Kitabı oxu: «Уютные тайны Петербурга»

ТАЙНА МЕХАНИЧЕСКОГО СОЛОВЬЯ

Декабрьский Петербург был похож на большую, искусно сделанную сахарную игрушку. Густой, пушистый снег падал с неба огромными хлопьями, укрывая брусчатку, крыши особняков и газовые фонари, чей желтоватый свет мягко тонул в белой пелене.

В кабинете Ильи Ростиславовича Арсеньева, частного поверенного по деликатным семейным делам, царил безупречный уют. В камине тихо потрескивали березовые поленья, пахло дорогим табаком, старыми книгами и горячим чаем с чабрецом. На кожаном кресле, бесстыдно раскинув лапы, спал Барон — огромный рыжий кот, чье мурчание напоминало работу исправного парового двигателя.

Арсеньев, мужчина сорока пяти лет с умными, чуть насмешливыми, но очень добрыми серыми глазами, отложил в сторону газету и сделал глоток чая. Это был редкий вечер, когда ничьи семейные тайны не требовали его срочного вмешательства. Он не ловил убийц и не бегал по крышам с револьвером. К нему приходили тогда, когда нужно было спасти репутацию, найти потерянную фамильную реликвию или помирить поссорившихся наследников без вмешательства громогласной полиции.

Илья Ростиславович уже собирался открыть томик Диккенса, когда в прихожей тревожно и резко зазвенел колокольчик. Барон недовольно приоткрыл один желтый глаз и дернул ухом.

Арсеньев накинул сюртук и вышел в коридор. На пороге стояла молодая девушка. Она сильно дрожала — то ли от мороза, то ли от испуга. На её бархатной шляпке и меховой муфте искрились нерастаявшие снежинки. Огромные карие глаза смотрели на сыщика с такой отчаянной мольбой, что Илья Ростиславович тотчас же отворил дверь шире.

— Умоляю, простите ради бога за столь поздний визит! — её голос сорвался, и она прижала муфту к груди. — Мне сказали, что только вы можете помочь... Полиция даже слушать не стала! Они сказали, что он просто загулял... Но дедушка никогда бы так не поступил!

— Проходите, сударыня, здесь тепло, — Арсеньев мягко, но уверенно взял её за локоток и провел в кабинет, усадив в кресло поближе к камину (Барону пришлось недовольно подвинуться). — Никакой спешки. Выпейте горячего чая. И давайте по порядку. Кто именно пропал?

Девушка сделала робкий глоток, и на её бледных щеках появился легкий румянец.

— Мой дедушка, Карл Густавович. Он мастер-часовщик. Самый добрый человек на свете! Вчера вечером он закрылся в своей мастерской, чтобы закончить особенный заказ. А сегодня утром... мастерская оказалась пуста. Дверь открыта настежь. Дедушки нет. И... — она запнулась, смахнув набежавшую слезу, — исчез Соловей.

— Соловей? — Илья Ростиславович слегка приподнял бровь. — Домашняя птица?

— Нет, — девушка покачала головой. — Механический. Из чистого золота, усыпанный сапфирами. Но дело вовсе не в его стоимости. Понимаете, господин Арсеньев... в нашей семье верят, что эта птица живая. Она поет только тогда, когда рядом находится человек с чистым сердцем. Дедушка собирался подарить его мне на венчание завтра утром. А теперь... я боюсь, что случилась беда.

Арсеньев задумчиво посмотрел на огонь в камине, затем перевел взгляд на девушку. Беда? Вряд ли. Скорее, чья-то глупая жадность. Но оставлять эту милую барышню в слезах накануне свадьбы он категорически не собирался.

— Барон, — сыщик почесал кота за ухом и ободряюще улыбнулся девушке. — Кажется, наш Диккенс откладывается. Нас ждут дела.

— Аннушка, — именно так, по-отечески тепло назвал девушку Арсеньев, пока они спускались по парадной лестнице. — Вытирайте слезы. В нашем деле паника — худший союзник. Извозчик!

Сыщик свистнул, и из снежной пелены вынырнули сани. Лошадь недовольно фыркнула, выпустив облачко пара.

Дорога до Гороховой улицы заняла не больше четверти часа. Мастерская Карла Густавовича располагалась на первом этаже старого доходного дома. Едва переступив порог, Арсеньев почувствовал густой, ни с чем не сравнимый запах: смесь ружейного масла, латуни, старого дерева и вишневого табака.

Здесь жили часы. Сотни, тысячи часов. Огромные напольные гиганты с маятниками, изящные каминные часы из бронзы, крохотные дамские луковицы. Все они тикали, отмеряя время, и этот звук сливался в единое, успокаивающее биение механического сердца.

— Вот здесь, Илья Ростиславович... — Анна дрожащей рукой указала на тяжелый дубовый стол в углу. За ним находился небольшой, встроенный в стену металлический сейф. Его дверца была приоткрыта.

Арсеньев снял перчатки и достал из кармана сюртука небольшую, но очень мощную лупу. Он не стал бросаться к сейфу. Вместо этого сыщик, словно вальсируя, начал медленно обходить комнату.

— Замок не взломан, — констатировал Илья Ростиславович, аккуратно ощупывая дверцу сейфа. — Его открыли родным ключом. Значит, Карл Густавович отпер его сам. Скажите, Анна, а кто еще знал о существовании золотого соловья?

Девушка замялась, теребя пуговицу на муфте.

— Почти никто. Только я, мой жених Митя... он студент-медик, добрейшей души человек! И... мой двоюродный брат, Вольдемар. Но Вольдемар редко к нам заходит. Ему всегда нужны только деньги. Дедушка говорил, что Вольдемар наделал карточных долгов и недавно требовал продать соловья, чтобы расплатиться. Но дедушка выгнал его.

— Вот как, — задумчиво протянул Арсеньев. Он опустился на одно колено возле стола. В свете керосиновой лампы на дубовом паркете блеснуло что-то крошечное. Сыщик поднял находку — это была серебряная пуговица с выгравированным вензелем «В».

Анна ахнула, прикрыв рот ладошкой:

— Это пуговица с новенького пальто Вольдемара! Я сама видела её на прошлой неделе! Значит, это он?! Он ворвался сюда, силой заставил дедушку открыть сейф и похитил его?!

— Не спешите с выводами, Аннушка. Злодеи в романах всегда оставляют на месте преступления шляпы и пуговицы, но в жизни всё бывает тоньше, — усмехнулся Арсеньев, поднимаясь. — Посмотрите внимательно на вешалку. Зимней шубы Карла Густавовича нет. А вот его любимая трость с набалдашником из слоновой кости — здесь. Разве пожилой человек, который хромает на правую ногу, ушел бы зимой на улицу без трости?

Девушка растерянно покачала головой.

— Идемте дальше, — глаза сыщика азартно блеснули. Он подошел к стене, на которой висели старинные часы с кукушкой. — Вы говорили, ваш дед — гениальный мастер. Гении ничего не делают просто так. Посмотрите на эти часы.

Кукушка, маленькая деревянная птичка, застряла снаружи, словно механизм сломался. Но в её крошечном клюве была зажата свернутая в трубочку бумажка. Арсеньев аккуратно извлек её и развернул. На клочке бумаги убористым почерком часовщика было написано:

«Истинное золото не блестит. Оно бьется в груди. Птица полетела в самое теплое гнездо».

— Илья Ростиславович, я ничего не понимаю... — прошептала Анна.

— А я, кажется, понял всё, — широко улыбнулся сыщик, пряча записку в карман. — Вольдемар действительно приходил сюда вчера вечером. И пуговицу потерял он, когда в ярости тряс дедушку за грудки, требуя соловья. Но Карл Густавович оказался хитрее. Услышав, как непутевый внук ломится в парадную дверь, старый часовщик быстро открыл сейф, забрал птицу, накинул шубу, но в спешке забыл трость. Он сбежал через черный ход во двор!

— Но куда он мог пойти ночью, в метель?!

— Вчитайтесь в записку, Анна, — мягко сказал Арсеньев. — «Самое теплое гнездо», где бьется «золотое сердце». Ваш дед не пошел в полицию — Вольдемар всё-таки родня, старик не хотел позора для семьи. Карл Густавович пошел туда, где алчный Вольдемар никогда не стал бы его искать. Туда, где живут бедно, но честно. Где живет человек, чье сердце достаточно чистое, чтобы механический соловей запел. Скажите, Аннушка, где снимает комнату ваш жених Митя?

Лицо девушки озарилось счастливой догадкой.

— На Васильевском острове! В мансарде под самой крышей!

— Едем! — скомандовал сыщик.

Ветер завывал над крышами Васильевского острова, бросая пригоршни снега в маленькое чердачное оконце. Арсеньев и Анна поднялись по крутой деревянной лестнице и постучали в ветхую дверь.

Послышались быстрые шаги, звякнул засов. Дверь открыл взъерошенный, бедно одетый, но очень светлолицый юноша.

— Анечка?! — ахнул он.

А из глубины крошечной, отапливаемой маленькой печуркой комнатки раздался знакомый скрипучий голос:

— Ну вот, Митя, я же говорил, что моя внучка умница, и быстро разгадает мою загадку!

Анна с плачем бросилась в комнату. В старом кресле, укутанный в плед, сидел Карл Густавович, живой и совершенно невредимый. В руках он держал чашку с горячим сбитнем.

— Дедушка! Мы так испугались! — девушка обнимала старика, не сдерживая слез радости.

— Прости, моя птичка, — виновато улыбнулся часовщик, поглаживая внучку по волосам. — Этот болван Вольдемар явился вчера пьяным, с какими-то подозрительными людьми. Хотел забрать мой подарок. Пришлось спешно ретироваться через окно во двор. А чтобы вы не волновались, я оставил подсказку в кукушке.

— Подсказку нашел господин Арсеньев, — Анна с благодарностью посмотрела на сыщика, который скромно стоял у двери, отряхивая снег с цилиндра.

— Честь и хвала вашему уму, сударь, — Карл Густавович уважительно кивнул Арсеньеву. — Митя всю ночь поил меня чаем с малиной. У этого юноши нет за душой ни гроша, но он богаче всех царей мира. Смотрите.

Старик указал на шаткий деревянный стол. Там, среди медицинских учебников и конспектов, стояло чудо ювелирного искусства — золотой механический соловей. Его перья были инкрустированы крошечными сапфирами, которые ловили свет свечи.

Карл Густавович достал маленький золотой ключик и вставил его в спинку птицы. Раздался тихий щелчок пружины.

Арсеньев, который за свою жизнь повидал немало удивительного, затаил дыхание. Соловей встрепенулся. Он повернул изящную золотую головку, открыл клюв, и крошечную мансарду наполнила невероятная, неземная трель. Мелодия была такой чистой, хрустальной и теплой, что казалось, будто за окном исчезла зима, и распустились весенние сады.

Птица пела. Городская легенда оказалась правдой — механическое сердце откликнулось на чистоту душ тех, кто находился в этой комнате.