м.

Лязг открываемых переборок, мерные шаги впередиидущего…

– Стоять! Лицом к стене! – то и дело командовал впереди идущий «рекс», и арестанты послушно выполняли команду, которая следовала, когда навстречу конвоировали такую же группу заключенных.

Из всей пятерки Лазуткина определили на «хату» первым. Тот вертухай, что шел впереди, постучал ключом по очередной переборке. Дверь открылась, и в отсек вышло двое коридорных и капитан внутренних войск с красной повязкой на рукаве – корпусной. Капитан бегло взглянул на досье Александра и после непродолжительного шмона первохода подтолкнули к открывшейся двери камеры номер «168».

– Располагайся, теперь это твой дом, – привычно пошутил корпусной. Спустя мгновение тяжелая металлическая дверь со встроенной «кормушкой» с

противным скрипом закрылась за спиной Лазуткина. Саша невольно вздрогнул: гулкий лязг был подобен первому удару маятника, отсчитывающего первый день новой жизни.

Дыхание перехватило, пульс участился, и Лазуткин на секунду зажмурился – как человек, которому суждено прыгнуть в омут…

Вот сейчас, сейчас… Из глубины подсознания услужливо выплыла кинематографическая картина: запуганные арестанты, кучка блатных со зверскими рожами и главпахан – Доцент из «Джентльменов удачи», который с леденящим душу криком «Пасть порву, моргалы выколю!» набрасывается на неопытного новичка.

Впрочем, пока основания для беспокойства вроде бы не было.

Темное помещение освещалось тусклыми желтыми лампочками, забранными в тонкие металлические решетки-«кобуры». В атмосфере витали миазмы давно немытых тел, нестираного белья, табачного и водочного перегара.

Камера, внешне небольшая, выглядела заполненной до предела – на всех трехъярусных шконках лежали люди. Некоторые шконки были завешены жиденькими ширмами, некоторые открыты, но белье, развешанное на веревках, крест-накрест протянутых между нарами, не позволяло определить, сколько же человек отдыхает наверху. Однако было понятно, что арестантов здесь много больше, чем положено – не менее восьмидесяти…

В углу негромко бубнил телевизор. Несколько обитателей «хаты», сгрудившись у экрана, следили за футбольным матчем. Двое сидели за столом, увлеченно играя в шахматы. Еще трое резались в самодельные карты.

Казалось, никто не обратил на новичка никакого внимания…

Лазуткин простоял у двери долго – минут пять. Он ожидал чего угодно: подставы, какой-нибудь замысловатой провокации-«подлянки» – вроде тех, о которых рассказывал на «сборке» татуированный наставник, но появление первохода вроде бы оставалось незамеченным. И от этого страх захлестывал новичка до краев…

Неожиданно с верхней шконки у окна поднялся паренек небольшого роста, в дорогом спортивном костюме и, нехотя подойдя к первоходу, спросил:

– Давно с воли?

– Больше недели, – ответил Лазуткин, внутренне готовясь к какой-нибудь изощренной подставе.

– Зовут-то как?

– Саша. А фамилия моя – Лазуткин.

– Московский?

– Ага, в Сокольниках живу.

– Поня-ятно. Впервые на «хату» заехал? – Заметив скованность новичка, собеседник неожиданно подмигнул ему. – Да ладно, не менжуйся. И так видно, что первоход. Давай, проходи… – паренек кивнул в сторону ближней шконки. – Видишь, у нас со спаньем напряженка, тут все в три смены спят. Покемарь тут пока, а завтра посмотрим, что и как…

Всю ночь Лазуткин не сомкнул глаз. «Прописка», о неизбежности которой он с таким ужасом думал на «сборке», отодвигалась до утра. Но хорошо это или плохо, первоход еще не знал…

В шесть утра в камере началось слабое движение. Из-под шконок вылезли какие-то грязные субъекты и, не обращая на новичка внимания, принялись за уборку хаты. Как узнал Саша чуть позже, это были шныри, или уборщики; камерное местожительство под нарами именовалось почему-то «вокзалом». В половине седьмого большинство обитателей «хаты» проснулось. Правда, некоторые, занимавшие привилегированный угол у зарешеченного окна, оставались спать. Это были камерные авторитеты, у них были единоличные шконки.

Вскоре обострившееся за ночь обоняние различило слабый запах пригоревшего масла, и арестанты зашевелились – запах горелого масла был предвестником скорого завтрака. И впрямь: к восьми утра на «хате» появился баландер, кативший впереди себя небольшую тележку с огромными алюминиевыми кастрюлями и аккуратно разложенными буханками хлеба. Утренняя пайка представляла собой кашу из неизвестного ботанике злака и кружку слабо заваренного чая, напоминавшего отвар древесной коры.

Впрочем, большинство арестантов не притронулись к тюремной пайке – «семьи», на которые делилась камера, предпочитали завтракать «дачками», продуктами, переданными с воли.

Лазуткин недоверчиво ковырялся в каше ложкой и, найдя там трупик таракана, решительно отодвинул «шлюмку», то есть миску, в сторону. Конечно, есть хотелось очень, но естественная брезгливость превозмогла голод.

Сразу же после завтрака к первоходу вновь подошел давешний паренек в дорогом спортивном костюме. Присел рядом, приятельски улыбнулся и предложил:

– А теперь давай знакомиться. Саша, говоришь?

– Саша.

– Из Сокольников?

– Из Сокольников.

– По какой статье закрыли?

– Сто пятьдесят шестая, кража…

– Поня-ятно. Ну, подойди к тому столу, с тобой «смотрящий» перетереть хочет… Лазуткин понял – от этого разговора зависит его дальнейшая жизнь в Бутырке.

На ватных ногах первоход двинулся к столу, за которым по-хозяйски восседало несколько татуированных мужчин.

«Смотрящего» он узнал сразу. Это был невысокий, но крепко сбитый мужчина лет сорока с обнаженным торсом, сидевший во главе стола. Выколотая на левом предплечье статуя Свободы свидетельствовала, что ее обладатель относится к так называемому «отрицалову», пять церковных куполов говорили о количестве лет, проведенных в неволе, а изображение Георгиевского креста с аксельбантами на груди – что человек этот участвовал в тюремном или лагерном бунте. Нательную композицию дополняли две восьмиконечные звезды на ключицах («никогда не надену погоны») и такие же звезды на коленях («никогда не встану на колени»). Властные черты лица, тяжелый, придавливающий взгляд, губы, собранные в тонкую нить, – все это свидетельствовало о силе и жесткости характера «авторитета».

Уже чуть позже Лазуткин узнал, что Хиля – таково было погоняло «смотрящего» – на свободе был звеньевым мазуткинской оргпреступной группировки, что закрыли его по классической сто шестьдесят третьей статье «Вымогательство» и что в блатном мире Хиля, имевший уже вторую судимость, пользовался уважением и авторитетом; именно потому воры и поставили его «смотреть» сто шестьдесят восьмую камеру.

Равнодушно взглянув на первохода, Хиля поинтересовался его именем, фамилией и статьей, после чего спросил:

– Ну, рассказывай, как на свободе жил?

Новичок невольно поежился под тяжелым взглядом собеседника и, тяжело вздохнув, произнес:

– Ну, как… Нормально. Как все. Пока сюда не забрали.

– В попку не балуешься? На кожаных флейтах не играешь? С мусорами дружбы не водишь? Друзей-подельников никогда не сдавал?

– Нет, – твердо ответил Лазуткин.

– Может, жалобы какие есть? Так расскажи, выслушаем и решим… У нас не прокуратура, у нас тут все просто делается.

– Да нету у меня жалоб, спасибо… – растерянно пробормотал новичок. Неожиданно Хиля нарочито приязненно улыбнулся и, скосив взгляд на пачку

«Мальборо», лежавшую на газетном листке, расстеленном на столе, вкрадчиво предложил:

– Вижу, тебе курить сильно хочется… Так закуривай, не менжуйся. Это был ключевой момент.

Еще неделю назад от фиксатого лектора на «сборке» Саша узнал: если в камере предлагают закурить, взяв сигаретную пачку со стола, а не из рук, этого делать не следует. Типичная «подстава»: до этого момента пачка могла побывать в руках пидара, и человек, прикоснувшийся к «запомоенной» вещи, автоматически становился «законтаченным».

Изобразив на лице нечто вроде улыбки благодарности, Лазуткин ответил:

– Да нет, спасибо, пока не хочется. Хиля прищурился:

– Что – на «сборке» научили? Ладно. – Достав из кармана «чистые» сигареты, он великодушно угостил новичка. – Если про эту «подлянку» знаешь, то должен знать и про законы «хаты». В курсах?

– Рассказывали.

– Наши законы нарушать запрещено. За каждый «косяк» придется ответить. Понял меня?

Лазуткин, чувствуя, что самое страшное позади, кивнул утвердительно.

– Понял.

– Лавэ с собой есть? – спросил «смотрящий» и тут же объяснил, почему он поинтересовался деньгами: – Если есть с собой, отстегни нам на общак, сколько сам считаешь нужным. Так положено. Сегодня ты нам помог. Завтра мы тебя подогреем.

Саша присел, расшнуровывая кроссовку, достал мятую пятисотрублевую бумажку и нерешительно протянул.

– Вот.

Банкнота исчезла в кармане куртки.

– Если проблемы какие – сразу ко мне обращайся. Решим как-нибудь. А как оно дальше повернется, зависит только от тебя. Каждый сам выбирает свою дорогу в жизни. Пока присматривайся, что и как. Жить тут можно, если вести себя правильно. Вон там, у параши – «петухи» живут. Дальше, под шконками – шныри. А сейчас тебе покажут твою шконку и скажут время, когда спать…

* * *

Прошла неделя.

Саша понемногу освоился в камере. Никто не лез к нему с расспросами, никто не навязывал дружбу. Тут, на «хате», каждый отвечал только за себя.

Бутырский быт отличался редким однообразием. Утром, после завтрака, камера шла на прогулку в тюремный дворик. Впрочем, двориком его можно было назвать лишь с натяжкой: маленькая клетушка, по размерам – не больше гостиной в типовой московской квартире. Толстая металлическая решетка, положенная на кирпичные перегородки, разделяла небо на ровные квадратики, и это «небо в клеточку», так же как и силуэты охранников с автоматами, застывшие наверху, создавало ощущение тоски и обреченности.

После команды «камера, прогулка окончена!» арестанты возвращались на «хату».

Как правило, во время прогулки сто шестьдесят восьмую камеру шмонали: об этом свидетельствовали и вещи арестантов, небрежно разбросанные по полу, и сброшенные со шконок матрасы, и вывернутые сумки. Менты искали самодельные игральные карты, оружие, спиртное, наркотики и средства связи. Лазуткин уже знал, что за деньги в Бутырке можно купить у вертухаев что угодно – от незамысловатой поллитровки «Столичной» до таблеток «экстази». Особой популярностью пользовались мобильные телефоны, стоившие у «рексов» четверную цену против вольной – их-то и отметали в первую очередь. Арестанты даже поговаривали, что отметенные при шмоне спиртное и мобильники потом продавали в другие камеры… Впрочем, по поводу ежедневного шмона Саша мог не волноваться – ничего запрещенного у него не было.

После прогулки обитатели камеры обычно усаживались перед телевизорами – на этой «хате» их было целых три штуки.

В Бутырке был свой рейтинг телепрограмм, который разительно отличался от того, что периодически публиковали московские газеты.

Арестанты, обвиняемые по наркоманским статьям (с двести двадцать восьмой по двести тридцать третью), очень любили передачу «Москва: инструкция по применению» канала ТНТ, в которой часто демонстрировались репортажи с московских дискотек – общепризнанных мест распространения наркотиков.

Не меньшей популярностью пользовались милицейские репортажи вроде «Внимание, розыск!», «Петровка, 38» и «Дежурная часть». Профессиональный интерес к криминальным новостям не оставлял бандитов и на бутырских шконках. Подробное описание перестрелок, взрывов, наездов на фирмы и задержаний наводило на мысль, что программы эти спецом снимаются по заказу братвы, находящейся ныне в ИЗ.

Но больше всего любили аэробику: арестанты, забывшие, как выглядит живая женщина, с горящими взорами следили, как гимнастки в обтягивающих трико демонстрируют чудеса гибкости движений и изощренность поз.

Аэробику здесь называли «сеансами»; так издавна именуют любое переживание эротического характера. Утренние «телесеансы» вызывали на сто шестьдесят восьмой «хате» бурю эмоций, провоцируя самые невероятные мечты и желания.

Первоход почти не интересовался «сеансами» – вот уже третью неделю он не видел свою девушку Наташу, и воображение рисовало ему картины одна мрачней другой.

Кто знает – может быть, Натаха забыла о своем Саше? Может быть, за это время она уже нашла кого-то другого? Да и вообще – захочет ли девушка и дальше встречаться с бывшим арестантом?

Саша уже трижды беседовал с адвокатом. Беседа немного успокоила – во-первых, в отделении милиции, куда доставили Александра Лазуткина, предельно безграмотно составили протокол задержания, а это давало немалые шансы выкрутиться на суде. Во-вторых, хозяин «семерки», с которой была украдена магнитола, за соответствующую плату был согласен написать встречное заявление: мол, претензий не имею, прошу к уголовной ответственности не привлекать. В-третьих, Лазуткин не взламывал дверку машины и не выдавливал стекло – просто хозяин «жигуля» забыл закрыть автомобиль на ночь, тем самым провоцируя воришек.

Все это давало основания надеяться на лучшее, вплоть до освобождения прямо в зале суда…

А жизнь в камере продолжалась.

«Смотрящий» Хиля деятельно сообщался с другими камерами через «малявы», то есть записки. «Малявы» шли через так называемые «дороги» – тонкие веревочки, натянутые между зарешеченными окнами «хат». Веревочки эти, идущие от зарешеченного окна вертикально и горизонтально, – позволяли общаться с любым окном этого корпуса. В случае необходимости связаться с другим корпусом арестанты перекрикивались, перестукивались по трубам, передавали «малявы» через прикормленных конвоиров либо через баландера. У многих воров, сидевших на спецу, были мобильные телефоны и даже радиостанции, по которым они держали связь с вольной братвой…

Досуг скрашивался сообразно интеллекту, воспитанию, привычкам и темпераменту заключенных. Кроме телевизора и игральных карт (которые делались при помощи газетной бумаги, хлебного клейстера и трафарета тут же, на «хате»), развлекали себя прессой и библиотечными книгами, шахматами и домино, физическими упражнениями и самоделками из хлебного мякиша – так называемым китчем. Тюремные скульпторы могли вылепить из «чернушки» что угодно: муляж кастета, противопехотной гранаты и даже пистолета Макарова. Впрочем, в сто шестьдесят восьмой камере милитаристскими опытами не занимались. Поделки выглядели исключительно мирно и даже забавно, изображая привычные картинки российской действительности: мальчика, делающего непристойный жест, мента, протягивающего грабку за взяткой, грузчиков из гастронома, разливающих водяру по стаканам, «новых русских», обвешанных ювелирными украшениями…

Прохладный апрель сменился жарким маем – столбик термометра неумолимо пополз вверх, и жизнь в камере сделалась невыносимой. Испарения потных тел, параши, скверного мыла, пищи, табака сливались в один чудовищный запах, и новички, впервые заехавшие в сто шестьдесят восьмую со «сборки», едва не падали в обморок.

Арестанты лежали на нарах недвижно. Млели, обмахивались газетами, ловили спасительный сквознячок из зарешеченного окна, но и он не помогал: ветра почти не было, меж горячих каменных стен тюремного двора недвижно стояли миазмы перегоревшего бензина, асфальта и смолы. Вентиляторы, переданные с воли, не спасали: теплый воздух, вздымаемый жужжащими лопастями, казалось, прилипал к коже. Перед сном окатывали водой полы, спали нагими поверх простыней, и белье, влажное от пота, почти не просушивалось в душной камере. Пот крупными прозрачными каплями струился по векам, и заключенные дико вскрикивали во сне: наверное, многим казалось, что у них вытекают глаза. Вскоре «заплакали» стены – по ним потекла вода.

Казалось, еще чуть-чуть – и Бутырка, расплавившись подобно пластилиновому домику, грязной лужой стечет по раскаленным московским мостовым в решетчатые канализационные люки.

А в начале июня в сто шестьдесят восьмой «хате» произошло событие, серьезно повлиявшее на судьбы многих ее обитателей…

* * *

Уже к концу мая состав камеры сильно изменился. Большинство блатных, составлявших окружение Хили, получив после суда свои сроки, отправились на Краснопресненскую пересылку, в ИЗ № 77/3, где их ждали этапы в лагеря и крытые тюрьмы. На их место пришли новички – в основном первоходы, закрытые по бытовухе: хулиганство, мелкое воровство, убийство по пьяни. Дискотеки, рынки, вокзалы, рестораны, школьные выпускные вечера и московские коммунальные кухни обычно поставляют в следственные изоляторы подобный контингент.

Шестого июня, в субботу, на сто шестьдесят восьмую заехало сразу пятеро новичков. Накачанные бицепсы атлетов, коротко стриженные головы, низкие лбы неандертальцев, массивные челюсти и булыжное выражение глаз свидетельствовали, что это – типичные «быки» из организованной спортивности, которые пудовыми кулаками и интеллектуальной отмороженностью обслуживают самую беспредельную часть российского криминалитета.

(Как выяснилось позже, это были рядовые «пехотинцы» из череповецкой и хабаровской группировок; еще с начала девяностых десятки групп провинциальных рэкетиров отправились «на покорение Москвы», предлагая наемнические услуги столичным структурам: ореховской, люберецкой, бауманской и коптинской.)

Эта же пятерка молодых бандитов-беспредельщиков сошлась между собой еще на «сборке», выработав единственно правильные, как им самим показалось, стратегию и тактику освоения новой территории.

Новички сразу же повели себя нагло и вызывающе. Один из них, отзывавшийся на кличку Карел, тут же согнал с нижних нар какого-то серого мужика, объявив, что отныне это – его место. Замечание Хили о том, что на «хате» спят по очереди, осталось без должного понимания.

– Ты-то сам спишь, когда хочется, – напомнил молодой бандит.

– Мне так положено, – коротко ответствовал «смотрящий».

– А мне почему не положено?

– А потому что сам ты – никто и звать тебя никак, – последовала справедливая оценка.

Лицо Карела налилось кровью, что свидетельствовало об обиде. Казалось, еще мгновение, и он набросится на Хилю с кулаками. Однако на лице новичка неожиданно промелькнуло нечто вроде осмысленности – примирительно хмыкнув, он произнес:

– У вас свои понятия, а у нас – свои. Мы же не заставляем вас жить так, как хочется нам!

– Еще чего не хватало, – процедил Хиля, неприязненно щурясь.

–… вот и вы своих порядков не навязывайте, – закончил Карел.

– Ты хорошо подумал, прежде чем мне это сказать? – прищурился блатной.

– Лучше некуда, – хмыкнул собеседник, всем своим видом демонстрируя, что разговор закончен.

Конечно, во власти «смотрящего» было многое, но численный перевес был на стороне новичков. И неизвестно, как бы отнеслась к предстоящей разборке основная масса подследственных, то есть мужиков.

Борзых первоходов оставили в покое – по крайней мере, пока.

Первое время молодые провинциальные рэкетиры, прозванные на хате «спортсменами», особо не обращали на себя внимания. Никто из них не курил, не интересовался спиртным и наркотиками, даже не смотрел «сеансы», предпочитая им трансляции с чемпионата по боксу. Новички старались поддерживать спортивную форму: несмотря на жару, по сотне раз за день отжимались от пола, качались, упражнялись в армрестлинге. Жили они одной «семьей», и на общак, естественно, ни разу не отстегнули.

Сокамерники смотрели на них косо – особенно Хиля с тремя блатными, оставшимися в его окружении, и казалось, достаточно одной лишь искры, чтобы начался пожар…

* * *

То памятное июньское утро ничем не отличалось от тысяч подобных: уборка «хаты» шнырями, заезд баландера с тележкой, раздача хлеба…

С последнего все и началось: по тюремным законам, на одного арестанта положено полбуханки хлеба. Хлеб раздается буханками, а уж сами заключенные обычно делят его на равные части. Делается это обычно толстой ниткой – ножи в следственных изоляторах запрещены.

Так уж получилось, что Карел должен был разделить хлеб с каким-то стариком, заехавшим в сто шестьдесят восьмую три дня назад. Натянув нитку, молодой бандит разрезал буханку, небрежно сунув одну половинку соседу.

– На, жуй…

Неожиданно к Карелу подошел «смотрящий»:

– Постой, постой… Покажи-ка вторую половину…

Карел не стал противиться – он молча сунул Хиле свои полбуханки и, состроив такую гримасу, будто бы хотел плюнуть, спросил:

– А че?

Хиля взвесил обе половинки в руках, затем тщательно сравнил их – кусок Карела оказался немного больше. Неизвестно, случайно ли Карел обделил соседа или сделал это с умыслом, но уже через секунду сдержанный гул камеры прорезал хриплый бас «смотрящего»:

– Братва, крыса на хате!

– Где?

– Кто?

– Хата не потерпит крысу! – тут же откликнулись блатные из окружения Хили, и по их тону было понятно, что инцидент спровоцирован загодя.

– Братва, смотрите! У кого – у старика скрысятничал! И что?! Святое, казенную чернушку! – Хиля вызывающе высоко поднял руки с половинками хлеба.

Он хотел было что-то добавить, но не успел: удар кулака – и «смотрящий» отлетел к шконке, ударившись затылком о перекладину. И тут началось…

Первым бросился на Карела маленький, очень ловкий и юркий блатарь Адам из Звенигорода. В татуированной руке блеснул заточенный в лезвие черенок «весла», металлической ложки. Лезвие наверняка распороло бы Карелу живот, если бы бандиту не пришли на выручку товарищи. Грамотно поставленная подножка – и Адам, растянувшись на полу, сильно ударился головой о железную дверь.

«Спортсмены», воодушевленные первым успехом, пошли в наступление. Карел, подбежав к валявшемуся на полу Хиле, поднял его за волосы и принялся методично бить головой о пол. Изо рта «смотрящего» потекла тоненькая струйка крови, он что-то прохрипел, но тут же затих. Товарищ Карела, Валик Хабаровский, успешно отбивался от двух блатных, пришедших на помощь «смотрящему». Спустя минуту один, обливаясь кровью, свалился под шконку с разбитой головой, а второй, получив очень болезненный удар в солнечное сплетение, лежал рядом с парашей, сложившись пополам.

Неожиданно в коридоре послышались торопливые шаги, и в камеру ворвались коридорные вертухаи. Несколько ударов дубинками мгновенно охладили пыл беспредельщиков. Вскоре появился и офицер с красной повязкой на рукаве – корпусной. Мгновенно оценив ситуацию, он распорядился: «спортсменов», зачинщиков драки, отправить в карцер, а Хилю и его окружение – на «больничку».

Однако всем было понятно: главные события еще впереди.

Так оно и случилось. Уже вечером Хиля, который не захотел оставаться на «больничке» и вернулся на «хату» к своим обязанностям «смотрящего», получил «маляву» следующего содержания:

Добрый час, братва!

Приветствуем всех достойных Арестантов. Здоровья, Радостей и Мира Дому Нашему. Сообщили нам, что на хату вашу заехало пятеро борзых беспредельщиков, что не приняли они Наши традиции, нарушили Наши порядки, что начали драку на хате и подняли руку на «смотрящего» и братву. Мы, Воры, не допустим беспредела в Доме Нашем. Негодяи теперь все на одной хате, и хата их объявлена со знаком минус. И каждый, кто встретит этих отмороженных скотов на сборках, пересылках, этапах и зонах, пусть поломает их поганые хребты. За несправедливость ответственен каждый. Всего Вам Хорошего, Чистого и Светлого. Пусть каждому из Вас улыбнется Удача.

С уважением ко всем честным Арестантам – … – Воры Российские (ПУБЛИКУЕТСЯ С СОБЛЮДЕНИЕМ ОРФОГРАФИИ ОРИГИНАЛА. ПО ПРОСЬБЕ БРАТВЫ АВТОРЫ СНЯЛИ ПОДЛИННЫЕ ИМЕНА ВОРОВ, ПОДПИСАВШИХ ЭТО ПОСЛАНИЕ.)

Это был смертный приговор. Было понятно: после вердикта, вынесенного авторитетными ворами, «спортсмены» вряд ли доживут до суда, не говоря уже об этапе. Нет ничего страшней в ИЗ, чем «хата», объявленная «со знаком минус»; скорее всего, негодяев будут выдергивать по одному в другие камеры, где их оправдания вряд ли заинтересуют братву. Ведь приказ «ломать поганые хребты» беспредельщиков наверняка получила вся Бутырка…

Да и не только она.

* * *

– Встать! Суд идет!

Любой гражданин, заслышав такую фразу, обычно вздрагивает. И Саша Лазуткин не стал исключением.

Лазуткин сидел на жесткой деревянной скамье в металлической клетке слева от судейского стола. Двое молчаливых охранников равнодушно скользили взглядами по публике, собравшейся в зале.

На этот процесс пришли лишь самые близкие: мать, несколько пацанов со двора и, что приятно поразило, его Наташа. Это приободрило: значит, не забыла, значит, по-прежнему любит…

Судебное заседание проходило по стандартному сценарию. Обвинение, упирая на прежнюю судимость по 213-й, «хулиганской» статье с отсрочкой приговора, и на то, что подследственный не встал на путь исправления, потребовало максимального наказания. Адвокат акцентировал внимание на то, что его подзащитный не взламывал машину, что уже провел в стенах ИЗ почти четыре месяца, а также на незначительную тяжесть преступления, чистосердечное раскаяние и положительные характеристики с места жительства и места работы. Потерпевший, хозяин обворованной машины, четко подтвердил, что претензий к Александру Лазуткину не имеет и просит не наказывать этого молодого человека лишением свободы.

Мать то и дело всхлипывала, утирая платочком раскрасневшиеся глаза. Наташа, сидевшая к подследственному ближе всех, бросала на Сашу взгляды, полные любви и сочувствия.

– Суд удаляется на совещание, – устало произнесла судья и, захлопнув картонную папочку дела, удалилась с заседателями в совещательный кабинет.

Спустя пятнадцать минут она уже огласила приговор: учитывая смягчающие обстоятельства, а также незначительную тяжесть содеянного и время, проведенное под следствием в ИЗ, «определить наказанием штраф в размере трехсот минимальных размеров оплаты труда, освободив подследственного в зале суда…»

* * *

И было все: полыхающий всхлип-вскрик-вздох матери, слезы на глазах Наташи, приветственные жесты друзей, сдержанная улыбка адвоката и столбнячное оцепенение самого Лазуткина…

Спустя полчаса, после оформления необходимых бумаг, он уже стоял на людной московской улице, не веря, что это – воля.

– Ну что, Саша, не будешь больше воровать? – спросил адвокат, невысокий улыбчивый мужчина, одетый, несмотря на июньскую жару, в строгий серый костюм консервативного покроя.

– Да нет уж… Какое там воровать!

– Насмотрелся в тюрьме?

Лазуткин лишь тяжело вздохнул – так некстати теперь прозвучал этот вопрос.

Сейчас, жадно вдыхая воздух свободы, Саша меньше всего хотел вспоминать о бутырских ужасах: ни о собственных страхах в «сборке» перед заездом на «хату», ни о «понятиях», правилах поведения, внутреннюю логику которых он так до конца и не постиг, ни тем более о «спортсменах»-беспредельщиках, которые теперь парились на своей «хате с минусом», ставшей, по сути, камерой смертников.

Все эти кошмары остались в прошлом. Теперь, стоя на многолюдной московской улице, он воспринимал недавние события как нечто далекое, нереальное, произошедшее не с ним, точно серенький детектив в плохом пересказе.

– Да, считай, что нам повезло, – продолжил защитник, так и не дождавшись ответа.

– Ну, не скажите – «повезло». – Сашина мать вцепилась в локоть недавнего арестанта такой хваткой, что казалось, никакая сила не сможет оторвать ее от сына. – Бедный, с этими уголовными харями промучился…

– По сто пятьдесят шестой он мог получить от двух до шести лет, – деликатно напомнил адвокат. – Хотя… Всякий, кто хоть раз сталкивается с тюрьмой, уже связан с ней навечно…

Ни Саша, ни его мать, ни Наташа, случившаяся тут же, не поняли этих слов. А переспрашивать и уточнять их значение почему-то не хотелось.

Попрощавшись с адвокатом, троица отправилась к стоянке такси.

– Где же мы деньги-то такие возьмем? – сокрушался Лазуткин в салоне автомобиля, вспоминая о штрафе в «триста минимальных размеров оплаты труда».

– Ох, сынок, и не говори… Да и дома-то у нас недавно несчастье произошло…

– Что такое?

– Да обокрали нас, – страдальчески выдохнула мать.

– Нас обокрали? Кто обокрал? Как обокрали? – забеспокоился Саша. Материнский рассказ прозвучал кратко, но эмоционально.

Позавчера уехала к тете Вале на другой конец Москвы, в Медведково, квартиру закрыла на все замки, а когда вернулась – полный разгром, все вверх дном перевернуто, все ценное, что было, забрали, а что не забрали, так поломали да попортили…

– И что? – спросил недавний арестант, предчувствуя что-то недоброе, и от предчувствий этих у него засосало под ложечкой.

– Милиция приехала, отпечатки пальцев снимала, соседей опросила… Обещали, что будут искать. Да какое там! Мы ведь не банкиры, не бизнесмены, чтобы милицию материально заинтересовать.

– Нашли кого-нибудь? – с напряжением в голосе поинтересовался Саша.

– Да какое там! Никаких следов. Правда, две бабушки-пенсионерки у подъезда сидели, так видели вроде какого-то подозрительного типа: весь такой невысокий, плотный, с какими-то синими наколками на руках и металлическими коронками во рту. И уши у него еще такие острые, как у чертика.

Лазуткин откинулся на подголовник, смежил веки.

Неожиданно вспомнилось: «сборка» в Бутырской тюрьме, клочок лазурного апрельского неба сквозь решетку, солнечный зайчик в темном углу и собеседник: кряжистый малый с сизыми фиксами, татуированными пальцами и острыми, точно у кинематографического Мефистофеля, концами ушей…

Может быть, его тоже освободили из-под стражи в зале суда, только на несколько недель раньше?

«Вспомнишь еще не раз меня, спасибо скажешь…»

Тюрьма ФСБ Лефортово
«Вор»

Человек, сбившийся с пути разума, водворится в собрании мертвецов.

Ветхий Завет

1. Незаконное приобретение или хранение без цели сбыта наркотических средств или психотропных веществ в некрупном размере – наказывается лишением свободы на срок до трех лет.

2. Незаконное приобретение или хранение в целях сбыта, изготовление, переработка, перевозка, пересылка либо сбыт наркотических средств или психотропных веществ – наказываются лишением свободы на срок от трех до семи лет с конфискацией имущества или без таковой.

3. Деяния, предусмотренные частью второй настоящей статьи, совершенные:

а) группой лиц по предварительному сговору;

б) неоднократно;

в) в отношении наркотических средств или психотропных веществ в крупном размере, – наказываются лишением свободы на срок от пяти до десяти лет с конфискацией имущества или без таковой.

4. Деяния, предусмотренные частями второй или третьей настоящей статьи, совершенные организованной группой либо в отношении наркотических средств или психотропных веществ в особо крупном размере, – наказываются лишением свободы на срок от семи до пятнадцати лет с конфискацией имущества.

5. Нарушение правил производства, изготовления, переработки, хранения, учета, отпуска, реализации, продажи, распределения, перевозки, пересылки, приобретения, использования, ввоза, вывоза или уничтожения наркотических средств или психотропных веществ, а также веществ, инструментов или оборудования, используемых для изготовления наркотических средств или психотропных веществ, находящихся под специальным контролем, если это деяние совершено лицом, в обязанности которого входит соблюдение указанных правил, – наказывается штрафом в размере от двухсот до пятисот минимальных размеров оплаты труда или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период от двух до пяти месяцев либо лишением свободы на срок от трех лет с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок от трех лет или без такового.

Статья 228 УГОЛОВНОГО КОДЕКСА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

Знаменитый следственный изолятор ФСБ Лефортово – это не только толстые стены, не только строжайший пропускной режим и не только бдительность вертухаев. Лефортово – это многочисленные видеокамеры наружного наблюдения по периметру корпуса, это тотальный контроль абсолютно всех помещений, это семь десятков кабинетов для свиданий подследственных с адвокатами, которые, что давно уже не секрет, скрытно прослушиваются и просматриваются.

Ни следователь, ни адвокат, ни тем более вертухай, ведущий подследственного по коридору, никогда не встретят другого заключенного, ведомого на допрос или к защитнику. Так заведено еще с тех времен, когда этот СИЗО находился в ведении Следственного управления КГБ СССР.

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

Следственный изолятор Лефортово функционирует с 1880 года как тюрьма военного ведомства для нижних чинов, направляемых по приговору полковых и военно-окружных судов.

До начала XX века количество арестантов в Лефортове колебалось от 100 до 138 человек на 205 камер. Четырехэтажное К-образное здание, огражденное по периметру четырехметровой каменной стеной, создавалось на уровне достижений тюремной архитектуры Западной Европы и Америки.

От центральной площадки СИЗО радиусами отходили четыре коридора с пустыми межэтажными пролетами, с камерами в четыре яруса. В каждой камере предусматривались клозет со сливом, кран с водой для умывания и питья, газовое освещение. Имелась и тюремная церковь на 109 келий – каждый арестант мог следить за богослужением сквозь зарешеченное окошко.

С реорганизацией ОГПУ в НКВД в 1934 году Лефортовская тюрьма была передана в ведение советской политической полиции. В 1935–1937 годах Лефортовский СИЗО перестраивался и расширялся. В 1937 году в подмосковной Сухановке был открыт филиал Лефортово – Сухановская следственная тюрьма на 225 мест, получившая в народе название «Санаторий имени Л. П. Берия».

С конца двадцатых годов до середины пятидесятых в Лефортове осуществлялись массовые казни «врагов народа». Трупы хоронились в тюремном дворе.

Эксгумация массовых захоронений жертв коммунистического террора не проводилась ни разу.

В семидесятые годы в СИЗО Лефортово, ставшем главной тюрьмой Следственного управления КГБ СССР, произошел ряд изменений в содержании арестантов.

В отличие от следственных изоляторов, подчиненных МВД, условия в Лефортове выглядели более щадящими: две белые простыни, которые можно было менять в любое время, баня раз в неделю, ежедневная часовая прогулка по тюремному дворику, доброкачественная пища, отличная библиотека, возможность подписаться на любое периодическое издание СССР, отсутствие стрижки наголо, профессиональная и своевременная медицинская помощь.

Со слов известного политического деятеля, Валерии Новодворской, одной из участниц создания «Демократического Союза России», побывавшей в Лефортове в 1991 году, условия содержания в этом СИЗО «почти дошли до уровня голландской тюрьмы. Только из камер не выпускали и телевизоров не было. Но белье грязное в прачечную принимали, вещи – в химчистку, а также бесплатно выдавали белые булочки…»

После передачи тюрьмы из ведения КГБ в ведение МВД начальником СИЗО Лефортово был назначен Станислав Парез, сын бывшего начальника СИЗО Матросская Тишина Георгия Пареза.

В начале 1994 года Лефортовский СИЗО передали Генеральной прокуратуре.

В 1994 году из Лефортова бежало двое арестантов, обвинявшихся по малосрочным «бытовым» статьям – среди бела дня они, поставив к внутренней стене стремянку, перелезли наружу, на улицу Лефортовский Вал.

Арестанты были пойманы – согласно приговору суда, они получили за попытку побега от 1,5 до 2 лет лишения свободы.

По мнению МВД, этот побег спровоцировали конкуренты из ФСБ – вроде бы Лубянка хотела таким образом продемонстрировать неспособность МВД поддерживать порядок в Лефортове.

Среди именитых узников – нарком НКВД Ежов, генерал МГБ Судоплатов, начальник Главного управления Казачьих войск при Восточном министерстве Германии генерал Краснов, командир Русской освободительной армии Власов, командир Кубанского казачьего корпуса Шкуро, командир «Дикой дивизии белой армии» генерал Султан-Гирей Клыч. (Шкуро, Краснов, Власов и Клыч повешены во дворике Лефортова 17 января 1947 года.) В девяностых годах в Лефортовском СИЗО ожидали окончания следствия члены разгромленного Верховного Совета Российской Федерации А. Руцкой, Р. Хасбулатов, В. Ачалов, В. Баранников, А. Макашов и другие. Кроме того, в СИЗО Лефортово содержались: немецкий пилот-любитель М. Руст, приземлившийся на Красной площади, президент Ассоциации совместных предприятий Л. Вайнберг, бывший заместитель министра внешнеэкономических связей России А. Догаев, заместитель начальника финуправления ФАПСИ при Президенте В. Манастырецкий, профессор Высшей школы милиции МВД Е. Жигарев, бывшие следователи Генпрокуратуры, сотрудники РУОПа и МУРа, обвиняемые в коррупции, авторитетный законник М. Мильготин (он же Марчелло), бывший главный бухгалтер холдинга «Медиа-Мост» Титов, а также именующий себя писателем Э. Лимонов (он же – лидер Национал-большевистской партии России).

В 2000–2003 гг. в Лефортове содержались многочисленные участники террористических актов на Северном Кавказе. Среди наиболее известных – полевой командир Салман Радуев и участники захвата «Норд-Оста».

По свидетельствам очевидцев, во время конвоирования по коридорам ИЗ известный террорист непременно бросал вертухаям фразу: «Вас приветствует бригадный генерал Салман Радуев!»

В настоящее время СИЗО ФСБ Лефортово считается самым элитным учреждением пенитенциарной системы России.

Не в пример остальным московским СИЗО лефортовские камеры куда комфортней. Тут содержат по двое, по трое, максимум – по четыре арестанта.

В одной из таких камер с 1996 по 1997 год содержался подследственный, о котором вот уже не один десяток лет ходили легенды. Одни видели в нем символ уходящей блатной России, другие – коварного и жесткого врага, третьи – подвижника и мученика за воровскую идею, четвертые – персонофицированное воплощение зла…

Он был мудр, проницателен и, казалось, знал все и обо всех наперед. Тому, кто впервые встречал этого пожилого мужчину еще на воле, он мог показаться обыкновенным ханыгой, лишь по недоразумению оказавшимся не в дешевой пивной, а в собственном роскошном подмосковном особняке из «кремлевского» кирпича, с подземным гаражом на одиннадцать машин, крыльцом из лабрадора и люстрой за двадцать девять тысяч долларов.

Манеры его выглядели нарочито грубыми, строй речи – неграмотным, а лексическая запятая «бля» была особенно любимой в монологах.

Однако те, кто имел с ним серьезные дела, утверждали: имидж завсегдатая пролетарской пивнухи – не более чем маска, навечно приросшая к его лицу. Наверное, так удобней было маскировать свою суть – человека хитрого, умного и расчетливого.

Он был из тех, кто идет до конца. А поскольку в жизни все постоянно меняется, то в конце концов он в своем поступательном движении всегда заходил слишком далеко, оказываясь в абсолютной пустоте.

Но он знал, что могло вернуть его к действительности, – точнее, думал, что знал: наркотики. Знал и другое: рано или поздно он найдет в них свою смерть. И когда он набирал в шприц очередную дозу, в бесформенной массе старческого лица проступали, позволяя угадывать себя, черты жесткие и одновременно несчастные.

– Вот что нас губит, – часто повторял он еще на свободе, перебирая скрюченными подагрическими пальцами мозаичную россыпь «колес» или забивая папиросу с анашой. – А что еще делать? Люди ничтожные, мысли убогие, жизнь паскудная… Тем и спасаемся. На-ка, и ты дербани…

Его уважали все, кто с ним сталкивался, – и не только из-за острого ума, фантастической интуиции и огромных денег, которыми он, по слухам, ворочал. Он был едва ли не последним законником «босяцкой», «нэпманской» формации. Впрочем, даже к своему высокому званию вора относился спокойно, чтобы не сказать – равнодушно. Вот это академик, это банкир, это бизнесмен, это врач, это мент… Но обязан же быть среди них хоть один жулик! В каждой нормальной стране кто-то непременно должен работать, а кто-то – воровать. А уж тем более в России…

Однако слушая по телевизору откровения «новых русских авторитетов», мнящих себя «ворами в законе», он обычно нервно закуривал, втягивал в себя по глоточку чифиря и, зло выдыхая дым, высекал:

– Совсем, бля, подурели, на каждом углу только и слышно: «вор в законе», «вор в законе». Да настоящий жулик никогда не скажет, что он «вор в законе», это все мусора придумали. А вообще, быть жуликом – это не счастье, как думают многие, а тяжкий крест…

Впечатывал окурок в пепельницу и, шурша целлофановым пакетиком с метадоном, глухо бубнил, не поднимая взгляда на собеседника:

– Давай дербанем, а? Не хочешь? Ну и правильно, что не хочешь. Умру я через эту «дурь», увидишь, умру, а что тогда с вами со всеми станется?

И не ошибся: именно через наркотики он и нашел свою смерть в следственном изоляторе Федеральной службы безопасности Лефортово.

ИЗ ОПЕРАТИВНОЙ ИНФОРМАЦИИ ГЛАВНОГО УПРАВЛЕНИЯ ПО БОРЬБЕ С ОРГАНИЗОВАННОЙ ПРЕСТУПНОСТЬЮ Г. МОСКВЫ:

Захаров Павел Васильевич (кличка Цируль, Паша Цируль), 1939 г. р., уроженец г. Москвы, освобожден из мест лишения свободы 28 июня 1985 года. Захаров является лидером преступной группировки, которая занимается вымогательством и похищением людей с целью получения выкупа. Поддерживает контакты со многими «ворами в законе», лидерами организованных преступных группировок, совершающих тяжкие преступления на территории Московского региона.

Оказывает отрицательное влияние на криминогенную обстановку в Мытищинском районе, где проживает у сожительницы в поселке Жостово.

Захаров П. В. склонен к употреблению наркотических средств…

* * *

Павел Васильевич Захаров родился 9 марта 1939 года в Москве. Отец будущего знаменитого российского жулика, начальник цеха на одном из крупных московских заводов, был человеком небедным и влиятельным, однако по непонятной для многих причине оставался жить с семьей в деревянном бараке, в поселке с красноречивым названием «шанхай». Человеку, родившемуся и выросшему в тех трущобах, вряд ли можно рассчитывать в жизни на что-нибудь путное: миазмы общественной уборной, одной на десять семей, тошнотворные запахи позавчерашних щей, грязного белья, обгаженных лестниц и пыльных половиков должны преследовать любого «шанхайца» до конца его дней.

Атмосфера московского коммунального быта тридцатых – сороковых годов – с ежевечерними пьяными драками на танцплощадке, хмурыми похмельными пробуждениями по заводскому гудку, мелким воровством на общей кухне и крупными загулами в день получки – предопределяла жизненный путь большинства молодых обитателей поселка. И, казалось, быстро взрослеющий Паша повторит судьбу многих сверстников: первая сигарета в десять лет, первый стакан дешевой водки в двенадцать, первый «косяк» с анашой в тринадцать, первая проститутка в четырнадцать, а дальше – кражи, удачные или неудачные, следственные изоляторы, суды, пересылки, «малолетка», «взросляк» и – лагерная безвестность.

В 1947 году второклассник Павел сорвался в парке Горького с качелей и сильно ушиб голову. Сотрясение мозга странным образом повлияло на дальнейшие наклонности мальчика: спустя несколько месяцев он заметил за собой странную тягу к воровству. Это не была навязчивая идея, клептомания – скорее осознанное стремление мгновенно удовлетворить любое желание.

Первой жертвой юного вора стала собственная полуслепая бабушка. Черепно-мозговая травма никоим образом не повлияла на аналитические способности мальчика – он отлично просчитал, что родные вряд ли его заподозрят в присвоении семейной собственности. Хлебные карточки и деньги похищались из свертка, который бдительная старушка хранила под подушкой. Вороватый внук сбывал дефицитные карточки на Даниловском рынке, а деньги тратил на привычные удовольствия: конфеты, тир, мороженое, киношку, развлечения в парке Горького летом, знаменитый каток МВД – зимой. Несколько раз внук ощущал в себе нечто вроде запоздалого раскаяния, однажды он даже решил компенсировать бабушкины потери, сделав ей какой-нибудь приятный подарок, однако слепой ужас возможного разоблачения с неизбежным битьем кожаным ремнем по ягодицам оказался сильней.

Безнаказанность первого воровства вдохновляла, звала на новые подвиги и свершения. Вскоре появились подходящие друзья – уличная шпана, которой немало шастало по вокзалам и рынкам послевоенной Москвы. Как и водится у любой шпаны, у нее был свой предводитель – девятнадцатилетний прыщавый хлыщ по кличке Мурза. Несмотря на относительную молодость, Мурза выглядел в глазах Паши, да и всей «шанхайской» братвы прожженным, заматеревшим на зонах и пересылках уркаганом: он замечательно плевался сквозь зубы, с неподражаемой хрипотцой пел под гитару блатные куплеты, рассказывал захватывающие истории о воровских доблести, подвигах и славе, об извечной романтике борьбы с мусорами погаными… Богатые да жадные фраера, засевшие в благоустроенных квартирах с горячей водой и центральным отоплением на Кутузовском проспекте да Котельнической набережной, выглядели в его рассказах потенциальными «терпилами»; видимо, сказывалась подсознательная классовая ненависть люмпен-пролетария к зажравшимся буржуям.

Для Паши, как, впрочем, и для всех поселковых пацанов, рассказы Мурзы звучали откровением Заратустры. Нехитрое бытие посельчан замыкалось на единственном очаге культуры – кинотеатре с трофейными фильмами, на пивных да портерных. И все, что окружало смрадное пространство, сдавленное в дворики покосившимися прокопченными бараками, выглядело другой планетой: полной неожиданностей и потому враждебной. А стало быть, все обитатели этой планеты были потенциальными врагами…

Уже много позже, незадолго до смерти, авторитетнейший законник Цируль, вспоминая Мурзу с его героическими блатными рассказами, понимал: это был обыкновенная «шестерка», наверняка присвоивший чужие подвиги – в повествованиях о собственных геройствах Мурза лишь самоутверждался перед желторотыми пацанами.

Но скольким подросткам блатные легенды запали в душу! В том числе и ему, Павлу Захарову…

Первая кража под предводительством Мурзы прошла успешно – пацаны «подняли» несколько «углов» на толкучке. Затем последовала еще одна, также удачная, затем – еще… Неожиданно Паша открыл в себе таланты карманного вора, и вскоре его сомнительная слава распространилась куда дальше родного «шанхая». Ладони у Паши были узкие, пальцы тонкие и длинные, как у скрипача. Ежедневные тренировки доводили ловкость рук до немыслимых пределов. Сверстники, раскрыв рты, с завистью следили, что умел вытворять со своими руками даровитый «щипач» – куда там Эмилю Кио!

Обычно Паша шустрил по карманам на рынках, вокзалах и похоронах – то есть там, где собиралось немало людей. У него всегда водились деньги, и старые воры, иногда навещавшие «шанхай», относились к коллеге как к равному.

Милиция по достоинству оценила редкие способности подростка, и уже в семнадцать лет Павел получил свой первый срок, год исправработ. Общение с уркаганами окончательно отшлифовало мировоззрение молодого человека, и когда в 1958 году авторитетные паханы предложили ему тянуть срок за чужое убийство, Захаров, окончательно проникшийся блатными законами, согласился без колебаний.

А срок ему, как повторнику, накрутили немалый – «две пятилеточки». Именно столько по тем временам стоила сто вторая, «мокрая» статья.

Подвижничество Паши было принято по заслугам, и в том же 1958 году его «короновали» на законного вора. Вором он и просидел свой срок в нижнетагильском лагере. Захаров, уже ставший к тому времени Цирулем, не слишком тяготился собственным положением – он был в авторитете. Правда, авторитет честного и справедливого жулика приходилось отстаивать едва ли не каждый день: прокладывать новые «дороги» на волю, ревностно следить за соблюдением арестантских обычаев и традиций, бороться с беспределом – и ментовским, и в арестантской среде…

Естественно, оперчасть нижнетагильской зоны не оставляла молодого пахана без внимания. Захаров быстро стал завсегдатаем карцеров и ШИЗО. Над головой молодого пахана засиял нимб несгибаемого борца за справедливость.

В конце семидесятых Цируль сменил профессию карманника на более перспективную – руководителя бригады мошенников. Пальцы «щипача» потеряли былую гибкость, реакция притупилась, а работать «на прополь», когда кошелек жертвы сразу же после кражи передается подельнику, было ниже его достоинства. К тому же в 1974 году у Захарова, женившегося вторично, родилась дочь, а прибавление в семье требовало немалых затрат, которые былое ремесло не приносило. Так у магазинов «Березка» и банков Внешпосылторга появились предупредительные молодые люди с быстрыми, точными взглядами и плавными, расчетливыми движениями. Ребята эти тусовались у «точек» постоянно, предлагая всем и каждому продавать свои инвалютные рубли по необычайно высокому курсу. Лохов, желающих заработать на выгодном обмене, находилось немало: моряки торгфлота, совслужащие, работающие за рубежом, и офицеры из Группы советских войск в Германии. Арсенал мошеннических приемов молодых менял был невелик, но зато отточен до виртуозного блеска: или «заламывание» пачки чеков, или рублевые «куклы». Паша Цируль, постоянно следивший за производственным процессом, по несколько раз в день появлялся на «точках» – и для контроля, и для возможной подстраховки: уже в то время у него на крючке сидело немало сотрудников столичной милиции.

Однако даже купленные менты не уберегли Захарова от нового срока: в 1979 году, в преддверии московской Олимпиады, его и еще двух воров, выходцев из Грузии, взяли на обыкновенной квартирной краже. Во время обыска у Паши Цируля обнаружили ржавый пистолет времен Великой Отечественной войны и наркотики – и осужденный на пять лет законник отправился тянуть очередной срок.

Захаров честно отмотал «пятеру» от звонка до звонка и, освободившись в июне 1985 года, вернулся в Москву в ореоле «правильного», «босяцкого» вора.

В то время столицу было не узнать. Новые свободы, обещанные перестройкой, демократизацией и гласностью, кружили головы, пьянили, как молодое вино, и даже самые закоренелые скептики поверили в скорые перемены. В разговорной речи появились непонятные слова: «брокер», «маклер», «биржа» «кооператив» и «рэкет», и Цируль, привыкший за свою лагерную жизнь к старой фене, долгое время не мог въехать в новую.

Обстановка выглядела непривычно новой, а потому непонятной. На какой-то миг опытный вор даже растерялся, что бывало с ним крайне редко. Иногда он даже ловил себя на мысли, что чувствует себя первоходом, впервые переступившим порог «хаты».

Как жить дальше, что делать, найдется ли ему место под голубым небом свободы?

Однако ответить на эти вопросы он смог, но не сразу.

Впрочем, вскоре все разрешилось. Лидеры столичного криминалитета, памятуя о заслугах и высоком ранге Цируля, сильно «подогрели» законника. Лавэ не транжирилось понапрасну: Захаров довольно быстро развернулся, вкладывая средства в подпольный водочный бизнес.

Вскоре столицу захлестнула волна наездов на бизнес-структуры. Модное в то время заграничное словцо «рэкетир» сменилось родным, угрюмым, но до боли знакомым: «бандит». Цируль, вовремя почувствовавший веяния времени, деятельно помогал «подниматься» первым московским ОПГ – «долгопе», то есть долгопрудненской, «орешкам», то есть ореховской, «пушкам», проходившим в эмвэдэшных разработках, как пушкинско-ивантеевская. (С последними уважаемого вора связывали совместные проекты по продаже в России колумбийского кокаина.) Но особое предпочтение он отдавал коптевской братве, лидер которой, Боря Ястреб, был его закадычным другом. Москвой и Подмосковьем дело не ограничивалось. География интересов расширялась, и уже к началу девяностых Паша приобрел стойкий авторитет в Казани. С подачи Захарова «казанцы» обосновались в небольшом провинциальном Волжске, что в Марий Эл, где вскоре прописался и сам Цируль (к Волжску у него было особое отношение – это был родной город его последней жены Розы). Местные коммерсанты буквально молились на пахана – мол, когда он приезжал в Марий Эл, бандитский беспредел сразу же пресекался.

А жизнь не стояла на месте – понятие «криминал» размывалось юридически, и порой даже самые опытные юристы терялись в объяснениях, что это такое.

Начало девяностых ознаменовалось новым веянием – так называемыми «финансовыми пирамидами». Ежедневно газеты и телевидение вворачивали в мозги населения слова «МММ», «Тибет» и «Хопер-инвест»; Леня Голубков стал национальным героем, побив популярность Штирлица и Василия Ивановича с Петькой, вместе взятых. Лохи послушно и с радостью понесли свои сбережения в приемные пункты. Расчетливый Цируль сразу же понял, что может сулить «фармазонство», то есть мошенничество, раскрученное через «ящик». Он не зарывался слишком высоко – по слухам, за многими «пирамидами» стояли влиятельные кремлевские чиновники. Цирулю было достаточно сравнительно небольшой, но уже раскрученной фирмы «ВиКо», владевшей автосалонами «Мерседес» и привлекавшей деньги населения. Уже позже выяснилось, что ее владелец, Виктор Коваль, тесно связанный с Цирулем, присвоил 29 миллиардов рублей…

Широкомасштабные финансовые аферы, за которыми стоял Павел Захаров, подняли авторитет пахана на недосягаемую высоту. Однако деньги никоим образом не изменили его отношения к «понятиям». Даже став очень богатым, Цируль, памятуя о том, что он все-таки карманный вор высокого ранга, иногда выходил на образцово-показательные «утренники» – под этим милым словом уркаганы обычно подразумевают карманные кражи денег и материальных ценностей у рассеянных граждан в общественном транспорте. Братва, приглашенная то ли для освидетельствования воровской доблести, то ли для подстраховки, давилась от хохота, видя, как подзабывший свои навыки «щипач» неуклюже пристраивается к карману очередной жертвы с заточенной в лезвие монеткой.

Как и подобает авторитетному жулику, законник охотно брал на себя роль третейского судьи, охотно разрешая споры братвы – кто прав, кто не прав, что есть беспредел, а что таковым не является. Он по-прежнему свято чтил «нэпманские» традиции, по которым истинному вору нельзя иметь собственности, работать на государство, даже жениться. Огромный коттедж в Жостове, построенный из «кремлевского» кирпича, был записан на родного брата Валентина, так же как и парк из одиннадцати автомобилей. Даже последняя любовь Роза – и та числилась женой брата.

У Захарова были все основания довольствоваться и собственным положением, и новыми реалиями, благодаря которым он этого положения достиг.

Однако реалии эти имели и теневые стороны, многие из которых не удалось просчитать даже проницательному Цирулю…

* * *

Распад Союза поставил перед тогдашним криминалитетом множество вопросов, среди которых был и такой: «А что с общаком»?

Если Украина, Беларусь, республики Закавказья и Средней Азии вроде бы стали заграницей, с собственными МВД, следственными комитетами, следственными изоляторами и зонами четырех режимов, стало быть, местная братва вроде бы имеет право на собственный общак, никоим образом не связанный с московским. Но ведь экономические связи (и не только они) остались. А это означало, что централизацию общака было бы разумным сохранить, не дробя его на мелкие единицы.

По правилам старых, «нэпманских» уголовников пятидесятых – шестидесятых годов, классический «вольный» общак – это котелок с царскими червонцами, дорогими ювелирными украшениями и прочим «рыжьем», закопанный где-нибудь в деревенском погребе. Такой общак «смотрелся» «сообщаковой братвой», специально назначенной воровской сходкой, – «смотрящие» за сохранность котелка отвечали головами.

Но так было раньше, в романтические времена героев романов Овалова и Вайнеров. С середины восьмидесятых царские червонцы и золотые печатки безвозвратно вышли из моды, уступив место вечнозеленым бумажкам с портретом американского президента Франклина. А такие бумажки, как известно, куда правильней хранить не мертвым грузом, а приумножать – через коммерческие структуры вроде банков, трастовых компаний и офшорных зон где-нибудь на Кипре или в Ирландии.

И потому современные общаковые средства, как правило, крутятся через нефтяные, продуктовые и транспортные банки, набивая законные проценты. Кроме того, понятие «общероссийский общак» весьма условно; одной большой общероссийской кассы в теперешних условиях нет и быть не может. Часть средств, став уставным капиталом коммерческих банков, может крутиться где-нибудь в Екатеринбурге; другая часть – в Нью-Йорке, третья – в Сингапуре… Определенная часть налички, подконтрольной криминалитету, конечно же, хранится в Москве или в Подмосковье – на случай непредвиденных обстоятельств: массовых арестов авторитетных людей, глобального наступления на оргпреступность, необходимости быстрого подкупа должностных лиц в органах МВД и в Генпрокуратуре.

К тому же многочисленные российские оргпреступные группировки, особенно из провинции, не очень-то желают перечислять средства в Москву, чтобы «кормить дармоедов» – в провинции свои общие кассы.

Однако слово «общак», святое для каждого вора, является своего рода символом. А если так, у символа должны быть имя и фамилия, его надо время от времени демонстрировать лицом – вот он, мол, за все и отвечает…

Слово «общак» и стало ключевым на большой воровской сходке 1992 года, проходившей в Сочи – сходняк собрал небывалое количество воровских авторитетов.

К какому решению пришли уважаемые жулики, доподлинно неизвестно, но только после сочинской сходки сперва по Москве, а затем – и по изоляторам, пересылкам, централам и зонам поползли слухи: вор Паша Цируль назначен общероссийским «сообщаковым смотрящим».

Слухи эти, грамотно запущенные и в правоохранительные структуры, породили небывалый интерес к персоне Захарова. Естественно, сам Цируль не подтверждал, но и не опровергал своего нового положения.

(Версия, излагаемая авторами в дальнейшем, не в полной мере соответствует общепринятой, однако тщательное сопоставление некоторых фактов, документов, а также свидетельства людей из столичных криминальных структур позволяют предполагать именно такое развитие событий вокруг фигуры Павла Захарова и так называемого «общероссийского воровского общака».)

Уважаемый жулик согласился принять высокий статус «смотрящего общака» на удивление легко – точно так же легко тридцать четыре года назад он взял на себя чужое убийство. Захаров наверняка понимал: ему назначена роль громоотвода. И не для коллег-жуликов, уму и проницательности которых позавидовал бы самый опытный и удачливый сыщик… Воры все просчитали наперед: Цируль в авторитете, всеми уважаем и всеми любим, он не запятнал себя ни единым «косяком», и этой версии наверняка поверят. Слух о новом качестве Захарова наверняка запускался для дезинформации «компетентных органов», которые все плотней и плотней подбирались к воровской кассе.

Была, правда, одна несостыковочка: еще с семидесятых годов за Цирулем закрепилась устойчивая репутация наркомана.

Безрукий не может быть «щипачом», безногий – вором-форточником, а наркоман, систематически снедаемый «ломками», – «сообщаковым смотрящим». Покажи такому во время «ломки» шприц со спасительной дозой наркотика – вмиг все расскажет!

Удивительно, но именно с той поры в оперативных документах силовых ведомств, средствах массовой информации и даже соответствующей литературе, претендующей на документальность, муссировалась одна и та же взаимоисключающая информация.

«Вор в законе» Паша Цируль? Да, конечно, это тот самый, который «общероссийский воровской общак» контролирует. Целых сто тридцать миллионов долларов в его жостовском коттедже наличкой хранилось! (По другой версии – сто семьдесят.) Мешки с баксами ногами в тайники так и запихивали! А еще знаете, что о нем из милицейских документов известно? Он ведь который год с иглы не слезает… Наркоман-с.

Естественно, Захаров сразу же попал в поле зрения спецслужб. «Контора» куда пострашней привычных ментов. И неудивительно: деньги, какими бы они ни были, всегда конвертируются во власть. За деньги можно нанять киллера, деньги можно пустить для подкупа чиновников высокого ранга.

ИЗ МАГНИТОФОННОЙ ЗАПИСИ ЧАСТНОЙ БЕСЕДЫ С А. М., В ПРОШЛОМ – СТАРШИМ ОФИЦЕРОМ УФСБ ПО МОСКВЕ И МОСКОВСКОЙ ОБЛАСТИ:

– Лидеры организованной преступности попали в поле зрения КГБ в конце семидесятых. Первым пошел на контакт с чекистами авторитетный вор Анатолий Черкасов, известный под кличкой Черкас.

Он заслал в приемную УКГБ на Кузнецком доверенного человека, который и сообщил дежурному офицеру о том, что во время московской Олимпиады в столице якобы готовится «центровой террор». Спецы из «семерки» (СЛУЖБА НАРУЖНОГО НАБЛЮДЕНИЯ. – Авт.), естественно, отследили гонца и с помощью технических средств грамотно вышли на Черкасова. К этому времени КГБ уже установил причастность к знаменитому пожару в гостинице «Россия» вора в законе Юрия Лакобы (уголовные клички Хаджарат и Ваджакет), бойцы которого якобы подожгли отель в отместку за отобранный у пахана ипподром. Поэтому сигнал выглядел правдоподобным.

С Черкасом был установлен личный контакт. Однако вскоре он оборвался.

(…)

Для Андропова, курировавшего в то время «комитет», разработка уголовных авторитетов стала козырной картой в борьбе против щелоковского МВД. Милиция небезосновательно подозревалась в тотальной коррупции, притом на самом высоком уровне: так называемое «бриллиантовое дело» Галины Брежневой и ее любовника, оперного певца Бориса Буряце, бывшего посредником между дочерью Генсека и женой замминистра МВД, с одной стороны, и столичным криминалитетом – с другой, могло поразить кого угодно, даже видавшего виды Андропова.

(…)

Уже в 1983 году в Третьем Главке была создана структура по разведке и контрразведке в органах МВД – называлась она Управление «В». Чуть раньше в «конторе» организовали так называемую группу «Фикус», составленную из самых доверенных и опытных офицеров.

Люди из «Фикуса» аккуратно внедрялись в кавказский криминалитет, и вскоре в оперативную разработку попал грузинский вор в законе по кличке Дзе. Естественно, деятельность «Фикуса» и Управления «В» тщательно координировалась.

Андропов был человеком умным и потому понимал, что полностью преступность неискоренима. Однако ее можно и должно было регулировать привычными для КГБ рычагами: провокациями, компроматом, дискредитацией среди собственного окружения. К 1988 году на свободе остался лишь 271 вор в законе.

Основы работы с криминальным контингентом, заложенные во времена Андропова, сохранились и поныне. Так же как и богатейшая информационная база данных и, что немаловажно, агентура среди лидеров криминалитета.

Многие методические наработки используются и сейчас.

В настоящее время проблемами оргпреступности, в том числе и так называемыми ворами в законе, занимается Шестой Главк. Во многом ФСБ дублирует функции РУОПа и МУРа, однако чекисты имеют собственные оперативные разработки, собственную агентуру и, естественно, собственные интересы…

Уже потом стало известно: каждый шаг, каждый вздох Павла Васильевича Захарова тщательно фиксировался сотрудниками спецслужб. «Контора» постоянно пасла его ближайшее окружение, пробивала любых контактеров – будь то мойщик его шестисотого «мерса» на заправке, рабочий, настилающий в зале паркет, или влиятельный грузинский вор, просто приехавший к патриарху преступного мира погостить.

Жостовский коттедж пахана был нашпигован подслушивающей, подглядывающей и записывающей аппаратурой не меньше, чем в свое время – американское посольство.

А Цируль, прекрасно понимавший свою роль в этой инсценировке, по-прежнему числился для всех и каждого «смотрящим общероссийского общака». Но даже старый вор, при всей своей проницательности, не мог предположить, какие тучи сгущаются над его головой.

В 1993 году в Москве появилась еще одна правоохранительная структура – Региональное управление по борьбе с организованной преступностью, с офисом на Шабаловке. Структура эта, возглавляемая всесильным Рушайло (ныне – Секретарем Совета безопасности), уже тогда наводила на горячую столичную братву тихий ужас жесткостью методов и полной непредсказуемостью поведения оперработников при проведении операций.

Цируль, как «смотрящий общероссийского общака», сразу же попал в поле зрения Шаболовки. Неизвестно, знали в Региональном управлении по борьбе с оргпреступностью о том, что Цируль находится в разработке людей с Лубянки, или не знали, но так или иначе РУОП опередил ФСБ…

* * *

День 15 декабря 1994 года выдался пасмурным. С утра зарядил дождь вперемежку со снегом, стало темно, как вечером, и электрический свет в окнах жостовских домов расплывался в снежном мареве причудливым полупрозрачным ореолом.

Жизнь в коттедже Цируля началась как обычно. Утреннее пробуждение, звонки кентам, поездка в Москву, переговоры с нужными людьми…

Вечером Роза поставила Павлу, страдавшему хроническим бронхитом, капельницу и с двадцатилетней дочерью Захарова спустилась вниз – в гости пришла подруга. Женщины тихо и мирно беседовали о кулинарных рецептах, о столичных новостях, пересказывали друг другу столичные слухи.

Мирную идиллию разрушил звон разбиваемого стекла, и встревоженная хозяйка, сорвавшись из-за стола, заспешила к двери.

– Кто там? – растерянно спросила она.

– Региональное управление по борьбе с организованной преступностью, – послышалось из-за двери официальное. – Открывай по-быстрому!

То, что произошло спустя минуту, навсегда запомнилось обитателям и гостям коттеджа. Едва Роза Захарова открыла дверь, в комнату ворвалось несколько человек, все как один – в темно-зеленом пятнистом камуфляже, в черных масках с узкими прорезями для глаз.

Несомненно, это были бойцы с оргпреступностью.

Первый боец отработанным ударом сбил хозяйку с ног, вскинул «калашников» и пустил короткую очередь поверх голов гостей – видимо, для острастки. Заклацали короткоствольные автоматы, и топот тяжелых армейских ботинок наполнил особняк. Нападавшие действовали слаженно и профессионально: четверо побежали к окнам, четверо остались рядом с женщинами, а остальные рассыпались по коттеджу.

Женщины не могли видеть, что творится в доме – их грубо затолкали в одну из комнат. Сквозь запертые двери доносился лишь звон разбиваемой посуды вперемежку с отборной матерщиной. Вандалы из РУОПа неистовствовали сколько хотели – видимо, зрелище богатств, окружавших «смотрящего общероссийского общака», несказанно поразило их скудное воображение, и реакция была вполне понятна: бить, крушить, уничтожать все самое дорогое, самое ценное… Зажирели, суки, на народной кровушке!

Неожиданно сквозь дверь донесся срывающийся в крик голос хозяина:

– За что убиваете, гады! Что я вам сделал, пидара… – Цируль не успел закончить – послышался удар, сдавленный крик, звук падающего тела, после чего все стихло.

Роза попыталась было подняться, но рифленый ботинок мордоворота из СОБРа тут же опустился ей на шею.

– Лежи спокойно, а то и тебя сейчас… – потрогав «АКС», висевший у него на шее, собровец вздохнул. – Видимо, так хотелось выпустить в жену авторитета весь рожок, да инструкция не позволяла!

Наконец, женщинам было разрешено подняться наверх. Павла Захарова уже не было – лишь кое-где на полу темнели лужи подсыхающей крови.

– Ну что, бандиты, допрыгались? – с издевкой осведомился у Розы крепкосбитый мужчина в штатском, после чего разразился матерной бранью.

– Что тут происходит? – с трудом сдерживая себя, спросила жена авторитета.

– А то… – плюхнувшись в кресло у окна, руоповец с удовольствием вытер заляпанные грязью ботинки тяжелой шторой. – То, что тут происходит, называется задержание опасного рецидивиста Захарова. Таким, как он, не место в нашем обществе…

В тот злополучный вечер Цируля привезли в ГУВД Москвы. Захарова подняли из-под капельницы в одном нижнем белье, в последний момент разрешив накинуть плащ. Он едва стоял на ногах, и кровь, стекая с разбитого, уже подпухающего лица, капала на пол.

В кабинете Петровки старого вора обшмонали при понятых.

– А что это у тебя там в кармане звенит? – с деланым удивлением спросил руоповец и тут же вытащил из подкладки кожаного плаща пистолет «ТТ».

Видимо, изъятие этого пистолета и явилось главной целью широкомасштабной боевой операции в жостовском особняке, в ходе которой было задействовано более полусотни бойцов специального отряда быстрого реагирования, прибывших из Москвы на двенадцати автомобилях.

– Не гони волну, начальник, – с трудом ворочая языком, вымолвил задержанный. – Почему у меня дома «волыну» не нашли, а? Или в мусорне уже разучились, как людям стволы правильно подбрасывать?

После этого замечания Захарова избили еще раз – справедливый упрек был расценен как «оказание сопротивления властям». Спустя полчаса окровавленного Цируля бросили в ИВС «Петров» – до предъявления обвинения.

Найденный ствол и стал главным вещественным доказательством в уголовном деле № 110052, возбужденном по статье 218, части первой, тогдашнего УК – «Незаконное хранение огнестрельного оружия».

Московская братва, узнав об очередном ментовском беспределе, встала на уши. Харизматичному вору оперативно организовали грамотного защитника. Адвокат Московского юридического центра Игорь Мюллер направил в прокуратуру Москворецкого района ходатайство, веско аргументировав его нарушением законности со стороны РУОПа, и прокурор, к явному неудовольствию Шаболовки, дал санкцию на освобождение задержанного из-под стражи. Однако РУОП умудрился-таки отвоевать право держать старого законника за решеткой. Захарова били и на «пресс-хате», и на допросах, и в камере.

На свидание с Игорем Мюллером подследственный не пришел – в талоне вызова стояла пометка:

«Гр. Захаров П.В. не доставлен на беседу к адвокату 20.21.94 г., так как заявил, что не может самостоятельно передвигаться в связи с отказом ног». Начальник ИВС (подпись)

Единственное, что смог сделать защитник, – настоять, чтобы клиента поместили в «двадцатку», московскую больницу, один из этажей которой отведен для лечения находящихся под следствием.

Ход дальнейших событий удивил непосвященных: по непонятным для многих причинам РУОП вцепился в Захарова мертвой хваткой.

Не помогло и медицинское освидетельствование, назначенное по требованию защиты, не помогло и очередное адвокатское ходатайство к следователю и прокурору…

Городская больница № 20 горздравотдела г. Москвы

СПРАВКА № 9955

(…)

Диагноз: осколочный перелом позвонка с компрессией спинного мозга. В настоящее время содержаться в условиях СИЗО, ИВС не может.

Зав. 2-м хирургическим отделением А. Цесаниди (подпись)

ИЗ ХОДАТАЙСТВА АДВОКАТА:

С учетом всех грубейших нарушений закона, явной фальсификацией обвинения и критического состояния здоровья Захарова, резко ухудшившегося после проведения «допросов», прошу Вас решить вопрос об его немедленном освобождении из-под стражи.

На Шаболовке прекрасно понимали: по всем нормам юриспруденции прокурор не может не дать санкцию на освобождение Цируля. А потому 29 декабря произошло нечто такое, чего не припомнят ни заматеревшие на зонах, централах и пересылках воры, ни поседевшие на службе следователи прокуратуры, ни тем более дежурные врачи горбольницы № 20.

Рано утром в палату, где содержался Захаров, прибыли гориллоиды из РУОПа. Подхватив пациента под руки, они грубо поволокли его вниз, к машине. Когда сотрудники органов правопорядка ко всеобщей радости покинули этаж, запуганные врачи и медсестры, подавляя в себе естественный страх, осторожно подошли к окнам. Они видели, как правоохранители затолкали недавнего пациента в багажник и, усевшись в автомобиль, выехали с больничного двора.

Вместе с больным предусмотрительные руоповцы вывезли и его медицинскую карту.

Конечно, столичные авторитеты прекрасно понимали причину повышенного интереса руоповцев к старому жулику. Охота, организованная по всем правилам егерского искусства, имела причиной лишь одно обстоятельство: Цируль числился «смотрящим общероссийского общака», и эта информация, судя по всему, не вызывала на Шаболовке сомнений.

Захарову приходилось отрабатывать роль «громоотвода» на все сто, но самому ему от этого было ничуть не легче, чем тридцать четыре года назад, когда он повесил на себя чужое убийство.

Так начались скитания Паши Цируля по Москве тюремной. Сперва его поместили на «спец» в Бутырскую тюрьму, где он сидел вместе с другим известным законником Робинзоном Арабули по кличке Робинзон. Затем, после скандала с наркотиками, перевели на «спец» в Матросскую Тишину. И лишь после того, как уголовное дело № 110052 было передано в 4-й отдел Следственного комитета МВД РФ, патриарха уголовного мира России окончательно утвердили в следственном изоляторе ФСБ Лефортово.

Для арестанта, обвиняемого формально лишь в незаконном хранении оружия да распространении наркотиков, водворение в фээсбэшную тюрьму выглядело более чем странным.

* * *

Есть такое понятие из курса сопромата: усталость металла.

Железнодорожный мост, простоявший не один десяток лет, внезапно, безо всяких видимых причин летит в реку. Ажурная башня телецентра, выдержавшая сотни ураганов, валится под несильным ветром, словно картонная. Грозный боевой истребитель, побеждавший в самых безнадежных боях, разваливается на куски при взлете.

Нечто подобное произошло в Лефортово и с Пашей Цирулем.

Чему удивляться?! Если устает даже металл, то что говорить о живом человеке, который двадцать один год провел за колючей проволокой!

А уж если такой человек несколько месяцев подряд подвергался жесточайшей руоповской прессовке?

Если под старость у него открылся целый букет болезней, от диабета до язвы двенадцатиперстной кишки?

Если сравнительно недавно он перенес инфаркт миокарда?

Если все чаще и чаще отказывают ноги, и даже по «хате» передвигаешься исключительно на костылях?

Если к тому же он по-прежнему несет свой крест порядочного жулика, ставшего для пользы дела «громоотводом», если он продолжает числиться «смотрящим общероссийского общака»?

Как бы то ни было, но еще в Бутырке Захаров почувствовал: что-то в нем сломалось. Нет, внешне все оставалось по-прежнему: рассудок привычно анализировал ситуацию, интонации не выдавали беспокойства, а манера себя держать – внутренней скованности. Пожилой жулик никогда не боялся тюрьмы – в СИЗО он чувствовал себя не менее уверенно, чем в своем жостовском особняке. Холодные перспективы лефортовских коридоров, устланных ковровыми дорожками, снежная белизна стен следственных кабинетов, геометрически правильные перекрестья решетчатых прутьев подчас даже радовали его продуманностью, упорядоченностью и завершенностью.

Но события последних месяцев сломали внутренний стержень бесповоротно и окончательно. Цируль больше не ощущал в себе воли к жизни – того, что блатные старой закалки называли «духом».

Старый жулик честно отрабатывал роль «громоотвода», он шел до конца и, заходя в своем прямолинейном движении слишком далеко, вновь и вновь оказывался в абсолютной пустоте. Из этой пустоты уже не было возврата, но он по-прежнему пытался вернуться к действительности привычными способами – наркотиками. «Синтетика» вроде метадона, бупренорфина, тремитилфентонила, не говоря уже о привычном опии, казались ему единственным спасением.

Наркотики он начал принимать еще в Бутырке. После того как «хату» тщательно прошмонали (кроме наркотиков, оперчасть изъяла мобильный телефон и радиостанцию ALINCO), против Захарова П. В. возбудили еще одно уголовное дело, и подследственного перевели в Матросскую Тишину, на «спец».

Там все повторилось по новой. «Дурь» передавали сокамерники, кроме того, в снабжении авторитетного вора героином был обвинен один из адвокатов.

Следствие продолжало наезжать, слово «общак» все чаще и чаще фигурировало при допросах, и тогда Цируль впервые не выдержал – на волю пошла «малява», адресованная известному уголовнику Молдавану, в которой пахан распорядился ликвидировать одного из наиболее ретивых членов следственной группы.

Следователи и оперативники отреагировали мгновенно: к коллеге была приставлена круглосуточная охрана из спецназа, а в центральной прессе тут же появилось любопытное заявление, якобы написанное именитым арестантом:

Прокурору города Москвы. От Захарова Павла Васильевича.

ЗАЯВЛЕНИЕ

Прошу больше не считать меня вором в законе. Поскольку в 1958 году был коронован неправильно. С нарушением воровских законов и традиций.

Сам Захаров горячо опровергал подлинность этого заявления. Но делал он это исключительно через адвокатов, а им, по вполне понятным причинам, не давали слова в газетах, объявивших Цируля «прошляком».

Кое-кто из братвы, может быть, и поверил – сила печатного слова в России известна всем и каждому. Но, конечно, поверили далеко не все.

ИЗ МАГНИТОФОННОЙ ЗАПИСИ ЧАСТНОЙ БЕСЕДЫ С Н., ОСОБО ОПАСНЫМ РЕЦИДИВИСТОМ, РАБОТАВШИМ В 70-Х ГОДАХ В БРИГАДЕ «ЛОМЩИКОВ», ПОДКОНТРОЛЬНОЙ П. ЗАХАРОВУ

(по просьбе собеседника авторы не называют его фамилию)

– Да ты чо, какой прокурор! Я как узнал, что Паша в прошляки записался, так чуть не ох… л! Да не мог он такого написать – и все, кто его знали, тебе то же самое скажут…

(…)

Как?

Да уж ясно, как…

Ломка началась, ему баян (ШПРИЦ. – Авт.) с веществом (НАРКОТИКОМ. – Авт.) показали и лист бумаги с карандашом сунули: пиши, мол.

А может быть, и мусора без его ведома нарисовали, чтобы перед братвой офоршмачить (ДИСКРЕДИТИРОВАТЬ. – Авт.), а потом типа как шантажировать.

Вон, чичики авизо или как их там пачками подделывали. Так что, калиграфисты из мусорни Пашин почерк не могли повторить?

(ПУБЛИКУЕТСЯ С СОБЛЮДЕНИЕМ РЕЧЕВЫХ ОСОБЕННОСТЕЙ СОБЕСЕДНИКА.)

Пребывание в лефортовской тюрьме стало в биографии Цируля самой черной страницей. И не только потому, что в фээсбэшном СИЗО не было «тусовки», общения пусть даже заочного: посредством «Фан Фаныча» (перестукивания по трубам), перекрикивания, бесед на самой «хате». Путь для наркотиков в этот следственный изолятор был полностью перекрыт, и Захаров, зашедший в своем прямолинейном движении слишком далеко, неожиданно ощутил себя словно парящим в пространстве – как человек, сорвавшийся в пропасть.

А ощутив себя таковым, понял: это конец.

Правда, он еще пытался что-то изменить, он еще думал о тех, кто остался на воле.

В доме, расположенном неподалеку от захаровского коттеджа, братва хранила целый склад оружия: огнемет «Шмель», один автомат Калашникова и два «кипариса», ящик ручных гранат. Сразу же после ареста пахана один из его приближенных вывез все это в неизвестном направлении. Захаров узнал об этом еще в Бутырке, а узнав, отправил на волю грозную «маляву»:

Какое имел право брать железки без спроса? Когда я тебе велел без спроса брать эти сурьезные вещи, а? А потом люди должны думать, что ты испачкал их вафлей?

(ЭТА И ВСЕ ПОСЛЕДУЮЩИЕ «МАЛЯВЫ» ПАВЛА ЗАХАРОВА ПУБЛИКУЮТСЯ С СОБЛЮДЕНИЕМ ОРФОГРАФИИ, ПУНКТУАЦИИ И СИНТАКСИСА ОРИГИНАЛА. – Авт.)

Правда, в какой-то момент забрезжила надежда. С воли сообщали, что за пахана хлопочут, что будто бы какие-то влиятельные чиновники обещают освободить арестанта под подписку о невыезде за взятку в сто пятьдесят тысяч долларов. В очередной «маляве» арестант сообщал:

Они эти мусора здесь богу молятся и рады, чтоб увидеть твоего Василича, что б потом сказать я мол самого Пашу видел. А ты дай лавэ, необыщут. Да меня и так не один х… недотронется и не додумается обшмонать.

Пистолет «ТТ», «найденный» при обыске на Петровке, предполагалось взвалить на Игоря Кутьина – телохранителя и порученца Захарова. Верной жене Розе ушла такая инструкция:

… надо срочно послать Игорька в прокуратуру, но обязательно с адвокатом и пусть грузится. Пусть скажет что «ТТ» он купил на рынке на Дмитровском шоссе у молодых ребят за 500, а купил после того, как в доме взорвали взрывчатку.

Далее на четырех страницах подробно описывалось, как должен «грузиться» телохранитель: перечислялись люди, которые действительно видели «ТТ» у Кутьина, давались рекомендации, как себя вести…

Но вскоре до Паши дошло очевидное: его пребывание за решеткой было выгодно всем. И следственному комитету, который продолжал деятельно раскручивать «смотрящего „общероссийского воровского общака“». И РУОПу, которому старый жулик доставил столько головной боли. И столичным беспредельщикам, руки которых после водворения Цируля на тюремные шконки оказались развязанными. И, естественно, тем, кто сделал его в глазах криминального и ментовского мира «смотрящим». И даже шакалам из оперчасти – видимо, менты, решив обобрать богатенького арестанта до последнего, заряжали за свои тайные услуги столь фантастические цены, от которых даже авторитетный вор пришел в ужас…

За посредничество в передаче подследственному рации и мобильного телефона некий майор сперва зарядил десять тысяч долларов. По мнению арестанта, тариф на такую услугу не превышал тысячи, однако уже через два дня алчный милиционер переиграл условия: теперь он хотел тридцать тысяч долларов и новый автомобиль «БМВ». Жулика душило негодование – в очередной «маляве» он написал Розе:

Хоть рубль дашь без меня, я отрублу тебе руки. Я е…л свою свободу. Мама, я заклинаю тебя и твое здоровье, скажи, непослушают убью всех.

Твой П.

А черный омут безумия уже захлестывал Цируля с головой – крутил, вертел в кипящем жерле воронки, бросая из стороны в сторону. Он уже с трудом понимал, где он находится и почему его, старого уважаемого человека, так долго не выпускают на свежий воздух.

Он стал агрессивен и зол. Он поменял восемнадцать адвокатов. Как правило, защитники не держались у него больше нескольких недель: Цируль подозревал, что все они переодетые адвокатами мусора. Он бросался на вертухаев, обзывая охранников самыми нехорошими словами, но те лишь понимающе крутили пальцем у виска – мол, старый псих, что с него взять…

В один из редких моментов просветления арестант с удивлением узнал, что в камере напротив содержится Алексей Ильюшенко – бывший и. о. Генерального прокурора, обвиняемый в коррупции. Редкое соседство с опальным чиновником, пользующимся у блатных куда горшей репутацией, чем даже «главмусор», министр внутренних дел, необычайно воодушевило именитого вора в законе. Каждый день он подходил к двери и, сложив руки рупором, посылал соседу замысловатые матерные приветствия и пожелания. Перспективы, предрекаемые бывшему и. о. Генпрокурора, были настолько ужасны, что тот и не думал отвечать.

* * *

Павел Васильевич Захаров умирал долго и мучительно. Умирал он в полном рассудке, и это было страшней всего. В одной из последних «маляв» он вспоминал уже покойных друзей – законников Рафаила Багдасаряна, Николая Сатина и, предчувствуя свою смерть, писал на волю:

Клянусь, нехватает даже никаких нервов, вспомнил Рафика Сво, Бархошку, видно моя очередь настала…

О последних лефортовских днях Цируля известно мало. Рассказывают, что незадолго до смерти он признался на одном из допросов:

– Я вот часто свою бабушку вспоминаю, у которой в бараке хлебные карточки таскал. Негодяем я был, вот что. Так что поделом мне. В жизни-то все засчитывается, все помнится: у господа бога своя двойная бухгалтерия есть… Пацаненком сопливым крылья у бабочки оторвешь – и это тебе вспомнится и зачтется…

Законный вор Павел Васильевич Захаров скончался 22 января 1997 года в одиночной камере следственного изолятора ФСБ Лефортово. Он до конца пронес свой нелегкий крест честного жулика, до конца сыграл роль якобы «смотрящего» «общероссийского воровского общака», которого, собственно, никогда и не было.

* * *

Но история на этом не заканчивается: уже к концу 1997 года большинство постоянных контактеров Павла Захарова было арестовано. Все они очутились в столичных тюрьмах. Так, например, Роза Захарова оказалась в женском корпусе Бутырского следственного изолятора, в одной камере с поэтессой Алиной Витухновской, также обвиняемой по «наркоманской» статье. По слухам, поэтесса целых полгода развлекала своими стихами сокамерницу Розу, сразу оказавшуюся «в авторитете».

Уже после смерти Цируля в Кунцевском суде столицы начался процесс по обвинению в незаконных сделках с наркотиками Розы Захаровой, Константина Магарцова, Руслана Мурзина, а также дважды судимого Таги Хуриева и неоднократно судимого Валерия Шишканова, более известного в криминальных сферах как Шишкан (не путать с Шишканом Раменским).

«Паровозом», то есть главным обвиняемым, шел Таги Хуриев – азербайджанец московского происхождения. Согласно оперативным данным МВД, Шишкан также употреблял наркотики, но покупал их главным образом для «подогрева» многочисленных сибирских ИТУ.

В ходе судебного процесса были предоставлены отчеты прослушивания телефонов, рапорты «наружки» и многие другие любопытные документы.

Подсудимые или признавали свою вину частично, или полностью отрицали ее.

«Судят нас всех из-за Захарова, – утверждал Валерий Шишканов, – которому надо было приписать что-нибудь посерьезней пистолета».

«На ваш суд наверняка кто-то давит, – вторила ему супруга покойного. – Мне и Паша так говорил…»

Несмотря на то что некоторые пункты обвинения были признаны недоказанными, суд признал виновными всех четверых.

Таги Хуриев получил шесть лет, Роза Захарова и Валерий Шишканов – по пять с половиной, а остальные – по пять лет лишения свободы.

Очевидцы, присутствовавшие в зале суда, единогласно утверждали, что словосочетание «воровской общак», «смотрящим» которого якобы числился покойный Павел Васильевич Захаров, в ходе судебного разбирательства не произносилось ни разу.

Правда, согласно милицейской информации, еще 16 декабря 1994 года, то есть на следующий день после штурма захаровского особняка силами СОБРа, в Жостово приехало несколько десятков иномарок. По словам Валентина, брата покойного пахана, визитеры якобы заперли его в туалете, и через два часа, загрузив в багажники какие-то вещи, укатили, оставив лишь ключи от автопарка да случайно позабытую коллекцию старинных монет.

И действительно: во время очередного осмотра виллы, проводимого с использованием спецоборудования, под полом первого этажа было обнаружено несколько небольших тайников и два подземных хода, ведущих во двор.

Впрочем, тайные подземные ходы встречаются во многих подмосковных коттеджах, принадлежащих уголовным авторитетам, и связывать те, что обнаружены в захаровском коттедже, с последующим визитом бандитских иномарок за «всероссийским общаком» может лишь человек с очень богатым воображением. К тому же остается непонятным: почему ни руоповцы, проводившие операцию по захвату Захарова, ни фээсбэшники, следившие за Цирулем как минимум с 1992 года, не узнали о них раньше?

Как бы то ни было, но со смертью в Лефортове «сообщакового смотрящего» понятие «общероссийский воровской общак» практически исчезло из лексикона силовых структур, окончательно перекочевав на страницы детективной литературы.