Kitabı oxu: «Солдатские исповеди. Чтобы мы помнили…»

Name: Солдатские исповеди. Чтобы мы помнили…
Author: Валерий Петраков
ISBN: 978-5-907250-35-2

Валерий Петраков

Şrift:

* * *

Моему отцу Виктору Алексеевичу ПЕТРАКОВУ и всем участникам войны, посвящается эта книга.

ПОБЕДА!!! 9 мая 1945 г. Прибалтийский фронт, г. Рига. Петраков В.А.

Мне лет шесть, говорю отцу: «Жаль, что не родился раньше, я бы воевал с немцами!». Отец, прошедший войну, посмотрел на меня пристально и сказал веско: «ДУРАК!».

Солдатские исповеди…

Чтобы мы помнили…

Война огненным катком прошла по их поколению. Мой отец, Петраков Виктор Алексеевич о ней почти ничего не рассказывал. Вот всё, что я знаю. До войны он занимался в различных военных кружках. Был «Ворошиловским стрелком», «Будённовским конником». Мечтал стать лётчиком, летал на планерах. В 1941 году он с отличием окончил среднюю школу в городе Вязьма. 21 июня его призвали в Красную Армию. А на следующий день началась война. Из призывников сформировали истребительный батальон, который боролся с диверсантами, воевал с вражескими десантами, охранял военные объекты. В июле солдат, которые до войны подали заявления в военные училища, отправили эшелоном в Ленинград. В пути эшелон разгромила вражеская авиация. Двести солдат погибли, ещё больше было раненых. Отец был ранен осколком возле позвоночника. Лежал в госпитале, осколок удалили. Позже добрался до Ленинграда и стал курсантом артиллерийского училища. Курсантов направляли в окопы защищать город от наступающих врагов. Но будущих командиров берегли, и когда угроза прорыва фронта устранялась, их возвращали в училище на учёбу. За три дня до блокады Ленинграда училище вывезли в город Омск. Трёхлетнюю программу артиллерийско-зенитного училища отец освоил за десять месяцев. Таких отличников было мало. С июня 1942 года он, лейтенант, командир взвода, и защищал стратегические объекты столицы на Московском фронте ПВО. В 1944 году его направили на Прибалтийский фронт. Войну закончил в городе Рига, там и встретил долгожданную Победу. Из трёх их классов, выпускников 1941 года, с фронта вернулись живыми всего шесть человек. После войны закончил артиллерийскую радиотехническую военную академию (АРТА). Командовал армейскими частями. Прослужил в армии двадцать пять лет.

Через три «котла»
Николай Максимович Карловский
18. 11. 1921 г. р

Воевать начал в 3 часа 30 минут около западной границы 22. 06. 1941 года. Прошёл всю войну, три ранения, три контузии, родные получили две «похоронки» и несколько извещений, что он «пропал без вести». Воевал артиллеристом, в партизанском отряде подрывником, был на оперативной работе в НКГБ и НКВД, затем опять на фронте, в артиллерии. От его имени.

Я родился в деревне Завод-Корецкий, теперь Брянской области, в семье бедного крестьянина. Я был самым старшим из пяти детей, и вся нагрузка по дому легла на меня. Смотрел за младшими детьми, работал по хозяйству, ухаживал за свиньями, следил за гусями и утками, что бы коршун не унёс птенцов. Другие мальчишки играли, гуляли, а у меня детства не было. В своей деревне окончил начальную школу. Семилетняя школа была от нас в трёх километрах в деревне Поконь, с переправой через реку в брод. Особенно трудно было переходить реку поздней осенью. Часто на занятиях я сидел мокрый, простывал. Потом учился два года на рабфаке в городе Новозыбков, в пединституте. Жил на квартире у одной старушки. Родители помогать мне не могли, и я зарабатывал на свою жизнь, как только мог. Чаще уборкой мусора. Ещё год ходил учиться за десять километров от дома, в Гордеевку, где и окончил среднюю школу с отличием. Очень много, запоем, читал. Нелегко мне далось среднее образование. По тому времени его мало кто имел. Тем более в глухой деревеньке. По рекомендации директора школы меня назначили работать учителем истории и обществоведения в семилетней школе.

Я был призван в Красную Армию в декабре 1940 года. Попал в учебную батарею артиллерийского полка, на вооружении которого состояли тяжёлые 122 и 152 мм орудия. Наш полк находился в городе Владимир-Волынском, почти на самой границе. Территория военного городка имела прямоугольную форму. На одной её части располагалась большая многоэтажная казарма, в которой находилось более тысячи человек личного состава. Перед казармой был строевой плац. Вторая часть территории была значительно большей по размеру. По её периметру располагались: парк орудий, парк тягачей, склад боеприпасов, склад горючего, склад вооружения и караульное помещение. Нас, курсантов, очень хорошо подготовили за шесть месяцев учёбы, и нам должны были присвоить звание «лейтенант». Приезд аттестационной комиссии и присвоение званий, были назначены на 22 июня 1941 года. В 3 часа 30 минут ночи территория части подверглась сильнейшему артиллерийскому обстрелу. Когда чуть рассвело, началась ещё и бомбёжка. Корректировку артиллерийского обстрела и бомбометания осуществляли с немецкого самолёта FW-189, «рама». Практически весь личный состав и вся тяжёлая техника артиллерийского полка были уничтожены. Я остался в живых только потому, что в момент разгрома нашей части находился вне казармы, был на территории полигона. В эту ночь я, в звании старшего сержанта, исполнял обязанности начальника караула. Огненный смерч разрывов снарядов застал меня с разводящим и часовым, когда мы шли по полигону на смену часовых. Спаслись, спустившись в укрытие.

Несколько часов продолжалось уничтожение нашего полка. Когда разрывы стали стихать, мы трое караульных и ещё, человек пять оставшихся в живых солдат, попытались вытащить и установить на позицию два уцелевших орудия. Тяжёлую пушку калибром 152 мм вытащить не удалось, в исправном тягаче не оказалось топлива. А 122 мм орудие, которое было в два раза легче, нам удалось выкатить на руках и изготовить для стрельбы. Навели орудие по вспышкам со стороны врага и успели сделать всего несколько выстрелов. Враги засекли наше ожившее орудие, и на нас опять обрушился шквал снарядов. Почти все, кто был у орудия, погибли. Немногие уцелевшие солдаты нашего полка стали спешно отступать. Если говорить честно, мы бежали через Броды, затем свернули на Ковель. День и ночь уходили, бежали от наступающего врага. Днём нас расстреливали вражеские самолёты, а ночами мы шли, засыпая на ходу. Приспособились спать на ходу, в строю, положив свои руки на плечи солдата, идущего впереди. Нас, отступающих солдат из разных частей, было очень много. В начале войны немецкие войска так быстро продвигались вглубь страны, что часто они оказывались в нашем тылу раньше наших отступающих войск.

В июле я попал в первое окружение. Нас было тысячи солдат и командиров. Поели сначала всех лошадей, потом их копыта и поясные ремни. Жара сильная, кругом поля, степь, земля потрескалась. Дальше самое страшное – не стало воды. Сдаваться никто не хотел и мы, тысячи бойцов, бросились в отчаянную атаку на узком участке немецкого окружения. Прорвались через пулемётный огонь и миновали немецкие окопы меньше сотни человек. За нами, чудом вырвавшимися из кольца окружения, погнались преследователи. Немцы на мотоциклах, на машинах, с собаками, и по голой степи нам уйти было очень трудно.

Меня догнал немецкий танк. Над его люком, по пояс, возвышался фашист. Он потешался надо мной и кричал: «Рус Иван, вэг, вэг! Ха, ха, ха!». Ему было очень смешно, как он гонялся по степи за русским Иваном. Танк снизил скорость и шёл позади от меня, метрах в пяти. Я бежал, теряя последние силы, не видя спасения. Когда выдохнусь окончательно, фашист переедет меня, и буду лежать на земле непогребенным. С самой смертью я уже почти готов был согласиться, но мысль, что буду лежать раздавленным на земле, заставляла меня бороться за жизнь. Несколько дней не пил воды, губы потрескались, шершавый язык пересох во рту. Я терпел, не падал, но знал, что живу последние минуты… Фашист упивался своей властью надо мной, всё издевался и гоготал. Бегу, бегу из последних сил, справа увидел какие-то кустики небольшие. К ним подбегаю, а там глубокий ров, заросший кустарником. Скатился по крутому склону, а на дне заросшего рва бежал ручеёк. Упал прямо в него и пил, пил воду без конца, с мутью и сором. Даже запоздалые очереди из танкового пулемёта не могли меня отвлечь от воды. Очереди шли надо мной, пулемёт стрелять ниже не мог, а в заросший ров фашисты не полезли.

Долго приходил в себя, лежал в беспамятстве. Наверное, прошли сутки, пока я пришёл в себя. Поднялся, нашёл пологий склон, выбрался наверх и пошёл к своим. Несколько дней пробирался, пока встретил заслон наших солдат. Меня отправили в запасной тяжёлый артиллерийский полк, имевший на вооружение 122 и 152 мм орудия. Фронтом командовали Тимошенко, потом Шапошников и другие. Эти командиры, кавалерийские рубаки времён гражданской войны, не могли противостоять немецким стратегам. Мы, солдаты, надеялись, что наступающего врага остановим на линии укрепрайонов по старой границе. Но там не было организованной обороны. Перед самой войной укрепрайоны разоружили. Предательство? Наша российская глупость? Кто знает? Не остановили захватчиков, и дальше, с боями продолжали отступать. В этих боях я получил первое ранение, мне отсекло палец на правой руке.

Второй раз я попал во вражеское окружение в августе сорок первого, перед Днепром. Фашисты прорвали фронт, обошли наши фланги и окружили наши войска у водной преграды. Большой мост, к которому мы отходили, был уже занят немцами. Невозможно было переправить через широкий Днепр наши тяжёлые орудия. По приказу командира батареи мы вытащили затворы, прицелы орудий и забросили их в глубину реки, и разбили моторы тягачей. Уже второй мой полк был разбит и терял всё своё тяжёлое вооружение. После этого стали переправляться на другой берег. Я вырос на берегу реки Ипуть и хорошо умел плавать. Но эта водная преграда была слишком большая. Нашёл короткий, сухой ствол дерева и поплыл с ним на другую сторону широкой реки. Переплыл и вышел к своим в мокром ещё обмундировании.

Солдаты из заграждения привели меня к молодому лейтенантику из особого отдела, который ещё не понюхал фронтового пороха. Тот приказал мне раздражённо: «Докладывайте!». Я доложил: «Командир огневого взвода артиллерийского полка, старший сержант Карловский прибыл в ваше распоряжение». Лейтенант, зло, грязно, выругался и закричал на меня: «Где ваши люди, где ваш взвод, где ваша материальная часть?».¹ Кричит писарю: «Разжаловать в рядовые и направить в роту смертников!». На его крики вышел полковник и, разобравшись, говорит: «Зачем ты хочешь его разжаловать? Документы есть, целы, в форме, оружие не бросил».

И меня направили в 229 тяжёлый артиллерийский полк РГК, третий уже по счёту с начала войны. В этом полку я провоевал, по фронтовым меркам, долго: всю осень, зиму и весну. Получил ещё два ранения: пулевое, вскользь по лбу и виску, и осколочное в спину. Мне везло, ранения не были тяжёлыми, и я возвращался в строй. Началось летнее немецкое наступление 1942 года. Нашим командованием было потеряно управление войсками, и Юго-Западный фронт рухнул. Неорганизованная масса войск отступала к Дону. За пару километров до реки узнали, что мост, к которому мы стремились, уже захвачен немцами. Наши тяжёлые орудия переправить было невозможно. Всё повторилось, как в 1941 году, при отступлении через Днепр. Оставшиеся целыми пушки и тягачи в полку мы вывели из строя. Подбежал к Дону, скинул, свои сапоги, и с небольшим вещмешком за плечами, поплыл на другой берег.

Там, за Доном, я попал в третье своё окружение. Примерно месяц мы были в окружении под Миллеровом. Три моих артиллерийских полка, где я воевал с начала войны, были полностью уничтожены со всей тяжёлой техникой и личным составом. Из окружения немногим удалось вырваться. Мы стали уходить мелкими группами и в одиночку. Фронт ушёл далеко на восток, не догнать!

Я, с моим товарищем по артиллерийскому полку, решили пробираться к брянским партизанам. С неделю шли вместе, потом расстались. Каждый пошёл своим нелёгким путём. Друг по несчастью был украинцем, и он решил искать партизан Ковпака, который действовал на Украине.

Идти пришлось по оккупированной, разорённой врагом земле. Любая ошибка, неосторожность вела к гибели! Шёл только ночами, ориентируясь по звёздам. Ориентироваться на местности нас обучили в курсантской школе. Днём я затаивался где-нибудь в поле или зарослях кустарника. Избегая засад, опасных встреч на пути, шёл между населёнными пунктами не по дороге, а на 200–300 метров в стороне от неё. Только изредка подходил к жилью, стучал в окошко и просил водички, еды. Поселения были разорены, сгорели, обычно в них оставались целыми всего по несколько домов. Местные жители мало что могли дать. Часто искал, что поесть на полях: разрывал землю руками, палкой, и ел сырую картошку, даже прошлогоднюю. Ближе к Белоруссии стали появляться сады, удавалось погрызть яблок. Пока пробирался к партизанам, сильно изголодал. Так мне удалось пройти всю Украину (с начала войны) и часть Белоруссии. Я очень боялся попасть в плен, считал, лучше смерть! После стычек с врагом, в барабане моего револьвера² остались всего два, последних, патрона. Решил: один во врага, а второй – себе.

Увидел по пути хуторок в районе Унечи, неразорённый! Обрадовался, с надеждой: вот здесь я, наконец-то, отдохну, и смогу поесть. Почему-то решил, тут врагов не будет. Я был весь измождённый, оборванный, сверху была одета гражданская одежда. Осторожно постучал в окошко и попросил у хозяйки попить и, если можно, поесть. Она пригласила меня в дом, посадила в комнате и сказала, подождите, я всё сейчас вам приготовлю, и ушла на кухню. У неё был сын лет четырнадцати, она что-то шепнула ему и стала возиться на кухне. За полтора месяца, пробираясь по оккупированной немцами территории, у меня выработалось звериное, острое чувство ощущения опасности. Почувствовал что-то неладное: слишком тётка суетлива и зачем шепталась с сыном. Из комнаты была открыта дверь на участок с посевами подсолнечника, кукурузы и картошки. Хозяйка, продолжала готовить на кухне, а я тихо выскользнул из дома. Пробрался на участок и залёг между рядами высокой ботвы картошки. И стал наблюдать за входом в дом. Вскоре увидел, как сын хозяйки бежит с полицейским, лет сорока, с белой повязкой на рукаве и с винтовкой в руках. Я затаился и лежал в ботве до ночи, пока всё стихло, и в доме улеглись спать. Потом осторожно, как уж, выполз с участка, собак, на моё счастье, не было. За каждого выданного партизана немцы давали награды. И расстреливали тех, кто помогал партизанам. Я шёл из окружения, но раз не сдался, то считался партизаном, хотя их ещё не встретил.

Эта встреча вскоре состоялась в районе населённых пунктов Гордеевка, Красная Гора. Мне встретилась партизанская разведка из отряда имени Чапаева. Но меня в отряд сразу не взяли. Слишком был измождённый, одни кости, еле живой стоял перед ними. Сказали мне, поживи в деревне, «в примаках», помоги какой-нибудь вдовушке, отъешься немного. Окрепнешь, тогда и будешь нам помогать связным. Попросили собирать и передавать им оружие. Назначили встречу через неделю у огромного дуба. При встрече передал партизанам первую добытую винтовку, стал выполнять их поручения в качестве связного. Но когда встречал вражеских захватчиков, меня начинало нервно трясти, и я боялся себя выдать. Хотел воевать с ними в партизанском отряде. Через две, три недели моим просьбам пошли навстречу и меня взяли в отряд.

Наши три отряда: имени Чапаева, имени Суворова, имени Кутузова входили в партизанскую бригаду имени Суворова, которой командовал Казанков. Я был рядовым партизаном в группе подрывников. Ходили на диверсии. Подрывы вражеских эшелонов не всегда были удачными. Мы применяли для взрыва рельсов артиллерийские снаряды. И мины, когда они были. А враги стали цеплять перед паровозом грузовые платформы, подрыв которых не повреждал весь состав. Мне приходилось таскать с собой тяжёлое противотанковое ружьё. Из него я подбивал остановившийся паровоз, если эшелон не сходил с рельсов.

Через несколько месяцев меня назначили заместителем политрука роты. Стал ходить на диверсии ещё чаще, с разными группами. Я воевал в партизанах более полугода. В Костюковичах, 2 октября 1943 года, наши отряды встретились с войсками Красной Армии. Начальник НКГБ Могилёвской области попросил, выделить десять грамотных партизан для оперативной работы. Так я попал на работу в органы государственной безопасности. Был в истребительном батальоне по борьбе с бандитизмом. Мы, получив агентурные сведения, выезжали на задания. Были осведомители и у наших противников, которые часто успевали предупредить бандитов. В свободное от операций время занимался оперативно-следственной работой. Грамотных людей тогда не хватало.

Примерно через два месяца я попросил разрешения у начальника съездить домой и проведать своих родителей. Они получили на меня «похоронки» и извещения, что я «пропал без вести». Приехал домой, повидался с родными. Успокоил их тем, что жив и здоров. Встретил своего друга, который был секретарём районного НКВД. Он мне сказал, что договорится с моим начальством о переводе меня в Гордеевский район, ближе к родным. Дал своё согласие и стал служить в НКВД, на оперативно-следственной работе. Очень скоро я пожалел об этом.

Под следствием часто оказывались люди, которых я хорошо знал. Война всё перевернула, нарушила оценки. Вина многих арестованных часто была небольшая или её совсем не было. А система, власть требовала: обвинять их всех и карать. Применялись жестокие пытки. Вот примеры. Моя бывшая учительница по немецкому языку была арестована за то, что немцы заставляли её быть переводчицей, когда они общались с местными жителями. Под пытками заставили признаться, что она «была немецкой шпионкой». Мой сосед в деревне, уже старик, плачет и говорит мне: «Николай, ну, какой я шпион? Выпивал несколько раз с немцами, вот и вся моя вина». Мой одноклассник писал стихи о Сталине и был арестован. Просил меня: «Николай, спаси меня!». Но я ничего не смог для них сделать. Такова была карательная система органов НКВД. Видеть всё это было просто невыносимо, можно было сойти с ума. Я написал заявление с просьбой направить меня на Первый Белорусский фронт. Так, с декабря 1943 года, я опять оказался на фронте.

В районе города Изюма, в 1944 году, я находился на наблюдательном пункте нашей батареи. Он располагался на сто метров впереди траншеи нашей пехоты. Кроме меня, там были ещё два связиста и командир нашей батареи, старший лейтенант. Командование направило его на наблюдательный пункт, так как стало известно об усилении вражеской группировки. Командир батареи до этого познакомился с женщиной, которая жила в нескольких километрах от НП, в нашей прифронтовой полосе. Несколько раз он уходил к ней на свидание, оставляя меня командовать батареей с НП от его имени. Обычно уходил часа на два, а однажды ушёл на целую ночь. Именно в эту ночь немцы предприняли мощную танковую атаку на узком участке нашей обороны. Сначала я услышал шум в глубине немецкой обороны, но в стереотрубу ничего не мог разглядеть. Неожиданно вспыхнул яркий свет прожекторов. Внезапно, с рёвом сирен, прямо на наш НП, ринулась масса немецких танков. Я быстро схватил телефонную трубку, назвал координаты и закричал: «Батарея, бронебойно-зажигательными, беглый огонь!!». На батарее меня переспрашивают: «Товарищ комбат, ведь это ваш НП». Вражеские танки были уже в нескольких сотнях метров от нашего НП. Я продолжаю орать в трубку: «Батарея, бронебойно-зажигательными, беглый, огонь, огонь, огонь!!!». И началось! Шестнадцать тяжёлых орудий нашей батареи, калибра 152 мм всё перемесили на направлении атаки немецких танков. Горела земля и вражеские танки. Почти все фашистские танки были уничтожены. Прорыв немцев на нашем участке фронта не состоялся. В наш наблюдательный пункт попал снаряд и два связиста были убиты. Взрывом меня контузило, а взрывной волной выбросило из блиндажа в окоп. Сколько лежал там, без сознания, не знаю. Когда я очнулся, увидел, что меня трясёт какой-то человек. С трудом я узнал в нём своего комбата, прибежавшего после боя. Он был как полотно, белым от страха за то, что ему грозило. Комбат стал просить меня не выдавать, что его не было на НП во время боя. Сказал, что за это его просто расстреляют. Человеком он был добрым, справедливым, хорошим командиром. Я ответил ему: «Мы были вместе, а я выполнял ваши приказы». За этот бой я получил свою первую, с начала войны, боевую награду медаль «За отвагу». Командира батареи командование наградило высоким орденом «Боевого Красного знамени». Так в жизни бывает.

В боях пересекли государственную границу, прошли Польшу, война перешла на территорию Германии. Но я в это время был направлен с фронта в Москву. Начальник артиллерии дивизии, полковник Иван Михайлович Козлов, меня очень уважал. Когда я познакомился с ним, он расспросил о моей биографии, как воевал, и предложил мне быть его адъютантом, порученцем. Решил произвести меня в офицеры. Не раз это хотели сделать мои командиры, но прорывы фронта и окружения срывали эти намерения. В апреле 1944 года пришла разнарядка прислать одного человека на учёбу в Московское высшее командное кремлёвское училище. И он послал на учёбу меня. Прямо с фронта, без экзаменов и комиссии, меня зачислили в курсанты. Началась напряжённая учёба с большими физическими нагрузками. Марш-броски по 40–50 километров, с полной выкладкой. Прошло несколько месяцев напряжённой курсантской жизни, и мой организм не выдержал. Три контузии, ранения, нервные перегрузки себя проявили. У меня парализовало левую часть тела, и я попал в московский госпиталь. Парад Победы, 24 июня 1945 года, наблюдал из окон своего госпиталя. Меня вылечили, выписали, и я демобилизовался уже в здоровом состоянии. Поступил в институт, учился сразу на двух факультетах. Усиленно занимался спортом. В 1947 году женился на студентке Нине из нашего института. Учился напряжённо, на «отлично», и сдавал все экзамены досрочно. Мне удалось менее чем за два года получить два высших образования.

Когда пришёл в областной отдел образования с двумя дипломами, мне не поверили, звонили ректору и делали запрос в институт. Приняли на работу только через две недели, когда получили письменное подтверждение. В возрасте двадцать пять лет, я был назначен заместителем директора педагогического училища в Комаричах. В дальнейшем работал директором нескольких школ. В 1970 году я был назначен на должность заведующего Навлинским районным отделом образования. Проводил большую работу по строительству новых школ. Под моим руководством и активным участием, было построено за десять лет шесть средних и одна восьмилетняя школы. Моя работа была высоко оценена, и областной РОНО наградил меня медалью «За трудовую доблесть». А в районе мне присвоили звание «Почётного гражданина Навлинского района». После ухода на пенсию в 1982 году я много работал на общественных началах в Навлинском Комитете народного контроля. Занимался трудной работой. Был заведующим отделом жалоб. Проводил большую работу по патриотическому воспитанию молодёжи. Неоднократно награждался грамотами, подарками и денежными вознаграждениями.

Николай Максимович счастливый человек. Остался жив, пройдя страшные испытания на войне. Его мама, в ежедневных молитвах, отмолила его у смерти. Он и в свои почтенные годы проявляет живой интерес к жизни. Шестьдесят семь лет живёт в счастливом браке с любимой женой Ниной Ивановной. Вырастили сына и дочь, помогают внукам и правнукам. Несколько раз я был у них в гостях. В элитном доме, в хорошей, уютной квартире. Квартиру приобрели для них дочь Тамара Николаевна и её муж Юрий Олегович Ложечниковы. Они сделали в новой квартире ремонт и полностью её обставили. Потом два года уговаривали родителей переехать в неё из Навли. Мало кто может отблагодарить так своих родителей.

Когда Николай Максимович понял, что я упорно стал работать над рассказом о его жизни и участии в войне, стал смущаться и говорить: «кому это будет интересно», что он «не совершил ничего особо героического, да и за войну имею всего две боевые медали». Искренне говорю в ответ: «Вы уникальный человек, прошли такой тяжёлый фронтовой путь и тысячи раз могли погибнуть, как ваши товарищи. Боролись, защищали Родину, не сдались в плен. Таких как Вы, тех, кто начал войну на рассвете 22 июня, даже в 1945 году, осталось в живых очень мало, единицы. Нам всем, тем, кто любит Россию, надо знать, как это было…. Знать от УЧАСТНИКА! А самые большие герои, часто остаются неизвестными, и никакими наградами не отмеченные. Молодое поколение должно знать правду о войне своих дедов и прадедов».

Предатели
Егор Александрович Коношенко

Украина. Половина лета, тихо, как будто и нет войны, солнышко приятно припекает, и хочется жить! У деревенского колодца, прислонившись к его срубу, сидели трое красноармейцев с винтовками. Вдруг по тропинке к колодцу, поднимая пыль босыми ногами, бежит к ним мальчишка и кричит: «Дяденьки, дяденьки красноармейцы, тикайте, в деревню входят немцы!».

Трое здоровенных солдат спокойно поднимаются и со словами: «Цыц, щенок!», бросают в колодец свои винтовки и ремни вместе с подсумками и сапёрными лопатками. Потом они поднимают руки и, раскачиваясь из стороны в сторону на фоне голубого неба, идут к дороге навстречу немецкой колонне.

Обычный, даже заурядный случай для 1941 года, но только не для мальчишки, который потрясённый, впервые в своей жизни, наблюдал эту картину предательства.

Этот случай рассказал мне коллега, преподаватель института, Егор Александрович Коношенко, который и был тем самым мальчишкой.

Тяжёлое лето 1941 года

Бронепоезд
Василий Фёдорович Давыдюк
8. 06. 1921 г. р

Воевал в 8 отдельном дивизионе бронепоездов.

Участник Парада Победы в Москве 24 июня 1945 года.

Я родился в крестьянской семье, на Украине, в Житомирской области, Новоград-Волынский район, село Жёлобное. Отца убили националисты-петлюровцы, когда мне было всего шесть месяцев. А большевики, которые «радели за трудовой народ», в 1930 году «раскулачили» и уничтожили моего деда Анисима по отцу. Он был большим тружеником, всё умел делать, даже кузнечные работы. Имел большую семью, восемь десятин земли, две лошади, несколько коров. Седой, в домотканой одежде, постоянно работал и всё делал сам, никаких батраков в своём хозяйстве не имел. Все крестьяне в нашей округе жили бедно. Но шла «борьба с кулачеством», коллективизация, при которой всё у крестьян отнимали, а несогласных «с линией партии» просто уничтожали. В 1932 году от голода, созданного властью большевиков, умер мой дедушка Микола по линии матери. У него был очень хороший голос и слух, он пел в церковном хоре. Вся эта несправедливость отразилась на мне, осталась в моей памяти: ощущение большой обиды на наши порядки, на «Власть трудового народа».

Когда я подрос, стал ходить в школу за три километра от нашего хутора. Несмотря на обиды, я рос энергичным, участвовал в мероприятиях, общественной жизни, в «ОСОАВИАХИМе» занимался в разных кружках. После окончания семилетней школы работал на сельской почте. Вскоре все хутора по приказу Н. Хрущёва были снесены и уничтожены, а их жителей решили переселить в сёла. Дома, постройки крестьян на хуторах власти снесли, а вот построить другие не сумели. Или нарочно не захотели, мстя хуторянам за то, что они хотели остаться единоличниками, и не шли в колхозы. Жизнь наша стала очень трудная. Тут ещё и отчима призвали в 1939 году на Финскую войну. С неё он вернулся раненый, обмороженный, и вскоре умер.

Подошло и моё время служить в Красной армии, призвали меня в ноябре 1940 года. Я дал матери слово, что вернусь домой через два года. Попал в 8-й дивизион бронепоездов, база которого находилась в городе Туапсе. Основной его силой были три бронепоезда. Бронепоезд имел спереди и в конце состава по две платформы с ремонтными материалами. На этих платформах располагалась десантная рота бронепоезда. За первыми двумя платформами шёл бронированный паровоз, на тендере которого стояла счетверённая зенитная пулемётная установка. Далее следовали две бронеплощадки с пулемётами по бортам и с орудиями наверху во вращающихся башнях. Каждая бронеплощадка имела по 6–8 пулемётов «Максим» и по две пушки калибра 76 мм. В тяжёлом бронепоезде калибр орудий был 105 мм. Эти пушки были установлены во вращающихся башнях вместе с пулемётами Дегтярёва.

Бронепоезда имели большую огневую мощь, маневренность и представляли грозную силу. Кроме них в дивизионе был отряд броневиков, бронированные дрезины, десантные роты, подразделения разведки, связи, ремонтная служба и др. Послали меня в учебное подразделение, где готовили младших командиров, в звании сержанта. Сержанты уже служили не два, а три года. Знал, как матери трудно одной с детьми и, помня своё обещание вернуться домой через два года, я пошёл к комиссару с просьбой перевести меня в обычное подразделение. Комиссар мою просьбу удовлетворил. Меня перевели в отделение связи рядовым, при взводе управления штаба дивизиона. Этим взводом командовал лейтенант Куряпин Александр Михайлович. Служба шла у меня успешно, освоил телефонную связь, азбуку Морзе, работу на радиостанции. Так получилось, что я подружился с начальником медицинской части капитаном Горлович Александром Михайловичем. Какая может быть дружба в армии между капитаном и рядовым? Субординация не позволяет. Но капитан окончил не военную, а медицинскую академию, где была военная кафедра, и к чинам относился спокойно. За неделю до начала войны мне приснился кошмарный сон. Я, находясь в караульном помещении, лёг спать на два часа перед выходом на пост. Приснилось мне: входит страшный старик с косматой бородой и дубиной в руках, подходит к моей кровати и замахивается, чтобы ударить. Я закричал и увернулся от его удара. Это было во сне, а наяву я проснулся уже в момент падения на пол возле кровати. Потом, когда начнётся война, мой сон друзья назовут вещим.

Накануне, в ночь на 22 июня 1941 года, я заступил дежурить на радиостанцию. Через каждые 4 часа я делал сверку связи. Настраиваюсь на свою частоту, но вдруг связь прервалась, мощная радиостанция стала всё заглушать. Голос с этой радиостанции объявил: «Сегодня в 4 часа утра, нарушив мирный договор, фашистские войска бомбили наши города: Киев, Минск, Житомир.… В районе города Бреста, Перемышля наши войска ведут упорные бои. Все на защиту нашей Родины!». Значит – война! Что мне делать? Может – провокация? Надо доложить дежурному по части. Вскоре собралось командование части. Командир дивизиона подполковник Суханов задал мне вопрос: «Почему ты нарушил Устав армейской связи?». Объяснил, что при настройке своей частоты получил такой текст. Мне объявили выговор. Примерно в пятом часу вижу, бегут моряки, «Тревога». Потом бегут наши солдаты из палаток технического парка. «Гарнизонная тревога!». Во второй половине дня строят личный состав дивизиона и комиссар, старший политрук Тюфяев повторяет текст, что я получил по радиостанции на рассвете. Начальник штаба объявил приказ: «О приведении нашей части в боевое положение». В конце приказа прозвучало: «красноармейцу Давыдюку за отличную службу объявить благодарность, присвоить звание ефрейтора и наградить знаком отличника боевой и политической подготовки».

Спустя неделю после начала войны бывшие санатории были переоборудованы в госпитали и стали принимать раненых. Наши бронепоезда были приданы береговой обороне по линии Туапсе, Сочи, Лазаревское, Хоста, Адлер. К нам приехал командующий Северо-Кавказским фронтом генерал Конев. Мы задали ему вопрос: «Когда на фронт?». Ответил: «А вы на фронте». И объяснил нам всю тяжесть обстановки, которую мы не вполне понимали. Он сказал, что на турецкой границе сосредоточено шестьдесят дивизий, которые в любой момент могут перейти границу и начать боевые действия. К нам в дивизион прибыло пополнение и среди них три девушки стали служить в медсанчасти. Я приходил иногда в санчасть и узнал, как их зовут: военфельдшер Татьяна Титова, медсестра, ефрейтор тоже Татьяна и санитарка, рядовая Рая. Мне очень понравилась красивая Таня Титова, но я подумал, куда мне, до такой красавицы. Капитан Горлович как-то спросил у меня, какая из девушек мне нравится? Я ответил, что понравилась мне военфельдшер Татьяна Титова, но она лейтенант, а я ефрейтор. Капитан сказал мне, что война не будет длиться вечно и не надо обращать внимание на звания.

В ноябре 1941 года наши бронепоезда отправили на защиту города Ростова-на-Дону. Семнадцатого ноября мы сразу вступили в бой на реке Миус, примерно в шестидесяти километрах западнее города. Немцы непрерывно атаковали. К несчастью, наши бронепоезда были приданы азербайджанской стрелковой дивизии. На Южном фронте она входила в состав 9-й армии генерала Ремизова. В 1940 году было принято, ошибочное, решение о создании национальных воинских формирований. В этой дивизии солдаты покинули окопы, сбивались в кучи, в бои не вступали и отсиживались в балках. Командир дивизии дал команду послать наши броневики и заставить их вернуться в окопы. Вся тяжесть немецкого наступления легла на наши бронепоезда и артиллерию. Один из бронепоездов попал в критическую обстановку: была разрушена железная дорога, и дело дошло до рукопашного боя. Командир подполковник Суханов дал приказ послать им на выручку пять броневиков. В одном из экипажей броневиков находился и я в качестве радиста. Рядом с водителем, на месте стрелка, был начальник штаба дивизиона капитан Шульман. В смотровую щель вижу, горит соседний броневик БА-10³. Только успел доложить об этом, как раздался взрыв. Сверху, от пушки свалился на меня башенный стрелок Егоров. Его голова была пробита, текла кровь. Ещё взрыв и наш броневик загорелся. Увидев открытую левую дверь водителя, я вывалился из неё наружу. У меня горел левый рукав куртки и правая штанина. Успел немного отползти и броневик взорвался. Выхватил из кармана опасную бритву и срезал ею с левой стороны горящий комбинезон, а штанину затушил землёй. Ползу и вижу, впереди меня в копне соломы немец с биноклем кричит команды. Я стреляю в него из револьвера и двигаюсь дальше. Встретил двух пехотинцев, они предложили пробираться к нашим, в рощу, вдоль железной дороги.

В роще нас собралось человек пятьдесят. Старшим по званию был майор, который приказал нам занять оборону. Днём наши части вели наступление на противника. К вечеру активность наших действий уменьшилась, но бронепоезда мы отстояли.

Получили сообщение, что немецкие войска прорвали нашу оборону в районе города Матвеев Курган, в тридцати километрах от нас, и продолжают развивать своё наступление в направлении Ростов, Азовское море, река Дон. Это грозило окружением, и нам было приказано отходить. Ночью с группой майора мы отошли к посёлку Нижне-Гниловский, в пригороде Ростова. Прошли за ночь примерно двадцать пять километров. Я стал терять силы и сознание из-за воспаления обожжённой кожи. Ожоги были обширными: руки, шея, плечи, спина, правая нога. Немцы заняли аэродром под Ростовом, наши сражаются в районе завода «Сельмаш». Встретил броневик из нашего дивизиона с водителем Мишей Половинкиным. Мне дали куртку, усадили в броневик и повезли к своим. Нас встретил капитан Шульман. Он остался жив после того боя, когда наша бронемашина загорелась и взорвалась. Капитан сказал, едем на вокзал, разведать, цел ли железнодорожный мост через Дон в направлении на Батайск. Надо было срочно выяснить и передать по рации командованию о возможности вывода наших бронепоездов из немецкого окружения. Пока ехали, немцы нас обстреливали, но нам удалось добраться до станции. Забежали к дежурному и узнали, что мост ещё цел.

Я тут же вернулся в броневик и сообщил по рации эти сведения командованию. Капитан с сержантом Николаем Мельничуком вышли из здания немного позже меня и направились к бронемашине. Красноармеец, который стоял у входа на станцию, выстрелил из винтовки в капитана Шульмана, который упал. Сержант Николай Мельничук успел выхватить револьвер и застрелить красноармейца, который был переодетым диверсантом, или предателем. Капитану опять повезло, он остался жив, был ранен в правое бедро. Перевязали, погрузили его в броневик и поехали. На Будёновском проспекте я потерял сознание и как мы переправлялись через Дон, не помню. Позже узнал, что благодаря нашей разведке, бронепоездам удалось вырваться из окружения по тому мосту через Дон.

Очнулся я уже на другом берегу в комнате на кровати, на соседних кроватях лежали раненые капитан Шульман и сержант. Остальные раненые лежали на полу, они были тоже из нашего дивизиона. Вошёл в комнату капитан Горлович и сказал: «Мы окажем всем раненым необходимую медицинскую помощь. Потерпите, вызваны машины для отправки вас в госпиталь». Капитан подозвал военфельдшера Татьяну Титову и, указав ей на меня и сержанта, сказал: «Василия и сержанта не отправлять, будем лечить у себя». Когда машины прибыли, приказал тем, кто мог передвигаться, грузиться в них, и организовал погрузку тяжелораненых. Ребят погрузили и увезли в тыл. Я двое суток не ел, были сильные боли. Санитарка Рая принесла мне поесть, но я потерял сознание. Потеря сознания перешла в сон, и когда я проснулся рано утром, увидел, что на кровати сидит военфельдшер Татьяна Титова. Она меня выходила в нашей санчасти, где я лечился полтора месяца. Мы с ней подружились. Когда я выздоровел, дивизион находился в городе Батайске, а в ночь на 22 ноября наши войска оставили Ростов.

Дивизион понёс очень большие потери личного состава. Комиссар, старший политрук Тюфяев погиб, командир, подполковник Суханов был тяжело ранен. Мы потеряли до 80 % бойцов, и пришлось из двух разбитых дивизионов сформировать один. 29–30 ноября наши войска опять отбили Ростов-на-Дону. Восстановили пролёт железнодорожного моста, который был нашими сапёрами взорван при отступлении.

Всю зиму, начало 1942 года, мы простояли в обороне на станции и реке с одним названием Самбек. Зима была снежная. Немцы, как это часто бывало, располагались на возвышенности, а мы на низком месте. Нейтральная полоса между нами была всего 200–300 метров. Запомнилась особенность этих позиций: у немцев были дрова, но не было воды, а у нас не было дров, но бил родник с хорошей питьевой водой. Жизнь есть жизнь, и установился житейский порядок: немцы приходили ночью за водой, мы их не трогали. А когда мы ночью ходили за дровами, немцы нас не трогали.

Даже особый отдел в это «согласие» не стал вмешиваться. Как-то за дровами пошли узбеки, и немцы в этот момент тоже брали дрова. Никто не стал стрелять, просто немецкие солдаты прогнали наших узбеков. В тот раз они вернулись без дров. В мае месяце нас сняли с позиций и направили на железнодорожную станцию Тихорецкую для пополнения личного состава и ремонта бронепоездов. После нас перебросили на Кавказ. Немецким войскам не удалось захватить нефтяные промыслы, фронт остановился в шести километрах от Грозного. Тяжёлое лето 1942 года, нас направляют в город Аксай. Немцы 8-15 июля начали наступление, форсировали Дон, опять захватили Ростов и стали быстро продвигаться на Сталинград. Нашим командованием было потеряно управление войсками и началось паническое отступление.

Наши бронепоезда были приданы 302 стрелковой дивизии, которой командовал полковник Макарчук. Он несколько раз приходил к нам в подразделения, и не приказывал, а душевно просил: «Продержитесь, ребятки, немного, ждём подкрепления, отступление грозит нам большой бедой». Штаб дивизиона находился на станции Пролетарская, а в радиусе пяти километров от неё были выдвинуты наблюдательные посты. На нашем наблюдательном пункте было четверо: командир взвода лейтенант Куряпин, разведчик Чернюк Александр, я радист, и ещё один солдат связист. Мы наблюдаем панораму: огромная, неорганизованная масса отступающих солдат, как муравьи, до горизонта, заполнила степь. Вдоль железной дороги, опережая наши войска, появилась немецкая танковая колонна, машин двенадцать. Один из танков выходит из этой колонны и идет наперерез отступающим. Немецкий командир, по пояс, возвышаясь над люком башни танка, был с засученными рукавами и ощущал себя хозяином положения. Он кричит на ломаном русском языке: «Вы окружены! Стройтесь в колонны и идите сдаваться в плен! За неповиновение вы будете уничтожены!». Над степью летали кругами несколько вражеских истребителей «мессершмитов», М-109, они неприцельно стреляли из пулемётов.

Такое согласованное воздействие на отступающих солдат, дало результат. Нашлись, «проявились» командиры, которые стали строить солдат в колонны и пошли строем сдаваться в плен. Но не все. Меньшая часть наших солдат не встала в позорный строй, а стала прятаться в стерне и уходить, каждый своим путём. Наш командир Александр Куряпин сказал: «Предателями не будем!». Бронепоезда наши ушли, спасаясь от окружения, и нам предстояло самостоятельно пробираться к своим. Когда самолёты улетели, мы стали уходить на восток и прошли больше двух километров. Шагали по помидорному полю, впереди были заросли кукурузы, совсем немного, метров тридцать, не дошли до неё. Опять прилетели «мессершмиты», которые, теперь уже прицельно, стали расстреливать нас, тех, кто не стал сдаваться. Спасаясь от их пулемётного огня, я рванулся вперёд, сумел добежать и укрыться в кукурузе. После налёта вернулся назад, стал звать своих товарищей, но среди убитых никого из них не нашёл.

Я вышел на просёлочную дорогу и пошёл по ней. Меня нагнал грузовик «Студебеккер» с прицепленной сзади 76 мм пушкой. В кабине сидел майор политрук, а в кузове был расчёт артиллеристов. Машина остановилась и после нескольких коротких вопросов, политрук сказал мне: «попробуем прорваться, садись!». Я забрался в кузов к бойцам артиллерийского расчёта, и мы поехали по направлению к городу Кропоткин. Спустились с горы, жара стояла большая, 37 градусов, очень хотелось пить. Проезжая хутор, остановились у одного дома. Возле него стояла хозяйка, настоящая казачка с сильным характером. Политрук обратился к ней с просьбой: «Хозяйка, дай попить». Та посмотрела на него и сказала: «Что отступаете? На кого вы нас оставляете? Вам солдаты и молочка налью, а ему подлецу и сукину сыну, даже воды не дам!». Нам было очень стыдно после её слов, и мы, так и не попив воды, поехали дальше.

Подъехали к городу Кропоткин, он горел, всё разрушено. Не стали даже в него заезжать. Узнали, что нам надо ехать в направлении Армавира, там была переправа через реку Кубань. Когда мы подъехали к переправе, очередь машин растянулась на шесть километров, и у нас кончился бензин. Майор политрук взял с собой солдата, пустую канистру и пошёл искать бензин. Я решил добираться до своего броневого дивизиона самостоятельно, попрощался и пошёл к переправе. По ней двигался огромный поток отступающих солдат. Мне удалось вцепиться руками в борт полуторки, а ноги поставить на сведённые сошки 45-мм орудия, которое она буксировала. Перебрался на другой берег реки Кубань. Тут какой-то майор командует: всем занять оборону. Я обошёл его и двинулся пешком до Армавира.

Город оказался разрушенным и горел. На станции наши солдаты восстанавливали железнодорожный путь. Я подошёл и спросил у них, нет ли на станции бронепоездов? Сказали, что один прошёл в направлении Невинномысска. Узнал, что все отступают в одном направлении, к этой станции. Проехал в одном эшелоне несколько десятков километров и поезда встали. Решил, пойду пешком. Дошёл до перекрёстка дорог, где стояла масса людей и много машин. Толпа стоит перед заградительным отрядом, которым командовал старший лейтенант. Этот командир кричит: «Все, кто с оружием, стройтесь налево, без оружия направо!». Я становлюсь в колонну солдат с оружием, хотя мой штатный револьвер, с четырнадцатью патронами для серьёзного боя оружие слабое. Но понимаю и другое обстоятельство: тех, кто оказался без оружия (по любой причине), могут сейчас расстрелять. Так и есть, чуть в стороне и под охраной, стоят трое солдат без оружия, кандидаты на расстрел. Говорят «дезертиры», а так ли, кто его знает. При таком паническом отступлении любого можно обвинить и расстрелять. Вот я, к примеру, почему один, где моя часть, где мой бронепоезд?

Подъехал на «эмке» генерал Тюленев, командующий 37 армией, старший лейтенант ему доложил. Генерал говорит: «Товарищи, положение серьёзное. Наше отступление грозит нам большой бедой. Командиры, берите командование в свои руки и создавайте оборону!». Потом продолжил: «На основании решения военного трибунала мы приведём в исполнение наказание изменников нашей Родины!». Выходят 5–6 солдат с винтовками, и генерал отдаёт команду: «Во исполнение приказа № 227…». В этот момент в колонне, где я стоял, раздался выстрел из винтовки. Солдат, который подлежал расстрелу, с детским, девичьим лицом упал на колени и пронзительно закричал: «Мама!!!». Команды на расстрел не последовало, этот крик отчаяния и непонятный выстрел в толпе солдат, изменили решение генерала. Он обратился к командиру заградительного отряда и приказал: «Товарищ старший лейтенант, ко мне! Расстрел отменить! Выдать осуждённым винтовки и поставить их в строй». Моральное состояние солдат в колонне после этого изменилось, прониклось симпатией к генералу.

В той тяжёлой обстановке проявить доброту, а не жестокость было очень трудно, но это был признак силы и ума генерала, а не его слабости. Редко такое можно было увидеть на войне. Немного позже я второй раз видел этого генерала на переправе, когда он говорил отступающим солдатам, проходившим мимо него: «Ребятки, сосредоточьтесь на том берегу в обороне, остановите врага!».

Когда я прибыл в Невинномысск, начался сильный налёт вражеской авиации. Город стали штурмовать примерно 12–15 пикирующих бомбардировщиков Ю-87. Мы бежали вдоль улицы одноэтажных домов. Запомнилось, как возле палисадника своего дома стоял старик в форме Донского казачьего войска. Рвётся очередная бомба и падает рядом убитый солдат. Старик-казак поднимает винтовку убитого и начинает стрелять по пикирующему самолёту. После нескольких выстрелов ему удаётся сбить вражеский бомбардировщик. На следующий день в газете «Красный воин» была статья про этот случай: «Казак (его фамилия), при налёте вражеской авиации, стреляя из винтовки, сбил бомбардировщик Ю-87».

В городе я встретил двух солдат из нашего дивизиона, которые сообщили, что три бронепоезда и остальные подразделения находятся в районе Невинномысска и Прохладный, вдоль канала, там немцы высадили десант и идут бои. Говорю солдатам, ведите меня на базу. Когда пришли в расположение дивизиона, доложил старшему командиру, майору, о своём прибытии. Он меня хорошо знал, ещё по довоенной службе, обрадовался и сказал: «Ну, слава богу, живой!». Сказал мне: «Вчера лейтенант Куряпин и двое солдат с ним, на день раньше тебя пришли». Отдал приказ: ешь, отдыхай, выспись! За дни моих скитаний накопилась большая усталость, и когда я лёг спать, то сразу же провалился в глубокий сон. Когда я проснулся, обнаружил, что лежу на платформе, возле 37-мм зенитной пушки, а бронепоезд переехал на станцию Минводы. Нас, в очередной раз, перебрасывают, теперь в посёлок Эльхотово, город Прохладный. Шли тяжёлые бои за Сталинград и мы, сражаясь на своём участке фронта, поддерживали осаждённый город.

Позже на Северном Кавказе в ноябре 1942 года мы организовали наблюдательный пункт в горном районе с каменистой почвой. На НП находились два связиста, разведчик, военфельдшер Татьяна Титова и командир. Впереди были позиции десантной роты, которая нас прикрывала. Немцы непрерывно атаковали и вели огонь из артиллерии и миномётов. Горная местность, танки мало применялись. Лежу за грудой камней и веду наблюдение через стереотрубу за действиями противника. Замечаю, как группа противника спускается с горы по направлению к месту, где находился наш бронепоезд. Прикрывая их движение, немцы открыли сильный миномётный обстрел. Доложил о выдвижении вражеских солдат: «Вижу в квадрате 7 группу немцев, в количестве до роты, которая спускается вниз, к железной дороге». Связисты передают эти сведения в штаб.

В этот момент лейтенант говорит: «Смотри, Таня упала от разрыва мины!». Метров около ста до неё было, и я тут же пополз к ней, переживая, жива ли она или убита. Добрался до неё под обстрелом, вижу, жива моя Таня, лежит без сознания, глаза закрыты, правое бедро всё в крови, рядом валяется санитарная сумка. В ней перевязочные бинты уже закончились, израсходовала их на раненых десантной роты, осталась только вата. Снял с себя нижнюю рубашку, свернул её, подложив вату, обернул вокруг раненого бедра и завязал рукава. Положил её руку к себе на плечо, обхватил своей рукой, захватив поясной ремень, и пополз вниз по склону. Пот заливал глаза, тяжело вытаскивать раненых даже мужчине, а ведь эту работу обычно делали молодые девушки-санитарки. Встретил санитаров и передал им Таню, а сам вернулся на наблюдательный пункт.

Там я увидел страшную картину, прямое попадание: трое солдат лежат убитые, а лейтенант был тяжело ранен в живот осколком мины. Он лежал скрюченный и тихо стонал. Я восстановил телефонную связь и доложил в штаб: «Товарищ третий, на НП трое убитых, лейтенант тяжело ранен». Ответили: немедленно высылаем подкрепление и броневик для вывоза раненого. К горе подъехал броневик, ребята с него забрали раненого лейтенанта и двух наших убитых. Третий убитый, связист был не из нашего дивизиона, а с другой роты. Начальник штаба сказал по телефону, что назначает меня командиром наблюдательного пункта. Я опять дал координаты немецкой группы, которая двигалась к бронепоезду. По моим данным первые два снаряда легли точно по цели. Сообщил об этом и дал команду артиллеристам перейти на беглый огонь. Рассеяли эту вражескую группировку.

Начало 1943 года, январь-февраль, наши войска перешли в наступление, завязались сильные бои на Северном Кавказе. В этих боях наши артиллеристы уничтожили семь вражеских танков. Из них три танка были подбиты под Грозным. В это время по приказу Ставки была составлена Северная группа войск под командованием генерал-лейтенанта Масленникова. Образовался Закавказский фронт, который перешёл в наступление по освобождению Северного Кавказа. Боевые действия мы закончили на Таманском полуострове взятием города Новороссийска 17 сентября 1943 года. Далее опять Южный фронт, 1-й Украинский. Потом была операция по уничтожению окружённой Корсунь-Шевченской немецкой группировки. Дальше была Польша. Проехали Львов, Санок, Бечь, Водо-вице, Маслянице, Ясло. Наш бронедивизион, за успешные бои, получил почётное наименование «Ясловский».

Завязались бои на подступах к Кракову. Командующий фронтом генерал Конев объявил приказ: «Город Краков не разрушать!». 6 ноября 1944 года, утром взвились вверх зелёная и красная ракеты, общий залп всех батарей. Минут 40 артиллерия месила вражеские позиции. Наша пехота зажгла дымовые шашки, но ветер переменился и закрыл дымом позиции противника.

На воздушном шаре-аэростате поднялся вверх наблюдатель, но немцы засекли его и сбили прицельным огнём. Нам поступил приказ разведать на броневике БА-20⁴ сложившуюся обстановку. Нас было трое: начальник связи капитан Рыбалко, водитель сержант Миша Половинкин и я, радист. Подъехали к горе, а пехотинцы нам кричат: «Куда вас несёт, там немцы!». Мы остановились, я предложил: «Давайте поднимемся на гору, дымовая завеса будет внизу». Мы с капитаном залезли на гору и увидели за дымом панораму: массу немцев, которые отступали. Мы тут же бросились вниз к броневику и по рации, открытым текстом сообщили об отступлении немецких войск. Вскоре наши войска освободили город Краков.

С Первого Украинского фронта наша 38-я армия была переброшена в Словению. Капитуляцию врага мы встретили на колёсах бронепоезда. Были переведены на 2-ой Украинский фронт и продолжали вести бои за освобождение Праги. Там и закончилась для меня война не 9, а 14 Мая!

Вскоре после окончания войны, по воинским частям был разослан приказ выделить лучших бойцов, отличившихся в боях, для Парада Победы. Чтобы рост был не ниже 172 см, окружность груди не менее 86 см, не менее 3-х правительственных наград, желательно член партии или комсомолец. Я провоевал всю войну, имел орден «Красной звезды», две медали «За отвагу», медаль «За оборону Кавказа», медаль «За победу над Германией» и подходил по остальным требованиям. Из 38-й армии, от нашего броневого дивизиона, выделили двух солдат: меня и туркмена Шахиева Оторбека. Для какой цели нас отобрали, нам ничего не сказали. Отвезли нас во Львов, там прошли комиссию, нас переодели и отправили в Москву. И только в столице нам объявили, что мы прибыли для участия в Параде Победы. С мая по 24 июня мы ежедневно занимались строевой подготовкой: по шесть часов тренировки, 120 шагов в минуту, подъём ноги 45 градусов.

24 июня состоялся Парад Победы! День был пасмурным, но на душе участников и зрителей было радостно и светло! Этот парад подводил итог четырёхлетней войны, в которой наш народ отстоял свою независимость. Была и печаль в глубине души. Цена за нашу Победу была очень велика! Множество фронтовиков не дожило до этого радостного дня. Это была «радость со слезами на глазах». Наш сводный полк от 4-го Украинского фронта вёл генерал Москаленко, командующий 38-й армией. Командующий нашим фронтом генерал Ерёменко из-за ранения ноги не мог вести сводный полк и был на трибуне мавзолея.

Мы прошли по брусчатке Красной площади мимо Мавзолея с руководителями государства во главе с И. В. Сталиным. На трибунах было много генералов, иностранных гостей и корреспондентов. После прохождения Парада нас распустили недалеко от Красной площади, на которую мы затем опять вернулись и участвовали в празднике. После парада мне дали 15 дней отпуска. Я побывал у матери, но жить к ней не вернулся. Прослужил в армии не два года, как ей обещал, а шесть лет. Демобилизовался из армии в 1946 году. Когда мы с ней встретились после войны, она сказала: «Ты взрослый, прошёл войну, дети выросли и уже мне помогают. Устраивай свою судьбу, самое трудное время мы уже пережили».

Судьба моя должна была быть вместе с Таней Титовой. Когда я её вытащил с поля боя, она попала на лечение в город Армавир. После излечения Таню направили в город Томск, на работу в госпиталь тяжелораненых. Подавала рапорты, снова просилась на фронт, опять воевала и погибла в апреле 1945 года, получив смертельное ранение в боях на Сандомирском плацдарме. Капитан Горлович вывез её на санитарном самолёте в Москву, но спасти её не удалось. «Мир тесен» и жизнь свела меня с её мамой в 1960 году. В тот год я заболел, и меня отправили по путёвке в санаторий на станции Подлипки, подмосковный Калининград, ныне город Королёв. Я попал в одну палату с москвичом, который сказал, что к нему приезжает жена. Когда мы встретились с ней, я заметил, что она очень похожа на мою Таню. Она рассказала, что на войне у неё погиб в 1941 году муж, который был в народном ополчении, и погибла в конце войны дочь, военфельдшер. Сомнения у меня отпали, и я сказал, что мы с ней однополчане. В ответ мама Татьяны спросила: «Вы, тот Василий, о котором она писала?». Позже мы ездили с ней на Лосино-Островское кладбище, где её дочь похоронили. Таня спасла меня, потом я спас её, но вместе нам не было суждено быть. Как в песне поётся: «Ах, война, что ты, подлая, сделала…».

Горький мёд 41 года
Григорий

Наша отступающая артиллерийская батарея на конной тяге расположилась возле колхозной пасеки. Орудия с передков не снимали, лошадей не распрягали, так как в любой момент мог поступить приказ двигаться дальше. Снарядов на батарее осталось мало, случись бой, и вести огонь из орудий было бы нечем.

Два бойца из орудийного расчёта решили добыть мёда из ульев и для этого зажгли пару дымовых шашек, установив их по ветру в сторону ульев. Дым от горящих дымовых шашек заставил рои пчёл вылететь из ульев, однако взять мёд артиллеристам не удалось…

Тучи пчёл атаковали солдат батареи, но они укрылись от них накидками. А вот запряжённым в орудия и повозки лошадям защищаться было нечем. Разъярённые пчёлы стали жалить лошадей и те, словно сбесившиеся, понеслись прочь, ломая повозки, передки, лафеты, колёса. Не наступающий враг, а действия двух неразумных бойцов и… пчёл, разгромили артиллерийскую батарею.

Расправа над виновными (и не очень) в 1941 году была очень быстрой и жестокой. Наше командование не умело тогда воевать с наступающим врагом, но разве могло оно это признать. По полной отыгрывались на своих. В качестве наказания применялось универсальное и единственное тогда средство – РАССТРЕЛ! Командира, командный состав батареи, и виновных солдат – расстреляли.

Штрафные роты и батальоны были созданы для наказания провинившихся солдат и офицеров 28 июня 1942 года (Знаменитый приказ № 227 «Ни шагу назад»), но и после этого расстрел на месте широко применялся всю войну.

Под гусеницами танка
Василий Ефимович Петроченко
23. 02. 1918 г. р

1945 г.

Те, кто приняли смертный бой,
Стали просто землёй и травой…

Михаил Ножкин

Красноармеец – пехотинец, миномётчик, политрук. Начал войну в июле 1941 г. рядовым, закончил в мае 1945 г. капитаном. Два тяжёлых ранения. Боевые награды: Орден Красной звезды, орден Отечественной войны, медали: «За боевые заслуги», «За оборону Москвы», «За победу над Германией».

Фронтовой путь Василия Ефимовича Петроченко.

1. С июля 1941 года на строительстве оборонительных сооружений. В июле призван в Красную Армию. С августа 1941 года в Первой пролетарской дивизии генерала Крейзера. Рядовой пехотинец в Смоленском сражении. 1 сентября был тяжело ранен. Госпиталь в городе Вичуга.

2. Гороховецкие лагеря под городом Горький, маршевая рота. Воевал под Москвой с ноября 1941 года в 26-й отдельной курсантской стрелковой бригаде. Командовал расчётом 82-х мм миномёта. Весной 1942 года окончил двухмесячные офицерские курсы. Политрук миномётной роты. 14 февраля 1943 года был тяжело ранен. Офицерский госпиталь в городе Кинешма.

3. С лета 1943 года воевал в 21-й артиллерийской Духовчинской дивизии прорыва РГК, в 25-й миномётной бригаде. Политрук.

4. 1944 год, Прибалтийский фронт. В той же дивизии и бригаде, но в 249 полку, (120 мм миномёты). Был секретарём комсомольского бюро полка, потом парторгом полка и помощником начальника политотдела дивизии по комсомолу.

Я родился на Брянщине в селе Губастово, Почепского района.

К лету 1941 года успел окончить третий курс Смоленского педагогического института, хотел стать историком. В начале войны нас, студентов, отправили рыть окопы, оборонительные сооружения. Напряжённо работали при частых налётах вражеской авиации до середины июля. Немецкая авиация господствовала в воздухе. Немцы высадили воздушный десант под Ярцевым, создалась угроза окружения. Фронт приблизился к Смоленску и наши командиры сказали нам, чтобы мы уходили самостоятельно и добирались до военкоматов, где нас призовут в Красную Армию. Пришли в Смоленск, заскочили в своё общежитие, умылись и оставили вещи. Направились в военкомат, но в Смоленске нас не призвали, так как все военкоматы были переполнены. Меня назначили старшим группы призывников.

Добрались до Вязьмы и там попали под сильную бомбёжку. Дальше на товарном поезде доехали до районного центра Сычёвка, где ребята моей группы были призваны в армию районным военкоматом. А я ещё два дня ожидал своих студенческих друзей, с которыми разминулся в дороге. У меня была отсрочка от призыва, как у студента, и была мысль доехать до Москвы, где жил мой старший брат Дмитрий. Некоторые студенты так и делали – уезжали в тыл. Но в каждом городе, где мы проходили, висело много плакатов, которые жгли моё сознание: «Товарищ! РОДИНА в опасности!», «Спешите спасать РОДИНУ!» и др. Не дождавшись своих друзей, я, как и большинство нашей молодёжи, не стал пользоваться отсрочкой, а сдал свои документы в военкомат Сычёвка и был призван в Красную Армию.

Наша колонна призывников шла в г. Гжатск, обходя г. Ярцево, который был захвачен немецким десантом. В небе увидели четыре наших двухмоторных бомбардировщика, возвращавшихся с задания. Нечасто мы видели наши самолёты, обычно немецкие были в небе. Наши самолёты не стали огибать территорию, захваченную вражеским десантом, а полетели над ними по прямой линии. Сначала загорелся один, следом второй и третий самолёт, за какие-то считанные две-три минуты. Только четвёртый остался в воздухе: сделал манёвр и ушёл в сторону. Невероятно эффективная стрельба из пулемётов, ведь зенитные орудия у вражеского десанта вряд ли могли быть. Не стоит говорить, как мы были расстроены увиденным разгромом в небе.

В Гжатске я был в запасном полку около месяца, а потом, перед наступлением, попал в 1-ю Московскую пролетарскую дивизию генерала Крейзера. Эта дивизия, накануне, сильно потрепала немецкую элитную дивизию «Мёртвая голова». Первый мой бой произошёл 1 сентября 1941 года. (После войны, этот день, 1-е сентября, будет для меня учителя, директора школы, особо памятным). Накануне наступления в сумерках было проведено комсомольское собрание нашего третьего батальона. Комсомольцам и организации были поставлены задачи на предстоящий бой. Выступили перед нами опытные бойцы и командиры. Один, участник боевых действий ещё за Халхин-Гол, рассказал о взаимовыручке в бою. В штыковом бою он встретился с японским офицером и смог одолеть его только с помощью товарища. Лейтенант, секретарь комсомольской организации батальона, сказал нам: «В бою вы увидите картину – человек рядом с вами будет убит или ранен, а вы должны будете продолжать выполнять свою задачу и приказ». Когда стемнело, была построена переправа через речку Вопь. Берега её были пологими, мост сделали длинной метров 25–30, а настил его был на уровне воды в реке.

Наша дивизия начала наступательный бой на рассвете. Шли в батальонных колоннах через наведённый мост. За ним была пойма реки, широкий луг с высокой травой по пояс, а далее небольшая возвышенность. Необходимо было задержать продвижение немцев. Наши роты развернулись по фронту, и пошли в атаку на вражеские позиции. Луг с высокой травой остался далеко позади, и бой переместился на плоскую возвышенность. В этом бою меня назначили быть связным между батальонами. Выполнив приказание по связи во втором батальоне, я вернулся назад и доложил своему комбату об исполнении. Штаб моего третьего батальона двигался немного позади атакующих. Начался сильный артиллерийский обстрел и атакующие цепи залегли. Я лёг позади штабных командиров в неглубокий, плоский ровик. Он образовался в твёрдой глинистой почве, вымытый ещё весенними ручьями. Вражеский обстрел прекратился, и тут раздались голоса: «Командира батальона убило!». Повернулся на крик и увидел нашего комбата с пробитой головой, лежавшего в конвульсиях.

Почти сразу раздался крик: «Танки!». Оглянулся назад и увидел совсем рядом, в метрах 20, немецкий танк. Сам танк разглядеть не успел, врезались в память только его сверкающие гусеницы. Он быстро шёл прямо на меня, и я ничего не успевал предпринять, даже времени испугаться у меня не было. Только вжался в землю. За короткий миг в голове успела промелькнуть мысль, «погибать придётся не героически, а быть раздавленным танком». Танк гусеницей проехал по моей груди, и я потерял сознание. Очнулся с ощущением, что задыхаюсь и умираю. Собрал силы и на выдохе выплюнул большой сгусток крови и с трудом смог дышать. Сильная боль была в грудной клетке, кровавая пена появилась на губах. Была поломана грудная клетка, рёбра, обе ключицы, зажато лёгкое. Пошла кровь и из ушей. Немецкие танки обходным манёвром обошли наши позиции с фланга и, сделав дугу, ворвались к нам с тыла. И нанеся нам потери, ушли на свою сторону. Кроме убитых было много раненых. Я не мог двигаться и лежал на том же месте, где меня переехал танк. Подошла девушка-санинструктор, которая оказывала раненым медицинскую помощь. Она всех перевязала, перетащила в одно место, и дала нам по сто грамм портвейна и по куску колбасы. Нашим укрытием стала узкая, промытая водой яма, где мы лежали до часу дня.

Мы задержали продвижение немцев, но нам это обошлось очень дорого, наступательный бой был неудачным. Было много убитых. В ротах осталось в строю всего по 5-10 бойцов.⁵

Потом появились 5–6 бойцов, кадровых, которые стали помогать раненым. Делали они это нужное дело без всякой команды или приказа. Но шансов уцелеть, помогая отправить раненых в тыл, у них становилось больше. Они были опытными и это понимали. Бойцы помогали раненым и себя спасали. Меня поддерживали с боков два бойца, а ноги, с трудом, я смог переставлять сам. Меня довели до стога сена, где был санитарный пункт, и уложили. День кончался, командиры, в большинстве, были убиты, что происходит – неизвестно, кругом неорганизованность.

Когда утром посветлело, эти бойцы, и все участники боя были с красными лицами и с внутренним волнением. Впереди неизвестность, наш наступательный бой был проигран. На санпункте я увидел нашу студентку с литературного факультета, а в санроте встретил знакомую, красивую студентку в очках. Одета она была в новую форму, с пистолетом ТТ на боку. Успела окончить срочные медицинские курсы. Она ввела мне морфий. Затем уложили меня на солому в кузове полуторки вместе с другими ранеными. Один раненый пулемётчик, в сердцах, сказал: «Мать твою, лежу за пулемётом, выскочили человек 40 фашистов, я бы их всех уложил, да пуля меня сразила».

Нас спешно эвакуировали, сказав, что через час тут будут немцы. Отвезли в тыл и к ночи разместили в бывшем коровнике на опушке леса. Всё было вычищено, только запах остался. Были поставлены лежаки в два ряда и сколочены нары. Я впал в забытьё, а утром увидел, что за всеми ранеными ухаживает всего одна девушка, по виду девятиклассница. Мне она запомнилась своим участием, вниманием, добротой и терпением. Как она смогла одна успевать, помогать сотне тяжелораненым, просто загадка. Такая большая умница, а ведь совсем ребёнок. Стали нас утром обследовать врачи. У меня определили, что четыре рёбра зашли друг за друга, многие переломаны и сломаны обе ключицы. Направили меня на полное обследование в госпиталь, который находился в Доме культуры. Положили в зрительном зале возле двери. Как только дверь хлопала, даже не сильно, у меня возникала сильная боль в сердце. Врачи не стали мне выправлять переломы и деформацию ребер. Время было упущено, обломки ребер срастались в том положении, в котором они находились. Затем нас, тяжелораненых, отвезли по железной дороге на маленькую станцию, где был госпиталь. В углу лежал раненый и кричал. Подозвал медсестру, та сказала, что этот раненый к утру умрёт от столбняка.

Я только задремал, вижу, во сне, идёт опять на меня тот немецкий танк. На лбу от страха выступил холодный пот. Просыпаюсь мокрый, в холодном поту. Так потом и пошло: как заснёшь, возникает один и тот же кошмар, наезжает на меня фашистский танк. Утром раненый, который кричал, умер, да и не он один. Мне предложили лететь самолётом в Москву, на лечение, но я отказался. Санитарным поездом нас повезли в Вязьму, там разгрузили. Приезжал ко мне в Вязьму старший брат Дмитрий, но меня не нашёл. Перегрузили раненых в тот же санитарный поезд и поехали в город Белев Тульской области. Там нас сняли с поезда, помыли, переодели и направили в город Вичуга Ивановской области. Когда поезд дергал, были нестерпимые боли в плечах. Позже, находясь в госпитале, получил из Москвы посылку от брата.

В ноябре из госпиталя меня направили в Гороховецкие лагеря под городом Горький, где формировались маршевые роты для фронта. Мы располагались в бараках, построенных для торфоразработок. Это место называлось Ситники. Наша маршевая рота состояла из раненых фронтовиков. Нас направили в 26 отдельную, курсантскую стрелковую бригаду, сформированную из Московских военных училищ. В бригаде было три стрелковых батальона, один пулемётный и один миномётный батальон. В состав бригады ещё входила рота автоматчиков, рота противотанковых ружей (ПТР) и батарея 76 миллиметровых пушек. Мы обороняли Москву с востока в районе большого села Челобитьево. Там, где были наши позиции, кругом простирались ровные поля. Мы дежурили днём и ночью, опасаясь вражеского прорыва или десанта. Отсюда нас перебросили для развития наступления, на Западный фронт.

Всю зиму воевали под Москвой. К Новому году понесли очень большие потери. Я командовал миномётным расчётом. Миномётная труба нашего 82-х миллиметрового миномёта была в боях деформирована осколком и наша мина 82-мм не входила, застревала в стволе. Нашли выход из положения, стреляли немецкими минами, имевшими калибр 81 мм. Мы перешли в наступление и вступили в бой под Серпуховом.

Командир батальона, подполковник, построил наш батальон на рельсах подъездных путей. Говорит: «Мы переходим в наступление! За лесом начинается луг и река Ока. На той стороне реки немцы врылись в крутой берег и облили склоны водой, которые покрылись льдом. Я воюю с немцами третий раз. Воевал с ними в Первую мировую войну. Второй раз в Гражданскую. Третий раз – на этой войне. Слушайте меня внимательно! Пленных не брать!! Куда их девать?! И твёрдо запомните, убитый вами немец, к нам уже больше никогда не придёт!». С этим приказом-напутствием мы и пошли в наступление.

Развёрнутая по фронту курсантская бригада наступала по всем правилам и Уставам. Наш атакующий порыв был сильный, и немцы отступали, нигде не задерживаясь. Сильные бои завязались за деревню Раденки. Наша миномётная батарея расположилась примерно в километре от неё. Расставили миномёты и стали обстреливать немецкие позиции. Я встал в миномётном расчёте за убитого наводчика. Мины были только осколочные. Били беглым огнём долго. К вечеру, когда уже начало смеркаться, немцы поняли, откуда мы ведём обстрел. Они стали брать нашу позицию в низине «в вилку». Командир нашей второй батареи лейтенант Орлов, самовольно принял решение: приказал нам сменить позицию. Быстро разобрали миномёты и под вражеским огнём, броском, перебежали через поле в лесок. Когда бежали, на поле лежал раненый солдат, и стал звать: «Помогите, помогите!». Не могли мы остановиться, оказать помощь, обвешанные частями от миномётов и минами. В лесу пули цокали по стволам берёз.

Наутро подали машины и мы, погрузив миномёты, проехали возле нашей позиции, которую вечером оставили. Там всё было черно от воронок оставшихся после артиллерийского налёта. Не уцелел бы никто из нас, если бы не наш командир Орлов. Позже, в смелой атаке, с криками «ура», Раденки мы взяли. Наступали после Раденки, а немцы перешли в контратаку и тут наш пулемёт «Максим» замолчал, пулемётчик убит. Политрук роты, кадровый командир, подбежал, лёг за пулемёт и вскоре тоже погиб. Командир роты, старший лейтенант, бравый, красивый, сам лёг за пулемёт, но стрелял, не целясь, а низко наклонив голову, спрятав её за щиток пулемёта. Вот так, не геройски вёл себя в бою, но сохранил свою жизнь. Это немецкие снайперы уничтожали наших пулемётчиков.

Вскоре после взятия Раденки, немцы начали быстро отступать. Наш батальон построился в походную колонну, и мы, в составе миномётной роты, шли следом за пехотой. Погода хорошая, сугробы вдоль дороги, идёт небольшой снежок.

Немцы, что бы задержать наше продвижение вперёд, применили хитрость, спрятали, замаскировали в лесу свой танк. Боковое боевое охранение колонны батальона не обнаружило спрятавшийся в засаде вражеский танк. Когда колонна поравнялась с танком, тот неожиданно напал на неё. Командир батальона успел крикнуть, дать команду: «Спасайся, кто как может!!». Из танковой пушки раздался выстрел. Снаряд попал точно в комбата и останков от него не осталось. Танк вырвался на дорогу и стал давить наших бойцов и расстреливать их из пулемёта и пушки. Было много погибших. Один из солдат, чудом, остался жив. Танк его переехал гусеницей в таком месте, где был глубокий снег. Солдат получил тяжёлые переломы, но, как раньше и я, он остался жив.

Действовала наша стрелковая бригада от Серпухова в направление на Малоярославец, но взять этот город нам не удалось. Всю зиму воевали под Москвой. В этих боях мы понесли очень большие потери в личном составе, вооружении, нас направили на переформирование в село Бабино. Потом погрузили на станции Шуйская, перевезли и выгрузили на станции Бологое. Валдайская возвышенность, Валдайское шоссе, там мы заблокировали Демьяновскую группировку немецких войск. Эту группировку немцы стали снабжать по воздуху, а нашим солдатам нечего было есть.

К весне 1942 года мы влились в состав 3-й Ударной Армии, которой командовал генерал-лейтенант Галицкий. Участвовали в наступлении в треугольнике: Великие Луки, Сокольники, город Холм. Взяли Старую Руссу, Ржев. Под Холмом не удалось ни разу ворваться на немецкие позиции. Немецкими войсками успешно командовал генерал Мозель. Весной я попал на двухмесячные командирские курсы младших лейтенантов. В это время на нашем Калининском фронте наступило затишье.

К 1 мая 1942 года Сталин выступил с докладом, в форме приказа. Там были принципиальные положения: «Нельзя победить врага, не научившись его ненавидеть». Надо воспитывать ненависть к врагу. И ещё: «Без презрения к смерти нельзя победить врага». Воспитывать презрение к смерти. Слишком долго в нашей стране культивировалась дружеская агитация «про немецкий пролетариат, о немецких камрадах-коммунистах, о мировой революции». Это выступление выправляло довоенную пропаганду, и настраивало наши войска на истребительную войну.

Когда курсы окончил, мне присвоили звание младшего лейтенанта, и вместо четырёх треугольников в моих петлицах появился «кубик». Меня назначили заместителем политрука миномётной батареи, которой командовал лейтенант Орлов. Позже присвоили звание лейтенанта, и я был назначен политруком миномётной роты.

Мой любимый старший брат Дмитрий ушёл с завода на фронт. Написал: «Костьми ляжем, но Родину спасём!». Сообщил, что воюет командиром пулемётного взвода. Через несколько месяцев перестал писать. По некоторым признакам – он участвовал в Вяземской операции. В своих письмах я предостерегал его, написал о действиях немецких снайперов против наших пулемётчиков. Однако несколько моих писем вернулись назад.

Однажды, под Холмом, когда ночевал в землянке, мне приснился страшный сон. Я шёл, и во сне увидел, что под ногами у меня лежит портрет брата, на который не наступил, а перешагнул через него и пошёл дальше. Вдруг вскрикнул, соскочил с нар и проснулся с криком на полу в середине землянки. После узнал, что мой брат погиб в бою 14 октября 1942 году. Сон оказался вещим.

Пришла весна 1943 года, я воевал в 21 артиллерийской Духовчинской дивизии прорыва РГК.⁶ Был политруком, заместителем командира миномётной роты по политчасти. Батарея располагалась в небольшой ложбинке, окружённой кустами. Я лежу в вырытой ямочке-канаве. Подложил фуфайку под себя, сверху накрылся полушубком, да ещё оделся потеплее. Пригрелся в ровике, уютно, ночь прошла, стало светать. Так не хотелось вставать, как предчувствовал беду, но надо!

Я поднялся и пошёл к кухне проверить, что привезли и поели ли бойцы. Было ещё темно, но немцы пустили очередь из пулемёта, не прицельно, наугад. Пуля пробила мне руку и вошла в правый бок. Приглушённым сознанием слышал крики: «Политрука убило!!». Кровь пошла, стало трудно дышать, пуля пробила лёгкое.

Меня отправили в тыловой офицерский госпиталь в город Кинешма Ивановской области. Консилиум врачей решил делать операцию и пулю удалить. Но так к операции и не приступили. Мой врач сказал, что сомневается, выдержу ли я операцию? Говорит, пуля находится в 2-х сантиметрах от сердца, вся твоя грудная клетка изломана первым тяжёлым ранением. Выживешь, тогда, после войны будем разбираться с твоей пулей.

Положили меня в палату вместе с другим офицером, у которого пуля пробила грудь и вошла в само сердце. Случай уникальный, пуля в сердце, а раненый говорил, что чувствует себя хорошо, болей нет. Шло время, мы поправлялись, нам разрешили прогулки, надевать свою офицерскую форму. Мы были молоды, хотели жить, гуляли по городу Кинешма и даже с такими тяжёлыми ранениями ходили на танцы. Позже моего товарища комиссовали, (хотя он и не жаловался на здоровье) и отправили в Москву, в госпиталь Бурденко, для изучения.

Белоруссия, март 1944 года, в доме деревни Царёво, был расположен штаб нашего полка. Я вернулся из подразделения в штаб, переночевать. Какого-то определённого места для ночлега я не имел. Обычно расстилал свою шинель под столом, другого свободного места, как правило, не было. Всё как обычно, хоть и грязно, и тесно, место под столом было. Что меня заставило уйти из штаба, сказать не могу. Всё же, что-то заставило. Вышел, поискал землянку. Выбрал одну, недалеко от нашего штаба. В ней было сыро, холодно, стояла вода на полу, сверху была набросана ржаная солома.

Гораздо хуже вариант, если сравнить с домом, но в ней и залёг на ночлег. Утром услышал шум, узнаю, в штаб попал тяжёлый снаряд, и все кто там были, погибли.

Таких случаев на фронте, когда удавалось избежать неминуемой смерти, было много. Любой фронтовик может припомнить подобное. Интуиция, предчувствие или ангел-хранитель спасал тех, кто воевал и выжил на войне.

Блокировали Курляндскую группировку врага. Воевал до конца войны на Прибалтийском фронте. Победу встретил в Латвии.

Фронтовые истории, рассказанные Василием Ефимовичем.

Лежу в госпитале в Вичуге, спросил у пожилого солдата раненого в руку, как тебя ранило? Говорит, и не знаю толком, очнулся, лежу под сосной. Подходит ко мне немец, тоже пожилой, перевязал меня. Поднял, поставил на ноги и показал рукой: там немцы, там русские, выбирай куда идти. Бой кончился, наши и немцы ушли, а я оказался на нейтральной полосе. Пожилые немцы не были так развращены фашистской идеологией и часто были людьми. В начале войны у многих немцев, и у наших бойцов ещё не было ненависти.

Зима 1942 года. Казахи-кочевники, призванные в армию из степей, на фронте голодали. Их основная еда барашек, а наша еда была для них непривычной и недостаточной. Повар у нас был очень умелый, из всего мог приготовить, но казахи были голодными. Появится полевая кухня: хватают свои котелки и бегут все к ней. Доходило до анекдотов. Появилась однажды немецкая кухня и они, не разобравшись, бросились через поляну к ней. Немцы даже не стали стрелять, они просто потешались. Немецкий повар прокричал им: «Хальт!», «Цюрюк!» и указал черпаком в нашу сторону – там ваша кухня. Вражеские солдаты откровенно хохотали над такими солдатами.

Однажды немецкая разведка захватила, выкрала, такого казаха-степняка, в качестве языка. Ни на русском, ни на немецком языке, он ничего не понимал. И вообще не понимал, где он, и что с ним происходит. Выхваченный мобилизацией из дикой степи, он пребывал в полной прострации. Немцы с ним повозились, но ничего добиться от него не смогли. Сделали на шинели надпись масляной краской, и отправили его обратно к нам. Надпись на его спине была такая: «Русским не воин, а немцам не язык».

Бывало, снаряд разорвётся, казах ранен или убит, все бросаются к нему в кучу, а немцы бьют по их скоплению. В атаку не идут, говорят: «Курсак болит». Идут только под угрозой расстрела, или пока командиры одного, двух не расстреляют.

Мой знакомый из села Творишино, здоровый, под два метра, мужчина рассказал мне свою историю на фронте. Во время отступления, к нему обратился раненый в ногу солдат. Это был еврей, маленького роста, который лежал под кустом. Говорит: «Я ранен в ногу, ранение не тяжёлое, но идти не могу. Просил многих, но никто не захотел мне помочь. Помоги мне добраться до санчасти, если ты меня спасёшь, то когда встретимся, я тебе этого никогда не забуду». Пожалел я его, сказал, помогу. Перевязал, затянул на спину и понёс. Так пронёс его пять километров, и сдал в санчасть.

Кончилась война, случай этот я уже забыл. Прошло время, и я заболел. Врачи определили, язва кожи. Сказали мне, болезнь неизлечима, жить мне осталось недолго. Сижу в вагоне поезда, подходит ко мне невысокий человек и говорит: «Вы помните, как Вы меня спасли на фронте?». Посмотрел я на него и вспомнил тот случай. Посидели мы с ним, поговорили, рассказал ему о своей болезни. Он сказал: «Я уже доктор наук, и заведую лабораторией, которая занимается этим заболеванием. Приезжайте ко мне в Москву, я вас вылечу», и дал адрес. Он встретил меня, когда я приехал, и поместил в свою лабораторию. Неизлечимую болезнь вылечил и когда провожал, сказал: «Вы спасли меня, и я Вас спас. Теперь мы квиты».

Мой родственник Машков Михаил Алексеевич воевал под Сталинградом. Там с водой было плохо, а колодец находился на нейтральной полосе. Пошёл ночью за водой к колодцу. Поднял ведро с водой наверх, выпрямился, рядом, напротив него, стоит немец с автоматом в руках. Взял он ведро с водой и пошёл к себе, ожидая выстрела в спину. А его не последовало.

На фронте был у меня приятель, командир миномётной батареи Лунёв, Герой Советского Союза. Его история просто невероятная. До войны он был в этой батарее старшиной в звании старшего сержанта. Несколько лет он прослужил в своей батарее сверх срока. Кадровый военный, миномётчик, хорошо разбирался во всех вопросах. По его рассказам, командир батареи получил тяжёлое ранение и он, стихийно, взял командование на себя. Какое-то время он командовал батареей, а потом был ранен сам. Обмундирование было у него офицерское, только лычки были сержантские. В госпитале все медицинские сёстры его признали офицером и стали звать старшим лейтенантом. Вот тогда и родилась у него мысль, сменить, самовольно, своё сержантское звание на старшего лейтенанта. Так и вернулся назад в батарею в этом офицерском звании. Солдаты его любили, он заботился о них, в батарее был полный порядок. Командиры рот, с которыми он воевал, тоже были им довольны. Так и командовал своей батареей уже «став» офицером. Ранен был во второй раз, снайпер задел плечо. Попал в госпиталь, но и оттуда следил, где находиться его бригада. Связывался с друзьями, узнавал, где на 1-ом Прибалтийском фронте, находится его батарея. Он опять вернулся в свою часть. И так, командовал батареей и выбывал по ранениям шесть раз. Снайперы донимали, все ранения у него были пулевые. Я его хорошо знал, он геройски себя вёл, и вся грудь у него была в орденах: четыре ордена Ленина и четыре «Боевого Красного Знамени».

1.В огневом взводе, кроме меня, были ещё два солдата, которые погибли. Мат. часть – стереотруба, была разбита. Н. М. Карловский.

2.Этот револьвер, системы Наган, который мне, начальнику караула, выдали 21. 06. 1941 года, так и прошёл со мной всю войну.

3.Броневик БА-10, трёхосный, бронирование 10 мм, экипаж 4 человека, вооружение 45-мм пушка и 2 пулемёта Дегтярёва. От автора.

4.Ба-20 лёгкий бронеавтомобиль на базе «Эмки», ГАЗ-М1. Бронирование 9 – мм. Вооружение 1 пулемёт Дегтярёва, калибром 7,62 мм. Экипаж – 3 человека. От автора.

5.Пехотная рота полного состава (до начала боя) около 200 солдат.

6.РГК – Резерв главного командования. От автора.

Pulsuz fraqment bitdi.