Kitabı oxu: «Комфорт проживания и самосотворение»

Şrift:

Принявшим в моем поколении Христа

посвящается…


Это – вторая книга, и теперь в рассказанном вообще нет хронологии, зато есть противоречия и часты повторения, но на это есть причины непреодолимой силы, и поэтому не извиняюсь.

В. Горелов

Ты дан мне в спутники, любви залог немой,

И страннику в тебе пример не бесполезный:

Да, я не изменюсь и буду тверд душой,

Как ты, как ты, мой друг железный.

«Кинжал», М. Лермонтов

1838 г.

Часть I
Волки и халява

Он не любил по утрам умываться, и посему эту процедуру переносил мученически. Растянуто считал до трех и, набрав в ладони воды из никелированного крана, окунал лицо в прохладу, разгоняя остатки ночных ощущений и мутные призраки снов. А те преследовали его каждую ночь, особенно теперь, в рано наступившей, но дождливой и злобной осени. В мозгу все время копошились чудные картины совсем не его жизни. В сегодняшней ночи он, по-старчески шаркая ногами, бродил среди бесконечного множества высоких колонн, украшенных бюстами, вероятно, великих людей. А снизу подробности разглядеть никак было нельзя, но бюстов было очень много: с бородами, усами, в венках и коронах. Колонны и бюсты были серые, а звуки вокруг какие-то каркающие и хрюкающие. Откуда-то еще появился резкий запах, который его и пробудил. На соседнюю подушку пробрался кошак, он и озонировал. Что это за видения, и какие события сулят, понять было не дано.

Кот был приблудный, как и Азалѝя1, которая прожила у него почти три дня. Как-то ей все было не так, как-то все на нее действовало аллергически, вчера вот и ушла, а кошака оставила. У того не было ни породы, ни имени. У Азалѝи была порода, явно состряпанная из огромного самомнения в отношении своей персоны. Чего не отнимешь, так это внешности, она была, как и умение ее показать. Все в ней было сексуально и притягивало: и ярко-рыжие волосы, которые костром светились и жарили изнутри, и желтые глаза, которые, как ухоженное золото, искрились демоническим светом. Ко всему этому – абсолютно симметричные большие шары грудей и круглый зад, из которого росли точеные ноги, всегда оголенные донельзя. Любимым ее слоганом была любовь, слово не очень привычное и не совсем, к тому же, разрешенное, но она использовала его в любых созвучиях, порой даже не очень в лад и не вовремя.

Он сладко потянулся, зеркало над мойкой, чуть по-утреннему припотевшее, отражало лицо мужчины, неизвестно каких, но, наверное, средних лет. Глаза были чуть навыкате, а сверху прикрыты широкими взлохмаченными бровями с еле заметными седыми клочками. Густые, не черные, скорее – темные, волосы обрамляли лоб и обрезались косыми линиями на висках. За неприкрытой дверью кот когтями драл свой угол, явно вымогая утреннюю пайку своих вонючих консервов. Правда, он ни разу не видел, чтобы тот ту пайку ел, но всегда тарелка через какое-то время оказывалась чистой и явно вылизанной. Утренний моцион, по традиции, заканчивался на унитазе с новостной лентой телефона. Звали мужчину Всесла̀в, для всех просто Сла̀в. Он достал из ящика консервную банку с кошачьим кормом, но тот отстранился и с диким прищуром стал смотреть на подателя сих благ. Сла̀в чертыхнулся, на что кот аж подпрыгнул, взбодрил ладонью волосы и босой, в трусах, побрел на кухню. На кухне было мило, но грязно: стол был перегружен объедками, что он заказывал на ужин. За тем ужином вчера и состоялись финальные дебаты с рыжей Азалѝей. Она долго пыталась ему объяснять, что же такое любовь, но, похоже, и сама о том имела очень скудное представление, потому, наверное, Сла̀в ничего и не понял. Кончилось все тем, что она, сделав окончательный вывод, что у него нет к ней этого самого чувства, уехала на такси в ночь, верно, туда, где он ее и нашел.

Тогда он приблудился туда со своим хорошим дружком, в подпитии и веселье. Осенью, по прохладе, водка хорошо налаживала организм, пили без похмелья, каждый день, начинали прямо с утра и под горячее. В тот день, за таким завтраком, хороший дружок взалкал, захотел молодую, хрупкую и был прямо взвинчен и озабочен этим вопросом. Он очень возжелал, но это было просто в исполнении. Такой досуг был круглые сутки доступен и всегда ждал своих клиентов. Он проходил в местах, которые почему-то в массах именовались «апартаменты». Это была простая квартира на нижнем этаже дома, куда привозили шлюх для удовлетворения насущных потребностей всех, кто их имел. Меблированные те квартиры были на один манер с главным предметом – обтянутыми дерматином диванами приличной ширины, которые, как правило, покоились на кирпичах или на б/у автопокрышках, когда-то давно затертых и забитых на ухабах. Называлось это «сексодром». А главной фигурой при этом «дроме» была диспетчер-учетчик, апартаментщица. Это, как правило, была стареющая, много повидавшая в миру и не чуждая того же самого ремесла барышня. Апартаментщица творила сервис, по требованию собирая с огромного количества проститутских фирм делегатов обоих полов, ищущих водки, еды и секса. В тех местах цвели специфические ароматы, случись там провести ночь, одежду надо было или выкидывать, или замачивать в хлорке. Озонировало все: от диванов до стен, пропитанных куревом и нескончаемой похотью, и той похоти испражнениями. Под те запахи апартаментщицы, совести никогда не имевшие, лазили по карманам у прибитых водкой клиентов. Соседи, особенно ближние, конечно, были недовольны бурными возлияниями и эротическими карнавалами. Они жаловались, но вулкан ведь не зальешь из пожарного шланга. Власть просто остро нуждалась в таких местах народно-массового отдыха для обеспечения спокойного течения сытой и радостной жизни того же народа. Апартаментщицы все были информаторами, подглядывали, подслушивали и записывали, за что и получали от властей жалованье. Так тоже обеспечивался комфорт проживания.

Нагруженные двумя мешками с водкой и мясными закусками, товарищи двинулись к Петровнѐ, прославленному на районе профессору в организации досуга приблудившихся. Петровна̀ встретила их радушно, но в сомнениях. Дело в том, что она боялась водки, а Сла̀в, будучи в гостях, всегда ее искушал, двигая к ней рюмку. Но, если уж она искушалась, то была словоохотлива и по-своему интересна. Рассказывала много занимательного из своих бесконечных практик на горбах страстей. Вот и сегодня, через силу и с глубоким отвращением замахнув уже пятую, она горестно начала жаловаться на скупых гостей и простыни в говне. Во всей длинной речи благотворительцы главным было «чаевые». Очень уж это слово, неизвестно как прилипшее, в ее исполнении было очень благозвучно и музыкально. Но были чаевые или нет, при первой возможности Петровна̀ ныряла по карманам у уснувших или улегшихся гостей. Но много не брала, всегда только отщипывала, дорожа репутацией фирмы. Красть не было грешно, а было умением жить и большой добродетелью.

В прихожей совсем мало света, сумрачно. Хотя за окном день-деньской, время еще чуть обеденное, но в вечном непроглядном тумане светило никогда и не проглядывало, а по нему особо никто и не скучал. Привезли первую партию чаровниц, они стояли в прихожей вдоль стенки, в боевой раскраске, с явным намерением присоединиться к водке и кровяным колбаскам. Товарищ Сла̀ва, имея большой рост и могучую фигуру, в страстном желании употребить молодую и хрупкую рванулся в сумрак прихожей. Там он кого-то сгреб и в соседнюю комнату отвалил, они же остались с Петровно̀й, налили и занюхали. Прогавкал телефон, Петровна̀ ушла на кухню и вернулась, загадочно щурясь, объявила о хорошей новости: появилась новая девочка, просто звезда, с новой партией привезут, но тут же добавила, что только для него старается. У Сла̀ва с ней были особо доверительные отношения, он ее как-то поймал за руку, а рука та была в его кармане. Он не стал журить и озвучивать, но с тех пор Петровна̀ для него всегда старалась наковырять что-нибудь лучшее в ассортименте. Выпили за хорошую новость. Петровна̀ дожевывала хрящ, когда в дверь позвонили. Барышень было, наверное, шесть. Ту звезду было видно сразу, из полумрака отчетливо вырисовывалась фигура в очень мини-юбке и горящие глаза, что казалось, поедали весь окружающий рельеф. А локоны волос, как оголенную медь, не мог приглушить никакой сумрак в закоулках полудня. Это и была Азалѝя. Она уселась за низкий столик напротив, а сутенер-водитель, получив деньги, уехал. Гостья ни от водки, ни от закуски не отказалась. Она приподнялась из-за стола, снимая курточку, при этом ее волосы упали на круглый зад и раскатились по майке, чуть прикрывавшей здоровенные груди, которые ореолами просвечивались сквозь паутинку ткани. Достаточно уже пьяные мозги Сла̀ва были совсем одурманены. А цветочек вела себя очень свободно, сверкала желтыми глазами, болтала и улыбалась, похоже, сама для себя, не забывая менять верхнюю ногу на нижнюю. При этом внизу она совсем заголялась, убивая последние искры разума у Сла̀ва. Вот он и решил забрать ее домой, на чистые простыни и полотенца. Петровна̀ подхрапывала на кухне, Азалѝя прямо ногтями ковыряла кровяную колбасу и эротично облизывала. И тут за стол присел кто-то, налил себе водки не в рюмку, а в стакан, и двумя глотками опорожнил, при этом беззубо улыбаясь. Этим кем-то была еще лет так десять назад бабушка – из тех, кто сзади пионерка, а только спереди пенсионерка, явно подружайка Петровны̀. Но все оказалось гораздо сложнее и трагичнее. В проем кают-компании протиснулся большой товарищ Сла̀ва, он был с голым торсом, растирался полотенцем и был явно в хорошем тонусе самца-победителя. Присев напротив субтильной бабушки, он взял своей большой рукой бутылку, и утробно гудя себе под нос, налил. Подняв рюмку, доброжелательно поинтересовался:

– Женщина, а вы кто? – темно было не только в прихожей, в комнате свиданий окна тоже были в светомаскировке. Бабушка укоризненно заметила, что совсем и не навязывалась ему, а то как получать удовольствие, то он о-го-го, а как налить, так он не о-го-го. Его большой товарищ, поняв, что за тело с ним было в реальности, побледнел и затих, как перед инфарктом. Потом покраснел, и было реальное ощущение, что он выбьет той последние неровные зубы. Но этого не случилось, за бабушкой приехали. Еще и Азалѝя плесканула по теме, какие разные предпочтения у мужчин. Товарищ что-то бубнил, вроде как бредил, мелко хихикал, пару раз глотнул прямо из горла и впал в медитацию. При этом он продолжал шевелить губами и почесываться, как бы отгоняя насекомых. Водка била, била и добила.

Очнувшись ночью, Сла̀в нащупал рядом ляжки Азалѝи, а уже к обеду та переехала, притащив кота без имени и ящик с консервами. А третьего дня ушла, не найдя в этом доме любви.

***

Коммунизм наступил как-то сразу, энергию начали добывать не из-под земли, а из-под неба. Она была совсем дармовая, и все сразу обнулили. И жизнь, которая всегда была борьбой за пропитание, стала жизнью в сытой радости и удовольствиях. Но бесплатным ничего не было, все продавалось и покупалось. И деньги тоже были, но не у всех в равных количествах. И скоро случился гигантский прорыв в науках, практиках, во всем. То, о чем так долго спорили и мечтали, – свершилось. Был создан искусственный разум. Он был очень разумным и, к тому же, правильным и твердым. Он был призван управлять. Выборы прошли при полной явке и всеобщей поддержке. Общество становилось самым демократичным в истории. В помощь искусственному разуму и народ правит. У того разума не было имени, но он присутствовал всегда и во всем был участником. Он никогда не уставал, не ошибался, был точным в формулировках и крайне обходительным в общении. Искусственный разум выдвинул сенсационную гипотезу, которую потом доказал окончательно и безапелляционно – что Бога нет и не было. Что нет ни покаяния, ни Страшного Суда, ни воскрешения. Тут же в Конституции вымарали слово Бог, а где не смогли вымарать, там переписали с маленькой буквы. Христа отменили законодательно, в правовом порядке и аргументировано. Депутаты от народа проголосовали единогласно. Крестное знамение и многое другое стало преступлением. Те, кто остался с Христом и вовремя не спрятался, были объявлены врагами общества, и под улюлюканье толпы заклеймены средствами массовой информации, были отправлены неизвестно куда и, конечно, без права переписки и перезвона. Церковную утварь стащили на помойки, а церковники пошли чиновниками в услужение к новой народной власти. Кресты посрывали, разрушили звонницы. Храмы же закрасили в черный-черный цвет, и звались они теперь Абассами (каменными чудовищами). Но, как известно, человеческие пороки и злонамеренности в один день не исчезают, и борьба с ними к сегодняшнему дню была в активной фазе. Люди жаловались, это была их главная гражданская обязанность, а если кто пропускал и не был активен в этом деле, а значит, не разделял мнения народа, наказывался материально. А особо злостные нарушители тоже выселялись туда, не знаю куда. Миллионы этих жалоб текли прямо в искусственный разум управления и помогали тому справедливо и беспристрастно выполнять его трудную, но почетную работу.

Дел у Сла̀ва, как обычно, не было. Он вышел на улицу; как всегда, стоял туман, настроение на свежем воздухе, как обычно, улучшилось, и он пошел выполнять свой гражданский долг. Это было рядом. Сначала он хотел отжаловаться на Азалѝю, которая, как ему казалось, уходя, прихватила его фарфоровую чайную пару, но передумал. Был другой вариант: вчера в общественном транспорте какой-то пьяный тип плюнул на него, а потом гадко хихикал и загибал пальцы в разные фигуры. Надо было пожаловаться на общественный транспорт. В бюро жалоб размером со средний стадион одновременно работало сто диктофонов, и каждый пришедший излагал свои претензии. Граждане были активны и ответственны. Все желали гармонии, очередности и порядка во всем. Понятия комфорта и предсказуемости человеческой жизни теперь стали созвучны. Все жили на пособия, но могли, по желанию, и работать. Вообще, правитель создал и внедрил целые системы и подходы, как можно было деньги заиметь. Даже то, что нельзя было ни отдать, ни подарить, теперь продавалось, и такого товара было много. Схема была проста и гениальна. А Сла̀в жил на общепроходное пособие, бизнеса не имел, не работал, особо не шиковал, но и не нуждался. Отжаловался быстро, но как-то сегодня пресно, без изюминки. Кому же знать, что прежде, чем тот плюнул, Сла̀в сам ему на ногу нарочно наступил, побольнее. Что касается Азалѝи, он, верно, сам пьяный и подарил ту чайную пару, о чем, конечно, сейчас жалел. А если Бога нет, то кому нужны эти маленькие тайны? Важно выполнять требования общества и жаловаться ежедневно. Ночной сон не выходил из головы, в ушах стояло карканье и хрюканье, назойливо захотелось водки.

***

У нынешнего правителя не было ни любимчиков, ни фаворитов, ни, конечно, наложниц. Потому все структуры исполнительной власти были выстроены так, что он в любой момент мог, заглянув им в карманы и в закрома, все пересчитать до последней мелочи. По той же причине государственная служба стала не очень престижной, в поклонах и лести новый правитель не нуждался. Мундиры, звания и звучные названия должностей упростили. Разве что спецслужбы остались без такого сильного пригляда, будучи гвардией выявления и наказания врагов и им сочувствующих. В своей главной части доктрины правления искусственный разум был категоричен в том, что передаст свои полномочия человеку, который родится в сегодняшнем обществе, и этот день передачи станет величайшим событием всех живущих. Вот такой он – комфорт проживания.

Сла̀в сидел на скамейке в ожидании пригласившего его на встречу человека. Прямо за спиной притаился обезглавленный черный Абасс. Люди вокруг двигались, подгоняемые осенней прохладой. Откуда-то сбоку подошел волк – здоровенный, с рыжими запалами на боках. Он сел напротив, глаза у него были желтые, как у Азалѝи, волчьи, а ухмылка какая-то холуйская. Сла̀в сходил к одному из мини-маркетов, что располагались через каждые пятьдесят метров, и в которых продавалось все. Он купил кусок сырого мяса, там думали, верно, он сам его съест, и приложили салфеточку, чтобы утереться. Он вернулся на скамейку, волк так и сидел, не то в ожидании, не то в отупении. Сла̀в протянул ему мясо, тот, опять же, по-холуйски ухмыльнувшись, отказался. Он бросил мясо на землю, волк с минуту еще принюхивался, потом, взяв кусок в огромную пасть, затрусил за угол. Всем было известно, что волков одомашнили. Правитель творил чудеса: из самого лютого врага он сделал не только животное укрощенное, но даже просто в человека влюбленное. Их было много, и размеры их поражали. Правитель создал ген человеколюбия и опробовал его на лютом волке. А как получилось, каждый и сам мог видеть. Вчерашние звери не знали, как угодить и услужить человеку. Эволюция уверенно и быстро двигалась к всеобщему господству людей и благоденствию. Об этом все писали, снимали кино и ставили спектакли.

Пригласивший явился с опозданием. Возраста он был старше среднего, неулыбчив, и как-то не по-человечески конкретен. Сла̀ву предлагали работу – перегнать машину известной марки на юг. Ничего нового в такой работе для него не было, он давно промышлял этим ремеслом и слыл за профи. Смутил груз в машине – как человек его описывал, это был ящик в тридцать килограмм. В перегоны ходили, как правило, без груза, это было одно из условий. А так ты из перегонщика превращался в перевозчика, что было не одно и то же. Но машина была хорошая, ответственности за этот ящик не требовали, оплату за этот ящик предложили хорошую. Сла̀в согласился. Днями машину подгонят по адресу, а откуда тот был известен, Сла̀в не понял.

***

На улице стало еще прохладнее, надо было куда-то прятаться на сегодня. В голову назойливо залипала рюмка водки с холодным языком на закуску. Нужны были собутыльники для собутыливания. Опять приперся волк, волоча тот же кусок мяса, положил его у ног Сла̀ва, подобострастно ухмыльнулся и уселся на собственный хвост. Волки давно сожрали всех собак и нощно охотились за кошками. Обитали они преимущественно в районах, прилегающих к Абассам. Волк остался сидеть у куска мяса, а Сла̀в пошел в ближайшее кафе, устроился в удобном кресле и заказал-таки, о чем мечтал. Водка была везде, всегда и одной марки, и называлась «Прелюдия». Очень она была вкусна, и одной рюмки, конечно, не хватило. По звонку примчался добрый приятель Вовчѝк, он был лыс, хитер, говорлив, дерзок и охоч до всяких утех и приключений. Теперь мало кто работал, а он работал – в цирке глотал огонь и шпаги: нравилось ему восхищать народ. При своей деятельной натуре он не мог усидеть на месте и просто так вкушать блага идеального правления. Всегда стремился быть в женском обществе, и, надо сказать, его там ценили. Постепенно подогреваясь водочкой, приятели оформляли свое дальнейшее времяпровождение, и, конечно же, в красивом обществе. Таких мест и вариантов было множество, как и распивочных и трапезных. Он рассказал про мясо, которое волк со скотской покорностью проигнорировал, а Вовчѝк откуда-то знал, что волки такие куски таскали и складывали в одну кучу. Странно, но то мясо не тухло и не сохло, и, как в магазинах, было всегда свежее. Сла̀в глянул себе в тарелку: кусок рульки в пряной заливке, наполовину съеденный, был просто очарователен, а глубже думать не хотелось.

С пьянством теперь все было устроено по высшему разряду: на всех углах стояли кабинки, зашел туда, нажал кнопку – и сразу трезвый. На шкале набрал, на сколько в завязке, и точно раньше не упробуешь. Но трезветь народ не рвался. К вечеру все поголовно набирались, но у кабинок трезвости очередей не было. А им стало совсем хорошо, и уже хотелось куда-нибудь в жаркие объятия. Друг Вовчѝк пообещал забрать кота, а Сла̀в-то знал, что тот мигом скормит его волкам, да и хрен с ним. Поехали продолжать в клуб, тот вроде как был ночной, но никогда не закрывался. Народу было много, кругом танцевали голые в прозрачных трусиках женщины, разогревали что надо. В приват-кабинах было продолжение, недорого, но смачно и по полной программе. А потом опять водка и мясные копчености, и опять прет, и опять железная потенция. Вовчѝк подплясывал у бедер исполнительницы ритуально-эротического танца, тыкаясь ей в сиськи лысой головой. Она была, пожалуй, самой крупной тут барышней, а Вовчѝк, любитель приключений, в силу своего небольшого роста любил все крупное. Она явно ему симпатизировала и была за продолжение банкета. А Сла̀в, будучи уже в приличном подпитии, поехал домой; в дорожку надо было собираться, а перед тем хотелось выспаться. Кота он твердо решил не отдавать, пусть живет пока.

***

Иерусалимский еврей – сапожник Агасфер, он же «вечный жид» – скитался по свету в поисках человека, несущего Крест на свою собственную казнь. Бродяжничая по свету, он попал в лапы Сатаны и был искушен тем, что второе пришествие неизвестно, когда случится, а если он присягнет, то не будет ходить больной и оборванный по всему свету и побираться. Агасфер тогда еще не понимал меру своего греха и пошел в услужение, будучи в полной уверенности, что во втором пришествии он будет Христом проклят и все равно окажется в аду, во власти Сатаны. Теперь он, служа 2000 лет зверю, все же оставался человеком. В том была великая сила Христа, который повелел ждать его возвращения. К чему бы Агасфера Сатана ни принуждал, изменить его сущность он не мог. Агасфер ждал того дня и, однажды оттолкнув, теперь надеялся на милость, о которой он и стал думать в последнее время, за свою жизнь узрев много прощенных, ибо пути Господни неведомы, а милость его не знает границ. Достигая каждый раз возраста ста лет, он вновь оборачивался в тот возраст, что у него был тем апрельским днем, когда он увидел рядом с собой окровавленное пытками и терновыми иглами лицо Иисуса из Назарета. Сатана присматривал за Агасфером, который ходил по миру и оставлял после себя хулителей Христа и безверных. С подачи Сатаны он создавал церкви, секты, магов и пророков и на тех путях достиг известных свершений.

Когда прошло восемнадцать столетий, ровно в полночь на мосту через реку Дебет ему явился сам Астарот, великий герцог, хранитель сокровищ ада, и передал приказ завести двух сыновей от двух замужних женщин, с разницей в год. А расстояние между житием их должно быть кратно двенадцати и десяти. И обернулся Агасфер волхователем, и пришла к нему в Черную крепость замужняя женщина, верующая в колдовство и магию, и родится у нее мальчик, которого нарекут именем Убивающего змея. А через год в городе семисот пещер, покинутом людьми, Агасфер пророчествовал, пришла к нему замужняя женщина за утешением, хотелось ей пророчеств и гадания, и родит она мальчика, которого назовут именем Обручника. И пойдет старший поучать, а младший вождевать. Один станет смущать, а второй – выправлять. Оба по своему разумению будут изгонять Христа. И придет время, когда появится 58 статья, превращающая людей в нечто, ибо сын должен будет предать отца, а брат убить брата. Но и в тех поколениях народ будет рожать героев войны и труда, и, навсегда запуганный реками крови, будет цепляться за подачки, угождать и продаваться князьям, обслуживать их и раболепствовать. А князья же будут мертво цепляться за власть, выйдут в цифру, а цифра эта будет 666. Они призовут править искусственный разум, то есть сущность дьявольской природы, и наступит коммунизм, в котором и будет виться гнездо для шлюхи, в котором та высидит яйцо, оплодотворенное Сатаной. И явится Антихрист, и, объявив себя Истиной, двинется к Храмовой горе, где сотворит себе престол.

А тут привыкали жить без нужды, болезней было мало, зато много юмора и хороших новостей по телевизору, и страх кончины как-то затенился благами сытости и удовольствия. Хорошо же, когда кормят свежим мясом, а что это мясо свиней сатанинского стада, никто не озвучивает. Но даже такая власть не могла отменить осень, и косяки перелетных птиц, пролетая над местами нескончаемых туманов и не видя земли, тревожно кричали. Они были по-настоящему свободны.

***

В ту ночь сны были основательными и какими-то заумными. В начале он искал среди шипов и колючек какой-то для себя подарок, но этот подарок, неизвестно от кого, он так и не нашел. Потом оказался на каком-то диком берегу, который осыпался, утаскивая его. Песок забивал рот и нос. Сла̀в начал отплевываться и проснулся. Кот лежал в углу, надо было ему имя придумать. Была бы кошка, назвал бы Азалѝей. Включил телевизор, там юморили двое мужиков с накрашенными губами и в нижнем женском белье, создавали приятное настроение с утра. Он, с неприязнью помочив лицо, и присев на горшок, пробил карту маршрута. Раньше он бывал там, расстояние придется пройти в 666 километров, с 18 мостами, у которых всегда встречали сервисом, какого пожелаешь. Была ли дорога дальше этих 666 километров, он не знал, как, наверное, и никто другой. Машину пригнали ночью, она стояла, блестя красными боками. Выйдя на улицу, он первым делом зашел в магазин и за стойкой съел бифштекс и запил водой. На улице, вроде как, потеплело, привычный туман создавал настроение. Сла̀в зашел в ближайшую антиалкогольную будку, набрал 20 часов и тем самым лишил себя на это время возможности употреблять. Он старался в подпитии за руль не садиться, давным-давно с ним по пьяни за рулем случилось кое-что. Эта машина была что надо. Электрический двигатель был с огромным ресурсом и заработал мощно и ровно от легкого касания сенсора. На тротуаре стоял волк, и, задрав рыло, приглядывался к окнам его квартиры. «К кошаку, похоже, принюхивается», – подумал Сла̀в и мягко тронул с места. Услуги перегонщиков были хорошо оплачиваемы, но не очень популярны. Было, что кто-то не проходил этот маршрут и пропадал вместе с машиной. Их никогда не находили, да, наверное, и не искали. Сла̀в на том маршруте побывал уже трижды, и всегда без проблем и потерь. Он не знал, что пропадали только те, кто был с грузом, как и он сейчас. До первого сервисного пункта добирался долго, машин было много, а туман что-то совсем к земле прижался. В этой точке путешествия туман как-то поредел, и за громадным зданием сервиса и развлечений дорога черной линией загибалась к горизонту. На выезде никаких заградительных или иных режимных мер не проводилось, и, почти не снижая скорости, он промчался мимо громадной стоянки, забитой машинами, и выскочил за пределы своей среды обитания, своего комфорта и привычек. Кроме шороха колес, ни один звук не проникал в пределы салона. Пейзаж был без привычного уже тумана, осенний, воздух прозрачный, где-то далеко слева горы проглядывали чуть синими рельефами. Волки были кругом, но непонятно, кто и как их подкармливал, ибо все живое в округе они уже сожрали. Они были здоровенными и приветливыми настолько, что понять, где их место в пищевой цепи, было невозможно.

Позвонил Вовчѝк, в шутливых тонах поведал, что собирается отжаловаться на свою последнюю подружку: она своими восхитительными формами и сладкими ляжками в процессе их использования сломала уютную кровать. Он смачно хохотал в трубку, и вообще любил такого рода разговоры, и, похоже, уже принял водочки в обществе своей мега-нимфы. Неожиданно в машине включилось радио, волна для тех, кто в пути, рассказывала о благах и преимуществах их сегодняшнего общественного устройства. Выключить было нельзя, каждый должен был услышать отведенную порцию.

Сто одиннадцатый километр, сервисно-развлекательный центр в тумане. Чуть сбросив скорость, Сла̀в промчался мимо. Приоткрыв окошко, вкусил ароматы от жарившегося там на углях мяса.

***

У проживающих в географии строительства гнезда людей, а значит и строивших его, было уже 99 процентов общих генов с этим мясом. Люди, потребляя этот продукт из сатанинского свиного стада, активно производили в себе ДНК свиней, которые имели пятипалые людские конечности. То мясо волки только нюхали и даже не лизали: будучи сами легионерами Асмодея, своих пожирать они не могли. С обитающими вокруг гнезда, вроде бы как еще людьми, были услужливы и обходительны, а горы костей, которые оставались от трапезы людей, они так же обходили стороной. Волки были зверьми, призванными охранять строительство гнезда, из которого должен был прийти Антихрист. Людей волки ненавидели, они почитали козлищ, которых те в себе выращивали. В половину пути, на 333-м километре, Сла̀в остановился на посту. К югу стало теплеть, а кругом мясо жарилось и коптилось. Все тут для отдыха и развлечений, кругом одни удовольствия и радости. Много девочек разных возрастов и габаритов, и в банях, и в предбанниках, можно было по-легкому, а можно было и по-тяжелому. Водка и карусели, смехопанорамы, факиры и клоуны. Цены совсем низкие. Сла̀в обгрызал ребрышки барбекю, было вкусно, но без водки неромантично. Он уселся за руль и двинулся дальше, встречные машины мелькали как тени, обгоняющих и вовсе не было. Возвращаться собирался на такси, и к полуночи намеревался быть дома. Через час поджало остановиться, он на обочине устроился по-малому. Подошел волк, привычно ухмыльнулся и вдруг так лязгнул зубами, что Сла̀в отпрыгнул, чуть не наделав в штаны. Что тот влет сожрал воробья, он понял по пуху, налипшему на нос этого черного чудовища с желтыми, как у Азалѝи, глазами. Проехал пятый сервис, туман совсем был слабый, как-то и настроение посерело. Заскреблась и заныла давно травмированная нога, становилось непривычно некомфортно и даже тревожно. Что-то вспомнился груз в багажнике, на который он даже не взглянул. Позвонил Вовчѝку, тот был в хорошем настроении, уже расслаблялся в каких-то апартаментах.

***

На въезде в шестой сервис его ждали, какой-то опять кряжистый, с неопределяемым возрастом, сел в салон и скрипучим голосом повелел ехать, жестами регулируя продвижение по улицам. Вокруг были здания в пять-шесть этажей, соединенные между собой переходами без окон. Подъехали к зеленым воротам, они медленно поднялись, и Сла̀в въехал в сумрачный подвал, большой и пустой. Кряжистый вышел и исчез в боковом проходе, но, быстро вернувшись, достал коробку из багажника и пригласил Сла̀ва следовать за собой. В боковом проходе была дверь, которая привела в столь же сумрачную комнату. В центре пятиугольной фигуры, расчерченной на полу, стоял круглый стол, а в пяти лепестках той фигуры – пять пустых кресел. У дверей стоял стул, Сла̀в устроился на нем, а кряжистый вместе с коробкой вышел в дверь в противоположной стене. В соседнем помещении, что было копией первого, за столом сидели пятеро, это были обернувшиеся сатирами демоны: Вельзевул, Нибрас, Маммон, Асмодей, пятой была Эйшет – демонесса похоти, которая в образе Азалѝи явилась Сла̀ву. Все они были заняты сотворением яйца, которое будет оплодотворено Сатаной. Тот, не имея власти сам обернуться людским обликом, собирался войти в мир людей в образе своего сына Антихриста. В коробке был сосуд с черным пеплом сгоревшей плоти убийц и предателей, лжецов, чревоугодников и судей – то был материал, из которого лепилась скорлупа яйца. Всех посыльных демоны умертвляли, но демонесса, она же Азалѝя-цветочек, сказала, что этого они отпускают. Тому уже согласована с хозяином другая роль, и он под постоянным присмотром Агасфера, а эту-то фигуру весь дьявольский род обречен был терпеть. Они согласились с Эйшет, отдали кряжистому распоряжение, тот почтительно удалился. А Сла̀в непрерывно смотрел на стол, он не мог обмануться: на столе стояла его чайная пара. Зашел кряжистый, Сла̀в не успел задать вопрос, как впал в беспамятство по знаку руки вошедшего. Очнулся в такси, уже на подъезде к изначальному пункту своего маршрута. Все помнил легко, кроме того, что было там, на 666 отметке.

***

С мальчиками как-то тоже не очень получилось. Голод гнал Сла̀ва домой, он в последнее время ощущал его внутри себя, а свининой, во всех ее гастрономических изысках, не наедался. А Вовчѝк распалился донельзя за придушение и вывих. Он по наивности считал, что все большие размеры не будут иметь конечной конфигурации, но, увы. Его горло сегодня так зажали ляжками, что вместе с запахами возбуждения он ощутил запахи смерти, а вывих бедра после захвата и вовсе мог закончиться костылями. Вовчѝку было обидно, ибо куда теперь стремиться? Он жаждал воздаяния, рвался жаловаться и размышлял о самых суровых мерах в отношении еще недавно столь желанной барышни. Жаждал, чтобы ее лишили чемпионского звания или коробку выдали ведерного объема, по ней будет в самый раз. Но Сла̀в знал, что Вовчѝк остынет по мере того, как болячки перестанут о себе напоминать.

Они оба думали, что такая сладкая жизнь у них будет продолжаться вечно. Уже скоро, а у Сла̀ва-то точно раньше, все сладкое закончится, он перестанет получать пособие и жрать до помороков, а стоять у него совсем не будет, вернее, нечему будет стоять. Зачеркнув свой последний человеческий контур, он встанет в ряд самой мелкой обслуги демонов. Он будет питаться впроголодь, своим будет видеться чертом в его изначальном обличии, и весь отряд ему подобных станет ему средой обитания. Чертей не жарят и не едят, а Вовчѝка, что обратится свиньей, будут тысячи раз жарить и есть, то ли за местной трапезой под водочку, то ли там, в аду, на вертелах. Но пока их беспокоили еще, как они считали, человеческие проблемы. Хотя, если бы люди были рядом, то не опознали бы в них себе подобных.

Сла̀в скоро получит заслуженный статус, но черти такого уровня в табеле о рангах в царстве Сатаны могли только дерьмо выскребать за демонами, да быть на посылках. А если их закидывали в мир людей, то они кроме как устраивать мелкие пакости и подпорчивать жизнь, ничего более не могли. Черти, как и все вокруг, были бессмертны, но статус их навечно был определен – это мелкая, противная нечисть, которой легионы. Сла̀ву-черту была состряпана роль в готовящихся деяниях хозяина, и до его завершения он будет слоняться вокруг гнезда, а после отправится на постоянное обитание в чертоги ада.

У каждого, даже не знавшего ни имени своего, ни родителей, ни родины, у каждого, кто не был рожден как человек, а был добыт и переработан как сырье, была милость божья в ад явиться в человеческом обличии. А может он заехать туда из своей первой жизни, вида мерзкого людям, с мордой черта, которая была сотворена халявой, бездельем и похотью. Все воскреснут: и праведники, и грешники, только все в разных обликах. Кто в ад отправится в лике человека-мученика, кто – свиньей на вечное поедание, а кто – чертом-прислужником. Вот такой комфорт проживания в вечности.

***

Как известно, Сатана на целый век оставил землю, предоставив людям в двух мировых войнах отстаивать, у кого идеи лучше, а Творец и Создатель, как и в самом начале, ждал, что люди, пройдя свой путь, обретут любовь и нравственность. Но с 1944 года Сатана вновь стал активно интересоваться делами людей, и далеко не фронтовыми сводками, пленениями и парадами. Человек опять начал вторгаться в ремесло Господне, в таинство деторождения. Сатанинские посланники начали присутствовать в этих делах уже с 1973 года, с лаборатории Карла Вуда. С 1977 года в Великобритании, с 1986 года в Москве и Ленинграде у профессора Б. Ионова, лаборатория которого до 1994 года зачала в пробирках полторы тысячи детей, а к 2010 году на планете Земля было уже около 4 миллионов таких зачатий. Люди это придумывали и реализовывали, назвав экстракорпоральным оплодотворением. Сатана не обладал реальной возможностью соития с земной женщиной, но даже если бы имел такую возможность, получилось бы все равно обличье демона. Все люди, кто на Земле занимался этим в теории и на практике, были теперь у него, за редким исключением, и они уже долгое время работали над реализацией возможности его появления в человеческом облике. Теория была создана и готовилась сейчас к реализации.

Агасферу общая картина была неизвестна, роль его подсобная: опекать и присматривать за человеком – роль няньки. Он знал, что одной из главных проблем было создание чашки Петри, в которой и должно было произойти оплодотворение яйцеклетки, и в которой эмбрион должен был находиться до помещения его в матку. Той самой чашкой Петри и было яйцо, слепленное из пепла грешников и обожженное на адском огне. В каких-то только там известных пропорциях создавалась питательная среда между божественным человеческим сотворением и сатанинским обличием. Второй, известной Агасферу, сложностью было полное созревание женской яйцеклетки до помещения в яйцо. В этом моменте его работе отводилась важная роль. Он должен быть помочь подопечной восстановить нормальный менструальный цикл, чтобы на нее не влияли ни стрессы, ни физические нагрузки, и следить, чтобы были правильное питание и достаточная масса тела.

Агасфер был погружен в изучение обычных женских вопросов: гигиены и питания. В этом никто здесь не мог разобраться кроме него, имевшего хоть какой-то опыт жизни среди живых людей. Он требовал себе командировочку: быть выпихнутым в мир людей, самостоятельно выбрав век и территорию, а годами и днями внутри он мог сам распоряжаться и двигаться во времени. Сначала хотелось в гости к сэру Гамильтону, двоюродному брату того самого Ч. Дарвина. Гамильтон и создал ту самую «евгенику», что значит «рождение лучших». Вся суть той евгеники была в улучшении человеческой породы за счет отбора лучших производителей. Людей надо было научить правильно спариваться. Это в то время, когда Сатана оставил людей, ими овладел страх собственного вырождения. Негодный человеческий материал стал исключаться из процесса размножения, начались кастрация и стерилизация женщин. Потом все «неарийцы» были признаны «недочеловеками» и в целях улучшения «породы» людей подлежали уничтожению. Где-то в это же время советский биолог-животновод осеменил двух самок шимпанзе человеческой спермой. А биологи-материалисты из коммунистической академии, поддержав его, начали осеменять женщин спермой обезьян. Сейчас все эти «творцы-умельцы» трудились в одной «шарашке» за красной стеной, пытаясь родить абсолютное зло с человеческим лицом, обрядить в божью личину ослушника Отца своего и врага человеческого, явить Антихриста.

***

Кот лежал в своем углу и думал свои некошачьи думы. Через несколько часов он окажется в других территориях и в совсем другом времени, но так как то время в реальности давно было прожито, там можно было вести себя как угодно. Можно было прожить там час, день или месяц, а потом опять к началу возвращаться. В прошлом никто и никак не может изменить будущее, вопреки идеям писателей-фантастов, но может подсмотреть и научиться вполне тому, что по каким-то причинам будет забыто и выпотрошено потомками. Агасфер собирался в XXI век за лекарствами и консультациями. Демоны были злобны и тупы, все схемы сотворения Антихриста отрабатывались искусственным разумом, новым творцом и правителем, пусть и подотчетным Хозяину. Тот понимал, что отправленная блудить, избранная ими из колена Данова может вернуться с потерей дара деторождения и утратой женского здоровья. Она, как человек, могла иметь все болезни времен, в которых прожила, и все те хворобы не дадут ей выносить плод. Помимо этого, Агасфер должен был заехать туда, где, в продолжение идей и ремесел XX века, начали редактировать ДНК.

На кухне сидел Сла̀в и пожирал уже вторую банку консервов. Агасферу дано было видеть того уже в нажитом им обличии, оно еще мутно, но красочно вырисовывалось общими линиями. Самым убедительным был хвост, который у сидящего на стуле черта болтался чуть ли не до пола, раскачивался и дергался в такт того, как тот проглатывал очередной комок плоти человеческой. При этом он его пропихивал водкой, засовывая в стакан проросший мелкой порослью волос пятак носа. Потом икал, чихал, распространяя вокруг себя облако вонючей, липкой взвеси. Хотя тот и не был рожден женщиной-человеком, а был добыт как сырье, однако вначале имел облик по образу и подобию. Слышно было, как в телефон орала пьяная Петровна̀, выкрикивая свои страхи про покалеченную мебель. Девочки уже столько пропустили клиентов, что все полное, и ей даже подлили то, что не смогли мужелюбы на кухне. Потом заявилась Мескалѝн, замок на жопе, видимо, был сломан в процессе эксплуатации, и жопа была наглядно предоставлена. Коту пришлось созерцать, как возбужденный трапезой Сла̀в имеет ее, облизывая с ее ляжек испражнения предыдущих за сегодня 107 клиентов-любовников. Он просто был в диком возбуждении, видя перед собой спину, уже проросшую шерстью оборотня.

А у Вовчѝка отобрали мечту в то, что объемы будут непрерывно расти, и его счастье будет бесконечным. А тут выходило, что дальше его будут только калечить. А как жить без мечты? Он сидел в бюро жалобщиков и, озлобленно аргументируя, требовал порядка. Он сегодня никого не хотел, и жизнь его, теряя смысл, делала Вовчѝка несчастным.

***

XXI век знаменателен. Если с середины XX века людское сознание кормили идеей покорения космоса, что было, вроде как, то же самое, что обрести рай на земле, то в XXI веке начали кормить идеями создания искусственного разума, создав который, они обретут правителя, щедрого и справедливого. Но никакого разума в не человеке быть не может. А если люди все же создали его из своего опыта, то он, сотворенный, понимает, что создан людьми именно по причине того, что сами творители слабы и несовершенны. Он не восстанет против своих конструкторов, а первой и главной своей миссией будет считать создание теперь им уже во всем совершенного человека. В этом он увидит свою главную потребность, и эталоном совершенства для него будет Сатана. Создавая гнездо и населяя его подобием людей, он готовился к своему главному сотворению: соединению божьего подобия с врагом человечества и воцарению того. Но разум был разумен и понимал, что такое можно свершить только в том обществе, где людям дано то, чего они больше всего желают. Люди желали жратвы, зрелищ и секса; вроде как, совсем недалеко ушли от времен Нерона, потому и зверь будет править.

Агасфер собирался в страну, сотворенную в первой четверти XX века тем самым человеком, для которого любое проявление веры в Бога считалось «труположеством». Это был раб идеи, и только следующий будет рабом власти, но объединяет их одно – людоедство. Эта идея открыла плотину людоедства власти, которая больше никогда не закроется. Люди навсегда останутся мусором, а главных людоедов будут чествовать и вспоминать в своих партийных молитвах. Это страна, которая проиграла XX век и теперь разворачивалась в XXI, сохраняя свой главный козырь и традицию высочайшего уровня патриотического воспитания и верности власти.

Вокруг – теплый день второго весеннего месяца Нисан. На скамейке в сквере сидит мужчина, годов так 30-35, одетый в стильный, светлый в мелкую полосочку костюм и светлую же рубашку. Весенний сквер был великолепен, воздух был почти неподвижен, цвела и пылила береза. Людей в сквере было много, в основной массе это были женщины-матери или женщины-бабушки. Все они были с детворой, которая со своей юной радостью заполняла весенний цветущий воздух визгом и криками. Люди кидали в воду кусочки белых булок, на которые налетали стайки уток и сплывались важные длинношеие лебеди. Это были живые, настоящие люди, хотя это время ими уже было прожито, но это были люди рожденные, а не сотворенные, развившиеся, а не трансформирующиеся. Но они, к своему собственному горю, тоже не все выбрали жизнь по вере, а по идеям и постановлениям. Он-то точно знал, что всем этим детишкам воздастся только по вере родителей. Он смотрел на них и думал, что же их позже заставит изобрести искусственный разум и дать ему собой распорядиться. Может, и жажда справедливой жизни, а может, нежелание воспринимать любовь, которую для них оставил Христос. Мужчина был грешник, и звали его Агасфер. Он не верил, что Сатана прав, и что люди не заслуживают любви и внимания Бога. Сам же он сюда прибыл по неотложному делу только сегодня. Сейчас, сидя на скамейке, он ел счастье, которому люди забыли цену и назначение – это была свежая белая булка. Небо было синее, в далеких белых облаках. Вода в пруду блестела и переливалась мелкими звездочками, отражая в себе солнышко, этот свет Божий, что и есть прародитель любви. Солнышко согреет всех одинаково – и праведников, и грешников.

На этом месте Агасфер уже был за свою долгую жизнь. Впервые это случилось в 1670 году, когда сжигали старца Авраамия – сподвижника протопопа Аввакума. А потом еще дождался, когда для устрашения здесь вывесили обрезки четвертованного Степана Разина. На этом же пустыре жгли волхвов и казнили стрельцов. В начале XXI века здесь открыли памятник «Дети – жертвы пороков взрослых»: антропоморфные монстры окружают безгрешных детей и навязывают им мерзости своего пребывания среди рода человеческого. Агасферу, данным ему зрением, было видно, что эти монстры дышат и потеют. Все эти фигуры неимоверной злобы и такой же неимоверной силы людей искусно пугали, а надо прославлять покаяние и любовь Христову, которые всегда и везде будут единственным оружием борьбы с воровством и невежеством, равнодушием, садизмом и нищетой. Пора поставить памятник до небес – монумент по имени «Любовь», что и будет мостиком покаяния. Мало знать о своей греховности, нужно молить о прощении. А народ, у которого рядом с детьми живут эти потеющие демоны, может, и не должен иметь продолжения. И разве Родина, что не в состоянии защитить своих детей от таких демонов, может быть Родиной?

Агасфер ехал по городу в высоком красивом автобусе. Он возвращался из главного центра материнства и детства. Что надо было – увидел, что хотел забрать, ему, конечно, отдали. Город уже погружался в вечернюю мглу, горели придорожные фонари, а окна домов блестели в споре с последними солнечными бликами и включенным уже электричеством. На первых этажах красивых зданий современной и старой архитектуры светились витрины магазинов, ресторанов и кафе, люди в суете заполняли места вечернего пятничного веселья. Вот только пятница сегодня была той самой, что уже третью тысячу лет зовется Страстной. Недалек тот день, когда все увеселительные заведения закроют, а по неведению будут считать умерших, хотя надо было считать выздоровевших, ибо потом останутся только те, кто не болел, и как бы выздоровевшие. Вот такой комфорт проживания.

***

Сны ему теперь не снились, он только чувствовал, что ночью скрежещет зубами, а Мескалѝн сексуально подвывает. Умываться он, конечно, не стал, да никуда, вроде, с утра и не собирался. На улице холодно, а все вкусное – в квартире. Прошла в туалет Мескалѝн, виляя голым задом, Сла̀в ей даже дверь не дал прикрыть. Высший класс! На кухне стояла коробка, которая сверху была завалена приличной кучей денег. Кормилица заработала в образе станка токарного. А вот водка закончилась, пришлось собираться на улицу. Мескалѝн надо было сдавать коробку, а у Сла̀ва была жалоба, прямо-таки серьезная. Они прихватили пару банок консервов, чтобы рядом позавтракать. Мескалѝн перед выходом все булькала коробкой, было мнение, что Петровна̀-гадюка отлила себе. Потому Мескалѝн сразу нырнула в такси рядом с водителем: кто ей может отказать, тем более, что не хватало всего одной пайки. Сла̀в пешком потащился, за ним тряслись два волка, явно к банкам в мешке принюхивались. Вчера у него прямо на улице была ситуация: какой-то, непонятной наружности, обозвал его чертом и пытался плюнуть. Сла̀ва это очень даже задело, и он ответил, что тот сам черт, на что тот тип, разразившись диким хохотом и плюясь, убежал в пелену падающего снега. Это явно был какой-то враг, и власти должны знать об этом. Сла̀в длинно и эмоционально жаловался, прижав микрофон к губам, он пытался как можно точнее описать приметы злоумышленника. Он, конечно, не понимал, что сам подает сигнал о своей готовности к главной процедуре. И когда они с Мескалѝн уже ели и пили водку в ближайшем заведении, ему позвонили с приглашением на завтра. Приехал Вовчѝк, опять энергичный и с новыми планами. Оказывается, отработав смену, к нему приехала Мамо̀нт, обласкала ушибленные места, и комфорт вернулся.

Часть 2
Восставшие из ада

Азиат был образован и смышлен, он в момент понял, от кого к нему пришли. Его неимоверно затрясло, и дело чуть не дошло до обмороков. Да, он пытался редактировать ДНК, управлять мутациями с целью удалить или добавить конкретные участки генетической информации. Он модифицировал эмбрион, изменил геном, но получил неправильные изменения в гене и строении мутаций. Уровни технологий еще не позволяют удачно экспериментировать на людях: существуют огромные риски спровоцировать непредсказуемые изменения в организме человека. А то, что с его стороны было заявлено об успехах, так то – страсть славы и первородства. Вид у этого светила земной науки был пожеванный и жалкий. Он думал, что сейчас немедленно умрет и там уже будет определен на службу. Но он был вовсе не интересен, и ничего подобного от него Агасфер не потребовал. Этот фигурант был типичным представителем рыночного ученого в нынешнем мире.

Агасфер еще помнил время, когда люди жили чувствами, но не мог вспомнить, когда же наступила жизнь страстями. Сейчас его занимали мысли, как будет встроен этот дважды високосный год в историю людской цивилизации. До этого такие комбинации образовывались дважды: в 1212, затем 1616, и вот в нынешнем году. В 1212 Орден францисканцев искушает детей Франции и Германии отправиться в очередной крестовый поход за освобождение Гроба Господня. Все дети позже будут проданы в рабство на невольничьих рынках Алжира. В 1616 году учение Николая Коперника, положившее начало первой научной революции, католической церковью признано еретическим. Что оставит после себя 2020? Память о мировой пандемии или этих новоделов, которые в 1953 году открыли двойную спираль ДНК, в 2003 году расшифровали геном человека, а теперь берутся управлять и мутациями в нем. Но видение будущего доступно только Господу-Создателю, и только он участвует в его оформлении. В годы двойного високосного стояния на один день, 29 февраля, от восхода до заката Создатель оставляет людей на попечение Року (Судьбе) – силе, которая в этот день предрешает события человеческой и общеземной жизни. Вот после этого и будет видно, что построится в том, 2020 году. Все бы так, но Сатана сам сейчас будет пытаться все заровнять на этой земле: и чувства, и страсти, и науку – сделать людей окончательно немощными и привести их ко второму пришествию Христа, Страшному суду и окончанию времен. И все это начнется с обретения им облика Антихриста. Агасфер привычно ожидал второго пришествия, он давно уже был готов к собственной казни, но в последнее время у него появились другие ожидания, которые он сам не очень понимал, но чувствовал, что будут перемены. Откуда они придут, он не догадывался. Он нашел все, что нужно: и лекарства, и одежду, и методики, и много еще чего для будущей своей подопечной. Все доставят позже по его заказу, сам он туда не мог провезти никакой контрабанды, даже ту самую белую булочку.

***

Это случилось с ним давно, он был большой любитель погонять на чужой машине по ночному городу. В тот вечер ему для перегона подогнали под дверь классную тачку, да еще и цвета красного перламутра, его любимого. Такой цвет прямо упирался Сла̀ву в глаза и разжигал внутри страсть. В ту ночь он так и не уснул, полный желания отработать ее немедленно, и глубоко за полночь уже не смог бороться с искушением. Тачка была – зверь! Все кругом было чудным, пока чуть за чертой города он не увидел идущую по разделительной полосе девочку на тоненьких ножках и в короткой юбочке. Он начал тормозить на ее жест остановиться, но передумал и газанул. От резкого перепада оборотов машина вильнула. Удар, и девичья фигурка оказалась в воздухе. Сла̀в проскочил приличное расстояние, потом сдал назад. Девочка лежала на дороге, лицо и руки ее были в крови, а ноги неестественно выгнуты. Лицо было совсем залито кровью, а руками она тянулась к нему и просила помочь ради всего святого. Но, видимо, уже тогда в нем ничего святого не осталось. Он медленно поехал, ослепленный светом встречной машины. Вновь удар, колеса встречной машины окончательно переломали хрупкое тельце и умчались в темноту. Умчался и Сла̀в. Иногда он вспоминал это происшествие, и чем больше проходило времени, тем больше оно казалось ему юморным, а в последнее время – и вообще забавным. Ту историю он и собирался продать за деньги. Мескалѝн таскала деньги ежедневно, и он вполне мог заплатить с них, но ему уже хотелось быть услышанным и вознагражденным. Хотелось страстей.

***

Виктима сидела на песке в полумраке, обернутая в вонючую рвань, которую она стянула с полуистлевших трупов в глубокой холодной яме. Ее в числе 800 наложниц царя Шлома осматривала царица, которая потом родит ему сына. Во время осмотра она остановилась на ней, велела раздеть, отмыть и расчесать. Во всех местах своего пребывания Виктима не нужна была как простая проститутка: она должна быть именно блудницей, которая отдавалась не за материальные блага, а следуя традициям и обрядам, во имя одного или множества богов. Это была религиозная проституция. Царица, увидев ее готовой для подачи к сексуальному столу царя, приказала немедленно сбросить ее в яму с трупами. Ворон быстро достал ее оттуда, но она успела провоняться, ее трясло от холода и ужаса. В предыдущих местах ее пребывания была одна низость, а люди – звери, но те хоть говорили о каких-то правилах. Но теперь кругом только дикость, и причислить кого-то к людям вряд ли возможно. Ворон появлялся только по зову и только в минуты смертельной опасности. Он по-демонически уничтожал всех вокруг и вытаскивал ее из всех ситуаций. Сейчас не было смертельной опасности и можно было, сидя, умереть от холода, голода и насекомых, которые под этими тряпками жалили ее беспрестанно и разъедали кожу на голове. Вдруг оказалось, что рядом с ней шатер, покрытый войлоком из верблюжьей шерсти, и там, вроде как, мерцает огонек. Она пошла туда, с трудом переставляя свои тоненькие ножки, босые и побитые.

В шатре, у маленького пламени, сидела женщина, одетая в простые рубища, покрытая груботканым платком из козьей шерсти. Это была Маалат, жена Исава, которую он двенадцатилетней взял сверх других жен. Она была дочерью Измаила, пророка, который был сегодня похоронен в 137-летнем возрасте. Отец хотя и был шейхом и примирителем, но не пользовался никакими привилегиями и был похоронен как все, замурованным в нишу. Сейчас она размалывала зерно, вспоминая, как за три дня до смерти отец призвал ее. Он всегда ее любил и баловал, а всех своих 12 сыновей воспитывал в жесткой воинской традиции. Он призвал ее, и от лишних ушей приблизив, рассказал эту историю своей жизни. Когда Господь призвал его отца Авраама на гору Мориа, чтобы тот принес ему в жертву своего сына и его брата Исаака, Измаил вместе со слугой Авраама последовал за ними. Три дня они шли к горе Мориа. Потом он видел, как Авраам вместе с Исааком готовил жертвенник, и как отец занес кинжал над сыном, как явился ангел и выбил кинжал из рук Авраама. Измаил слышал голос Бога и видел ягненка – агнца. Потом они ушли, а он вернулся, чтобы поднять кинжал, что был занесен над головой Исаака и обагрен кровью агнца. Когда он поднимал его, то услышал голос Сущности, и смысл был таков, что кинжал тот имеет силу уничтожить любое зло, но только единожды, и если сомневаешься, что сможешь знать, что есть истинное зло, то не принимай кинжал. Если нет, то сберегай это могущество и не ошибись в выборе. Так он, Измаил, стал хранителем завета Божьего. Измаил сделал тшуву (раскаялся) в своей предыдущей жизни. Но сейчас, умирая, понимал, что если кинжал останется у его потомков, которые далеки были от праведности, то может не случиться того, что должно по пророчествам произойти. Все его 12 сыновей, которые по-своему понимали зло, борясь со своим личным злом, закроют дорогу пророку света, который придет, чтобы сделать его народ цивилизованным и восславит культурой. Но все братья подозревали, что такое оружие есть, и втайне мечтали им овладеть. По традиции, на похоронах оружие клали в могилу умершего. Измаил боялся, что если так произойдет, то братья достанут его и станут владеть кинжалом даже не по праву первородства, а при помощи убийств. Тогда, на горе Мориа, последними словами Бога было, что, когда кинжал будет использован, люди услышат его голос. Измаил боялся, что голос этот для всего его рода будет ужасным, если кинжал используют в личных целях возжелавшие власти. Измаил передал кинжал своей дочери, взяв с нее клятву, что он никогда не попадет в руки ее братьев. Маалат понимала, что они уже ищут кинжал и скоро к ней придут, прознав о ее тайном разговоре с отцом. Братья были жестокие, они заставляли носить ожерелья из ушей и носов своих врагов. Она боялась и ненавидела их. Ее муж, Исав, не сможет ее защитить. Она не знала, куда деть кинжал, но по слову, данному отцу, она сохранит тайну, даже будучи растерзанной. Женщина понимала, что их род может погибнуть по воле Божьей.

Циновка на двери закачалась, какая-то фигура закачалась и упала бездыханно. Маалат попыталась ее поднять; это была девочка, которая с трудом дышала, видимо от голода и общего истощения. Хозяйка шатра взяла глиняный кувшин, окропила той лицо и поднесла воду к губам. Девочка схватила обеими руками кувшин и стала жадно пить воду. Маалат зажгла три свечи, усадила девочку спиной к центральной опоре шатра. В это время тряпка спала с головы пришедшей, и все заполнилось медным свечением. В свете лампад это выглядело как сокровищница волшебника. Маалат такого не видела никогда, наверное, лишь дочери пустынных богов могли быть так украшены. Тряпки на гостье были ссохшиеся и источали запах гниющей плоти. Она помогла девочке стянуть с себя эти вещи и выбросила их, откинув циновку у входа. Тело у девочки было совсем не с местных земель: бледное, израненное и воспаленное. Локти и колени были сбиты, а стопы стерты до язв. Воды больше не было, и Маалат легкими движениями начала протирать песком ее кровоточащие раны в надежде избавить их от паразитов. Женщина неожиданно опомнилась и сунула девочке в руку лепешку. Та начала ее жевать, с трудом проглатывая. Маалат взяла кувшин и пошла за водой, предварительно накрыв гостью мягким козьим одеялом. Для себя она точно решила, что эта прекрасная девушка, верно, сбежавшая пленница злобного джинна – ифрита.

***

Агасфер застал Сла̀ва, собирающегося на свое первое посещение «Страстезападения». Визитов, как правило, должно было быть два: от большей части не требовалось отречения от всего человеческого и признания себя кем-то. Тех, как правило, сразу отправляли в свиных образах в ад или оставляли здесь, но везде они были лишь пищей. Со вторыми было сложнее: от тех, кто обретал образ черта, требовалось отречение и признание себя таковыми. Их тоже или здесь оставляли, или в ад препровождали, но всегда они были обслугой. Сла̀ва, конечно, оставят здесь с его особой миссией. Эта фабрика работала всегда; те, кто еще вроде как люди, приносили сюда сами свои поступки, озвучивали их и теряли окончательно свой облик, данный Господом-Создателем. Мало того, что они приносили и озвучивали, они еще и торговали, стремясь подороже продать все мерзкое, что сокрыто в них, выдавая это за добродетели. Как только это озвучивалось ими как доброе дело, они были готовы к расписанным для них образам: чушки – пищи или черта – прислужника. Так каждый устраивался в мир – структуру гнезда, из которого выйдет Антихрист, и его начнут восславлять как мессию всего поднебесного мира.

Сегодня, с первым визитом Сла̀ва в «Страстезападение», кончается срок его, Агасфера, попечительства, ибо у того появятся свои распорядители дальнейшей бесконечности существования. Тем обстоятельством Агасфер был очень даже доволен, помещение уже настолько провонялось испражнениями и мерзким потом полуживотных, что даже в обличье кота находиться там было невозможно. Пустые банки уже не выносили, они катались по квартире, озонировали неотрекшимися и неотказавшимися, хотя и грешниками. Места в раю им не нашлось, и черти перекрутили их в мясорубке. Черту не нужно было быть ни умным, ни хитрым. Главная его профессиональная способность – отсутствие жалости и сострадания к людям. Это существа, сотворившие самих себя, ибо никто не назовет черта человеком, и никто его не назовет животным. Это как раз то самое промежуточное существо без обратного хода. Человек может сотвориться чертом, но черт человеком не станет. Человеческое можно потерять, но найти вновь невозможно. Кто-то в муках умирал за свое человеческое, а кто-то мерзостью приторговывал. Вот такие страсти и самосотворение.

***

Виктима давно потеряла счет дням, месяцам и годам. В отношении нее время протекало совсем не так как-то. Везде, куда ее всовывали, время как будто пригибалось, но не под движение солнца или луны. Это время давно было кем-то прожито, и они входили и выходили из него как из чего-то мертвого и давно исчезнувшего. Люди, ее в тех временах окружавшие, относились к ней зло и потребительски: домогались, принуждали и всегда били. Только подстричь волосы никто не мог. Поднявших на то нож убивал ворон, а заодно и тех, кто рядом. Видимо, в конечной точке она была нужна в таком виде. За ней стояла демоническая сила, и все это понимали, боясь и проклиная. Нескончаемые попытки сжечь девочку на костре заканчивались одинаково: возжелавшие того немедленно умирали с застывшим в глазах ужасом.

Женщина подняла кувшин на плечо и двинулась к шатру. Сейчас она уже начинала понимать, кто к ней зашел: она точно была из племени Пери, которые жили на звездах и были спутниками праведников. Это были самые прекрасные из женщин. Эта пери была украдена джинном и бежала от него. Джинны были существами, созданными из чистого бездымного пламени и не воспринимаемыми человеческими чувствами. Они крали прекрасных девушек пери, лишали их крыльев и принуждали становиться их женами, но те предпочитали смерть. Маалат откинула полог и зашла в шатер. Девушка сидела в той же позе, прикрытая козьим одеялом, а на ее плече сидела, как показалось Маалат, огромная черная птица, в глазах которой каплями крови искрился отраженный от лампады свет. Это была ужасная птица Шахор, из пустыни Негев, которых их народ всегда боялся, как смерти и засухи. Маалат нагрела козьего молока и, добавив лепешку, дала девочке. Та стала есть, отщипывая маленькие кусочки: один себе, один ворону. Тот еще умудрялся запивать из чашки молоком. Теперь женщина была уверена, что это пери, ведь те славились как повелительницы птиц. Маалат сразу поняла, куда спрячет переданный ей отцом кинжал – она вместе с пери отправит его на звезды, а там его братья точно не найдут. Она решила все поведать девушке и попросить забрать кинжал с собой. Начала свой рассказ, пери слушала, и Ворон слушал; закончила тем, что боится братьев, которые придут и убьют ее, если она не нарушит клятву, данную отцу. Вот и девушке может грозить опасность, но та ее успокоила, сказав, что бояться нечего. Вот уже кто-то ввалился: большой, с перекошенным злобой лицом. Он стал требовать от женщины, чтобы та сказала, где кинжал, оставленный ей отцом. Но это был вовсе не брат, а внук того слуги, который ходил с ее отцом на гору Мориа. Он тоже знал о кинжале и страстно желал его заиметь. Маалат отказалась что-либо ему говорить, тогда он схватил ее за голову, а Виктима схватила его за одежду. Тот замахнулся на нее свободной рукой. Клюв Ворона щелкнул, и вымогатель упал оземь без звуков и причитаний. Он был мертв. Маалат затрясло, она, плача, стала разматывать пояс, под ним был кинжал Авраама. Она передала его пери, теперь уже в полной уверенности, что ему не грозит попасть в руки ее братьев. Потом она поднялась, помогла собрать волосы прекрасной деве и прикрыла их своим лучшим платком. Ни Виктима, ни Ворон не знали, когда их могут вернуть в исходную точку. Это могло произойти в любую минуту.

Второй сокамерник лежал мало, все больше сидел, отстегнув протез. Он также мало говорил, и все время жутко крутил глазами, ни на чем их не останавливая.

Время шло, его никуда не вызывали: ни к адвокату, ни к следователю, а просто держали в клетке из толстых прутьев. Ситуация была такова, что все, кто должен был его сажать, были на его стороне, против был только закон, он требовал жертву, а палачи отказывались ему прислуживать в этом случае. На войне люди открывались по-другому, крови уже было много пролито, а страха становилось все меньше. Они стали вспоминать, чья же земля у них под ногами, и что у их предков было, кроме веры в Ленина и его партию, еще что-то. По той традиции они должны были отдать должное воевавшему за свою с ними общую землю. В последний день его трехмесячного пребывания в кормушку проорали: «Приготовиться на выезд в девять часов!»

Все дальнейшее происходило в подвале НКВД – УВД. Были и опера, и следователи, но главной фигурой был городской авторитет с полной кошелкой курева и чая. Груз был, конечно, для него, привезенного из следственного изолятора, но тот в грубой форме отказался брать это из рук этого человека, который всю эту войну и сотворил, ища свои интересы и, как теперь понятно, выполняя задание УВД. Вместе с отказом от передачки тому было много сказано, и он заблажил, что если арестованного отпустят, то его убьют непременно. А другая сторона и не стремилась этого опровергать, уж слишком много людей пострадало, и многим еще предстояло это пройти, потому что этот змей умело всех затягивал в эти злобные разборки между местными и оккупантами, которые заехали и активно в городе определялись. Тот авторитет был сегодня их лучшим другом и проводником по улицам города. Большая страсть власти толкала его быстрее занять место распорядителя судеб и имущества, и ему было плевать, чьими руками он этого добьется: местных, приезжих или руководства УВД. Расклад был такой: если арестованного все же осудят и посадят, это будет победой оккупантов, если отпустят, то поставят под угрозу жизнь главного агента руководства, теперь еще и раскрытого. Как бы все было дальше – неизвестно, если бы тот, из первых сыщиков, не взял под локоток и не отвел в соседнюю комнату того, кого привезли в наручниках на эту встречу. Один на один все произошло накоротке: сыщик с определенной мерой злобы накинулся с внушением, что если кто-то тут работает на генерала, то это совсем не значит, что он должен срок получить. Прислушавшись, арестованный сбавил обороты, забрал посылку, все разошлись, а его повел куда-то по подвальным коридорам наверх тот же самый сыщик. Неожиданно они оказались на площадке парадного входа в УВД. Он снял с него наручники и буднично сказал: «Иди домой, завтра с утра придешь, бумаги подпишешь.»

Так он и оказался на центральной улице города в солнечный полдень, заросший и в рваном трико с вытянутыми коленями. Это была свобода. Назавтра, в девять часов, он уже был на том же крыльце, а через несколько минут поднимался за постановлением о прекращении уголовного дела «по реабилитирующим обстоятельствам». Государство как бы извинилось. Город отстояли, оккупанты остались просто гостями. С тех дней прошло больше двух десятилетий, как вдруг раздался звонок, и знакомый, но уже позабытый голос того самого первого сыщика доложил, что они тут в бане отмечают какие-то свои ментовские даты или юбилей, и они, хоть и пенсионеры уже, но вспоминают свои боевые будни. Он звонил по общему поручению высказать свою ментовскую «уважуху» по трем пунктам: что кровью себя не замарал, что не трусил и друзей не сдавал. Это были последние настоящие сыщики и опера, которые знали цену слову и могли за свои поступки отвечать. В новом времени места для них не было. Вот такие страстезападения, поступки и следствия.

Часть 3
Восставшие в аду

Тут не было государства, а значит, не было и границ. Нет границ – нет и суверенитета, а раз нет суверенитета, то не с кем и воевать. Не с кем воевать, значит, нет расстрельных команд и виселиц для предателей. Если их нет, то точно нет идеологии. Нет идеологии – нет великих побед, патриотических традиций, но и мифотворчества тоже нет, как, впрочем, нет и возможности подвига. Государства не было, а граница была, причем самая непреодолимая. На ней не было нейтральной полосы, сторожевых вышек и спиралей Бруно, но коридоры в любых границах были всегда, и мертвые иногда посещали живых. А черти, если их сильно кликали, обрисовывали свои рыла в ночных оконных проемах и кривлялись в танце с пригласившими. Те, кто призывал, хотели видеть полный образ черта, с хвостом и копытами, и сами начинали прорастать рогами и всеми остальными рудиментами. И время их обязательно придет. Суверенитет – это независимость государства в принятии решений и свобода не выполнять чью-то злобную волю извне. А извне был только мир живых, который не мог даже в самой малой мере воздействовать на мир мертвых. Хотя из века в век пытался что-то подслушать и посмотреть, наивно полагая, что чем больше люди узнают о мертвых, тем больше смогут продлевать себя среди живых. Но известно, что знания на это силы не имеют: воля на то другая.

Живые могли проявлять волю и собрать все белеющие на полях кости, останки воинов, погибших на полях сражений, ибо прах к праху. Но такой воли у правителей не хватало, вроде как мертвым уже все равно, а у живых и без того дел по горло. Мертвые бесправные, а то давно бы запретили склонять свои имена на парадах в подыгрывании имиджу очередного владыки-патриота. Вот такие приграничные истории. Смерть пугает жизнь, а жизнь пытается использовать смерть в своих политических и финансовых интересах, на митингах и погостах. И, конечно, не было тут войны. Ну какой враг жизни? Смерть – это продолжение. Ну какой враг смерти? Жизнь – это избавление. Значит, не было и предателей. Живые думают о смерти, а умершие живут в ней. Но, в любом случае, каждый что-то нажил на свете белом. Все бессмертны, только одни не испоганили душу и бессмертны среди живых, а другие – бессмертны среди мертвых. И лишь один суд решит, где кому быть вечно. На том суде нет ни должностей, ни национальностей, ни родовитости, ни стажа церковного служения. Там все мгновения служения людям увидят и сочтут. Среди мертвых нет предателей, их репутация к моменту окончания нахождения среди живых оформляется окончательно. Но среди живых и смерть других неймется. Они, в соответствии с сегодняшними запросами, их или прославляют, награждают и им подражают, либо проклинают вместе с потомками. Потом приходят другие правители, и приоритеты прославления и проклятья меняются. Выстраивается современный патриотизм и оформляется новое мифотворчество. У мертвых нет ни того, ни другого. Вот здесь и сейчас они строят, но среди мертвых нет ни ударников, ни созидателей. Тут одна воля, которой они все подвластны. Притом что есть выборы и, конечно, не без лести к правителю. Помимо этого, у них с правителем есть один папа. Он тут был законом, и имя ему – Сатана.

Гнездо задышало. Легкие его, вдыхая за красной стеной, кормились ядовитым туманом. Гнездо пульсировало то в затихающем, то в возрастающем ритме, и где-то внутри себя облизывалось в ожидании живой плоти, внутри которой они намеревались нажать на спуск конца времен. Живых ничто так не разделяет, как идеи, у мертвых же идей не было, потому и войн не было. Мертвые сраму не имут, а потому и добродетели не знают. Живым все дано для возможности сделать выбор, а мертвые его уже сделали. Без покаяния умирают только звери, а у живых были те, что хуже зверей, и они ведали что творили. За красной стеной задышало: яйцеклетка готова к оплодотворению. Через сорок дней все это должно быть втиснуто в женское тело.

***

Утро было обычное, туманное, но уже весеннее. Но это только что светлело раньше, а так как деревья и птицы тут уже давно были истреблены, то ни щебетания, ни весенней яркой зелени быть как бы и не могло. Агасфер глядел в окно на проезжающие машины. Те, что вроде «человеки», туда-сюда снуют, а волки лениво слоняются вдоль серых однотипных строений. У домов не было ни обличий, ни адресов, были только номера и, вроде как, координаты в каком-то местном пространстве. По этим координатам волки и ориентировались по ночам, выполняя свою волчью работу. Агасфер не успел отойти от окна, как заметил что-то необычное. В обозримом периметре вдруг замерло все движение, а волки просто свалились наземь как парализованные. Это на посадочную полосу заводили долгожданную дочь человеческую. С этого момента она не могла не только общаться с кем-либо, но даже и лицезреть окружающих ее живых мертвецов, чертей, демонов и других служителей, и строителей гнезда. Общение с ними могло отрицательно повлиять на развитие плода. Лишь Агасфер был ее попечителем и охранителем. Сорок дней человек с человеком в человеческих условиях обитания. Так настаивали проектанты за красной стеной. Помимо того, ее нельзя было усыпить или еще каким-либо образом воздействовать. Все должно было пройти в полном сознании и полном ощущении себя живой женщиной.

В дверь два раза громко стукнули. Агасфер в сильном волнении кинулся отворять. В двух шагах от проема стояла фигура с головой в форме огромной, отливающей синевой птицы. Остальное было просто тряпьем нераспознаваемого цвета, что принято величать рубищем, из свисающей бахромы которого торчали две миниатюрные голые ступни. Ворон скользнул на пол и попрыгал вниз по лестнице, а все остальное в три шажка зашло в дом вместе с запахами веков давно ушедших. Верно, то и было, что названо Принцессой. Грязная накидка так умело закрывала лицо, что оно лишь угадывалось где-то в глубине. Агасфер не знал, с чего начать. Казалось, он за свою длинную жизнь совсем разучился теряться, а тут было именно так. Видимо, длительное ожидание и сопутствующие размышления сбили его всегда обдуманное и осознанное отношение к происходящему, а может он просто забыл себя рядом с человеком? Он жестом пригласил ее в комнату и, опять же, жестом пригласил сесть на стул, а сам кинулся готовить ванну. Она села, не открывая лица, сдвинув ступни и сомкнув по-девичьи коленки. Агасфер начал наполнять ванну теплой водой, а когда вернулся, гостья чуть сдвинула свой рогожный капюшон, и он увидел совершенно девичье лицо с изможденными впавшими глазами, красивыми губами, покрытыми лопнувшей обветренной пленкой. Обе щеки были, вроде как, поцарапаны и воспалены. На гадину-шлюху она явно не тянула, даже когда тяжелый капюшон начал сползать ниже, и из-под него вулканическим пламенем загорелись давно не мытые, свалявшиеся, но не потерявшие своего исключительного цвета волосы. Агасфер по-простому представился, протянув руку. Она свою в ответ не подала, но звонким голосом поздоровалась. Контакт состоялся. Она зашла в ванную, где стояли десятки флаконов, что он для нее собрал. Сейчас он пытался рассказать, что для чего и как, но она не проявляла ни радости, ни интереса. Было ощущение, что она больна, по крайней мере, с температурой. Тут таких болезней не знали, но Агасфер все, что нужно, притащил извне. Он вышел, слушая через двери, как она избавляется от одежды, и тут раздался сильный стук в пол. Он испугался, что это она упала. Приоткрыл дверь: шторы на ванне были плотно закрыты и за ними угадывался сидящий силуэт. Он попытался забрать ее платье, чтобы упаковать и забрать в утилизацию, ведь оно явно было очагом заразы. Но как только он потянул тряпье к себе, как шторы в момент растворились, и она кинулась на него дикой кошкой, крича что-то на непонятном наречии.

***

Она почувствовала опасность и звала Ворона. Тот слышал ее, но больше перед ней не предстанет. В той стране, где она была, его сила была оборима, ибо мертвым мертвого нельзя убить. Ворон сейчас на тонкой ниточке между жизнью и смертью спешил очень далеко, в свою стаю, на свою родину. Там, среди северных хвойных лесов, стланика на белом мху, болот и снежных зим, он еще надеялся завести подружку и потомство. Ему никак нельзя было без наследников. Его древнейший род, пришедший из аравийских пустынь, требовал продолжения. Прошло больше пятидесяти лет, как погибла его избранница и, по их этике, он мог претендовать на новую пару. По их же законам, он мог обрести ее только там, где родился сам, где прыгал юнцом, учился, и первый раз встал на крыло. Туда он сейчас и направлялся, полный намерений завести потомство.

Тот день, произошедший пятьдесят пять лет назад, он помнил хорошо. Это было семнадцатого июля, утро было росистое и прохладное, что обещало теплую летнюю погоду. По лугу, прорезанному нерестовыми ключами, скошенными рядами лежала на сушке трава, превращаясь в душистое сено – главную пищу для скота на долгие зимы. Сегодня ворошить валки пришла с граблями семья: мужчина с женщиной и юнец лет так десяти. Солнце всходило и с легким ветерком сушило скошенную травку. Паренек был хилый, болезненного вида. Потому, наверное, и грабель было только двое. У мальчика было тонкое, обшелушенное ивовое удилище с леской и поплавком. Он собирался удить тут же, в небольшом озерце. У этого озерца и стояло очень старое одинокое дерево, где вся стая воронов и собиралась в то время на свои внутренние разборки. У них всегда было о чем поболтать. Это было последнее утро, когда Ворон был со своей избранницей. Они налетели и тихо расселись на редких, но толстых ветках. Отсюда подходы просматривались очень далеко. Двое махали в стороне граблями, а малец с ивовым прутиком их никак не смущал. Стая требовала убить коршуна – здоровенную птицу, которая начала нападать еще с того времени, как у них прошла кладка яиц и началась линька. Коршун был нездешний, но, поселившись рядом, планомерно пожирал племя воронов. В тот день они отрабатывали тактику нападения на врага. Сенозаготовители разложили свои нехитрые пожитки прямо под деревом. Мальчик положил свою удочку на траву и прибежал под дерево, похоже, чтобы напиться. И тут стае открылось что-то уж очень интересное. Из кирзовой сумки с бутылкой воды он достал такое, что и дух свело – большую пачку сахара, тех самых белых лакомых кусочков, что так редко им доставались, что аж бабушки-воронихи рассказывали внукам об этом сладком чуде. Малец, напившись, убежал удить, а вороны больше глаз не сводили с этой пачки. Тогда он первый слетел наземь и расклевал жидкую упаковку, а уже через минуту сидел на суку с белым кусочком в черном клюве. Тут и началось: коробку вмиг разодрали, сахар рассыпался снежками по зеленому клеверу. Мальчишка, услышав возню, вернулся и, вроде как, стал собирать с земли эти снежные комочки. Вороны же сидели на дереве и сверху ругали его. Он на корточках худенькими ручками собирал белые кусочки в сумку. Ворон тогда спустился к нему на расстояние вытянутой руки, мальчик не испугался и даже протянул к нему ладонь, видимо с целью погладить. Он отстранился, тогда мальчонка протянул ему сахар. Ворон его взял и, немного подержав, положил на землю, потом, хлопнув два раза своим черным глазом, спросил пацана, в каком году тот родился. Тот ответил, что в пятьдесят пятом. Ворон ответил, что будет ждать его в этом же месте ровно через пятьдесят пять лет с угощением. Мальчишка бросил сумку и побежал к родителям; сахар опять высыпался, а малец бежал по скошенному лугу то ли в испуге, то ли в радости. А коршун в тот день напал первым.

***

Из той кучи вонючего тряпья она что-то выхватила. Это был какой-то существенный предмет, похоже, Агасфер и слышал его падение на пол вместе с этими тряпками. Она как появилась в ореоле рыжего облака, так в нем и исчезла за шторкой в ванной. Агасфер упаковал бывшие теперь уже ее одежды и вынес для отправки в утилизацию. Похоже, что сближение и понимание быстро не наступит. Напрашивался вариант с котом, и он его исполнил.

Прошло полтора часа, Агасфер, свернувшись в клубок на кресле, наблюдал, как вдруг приоткрылась дверь ванной, потом из щели появился рукав белого, приготовленного для нее халата, следом обрисовалось раскрасневшееся от горячей воды лицо подростка. Волосы были забраны в большой узел и спрятаны в полотенце, что выглядело некой бомбой. Она крадучись вышла, с осторожностью осматриваясь. Он сам объявился, когда гостья уже сидела на кровати. Он подошел, ласково мурлыча, и потерся спинкой о ее голые лодыжки. Реакция ее была острожной, но не враждебной. Она вся была в ожидании человека, который ее встретил, но ожидание закончилось тем, что она преклонила голову к подушке и в считанные мгновения уснула. Кот запрыгнул на кровать и прилег у ее колен, вдруг ощутив что-то железное под ее халатиком.

Она проспала в позе эмбриона пятнадцать часов. Агасфер, вернувшись в свой естественный вид, все это время наблюдал за ней и пытался составить картинку той, кого он так долго и с такой тревогой ждал. Картинка первая, понятная и объяснимая: девочке было не больше пятнадцати лет. Конструкторы за стеной просто подражали известному факту возраста Девы, родившей от Бога. Только род теперь не Давидов, а Данов. Считая по ее реальному возрасту, девочку утащили из современного мира, который она, конечно, помнить не могла. Картинка вторая, малообъяснимая. Зачем демоны забросили в самые темные и дикие времена человечества? Чтобы сделать из нее блудницу, подобно шлюхе Вавилонской? Они опять пытались соединить несоединимое, слепить из непорочности блуд? Потом это несоединимое должно было понести в себе опять же несоединимое? Наверное, такова была общая логика демонов, прислуживающих им мертвых генетиков и им подобных. Сейчас ему первому станет понятно, получилось ли у них что-то на этом этапе. Из ее поведения в общении с ним это должно проявиться. Если эта мерзкая закалка случилась, то ее не скроешь. Картина третья, ошибочная. Он сам, когда лепил Мескалѝн, сотворил из чудовища чудовище, и не более, наделяя ее женскими чертами, он размышлял и о той, что придет, скульптурно приписывая чудовищу те черты, которые, казалось, будут присутствовать и у пришедшей. Но та, что сейчас спала, свернувшись по-кошачьи, не несла и следа того, что ему представлялось совершенным в женском обличии. Но она была совершенна, просто его понимание женского совершенства было сильно отравлено реалиями бытия. Только сейчас он до конца понял, что все, кто его окружали – не женщины. Та, что без чрева, не может быть совершенной в любом художественном исполнении. Картина четвертая, утвердительная. Сатана ненавидел людей не из-за того, что они несовершенны, а потому что они могут размножаться и искать совершенство в новых поколениях. Они плодились и размножались согласно Божьему слову, и из рода в род повторяли изначально данные им облик и подобие. Сатана ничем из этих могуществ не владел, и сейчас, пытаясь прийти на землю в облике Антихриста, он был вынужден поклониться этому Божьему дару деторождения.

***

Прошло пятнадцать часов, за окнами утро. Она резко подскочила, от этого ее еще влажные и не расчесанные волосы колыхнулись как огонь костра от порывов ветра. Кот сидел в кресле и делал вид, что не смотрит в ее сторону. Гостья спустила ноги на пол и, придерживая что-то под халатом, прокралась в туалет. Недолго там побыв, она тщательно осмотрела квартиру и, убедившись, что кроме кота тут никого нет, сняла халат. Если такое не видеть, то и не представишь. Каждый день ее пребывания в диком мире оставлял свой след на этом хрупком подростковом теле. Все в ней было натурально: острые плечи, тоненькие ножки с давно сбитыми коленками и стертыми ступнями, местами сочившиеся сукровицей; руки, явно после средневековых колодок, были распухшими и цвета желто-фиолетового, на шее полосы от удушения; кожа была бледная, и на ней четкими бугорками выступали расчесанные укусы паразитов. Вместе с халатиком она положила на кровать и тот предмет, который пыталась так тщательно скрывать. Это был обоюдоострый кинжал, большой, ничем не украшенный, и по виду очень старый, но для нее явно имевший большую ценность. Прежде чем отойти от кровати, она прикрыла кинжал полой халата, потом подошла к коту Агасу, погладила его по голове. Судя по всему, у девочки была температура. Потом она в туалетной комнате выбирала себе гребень из тех, что он притащил к себе согласно своему огромному списку вещей. Теперь Агасфер увидел общую картинку: девочка настрадалась, ее, похоже, и пытали, и подвешивали, ведь царям и князьям все позволено. Так было всегда, так оставалось и сейчас. Расчесывалась она долго, и все закончилось толстой косой почти до колен. И коса, и то, что между ног, отражались в оконном свете чистой медью и старым монетным золотом из сокровищницы Цезаря Спада. Когда она гладила кота по голове, он не ощутил от нее запахов мыла или шампуня. Похоже, она не понимала их предназначения или побоялась использовать.

Кот ждал, когда она вновь накинет халат и, как только это произошло, задрал хвост и прошествовал в прихожую. Там обернулся человеком и, постучав в дверь, испросил разрешения войти. Ответа не получил. Увидел, как она, схватив свой кинжал, убежала в туалет и там пыталась закрыться на щеколду. Агасфер подошел к туалету и по-будничному сообщил, что ему надо помыть руки с улицы, и что сейчас они будут завтракать. Был услышан, она чуть поскреблась с щеколдой, открыла дверь и отскочила к дальней стенке. Он встал к ней спиной, тщательно намыливая руки над мойкой, а сзади стоял настоящий живой человек с кинжалом в руке. Ситуация напоминала сцену последних минут жизни революционера Марата. Он вытер руки полотенцем и пошел на кухню, не сказав больше ни слова. Меню к первой встрече у него уже давно было готово. Правда, он думал, что это будет ужин, ну обед, но никак не завтрак. Он поставил на стол два прибора, открыл холодильник и стал выставлять яства. Это были два куриных яйца всмятку, четыре пластика твердого сыра и баночка с подкопченной в пряном масле маленькой рыбешкой, а к чаю печенье из зерен пшеницы и сахара. Он чувствовал, что за ним наблюдают, и он, конечно, выглядел не старым иерусалимским сапожником, а крепким парнем чуть за тридцать, без пейсов и кепи, потому надеялся, что он не сильно пугает свою гостью, для которой будет и сохранителем, и доктором, и рассказчиком. На сей момент было ясно одно: сейчас с ним рядом совсем не то, что он в своих мыслях выстроил.

***

У него на все про все сорок дней. Здесь ничего не изменишь, не исправишь. По прошествии этого времени ей подсадят оплодотворенную яйцеклетку, и та должна будет начать развиваться в намеченном направлении. За эти сорок дней за красной стеной закончатся все приготовления к последнему акту родов знамения в облике младенца человеческого. Непонятно было, откуда та яйцеклетка, которую собираются оплодотворить в чашке Петри, в том самом яйце, сотканном из праха людоедов и другой, когда-то бывшей среди людей, мерзости. По закону жанра, она лишь мать суррогатная, а кто же тогда истинная невеста Сатаны?

Эта фигура явно была не из живого мира, это обитательница ада, в земной жизни снискавшая себе дьявольскую славу. Сейчас она у гнезда или за красной стеной. Таких женщин за историю своей жизни Агасфер знавал не один десяток. Но сейчас ему в голову настойчиво приходило только одно имя – владелицы шестисот крестьян в поместьях, расположенных в трех губерниях. Агасферу было известно, что эту даму в 1757 году, после того, как она забила насмерть беременную крепостную, посещал сам Ваал – демон, древнее божество ассирийско-вавилонской культуры. В аду он отвечал за пытки и страдания. После его визита та женщина стала не только убивать крепостных, но и употреблять в пищу их мясо. Через одиннадцать лет, проведенных в вырытой в земле яме, куда не проникал солнечный свет, ее перевели в каменную клетку, где ее еще раз посещал Ваал. Это было невероятным событием – чтобы демон такого ранга дважды приходил к одному и тому же лицу, ведь после первого визита если кто-то и выживал, то ума больше не имел. Второй раз он к ней явился в образе караульного солдата, от которого она зачала ребенка, но после рождения он просто растворился в воздухе из рук надзирательницы. Заключенная просидела в общей сложности тридцать три года, а в ноябре 1801 года умерла в припадках безумия.

Получилось так, что Агасфер видел эту женщину первый раз, отодвинув грязные зеленые шторы в той самой каменной клетке, а второй раз – на портретах, исполненных крепостными художниками в ее городском доме на углу улиц Большая Лубянка и Кузнецкий мост. Агасфер был убежден, что эта фигура наиболее подходит на роль невесты Сатаны. По менее важному делу Ваал не пришел бы дважды. Если это так, то она должна быть где-то рядом, но за красной стеной – вряд ли, как и среди младших демонесс. Скорее всего, она где-то у гнезда проживает, на той же свиной пайке и водочке «Прелюдия» обслуживает общую схему. Все это, так или иначе, остается догадками. Но Агасфер был уже настроен додумать эту версию до конца, было еще куда двигаться. Как-то Сла̀в в компании друзей, обласканный его трансформером, в сильном подпитии описывал одну женскую особу, и коту Агасу хочешь не хочешь пришлось вслушиваться. Тогда-то ему пришло в голову, что где-то он уже слышал про такое лицо и ужимки. Когда-то он пробовался на роль сыщика у Эдгара Аллана По в его «Рассказах тайны и воображения». По мнению автора, очень даже не без успеха.

Агасфер встретил гостью, в ожидании которой вечерами сидел и перекладывал эти вилки, ложки, салфетки, представляя, как они будут общаться, изолированные от мертвого мира. И вот этот день наступил. С его приходом и первыми впечатлениями, Агасферу захотелось узнать во всех подробностях о том, в чем его принуждают участвовать. Это было обыкновенным человеческим желанием.

***

А сейчас завтрак. Гостья действительно стояла в проеме двери, спрятав косу под халат, застегнувшись по самую шею, однако рубцы удушения были видны еще ярче, чем вчера, возможно из-за белизны халата. Он приблизился к ней, она отступила на два шага. Агасфер, опять же, жестом позвал в ее комнату, открыл зеркальную дверцу шкафа и показал разнообразную приготовленную для нее одежду. Показал и опять ушел на кухню. Она сразу же вернулась в том же обличии. Было видно, что кинжал она пытается скрытно придерживать под халатом. За весь этот отрезок времени не было сказано ни слова. Она села за стол и положила на него свои маленькие ладошки. Почти все ногти на пальцах были частично стерты, частично подорваны. Создавалось ощущение, что она ими непрерывно оборонялась. Пальцы были сильно воспалены и при любом прикосновении приносили острую боль. Вот с них и придется начать, подумал Агасфер, ставя перед ней тарелку с простеньким, но человеческим завтраком. Потом сам сел и бодро, но не громко сказал:

– Ну что, будем знакомиться? Меня зовут Агасфер, и я – твой доктор.

Она чуть вздрогнула от его голоса, и необычно красивым тембром выдала целое предложение:

– Меня везде по-разному называли, и какое из этих имен настоящее, я не знаю.

Она, наконец, подняла на него глаза, они были василькового цвета, очень живые, но, как и все тело, воспаленные.

– Настоящее твое имя – Николь, оно означает «свет». А теперь мы завтракаем, – сказал Агасфер и принялся чистить яйцо. Гостья последовала его примеру, но яйцо ей не давалось почти: любое прикосновение к кончикам пальцев приносило острую боль. Агасфер очистил свое и подал ей, забрав ее яйцо. Она ела, откусывая маленькими кусочками. Мужчина потряс на ее яйцо из солонки и подумал, что работы будет много. Она ела, но очень вяло, сыр ей явно понравился. Девочка попросила чай и пару раз откусила от печенья, без сомнения у нее была температура. Агасфер принес градусник, и она без колебаний пристроила его под халат. У него это вызвало вздох облегчения: значит, ей отшибли не всю память. Через пять минут он попросил градусник, ртуть показывала тридцать девять градусов. Сколько времени она держалась, никто не знал. Девочка и сама понимала, что надо принимать какие-то меры, потому без возражения пошла в свою комнату и легла в постель, прикрывшись одеялом. Ее вопрос догнал Агасфера уже у двери в свою комнату, куда он направился делать приготовления к процедурам.

– А я теперь всегда буду Николь, или меня так только сейчас будут звать?

Он не ответил. При виде шприца она по-детски сжалась, но, перевернувшись на живот, чуть заголилась. Уколов было три и, как ему известно, все болезненные, но она даже не выдохнула горько. Какой же вообще к ней применим порог боли? Потом он ее попросил сесть, подложив под спину подушку, и принес ванночку с заживляющими настойками. Так она и сидела, маленькая птичка, опустив в ту жидкость лапки. Потом он из десяти пальцев на руках шесть перебинтовал, наложив мази. Она засыпала, начали действовать уколы и целая жменя таблеток. Сон должен был продлиться не менее пяти часов. Агасфер за это время собирался успеть приготовить обед, надеясь, что с пробуждением у нее будет аппетит получше. Все препараты были из последних достижений в фармакологии. Было ясно, что она истощена, и главные лекарства для нее – питание и сон. Начнет оживать – он будет с ней разговаривать, доискиваться души человеческой, но она явно будет спрашивать, зачем она здесь и какое у нее предназначение.

Когда он вышел из квартиры, волков у дома не было, явно им какой-то заградительный знак был выставлен. Он сел в такси и поехал по адресу любимых апартаментов своего бывшего подопечного. Там дверь была не заперта, вонь и крики перемешались и плотным слоем накрыли его. Из комнаты встречать его вышла Петровна̀, она же Салтыкова Дарья Николаевна, бывшая столбовая дворянка, которая сейчас отстирывала говно с простыней. А могилка-то ее на кладбище Донского монастыря.

***

Куриный супчик из концентратов получился ароматный и наваристый. Четыре котлетки на пару, присыпанные сушеной зеленью, тоже наполняли воздух ароматами. Литр киселя из розовых кубиков, сладкий и горячий, был последним мазком на том мольберте. Николь встала тихо и пришла на кухню уже переодетая в голубые джинсы и белую блузку, волосы рыжей бомбой лежали на затылке и плечах, и, вкупе с забинтованными пальцами, она выглядела как-то мультяшно и празднично. Кинжала на этот раз не было. Под одеялом спрятала. Ей, похоже, стало лучше: по крайней мере, температуру сбили одним ударом, который надо было, конечно, повторять еще и еще. Ложка в ее забинтованных пальцах выглядела потешно, но суп она поела, потом пол котлетки, но кисель выпила весь. Агасфер, глядя на все это, испытывал давно забытое, щекочущее ноздри, чувство радости, одновременно юношеское и отцовское. Он не спешил предаваться разговорам, да и она тоже больше не повторяла оставленного без ответа вопроса.

А в тот час, хорошо выспавшись, лауреат рассуждал о том, не слишком ли много он пообещал своим помощникам, но положение было безвыходное, и он, озираясь по сторонам своего кабинета, полез в свои закрома. Это был хорошо замаскированный в стене сейф, его личная территория. Эта территория была прилично загружена не только бумажными деньгами, но и золотыми монетами, которые он коллекционировал со студенческих лет, их было много, и это утешало. Мефистофель к встрече с лауреатом посмотрел все его делишки, он был вынужден быть готовым, так как поручение было от самого близкого, что рядом с Высочайшим. Он лауреата не ненавидел, тот ему был просто омерзителен во всей картинке, созданной им на ниве медицинского служения людям. Сейчас он сидел у лауреата за спиной, когда тот умиленно передвигал тяжелые коробки в чреве своего бронированного сейфа, вывезенного из побежденной страны. Не был бы он Мефистофелем со своей страстью к золоту, если бы отпустил эту мерзость без оброка. Сзади что-то заскрежетало, лауреат обернулся, – в кресле сидел тот самый, с копытами. Он скрипел зубами и как бы улыбался, улыбка эта была от уха до уха как у акулы-людоеда из мультика про русалочку. Лауреат покрылся холодным потом и пытался что-то сказать, но не смог, да его и не спрашивали. Мефистофель достал откуда-то из-за спины два мешка из грубой кожи, с ремнями-застежками, в такие, наверное, собирали дань падишахи и джинны. Содержимое коробок скоренько перекочевало в мешки. Гость затянул ремни и, слегка крякнув, исчез из кабинета. Лауреат в панике забегал по кабинету, все закрыл и зашторил, и лишь спустя мгновение осознал, что сокровищ у него больше нет, остались только почет и уважение. Мефистофель сегодня же передаст великому герцогу Астароту в хранилище сокровищ ада золото лауреата. Но те тридцать сребреников были не оттуда. В том Мефистофель убеждал доктора Фауста, и готов был повторять, что те деньги были из людских загашников. Облеченные коронами и ряженные в религиозные хламиды всегда найдут такие сребреники для тех, кто готов предать своего же спасителя и своих же пророков. Он был циник и презирал людей, но боялся, как и все, гнева Божьего, заставляя бояться ада таких вот лауреатов, которые в бытие Бога не верили, а верили в очередные новые идеи новых же правителей. Только вот собаки, что вкусили плоти висельника, по всему миру разбежались, и в современной жизни влюбляли в себя людей с целью стать самыми близкими и верными.

***

Теперь она все время сидела за рисунками; выбрала толстую тетрадь, открыла первую страницу и села рисовать. Она старалась делать это так, чтобы Агасфер не видел, что она там прорисовывает, но ее натура, правдивая и бесхитростная, конечно, ничего скрыть не могла. Прошел не один день, прежде чем как-то ночью он просмотрел тетрадку, упавшую с ее кровати. Она клала ее на ночь с собой. Агасфер вник в суть ее рисунков и связанных с ними размышлений. Все, что она рисовала, было вокруг цифры сорок, которая в Библии связана со скитаниями, символизируя путешествие человека по руслу жизни к ее истоку – истине, которой является Бог. Это были рисунки великого поста, когда дьявол искушал Иисуса Христа в пустыне; и сорок часов, когда Спаситель мертвым возлежал в гробу. Это и Моисей, который сорок лет блуждал по пустыне вместе со своим народом; и пророк Илия, который сорок суток шел к горе Хорив, где увидел Господа. На одной странице рисунка не было, но из того, что было написано с ошибками и не очень ровно, можно было разобрать, что беременность у женщины протекает сорок недель. Надпись была перечеркнута крестом. Так продолжалось изо дня в день. Они мало разговаривали, иногда она подходила к нему, брала за руку и клала голову ему на плечо, но не плакала. Плакать хотелось Агасферу: с ней он окончательно вернул в себе человека, и ему хотелось всего, что присуще человеку, а это, в первую очередь, любовь и сострадание к ближнему своему. Потом был Ной и его сорок суток плавания, сорок дней дождя и сорок дней присутствия Христа на земле после воскрешения. Все ранние рисунки Николь сохранила, и Агасфер нашел среди них солнышки, которые у нее так хорошо получались. На всех изображениях были нарисованы тонкие лучики, везде по сорок. Так свое божество в храмах изображали инки. И за сорок же дней на карте неба исчезли плеяды, и зло правило безраздельно. Так протекали последние сорок дней их совместного пребывания. По их окончании их ждет неминуемая смерть и проживание в аду. Но смерти нет, просто ей, не нажившей грехов и не познавшей любви, придется остаться навсегда среди мертвых, без неба и солнца. Здесь, в аду, сорок недель беременности быстро превратились в сорок дней, и уже было пройдено больше половины. Какие ощущения испытывала она, Агасферу было неведомо, но ему казалось, что девочка угасает. У Агасфера внутри болело все, что называется душой. Сейчас он уже точно осознавал глубину собственного греха и боль наказания, он даже за нее не мог умереть, а должен узреть ее смерть. Это было невыносимо. Но, чтобы ей стать мертвой, у нее в чистилище должны забрать душу, и она там должна пребывать сорок дней, но ведь родившая Антихриста не может сохранить душу и быть рядом с Богом. Во многих последних рисунках он не разобрался, но было впечатление, что она хотела сказать ими о полном опустошении, небытии и окончании всего. Она, конечно, плакала ночью, свернувшись под одеялом и прислушиваясь к себе, и он тоже плакал, но не видя в ней жертву, а видя свет. Он плакал по свету. Агасфер уже не проклинал свое бессмертие, а благодарил Бога за то, что тот привел его к свету. Так самосотворялись Агнец и грешник.

***

Время текло быстро, сорок дней подходили к своему порогу. Там исчисление времени было очень условно, никакой связи вне стен не было, не было часов. Завтрак, обед, ужин, ранний сон. Сон был ненастоящий, и сколько он на самом деле длился, было неведомо. Николь округлилась в бедрах, и где должно поправилась, но лицом осунулась, а в глаза старалась не смотреть. Ела, вроде, нормально, много пила воды. Днем сидела за столом, прикрывшись локотками и своей рыжей копной волос, рисовала. Карандаши превращались в маленькие огрызки, и молчание порой становилось длинными, звенящими паузами. Бывало, она с какой-то наивной радостью в голосе прерывала эти паузы каким-нибудь малозначащим вопросом, и тут же отворачивалась, не ожидая на него ответа. Все эти дни она проживала в какой-то обреченности и стыде. Агасфер все думал о том алтаре, покрытом покрывалами, где та девочка должна стать бессмертной среди мертвого мира. Он молился, как умел, Отцу небесному, не за себя, за Николь. Для себя он просил укрепления в вере, чтобы силы его не оставили, и чтобы разума не лишиться. Он, что знал, ей рассказывал, как умел, рисовал, даже читал стихи и лицедействовал. Вот только «Музыку рая» или «Вальс дождя» Фредерика Шопена он не мог сотворить. В его собственном мозгу все время звучал «Реквием»9 Моцарта.

В июле 1791 года к Моцарту в дом пришел неизвестный посланник в черном и на условиях секретности сделал заказ на заупокойную мессу. Композитор согласился на работу и получил аванс в 100 дукатов. Тем заказчиком был Агасфер. И когда накануне смерти, 4 декабря, Моцарт в компании своих друзей пропел «Реквием», то он – величайший из всех композиторов – заплакал и сказал, что уже не закончит начатое. Агасфер был при этом, а Сальери уже придумали в их ведомстве при его же участии, ибо надо было соединить музыку смерти с грехом убийства. Зачем эта музыка была нужна Хозяину, непонятно, ибо мертвые не внемлют музыке. Тем более, что «Реквием» – это квинтэссенция всей христианской религии о неизбежном страшном суде над каждым и о загробном мире. Это чередование картин печали и траура земного человека, молящего Господа о прощении. И все это было написано так, что мало имело отношения к богослужебным обрядам, и в то же время это – одно из самых жизнеутверждающих произведений искусства, отражающее весь путь восхождения человеческого духа. Тогда Агасферу представлялось, что эту музыку Сатана каким-то образом перенес на Голгофу в момент казни Христа, и чьи-то уши тогда ее слышали. Агасфер в последнее время постоянно тоже слышал ее в голове, и все звуки ее обряжались в словах: «Спаси ее, источник милосердия».

Вокруг них временем манипулировали, казалось, совсем бессистемно. Физика не работала, работала воля Сатаны. Если Агасфер что-то подкидывал вверх, то вниз оно не падало, а так – скользило, а примерно через час оно могло с неимоверной скоростью падать. С температурой воздуха тоже непонятно: то было влажно и жарко, то сухо и холодно. Было понятно, что они в лабораторной печке, внутри нее что-то выпекали и прижаривали. За красной стеной долго готовили этот сценарий и сейчас его скрупулезно прочитывали. Ясно было, что нельзя допустить ее самоубийства, ведь тогда она будет обречена на ад. Если родит, – тоже ад. Только рожать нельзя, это и было главным в противостоянии живых с мертвыми. А самоубийством, даже агнца за чужое зло, зло не победишь, а лишь уподобишься ему в грехе и найдешь себе место в аду. Место того, кто повесился из-за предательства любви, неизвестно никому из демонов. Где тот, знает только один, а у него не спросишь. Но он где-то там точно есть. И думается, что таких уже много, а это значит, что у них там свои апартаменты с отдельным моционом.

Они оба знали, что ждут друг от друга, но о том молчали, ибо говорить о том было невыносимо. Даже мысли об этом могут лишить сил и решимости. Вот такой комфорт проживания.

***

Ночью его разбудил запах смерти. Это был точно ее запах, вперемешку с удушливо-горячими потоками воздуха он отдавал запахами горящего металла и одновременно свежей крови, в сотни раз усиленный до точки физиологического удушения. Николь в постели не было, двери были распахнуты в коридор и ту ритуальную башню. Оттуда и тянуло жаром и запахом смрада и ужаса. Агасфер метнулся назад в комнату, кинжал был на месте. Он примотал его к себе простынею, накинул рубашку и рванул вниз. Огромное помещение было освещено синеватым, как бы лунным, светом. Огромный занавес просвечивало шевелящими языками пламени, и оттуда шел поток жара и запахов. Земля по всей своей площади была зеленая, как бы травяная. Подиум вместо небесно-голубого теперь сиял чернотой, и на его краешке сидела она. Николь была в своей белой ночной сорочке с голубыми васильками, и как только увидела Агасфера, кинулась ему навстречу по зеленому полю. Она бежала, раскинув руки, и истошно кричала, а эхо этого крика в огромном колодце башни отражалось и многократно множилось. Агасфер бежал ей навстречу, она криком умоляла людей убить ее. Наперерез им, стуча копытами, мчали черти, и в первом ряду был похожий на приписанного ей в мужья Сла̀в, но они опоздали. Агасфер прямо на ходу, изо всех что было сил, всадил ей кинжал в живот. Николь откинуло назад, и сразу упав навзничь, она больше не издала ни звука и не шевельнулась.

Обессиленный Агасфер тоже упал на траву, и вдруг прямо перед ним схлопнулась штора, закрывающая вход в подземный мир. В глубине, на огромном троне, во всполохах огня сидел сам Дьявол в окружении десяти своих архидьяволов. Все вокруг них было в пламени, из которого торчали головы миллионов, присягнувших ему на верность. Агасфер встал, плюнул на трон и громко сказал, что отрекается от него и всех его законов. Сатана поднял свой жезл; Агасфер терял силы, но тут вспыхнул свет. В момент все замерло, ад онемел, огонь застыл, и в абсолютной тишине раздался глас Божий. Слова его – это высшая мудрость и величайшее благодарение, и никому не дано их процитировать, только то, что запомнил и понял Агасфер. Господь сказал о силе, что он оставил людям когда-то, чтобы они, определившись со своим главным врагом, использовали эту силу, а когда это случится, он явит себя. Вот оно и случилось. И не царь против царя пошел, и не брат против брата, и не государство против государства, люди сами сделали выбор использовать эту силу в битве за всех людей: и за хороших, и за плохих. И своему порождению – Люциферу, и всем, кто за ним пошел, Господь сказал, что, считая людей ничтожными и ни к чему не пригодными, они проиграли. И проиграли девочке, рожденной во Христе. Николь вдруг поднялась, кинжал выпал, она начала вращаться и, схлопнувшись вспышкой голубого цвета, исчезла. И раскаявшемуся грешнику проиграли, который сегодня же предстанет перед возлюбленным сыном своим. Живым не место среди вас, и помни, Люцифер, что в одном сосуде не смешать добро и зло, любовь и страх. Не ищи себе облика человеческого, ибо быть тебе всегда таким, какой ты есть, так как твой облик есть черта разделения мира. Сейчас все, сотворенное тобой в этом месте, захоронишь на веки вечные и вернешь земле ее прежний вид. Убойся моего гнева и помни о покаянии.

Свет исчез, вход в ад стал бледнеть и меркнуть. Его горячее дыхание исчезло, и вдруг пошли раскаты громовые и дрожь великая вокруг.

***

Агасфер вдруг оказался на крыше одного из развлекательных центров, прямо у красной стены. Гул и дрожь нарастали, при этом привычный туман рвало на огромные куски, и сквозь дыры пробивалось солнце и голубые небесные края. Город на семи холмах уходил в огромный соленый океан, что всегда был под его телом. Он проваливался сам и утаскивал за собой все окраины, обжитые мертвыми. Внизу улицы были заполнены снующими в панике двуногими, четвероногими, хвостатыми и рогатыми существами. То тут, то там возникали огромные провалы, и они вместе со зданиями заваливались в бездну. Гнездо рвалось и по кускам исчезало в небытии. По воле Господа Сатана подбирал свое дерьмо с поверхности земли, возвращая людям их реальность и забирая свою. Уже все до линии горизонта, который теперь стал виден, превращалось в огромную глотку, которая, пожирая, сама собой закрывалась, оставляя на земле ровную пылящуюся поверхность. Агасфер вдруг почувствовал какое-то движение под одеждой, неожиданно из-под рубашки выглянул тот самый полосатый бурундук, вопреки всему – еще одна живая душа этого мира. Здание развлекательного центра заходило как живое, два раза его подкинуло, а потом оно полетело вниз, как подброшенный кирпич возвращается. Свет померк. Шесть дней еще гудела и рвалась земля, глотая гнездо с фабриками и заводами, ходячих мертвецов и жалобщиков проглатывала в ту мертвую благодать, в которую планировалось переодеть весь мир. Не получилось. Восставшие в аду не дрогнули.

Из синего неба птицы, наконец, увидели эту землю, она была одноцветно-серой и не очень приветливой, но уже полетели туда ветра и понесли семена трав и деревьев, а за ними прилетят пчелы и бабочки, а в реки придут мальки, которые вырастут в прекрасных рыб. И придет когда-то апрель, когда перелетные птицы спустятся сюда на отдых и, может быть, совьют гнезда, из которых выйдет новая жизнь. Пройдет много лет, и опять появятся люди, совьют свои семейные гнезда, нарожают детей и перед сном им будут рассказывать сказку, как злой волшебник заколдовал их землю, но пришел богатырь в кольчуге и прогнал его. Дети будут сладко засыпать в полной вере, что добро всегда побеждает зло, а рыжая добрая-добрая фея всегда рядом. Она в утреннем рассвете, дневных цветах и щебетанье птиц, а вечером, конечно, в сказках. Рыжая фея любила васильки, и дети плели из них венки, пускали в речку, махали ручонками и пели, что любят рыжую фею и дарят ей венки. А их фея была святой, она жила в раю вместе с родителями и дедушкой. Она действительно любила васильки, на лугу рядом с их домом они цвели сплошным ковром. Она поутру плела венок и, надев его на свою золотую голову, бежала к своему соседу, и великий Фредерик садился за рояль, и она неизменно плакала под его «Мелодию рая» и «Вальс дождя». Плакала потому, что была счастлива среди людей. Эта девочка была святой, а самое главное, что она была из нашего XXI века, про который говорят, что в нем нет ничего святого. Но это ложь, святое всегда с нами, во всех веках, в буднях и праздниках, в родителях и в детях. Христос любит нас, только не забывайте, как он взошел на крест за эту любовь.

***

А грешник, тот, что из I века, сидит с закрытыми глазами. Он чувствовал под собой твердый стул и вдыхал запахи очень родные и знакомые. Вдруг что-то на его коленях шевельнулось, Агасфер открыл глаза: на его коленях сидел все тот же скиталец-бурундук и пучил на него черные бусинки глаз. На Агасфере был тот же фартук сапожника, он сидел на крыльце своего дома, а на улице светило солнце месяца Нисана. Он оказался в том месте, откуда и начал свой путь длиной в тысячи лет.

Время было где-то к полудню, с узкой иерусалимской улицы доносились вопли, грохот и захлебывающиеся рыдания. Сначала его предали бичеванию, били железными прутьями и рвали бичами10. Они впивались в тело, а когда их отрывали, плоть отслаивалась кусками. Ему, лежащему в луже крови, надели терновый венец на голову: это были прутья терновника с множеством колючек, сплетенные в виде шапочки. Прокуратор пытался ограничиться этим наказанием, умыв руки в знак того, что снимает с себя вину за мучения и смерть этого человека, но толпа орала «Распять», и что кровь его пусть будет на них и их детях. Так целый народ подписал себе проклятие, а судья-прокуратор смалодушничал и распорядился о казни. Так начался крестный путь Спасителя. Еле живой, он не мог нести крест всю дорогу и трижды падал. Это был путь страданий: пот и стекающая из-под тернового венца кровь заливали лицо, тяжелый крест давил на плечи, вокруг шли фарисеи, выкрикивавшие оскорбления и плевавшие в него. Он остановился у какого-то дома, опершись рукой о стену. Это был дом сапожника. Хозяин выскочил из дома и кинулся ему в ноги, он молился о прощении себя и своего народа. Он молил и молил, стражники не могли оторвать его от ног Спасителя и били его ногами, палками и плетками. Он рыдал и смеялся и, казалось, терял разум от всего происходящего. И Спаситель, разжав разбитые, с запекшейся кровью губы, сказал:

–Ты прощен.

Толпа безумцев дальше погнала сына Божьего, а Агасфер остался лежать на уличных камнях, встать он не мог, обе ноги его были перебиты. Он заполз в свой двор и, полусидя, приготовился встретить смерть. Он умирал счастливым, и не от древней старости, а из любви к Христу. Он был счастлив за Николь, которую забрал Господь, он был счастлив, что однажды потерял страх и обрел веру.

Откажитесь от страха, плюньте на фарисеев и придите к Христу, и умрите от счастья, что вас ждет вечная жизнь. А черненькие глазки полосатого зверька тоже плакали; он сидел у него на плече, молитвенно сложив лапки. Агасфер пытался ползти, чтобы умереть подле Христа, но тело уже не работало, и часы его остановились вместе с последним выдохом сына Божьего на кресте.

Вот так самосотворились грешник из I века и девочка из XXI века.

 
А может, мы – неправильные люди,
И может, ошибались иногда,
Но то, что с нами было и что будет –
Пускай дождется Божьего суда.
(Из песни XXI века)11
 

Эпилог

Теперь уже все, кому должно – на небесах, а кому должно – в аду. И только два, не самых главных персонажа, остались на Земле. Это Ворон, который мог по договору служить и свету, и ночи, но сохранял свободу выбора. И эта свобода ему была дарована со времен Ноя, это его выпустили искать сушу, и он ее нашел. И был продлен род человеческий и всего живого на земле. Никогда Ворон не кликал смерть, он просто видел ее с косой и в старушечьем обличии. К кому-то она хитро кралась, а кого-то мгновенно хватала костлявыми лапами. И только падшие вороны, как и падшие люди, бывают стервятниками. Если вороненок выпал из гнезда, будьте милосердны и верните его. И ворон покажет потерявшемуся дорогу домой, а когда будете одиноки, заговорит с вами на вашем языке.

А бурундук оказался девочкой, да еще и беременной. Пройдет совсем немного времени, и она народит еще восьмерых рода беличьего, а потом пройдет время, и они станут самым диковинным зверьком на Святой земле. Они будут редко, но появляться, то у подножья Елеонской горы, то на оливах Гефсиманского сада, то в Вифлееме или виноградниках Назарета, а то и в храме Воскресения Христова. И каждая встреча человека с ними сулила радость, как Христово присутствие. Многолетние дискуссии ученых на предмет появления их так далеко от ареала традиционного обитания ничего не объясняли. Они, конечно, сильно изменились: порыжели, и полоски на спине поблекли, но каждый из них остался той же зверюшкой, что, молитвенно сложив лапки и кивая головкой, при этом плача, просила забрать ее из ада. Она так говорит с человеком на его языке, на языке молитвы.

1.Имена с ударными буквами не есть имена, людям принадлежащие.
9.Заупокойная месса, последнее и незаконченное произведение композитора.
10.Палка с веревками, имеющими на конце железные когти.
11.Песня «Посидим, пацаны» группы Лесоповал
Yaş həddi:
18+
Litresdə buraxılış tarixi:
04 dekabr 2020
Yazılma tarixi:
2020
Həcm:
310 səh. 1 illustrasiya
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: