Kitabı oxu: «Александр II Освободитель. От России крепостной к революционной»

Name: Александр II Освободитель. От России крепостной к революционной
Author: Валерий Шамбаров
ISBN: 978-5-00222-642-9

Валерий Шамбаров

Şrift:

Пролог

Видение Валаамского старца иеромонаха о. Иоиля, почившего в 1937 г. на Порфирьевском острове. Случилось за семь дней до войны с Японией в 1904 г., впервые записано 2 января 1905 г., переписано 30 января 1917 г.

«…Еще ниже стоявшего собора святителей я увидел множество народа, как на некоем поле, а впереди их стоят три мужа в царских одеяниях, и вот мы подошли близко к ним. Один из них спрашивает меня:

– Видал ли ты меня когда?

– Нет, – сказал я ему.

Потом я спросил Юношу:

– Кто сей будет?

– Это именуемый Царь-Освободитель, – Император Александр II – Царь Мученик. Когда он предстал Господу Богу, Господь сказал ему: “Никто любви больше не имать, как тот, кто положит душу свою, за други своя”. А он это соблюл и за сие даде ему Господь царское достоинство и царское одеяние.

На нём мантия царская, жезл золотой, и корона чудная на главе его. Рядом с ним стоит другой муж, и тоже в царском одеянии, его назвал благоверным князем Александром Невским… Третий стоит юноша, также в царском одеянии, но у него нет короны на голове… Я спросил:

– Кто этот юноша?

– Это – Димитрий-царевич, который имел законное право на царский престол, но, будучи юн, он никогда не помышлял быть Царем, и он потерпел насильственную смерть, но Господь не лишил его царского достоинства…

…Когда я выслушал все это от Юноши, то до пояса поклонился Царям и прочим стоящим. Но диво! Они тоже ответили мне все поясным поклоном. Потом Император Александр II говорит:

– Скажи людям моим, которые за меня молятся Богу, что вельми приятна мне их молитва, и я знаю это, что во многих семьях меня чтут как родного отца. Но видишь, я отсюда не нуждаюсь в их молитвах, любовь же их весьма любезно приемлется Господом Богом, и я молюсь о них и впредь молиться буду…»

Глава 1. Продолжатель династии

Москва в 1818 г.

После нашествия Наполеона миновало 5 лет, а в Москве еще всюду торчали обгоревшие остовы зданий. Наспех сколоченные деревянные домишки соседствовали с закопченными руинами, с заросшими бурьяном пустырями. И у правительства с финансами было худо, чтобы помочь Первопрестольной. В сентябре 1817 г. Александр I командировал туда младшего брата Николая.

Как раз перед этим он обвенчался с прусской принцессой Шарлоттой, ставшей в православии Александрой Федоровной, был назначен главным инспектором Корпуса инженеров и командиром Лейб-гвардии саперного батальона. И первым важным заданием стало восстановление Москвы. Николай Павлович отправился туда с молодой супругой, командировка совместилась у них со свадебным путешествием. С ними поехала царская мать, вдовствующая императрица Мария Федоровна. Она властно считала себя главой рода, сразу взяла их семью под опеку.

Добавились челядь, приближенные, вроде поэта Жуковского, любимого чтеца Марии Федоровны, назначенного обучать Александру Федоровну русскому языку. Обосновались с Кремле, в наименее пострадавшем Чудовом монастыре. Для Николая с матерью и женой оборудовали дом недавно умершего митрополита Платона. Новый инспектор инженерных войск централизовал усилия с городскими, церковными властями, распределил воинские команды на разбор завалов, ремонт аварийных сооружений. Дело пошло… А Мария Федоровна занялась налаживанием учебных заведений, Московского сиротского дома.

Даже само появление в Кремле «малого двора» воодушевило москвичей. Как бы одухотворило растоптанное сердце Земли Русской. Люди оценили: с ними царский брат, царская мать. Энергичный и подтянутый Николай проносился по улицам на коне. Появлялся у разных объектов, советовался с инженерами, отдавал распоряжения своим саперам. А в свободное время гулял с супругой, их постоянно видели на церковных службах. Они любили друг друга, были счастливы, и их молодая энергия как будто передавалась окружающим. В уцелевших и отремонтированных домах и усадьбах после долгого перерыва зазвучала музыка. Возобновлялись званые вечера, балы. А потом разглядели и то, что Александра Федоровна уже непраздна…

Облик города постепенно улучшался. А весна 1818 г. выдалась ранняя, теплая. Бурно распускались листья деревьев, кустов, закрывая свежей зеленью язвы пожарищ. 14 апреля, на Пасху Христову, толпы людей в лучших нарядах собрались погулять по Кремлю. Радовались, что он уже расчищен, можно вот так пройтись, «похристосоваться» со знакомыми. А через два дня, на Светлой неделе, подали вдруг голос колокола Ивана Великого, их подхватывали в других уцелевших храмах. Александра Федоровна разрешилась от бремени.

Роды были тяжелыми, и Николай дал обет построить придел в Новом Иерусалиме. Когда все завершилось, целовал жену и плакал с ней, благодарили Бога – еще не зная, какого пола ребенок. Вошла императрица-мать, объявила: «Это сын». Наследником Александра I числился брат Константин, Николай был лишь третьим. Но оба старших брата были бездетными, и продолжение мужской линии Романовых в любом случае было важным, в Москве прогремел 201 орудийный выстрел в честь младенца.

Крестили его 29 апреля в монастырской церкви Чуда Михаила Архангела. Храм-то был не простой. В нем еще Иван Грозный в 1557 г. крестил сына Федора, будущего царя. И в 1629 г. патриарх Филарет крестил своего внука, будущего царя Алексея Михайловича. А в 1672 г. и Алексей Михайлович крестил тут сына Петра!.. Мальчика нарекли Александром. Правда, до праздников св. Александра Невского было далеко, но распоряжалась бабушка, и малыш стал Александром в честь царственного дяди. Бабушка-то однозначно считала: он и продолжит династию. После крещения сама возложила на младенца знаки ордена С в. Андрея Первозванного, как полагалось великим князьям с рождения. А потом повторила символический жест родителей Петра I – положила ребенка на раку с мощами св. митрополита Алексия, передавая под его покровительство.

Отгремел салют и в Петербурге, звонили колокола по всей России. Александра I известие догнало на дороге из Варшавы в Одессу, и он с ходу назначил новорожденного шефом лейб-гусарского полка. В июне, когда ребенок и его мать окрепли, он отозвал брата из Москвы. А малыша бабушка забрала к себе. Сама подбирала нянек, докторов. Свой обет Николай Павлович исполнил. В Новом Иерусалиме построил в храме придел в честь св. Александра Невского. Архиепископу Московскому Августину (Виноградскому) он писал: «Изъявление благодарности не нужно Тому, Кто читает в глубине души, но оно необходимо душе благодарной… Пускай перед алтарем, воздвигнутым благодарностью отца, приносятся молитвы и о матери, и о сыне… на службу Государю, на честь и пользу Отечеству» [1].

Но рождение Александра сказалось и на судьбе его родителей. У великого князя Константина Павловича семья совсем развалилась. Его жена, принцесса Анна Кобургская, уехала на родину и возвращаться к мужу не желала. Он тоже мечтал о разводе. Жил в Варшаве и хотел жениться на полячке Грудзинской. Летом 1819 г. Николай Павлович, уже командовавший гвардейской бригадой, участвовал в маневрах в Красном Селе. Император похвалил его войска и заехал к нему в гости. Сынишке исполнился годик, и Александра Федоровна снова ходила непраздной. Царь разговорился, что рад видеть их счастье. Винил себя в грехах молодости, из-за чего остался бездетным, как и Константин.

Потом вдруг повернул тему, что пост государя очень тяжелый, требует чрезвычайного напряжения, а его силы слабеют. Поэтому он принял решение: когда почувствует, что больше не может исполнять свой долг, отречься от власти. Сообщил, что Константин об этом знает, однако наследовать престол категорически не хочет. Но оба они видят знаки Божьей благодати в семье Николая, где род продолжается. Поэтому Николай должен знать заранее – взойти на трон предстоит ему. Брат императора и его жена были «поражены как громом». А Александр успокаивал: это произойдет не скоро. Может, лет через 10 [2].

Что ж, состояние Николая Павловича и его супруги, близкое к шоку, понять было можно. Бремя власти сулило колоссальную тяжесть: моральную, физическую, духовную. Проблемы наслаивались, переплетались между собой еще с прошлого века. Екатерина Великая вывела державу на новую высоту. Отвоевала выход к Черному морю. Завершила многовековой спор с Польшей – добила и разделила ее с Пруссией и Австрией. Но при этом нарастал гнет на крестьян, обострилось соперничество с Западом, а русское дворянство тот же Запад заражал идеями масонского «просвещения», расшатывая устои Самодержавия и Православия.

Павел I с его обостренным чувством справедливости старался улучшить положение простого народа, ограничил крепостное право. Прижал разболтавшихся дворян, нажив в их лице множество врагов. Он сумел осознать и то, что врагом России является не только ее извечная противница Франция, подстрекавшая против нее турок, поляков, шведов. Ненавистником нашей страны стала и «союзная» Англия – к концу XVIII в. она превратилась в величайшую (и по площади, и по населению) империю земного шара, нацеливалась на мировое лидерство и в России видела конкурента. Когда британцы подло захватили одну из лучших морских баз Средиземного моря, Мальту, уже юридически принадлежавшую царю, чуть не дошло до войны. Павел арестовал 300 английских судов и активы их компаний в России, разорвал торговые и дипломатические отношения.

Но Лондон уже научился делать бизнес на заговорах и революциях, это получалось выгоднее, чем воевать. Он был и центром мирового масонства, а «вольные каменщики» становились отличным инструментом политических игр. В ночь на 12 марта 1801 г. Павел был убит. Заговор организовал британский посол Чарльз Уитворт, злоумышленники собирались у его любовницы Ольги Жеребцовой. Вокруг наследника Александра у либералов и масонов, разочаровавшихся в Павле, было «все схвачено». Обманами его тоже вовлекли в заговор, уверив, будто отца лишь заставят отречься. А после убийства он, ошалевший и испуганный, объявил: «Батюшка скончался апоплексическим ударом…» Тем самым покрыл страшное злодеяние – и на себя принял ответственность за него.

Исполнители для себя не выиграли ничегошеньки. Наоборот, сломали карьеры, доживали век по негласным ссылкам в поместьях. Но и заказчиков угадать было не трудно. Александр, едва взойдя на престол, сразу же заключил дружественную конвенцию с Англией. Отказался от любых претензий, в том числе и от Мальты. Снял арест с судов и активов англичан, открыл им свободную торговлю, и они завалили Россию импортом.

А главными советниками Александра стали «молодые друзья», которые опекали его и раньше: Строганов, Кочубей, Чарторыйский, Новосильцев, Голицын. К ним добавился талантливый администратор Сперанский – ученик радикального масонского эмиссара Брюкнера. Они предложили создать «негласный комитет» в собственном составе, вырабатывать реформы государства. Вскоре его преобразовали уже в официальный орган, Государственный совет. Ему дали не законодательные, а законосовещательные права, и он был назначаемым, а не выборным. Но все равно это была первая, еще предварительная ступенечка к ограничению Самодержавия.

Александр помиловал 156 заключенных, осужденных при его отце за политические и уголовные преступления. Возвратил на службу 12 тыс. уволенных за злоупотребления и иные неблаговидные дела. Снял запрет на ввоз в Россию иностранной литературы. Восстановил в полной мере дворянские «свободы». Ложи «вольных каменщиков» стали действовать почти открыто. Широко пропагандировалось «просвещение» для достижения «золотого века» высокой культуры, благоденствия. Хотя этот термин был очень неоднозначным. В прямом смысле – развитие науки, образования. Однако человеческому разуму отдавался приоритет над традиционными устоями религии и морали. В рамках «просвещения» создавались учебные заведения по западным образцам, получали значительную автономию, становились «школами демократии».

Реформы Александра нацеливались и на ликвидацию крепостного права. Но ведь вся государственная система опиралась на дворянство, да и сами реформаторы жили трудом крестьян. Поэтому царю пришлось ограничиться лишь указом о вольных хлебопашцах в 1803 г. Помещики могли добровольно освобождать крепостных на тех или иных условиях. А Сперанский стал любимцем государя, получил пост канцлера. По поручению Александра он разработал «Введение к уложению государственных законов» – по сути, проект превращения страны в конституционную монархию. Государственный совет получал законодательную власть, образовывались выборная Государственная дума, органы самоуправления в волостях, округах и губерниях.

Но развивать такие проекты помешала обстановка. В Закавказье началась затяжная война с Персией. Добавилась еще одна, с Турцией. Александр возобновил союзы с Англией, Австрией, Пруссией, вступил в борьбу с Наполеоном. В перерывах между войнами против французов в очередной раз померились силами со Швецией, отобрав у нее Финляндию… Эти грозные события выдвигали других людей, совсем не либералов. Опорой царя стал Аракчеев, вокруг него формировалась патриотическая партия. Подобный кружок возник и у сестры царя Елены Павловны. А реформы Сперанского и его проекты вызвали массовое недовольство чиновников, дворян. В 1812 г., перед решающей схваткой с Наполеоном, государю под общим давлением пришлось отправить Сперанского в отставку, сослать в Пермь.

Однако и плоды царствования оказывались не сладкими. Тяжелые войны, разгром под Аустерлицем. Вынужденный Тильзитский мир с Бонапартом. Нашествие «двунадесяти языков», горящий Смоленск, жертвы Бородино, сожженная Москва… Для Александра эти потрясения были и личными. Он помнил, как унаследовал трон, видел в бедствиях наказания от Господа. И для себя, и для России за страшный грех царя. Этот вывод подтверждала и его семейная жизнь, бездетность. Государь всей душой обратился к религии, к покаянию. Но… и на этом пути попал в ловушку. Рядом с ним очутился обер-прокурор Синода Александр Голицын, масон и гомосексуалист. Привлек оккультиста Кошелева. Они увлекли царя в туманный мистицизм, в совместные чтения и толкования Библии.

Голицын стал министром духовных дел и народного просвещения. Под его эгидой возникли мистическое общество «Новый Израиль», Библейское общество – занявшееся вроде бы благим делом, переводами Священного Писания с церковнославянского на русский язык. Но под флагом этого общества в Россию хлынули сектанты всех мастей. Голицын с Кошелевым через царя обеспечили им защиту, и ему самому подсунули «пророчицу» Криденер. В Петербурге открыто орудовали секты вплоть до скопцов. А священники, желавшие выслужиться, подстраивались к Голицыну и его окружению. Поборники ортодоксального Православия не осмеливались выступить против новшеств или попадали в опалу.

Между тем разгром Наполеона поднял престиж России на небывалую высоту, вся Европа славила русских освободителей. Окрылился и Александр, вознесенный в лидеры мировой политики. Заседал на международных конгрессах. Свой высочайший авторитет он решил использовать, чтобы обезопасить мир от будущих потрясений. Впервые в истории предложил создать систему общеевропейской безопасности, Священный союз, который и будет поддерживать мир и порядок. Заключил его с Австрией, Пруссией, присоединялись другие державы.

Авторитет победителя царь хотел использовать и внутри страны, все-таки осуществить прежние замыслы реформ. Возвратил из ссылки и снова возвысил Сперанского. Для отмены крепостного права Александр и его советники выбрали в качестве эксперимента три губернии Прибалтики: Эстлянскую, Лифляндскую и Курляндскую. Здешние дворяне были немцами. Им было проще ориентироваться на аналогичные реформы, проведенные по приказам Наполеона в Германии.

Вопрос обсудили губернские ландтаги (дворянские собрания, но в Прибалтике они сохранили и функции местного самоуправления) и просто скопировали германскую модель: в 1816–1819 гг. освободили крестьян лично, оставив всю землю помещикам – бывшие крепостные должны были арендовать ее. Теоретически могли и купить, если вдруг денег наберут. Но помещик больше не нес за них никакой ответственности, не должен был помогать при неурожаях, платить за них подати, перекладываемые на самих крестьян. Положение их отнюдь не улучшилось, а ухудшилось.

В российских губерниях царь в это же время начал другой эксперимент. В обстановке полнейшего расстройства финансов задумал удешевить армию и одновременно обеспечить обученный резерв – его так не хватало в 1812 г. Александр решил перевести войска на поселения. Они будут сами обрабатывать землю, обеспечивать себя продовольствием, фуражом. А нестроевые крестьяне будут учиться воинскому мастерству. Царь обратился к опыту англичан, создававших военные поселения в колониях для туземных войск. Перенял и модели австрийских поселений для сербов и хорват, охранявших границы. В 1817 г. для этого выделили районы в Новгородской, Могилевской, Витебской, Харьковской, Херсонской, Екатеринославской губерниях. Включали в них войска, расквартированные в здешних местах, а крестьян приписывали к полкам.

Но реанимировались и проекты глобальных реформ. В завоеванной Финляндии Александр сохранил шведскую конституцию и сейм – парламент. А по итогам Наполеоновских войн Россия присоединила часть Польши, и государь сконструировал Царство Польское. Оно стало любимым детищем Александра. Польским царем считался он сам, наместником назначил польского генерала Зайончека и дал полякам полную автономию. Свои суды, полицию, деньги, свою армию, созданную за счет России. Главнокомандующим стал великий князь Константин, но почти все офицеры недавно сражались против русских. Польские производители и купцы получили в России огромные льготы.

Секрет такой любви Александра к Польше заключался в том, что государь видел в ней трамплин для дальнейших либеральных реформ. Даровал ей конституцию со свободами печати, личности, двухпалатным парламентом – сеймом. И как раз перед рождением маленького племянника, в марте 1818 г., Александр приехал в Варшаву на открытие первого сейма. Обратился к депутатам: «Вы мне подали средство подать моему отечеству то, что я уже с давних пор ему преуготовил и чем оно воспользуется, когда начала столь важного дела достигнут надлежащей зрелости» [3, с. 35]. То есть, по опыту Польши он намеревался распространить конституционные свободы на всю Россию.

Проекты ликвидации крепостного права прорабатывались в канцелярии Аракчеева и министром финансов Гурьевым. А в Варшаве, в канцелярии наместника, в строжайшей секретности готовился проект Конституционной хартии Российской империи [3, с. 33–36]. Хотя какая там секретность, если сам Александр озвучил ее с трибун сейма! Все это обрастало слухами, вызывало брожение. Разговоры об освобождении крестьян вызывали у помещиков «припадки страха и уныния» – под угрозой оказался весь их привычный уклад жизни, а что из этого выйдет?

Известия о конституции, казалось бы, не касались ничьего личного благосостояния и у «просвещенной» публики вызывали восторги, кружили головы. Но трезво мыслящие деятели осознавали, что в данном случае речь идет о вещах куда более важных, чем даже крестьянский вопрос, – о фундаментальных устоях державы. Генерал Закревский писал: «Речь государя, на съезде говоренная, прекрасная, но последствия для России могут быть ужаснейшие». Даже масон Карамзин отмечал, что «варшавские речи сильно отозвались в молодых сердцах, спят и видят конституцию; судят, рядят. И смешно, и жалко» [3, с. 35–36]. Вот в такой атмосфере потенциальных «перестроек» пришел в мир будущий император Александр II.

Глава 2. Наследник престола

Восстание декабристов

Когда Саше исполнилось 6 лет, воспитание от бабушкиных нянек и бонн полагалось передать мужчине. Его подбирал сам император и, к удивлению столичного света, назначил никому не известного полковника Карла Мердера. Но государь знал, что делал. Отважный гусар, отличившийся в боях, по состоянию здоровья перешел в кадетский корпус, потом в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. Александр I и Николай Павлович подметили его отношение к детям, он был прирожденным педагогом.

Мердер воспринял назначение с высочайшей ответственностью, как главное дело своей жизни [4, с. 67]. С мальчиком он взялся играть, обучать верховой езде, простейшим приемам – чтобы Саша мог в мундирчике красоваться на парадах, кричать команды своему гвардейскому гусарскому полку. Но добряк-офицер считал куда более важным воспитать человеческие качества мальчика. Писал в дневнике: «Буду считать себя несчастным, если не достигну того, что он будет считать единственным наслаждением – помогать несчастным» [3, с. 39].

Однако за пределами семейного мирка накалялись страсти. Преобразования царя оборачивались совсем не теми плодами, какие ему виделись. Создание военных поселений крестьяне воспринимали как худшее из наказаний. Были бунты. Самый крупный, в Чугуеве, пришлось подавлять войсками, 40 зачинщиков гоняли сквозь строй, 25 умерли. Но и там, где новшество внедрялось без эксцессов, было неладно. Отличные солдаты и крестьяне в военных поселениях превращались в плохих крестьян и никудышних солдат. Хозяйства разваливались, поддерживались только крупными дотациями. Росло дезертирство. Но и в Прибалтике были бунты освобожденных крестьян, ставших безземельными батраками. Многие уходили в русские губернии, где никакой «свободы» не было. Эстонцы и латыши даже меняли вероисповедание в надежде, что «русский православный царь не оставит их в беде».

Успехи Александра I на международной арене стали эфемерными. Партнеры по Священному союзу считали его чисто формальным. Зато выход России на уровень одного из лидеров, ее возросшее внешнеполитическое влияние никак не устраивали Англию. Лондонская дипломатия вовлекла в антироссийские происки Австрию, побежденную Францию. Генерал Вильсон, в 1812 г. служивший британским представителем при царской армии, в 1817 г. опубликовал на родине пропагандистские фейки, будто Россия строит тайные планы захватить Константинополь, угрожает владениям англичан в Индии – именно тогда родился термин «Большая игра».

Британцы взяли под покровительство Турцию, в Персии появились их советники, обучая и вооружая шахскую армию, науськивая на Россию. Англия поставила задачу вообще вытеснить русских с Кавказа, через турок накачивала оружием немирных горцев, разжигая войну. Британская и французская пресса раздула шумиху о «русских зверствах на Кавказе» (хотя сами англичане и французы действовали в колониях куда более жестоко).

Лондон в данное время вовсю использовал и свои методики экспорта революций. Они даже получили в Англии официальный статус, назывались политикой «поддержки за границей либеральных течений». С их помощью британцы обвалили давнюю соперницу, Испанскую империю. Ее американские владения взорвались вдруг цепной реакцией революций (советником Боливара был уже упоминавшийся генерал Вильсон). А подавить мятежи не позволила революция в самой Испании. Она скатилась на уровень второсортной державы. Ее процветавшие американские провинции разделились, передрались и совершенно разорились, попав в полную экономическую (и политическую) зависимость от Англии.

Лондон стал покровителем и для итальянских революционеров, предоставлял им убежище. Из масонских структур формировались отряды карбонариев, в 1820 г. подняли сразу два восстания. На севере, в Сардинском королевстве, и на юге, в королевстве Обеих Сицилий. Их подавили, на помощь монархам прислала войска Австрия. Но тем самым итальянцев ссорили с австрийцами. Народ стал воспринимать их как оккупантов. А Англия выступала поборницей итальянских «свобод».

Было бы просто парадоксально, если бы аналогичные технологии британцы не использовали против соперницы – России. А дух либеральных реформ Александра создал для этого подходящую почву. В нашей стране плодились тайные организации с масонской подкладкой: «Орден русских рыцарей», «Священная артель», «Семеновская артель», кружок Раевского. В 1816 г. они объединились в «Союз спасения», целившийся установить конституционную монархию. Самые горячие доказывали, что царя вообще необходимо убить.

Из-за этого переругались, постановили распустить «Союз спасения», но при этом активисты отмежевались от нерешительных, создали «Военное общество», в 1818 г. преобразованное в «Союз благоденствия». Для маскировки он провозглашал «помощь правительству» в делах «просвещения», но целью видел установление республики.

В 1820 г. вдруг взбунтовался Семеновский полк. Причиной стала чрезмерная строгость нового командира Шварца. Но вызвана она была тем, что либеральные офицеры, разболтавшись сами, совершенно распустили солдат. И даже во время стихийного бунта часть офицеров уклонилась от исполнения своего долга. Были отмечены брожение и волнения в других гвардейских частях, кто-то попытался распространять прокламации.

Царь соотнес мятеж с другими событиями того же самого 1820 г. – революциями в Испании, Италии. Расследование вспугнуло заговорщиков. Они быстренько «самораспустили» «Союз благоденствия», затаились и создали два новых общества, «Северное» и «Южное». О них все равно узнали. Доклады царю представили Аракчеев, командир гвардейского корпуса Васильчиков и его начальник штаба Бенкендорф. Но Александр, ознакомившись, сказал, что он сам «поощрял эти мечты и эти заблуждения». Вздохнул: «Не мне подобает быть строгим». Он не считал себя вправе карать других за то, в чем был грешен сам.

Однако добавилась и международная провокация. В Греции национально-освободительная борьба назревала давно. Но западные режиссеры продумали операцию хитро. Масонская революционная организация «Филики Этерия» («Дружеское общество») базировалась в России. В 1821 г. генерал Ипсиланти с отрядом греков, состоявших на русской службе, перешел границу Османской империи и призвал к восстанию. До Греции отряд не добрался, почти все погибли. Но турки разъярились, принялись мстить православным, в Константинополе повесили патриарха и троих митрополитов. После этого восстание действительно разгорелось. Царь прервал с Турцией дипломатические отношения, намеревался помочь грекам.

И тут-то завопила европейская пресса – восстание устроили русские, чтобы захватить Константинополь. Александра I Англия и Франция ткнули носом в его же собственные принципы Священного Союза: греки выступили против своего законного монарха. Значит, это революция. При таком раскладе государя убедили, что вмешиваться нельзя. Но финансировать восстание стали Англия и Франция, раскрутили симпатии к грекам, слали деньги, оружие, добровольцев. А попутно подрывали на Балканах российское влияние и внедряли собственное. Внушали грекам, сербам, болгарам, валахам: царь предает православных на расправу султану, ваши настоящие друзья – в Лондоне и Париже.

Для Александра этот международный скандал стал еще одним сигналом опасности либерального курса. В 1822 г. он издал указ о запрете любых тайных организаций, в том числе масонских лож. Да, императору многое приходилось переосмысливать. Этим пользовалась партия Аракчеева, защищая Церковь. Удалось разгромить столичные секты скопцов, убрать от двора «пророчицу» Криденер, Кошелева. Царя и его супругу свели с ярким подвижником архимандритом Фотием (Спасским), открывшим им глаза, что Православие в серьезной опасности и разрушение веры напрямую связано с усилиями по разрушению монархии.

Обнаглевшие религиозные реформаторы и сами подставились. В 1823 г. один из директоров Библейского общества Госснер выпустил книгу откровенно еретического содержания, хаявшую Православие. После экспертизы автора выслали из России, всех причастных к изданию отдали под суд, Голицын слетел с должности Министра духовных дел и народного просвещения. Деятельность Библейского общества была приостановлена. Но для царя его переосмысления оборачивались очередными душевными травмами. Его благие инициативы приносили совсем не благие результаты. Он с юных лет горел либеральными идеями – а на этих же идеях плодились смутьяны. Он считал великим достижением «сближение христиан» разных конфессий. Но и это получалось совсем не добрым, не богоугодным! Значит, Господь все-таки не благословляет его царствование, вылившееся в череду ошибок?

Александр надломился. Задумывался об отречении. Весной 1825 г. в порыве чувств сказал об этом гостю и другу, принцу Оранскому. Тот был в шоке, но переубедить государя не смог [2, с. 81–82]. А Россия уже находилась на пороховой бочке, зрело сразу несколько заговоров! «Северное общество», «Южное общество», «Практический союз», «Тайное общество грузинских дворян», в Польше «Практическое общество» контролировало значительную часть польской армии, вело активную работу и среди русских офицеров, организовав «Общество соединенных славян», примкнувшее к «Южному обществу».

Декабристов нередко представляют благородными патриотами-идеалистами, мечтавшими о «передовой» России по западным образцам. Факты показывают обратное. Они были такими же, как все последующие революционеры. Коварными, лживыми, циничными. Главным было захватить власть. А программные документы являлись пустыми декларациями, помогающими вербовать соучастников. Нижних чинов вообще не считали за полноценных людей, вовлекали откровенной ложью. Пестель слыл в армии одним из самых жестоких офицеров, запарывал солдат и считал: они должны безоговорочно идти за командиром. Что касается конституции, то в окружении Александра ее проекты обсуждали до 1820 г. Но от будущих мятежников ни одного предложения не подавалось. И ни один из них, ратуя за отмену крепостного права, не воспользовался указом 1803 г. о вольных хлебопашцах, не освободил собственных крестьян [6].

Если разобрать «патриотизм» заговорщиков, то они были связаны с «Тайным обществом грузинских дворян», ставившим целью отделить Грузию от России и передать Персии. Пестель лично вел переговоры с представителем польского «Патриотического общества» князем Яблоновским. Условились действовать совместно, и полякам были обещаны независимость, возвращение Литвы, Белоруссии, не только Правобережной, а даже Левобережной Украины, отошедшей к России во времена Богдана Хмельницкого [7]! «Северное» и «Южное общества» планировали после победы сдачу позиций на Балтике с переносом столицы в Нижний Новгород. Предполагалось и расчленение России, превращение в конфедерацию самоуправляемых областей.

Угроза усугублялась тем, что либеральными веяниями была заражена значительная часть высокопоставленных военных и членов правительства. У революционеров имелись сильные покровители. Так, лидера «Северного общества» Рылеева опекали адмирал Мордвинов – член Государственного совета и поклонник Англии, приближенный царя Сперанский, устроили Рылеева начальником канцелярии Российско-американской компании, превратившейся в гнездо революционеров [8]. Впрочем, и представления о декабристах как о сугубо внутреннем явлении – не более чем легенда. Позже на следствии прозвучали показания об их контактах с эмиссарами ордена иллюминатов, было доказано взаимодействие с поляками, через которых поддерживались связи с радикальными масонскими структурами Запада [9].

Англичане с их интересом к Кавказу использовали грузинских сепаратистов – их лидер, царевич Александр, жил в Персии, собирал отряды из эмигрантов, и в рейдах на российскую территорию его сопровождал британский офицер-советник Уильям Монтейт, оставивший записки об этих вылазках. А заговор самих декабристов курировал британский посол Чарльз Стрэтфорд Каннинг [10], двоюродный брат премьер-министра Джорджа Каннинга, член королевского Тайного совета и правая рука лорда Палмерстона, главного русофоба в британской верхушке и одного из главных режиссеров политики «поддержки за границей либеральных течений», т. е. экспорта революций.

Каннинг не был в России постоянным послом. В 1824 г. он прибыл в ранге посла на переговоры о разграничении владений в Америке – между Российско-американской компанией, английской компанией Гудзонова залива, действовавшей в Канаде, и Соединенными Штатами. Причем США с русскими очень быстро подписали договор, а Каннинг задержался. Переговоры велись в управлении Российско-американской компании, где канцелярию возглавлял Рылеев, с Каннингом он общался постоянно. Здесь нередко собирались и другие члены «Северного общества». В феврале 1825 г. договор наконец-то подписали, и Каннинг отправился в Лондон. Но поехал кружным путем, через Варшаву. Туда к нему специально приезжал делегат от «Южного общества» Княжевич [9]. Очевидно, посол пообщался и с польскими заговорщиками.

В результате российские революционеры и поляки согласовали план совместного восстания с убийством царя. Оно было назначено на 12 марта 1826 г., в 25-ю годовщину восшествия Александра I на престол. План был продуман очень коварно и квалифицированно! Празднества, парады с перемещениями войск. Но это был юбилей не только царствования, а еще и убийства Павла I! Напомним, организованного англичанами. Делалась ставка на психологический фактор! В юбилей, принимая поздравления, государь будет особенно остро вспоминать 12 марта 1801 г. Решится ли он в такой момент сопротивляться мятежу? Скорее, падет духом. Воспримет как закономерное воздаяние…

Но вмешался Сам Господь. По официальной версии, царь поехал с больной женой отдохнуть в Таганрог, внезапно расхворался и 19 ноября 1825 г. скончался. Хотя есть и неофициальная версия – она подкрепляется многими фактами, ее подтверждал святой провидец старец Николай (Гурьянов). Александру I поступили новые сведения, в полной мере раскрывавшие картину заговора, подтолкнув его решение оставить престол. Добавилась трагическая гибель фельдъегеря Маскова, внешне похожего на государя, – и император исчез, ушел на покаяние в облике смиренного старца Федора Кузьмича. Его приближенные, знавшие истину, сразу начали решительные действия, полетели приказы об арестах в «Южном обществе».

Однако наложилась и путаница с наследованием престола. Отречение Константина держалось в секрете, об этом знали единицы. Войска, чиновники стали приносить присягу ему – и первым Николай Павлович в надежде все-таки уклониться от короны. Далеко не сразу, 12 декабря, в Петербурге получили из Варшавы от Константина категорический отказ менять ранее принятое решение. И в этот же день из Таганрога начальник Главного штаба Дибич прислал ошеломляющий доклад о заговоре. Николаю Павловичу приходилось брать на себя власть – и одновременно спасать ее и Россию. Обнародование Манифестов Александра I о наследовании, нового императора о восшествии на престол и присягу ему назначили на 14 декабря.

Но заговорщики были и во дворце, в гвардейских караулах, отслеживали совещания, разговоры. Их предводители выбрали для восстания как раз день «переприсяги». Солдат обманывали, что Константин не отрекался, и узурпатор Николай арестовал его. Добавили ложь о завещании Александра I сократить срок службы солдат до 15 лет, повысить жалованье. Решили взбунтовать гвардию, вести к Сенату, сорвать его присягу и заставить утвердить конституцию, передать власть временному революционному правительству во главе с адмиралом Мордвиновым. А царскую семью арестовать или убить.

Утром 14 декабря сановники стали съезжаться в Зимний дворец. К центру города стекался народ. И вдруг посыпались известия о мятеже. Революционеры сумели ложью поднять часть лейб-гвардии Московского и Гренадерского полков, Гвардейский флотский экипаж, захватили Сенатскую площадь. Были беспорядки и волнения в других частях. Николай Павлович как был, в парадном мундире, ринулся руководить схваткой. Всех, кто при нем был, разослал собирать верные войска. А адъютанта Адлерберга отправил в Аничков дворец – там жила его собственная семья, она еще даже не переехала в Зимний. Аничков вообще не охранялся, там оставались семилетний Саша, его сестры Маша, Оля, полугодовалая Саша, они могли попасть в руки злодеев.

Николай Павлович говорил с массой людей, собравшейся на Дворцовой площади. Встретил первых пришедших к нему воинов – батальон преображенцев. А когда отдавал им команды, к Зимнему дворцу окольными улицами, со стороны Невы подкатила простая извозничья карета. Адлерберг и Мердер тайно, не привлекая внимание, привезли царских детей. Их старались не напугать, улыбались, как-то выкручиваясь на вопросы. А сами держали наготове пистолеты, готовые отдать жизни за них.

Однако и в Зимнем обстановка была взвинченная. Детишек как-то отвлекали, но разве они не могли не чувствовать, что взрослые находятся в страшном напряжении? Бледная мать истово молилась: «Услыши меня, Господи, в моей величайшей нужде…» И сына привлекала, вместе становились на колени [11]. Отец ушел куда-то, а со стороны Сенатской доносилась пальба. Мятежники лупили из ружей, когда показывались правительственные войска, по царю и его свите. Многие бунтующие солдаты были пьяны, их нестройное каре обрастало возбудившейся чернью. При попытках уговаривать их был смертельно ранен Милорадович, убит полковник Стюрлер. Хватало и других жертв.

А во дворце жили самыми противоречивыми слухами. Кто-то сеял панику, что «полки отпадают один за другим». Привезли вдруг распоряжение готовить эвакуацию. Потом отменили. Кидались к окнам, видя то промчавшуюся конницу, то ворвавшуюся во двор толпу солдат. Лишь позже узнали, что это и была реальная опасность: поручик Панов с несколькими ротами Гренадерского полка загорелся захватить дворец, взять в заложники царскую семью или перебить ее. Но буквально перед носом у них охранять Зимний пришел Лейб-гвардии Саперный батальон, лично преданный Николаю Павловичу. Наткнувшись на саперов, бунтовщики повернули прочь – и на них нарвался сам царь. Он как раз ехал ко дворцу, проверить, прибыла ли охрана. Спасли Господь и железное самообладание. На крики «мы за Константина!» Николай спокойно пожал плечами: «Когда так – то вот ваша дорога». Приказал сопровождающим, чтобы их пропустили на Сенатскую.

А короткий зимний день кончался, смеркалось. Революционеры после провала своих планов ждали темноты – растечься по городу, поднимать чернь, слать гонцов в военные поселения. Но гулко шарахнул выстрел орудия. Второй, третий, четвертый… Когда зависла тишина, во дворце появился Адлерберг с известием от царя: все кончено. Николая Павловича не было еще долго. Он распределял войска для патрулирования, оцеплений, поисков разбежавшихся смутьянов. Жена с сыном встретили его на дворцовой лестнице – и что-то в нем изменилось. В нем появилась и как бы сконцентрировалась – власть. Уходил муж и отец. А вернулся царь.

У Саши напряжение тоже сказалось, он расплакался. Отец пристыдил его и вывел во двор, к Саперному батальону. Сказал: «Я не нуждаюсь в защите, но его я вверяю вашей охране». Старые солдаты обнимали и целовали мальчика, кричали «ура». Потом был молебен – назначенный на 11 часов, начался в 19. Царская чета даже не успела переодеться, она в утреннем платье, он в измятом парадном мундире, не ел весь день. Но торжественно звучало многолетие «благочестивейшему императору Всероссийскому Николаю Павловичу». Рядом молились и дети. За впечатлениями тяжелого сумбурного дня Саша вряд ли прочувствовал, что его статус тоже повысился. Он стал наследником престола.

Глава 3. Становление цесаревича

Большой каскад фонтанов в Петергофе – его штурмовал юный наследник Александр с кадетами

«Южное общество» успели вовремя обезглавить, и революция тем выплеснулась лишь мятежом и пьяными погромами Черниговского полка, разбитого в единственном бою. Невзирая на тяжесть преступления, следствие было более чем мягким. Виновность высокопоставленных лиц, на которых имелись серьезные подозрения, – Сперанского, Мордвинова и др. – сочли недоказанной, они остались при своих чинах и должностях. Бунтовавших солдат отправили воевать на Кавказ. Из дворян-заговорщиков под следствие попали 579, но к суду привлекли лишь 287. И даже из них 149 отделались высылками и служебными взысканиями. Из 36 приговоренных к смертной казни царь помиловал 31. 120 человек были осуждены на различные сроки каторги и ссылки, 12 – к сдаче в солдаты.

Николай I проявил поразительное милосердие. Семьи осужденных получили государственную помощь, пенсии. Их детей принимали в учебные заведения на казенный счет. Для каторжников были созданы льготные условия, отдельно от уголовников, умеренная работа «3 часа утром и 2 часа пополудни», ко многим приехали жены с вереницами прислуги. Им устроили удобные домики, семейных поселили с женами. Регулярно привозили русские и иностранные газеты, журналы, во всех местах заключения были большие библиотеки. И сразу же декабристы начали писать царю слезливые прошения о помиловании!

По результатам следствия прокатились аресты и в Польше. Но… из-за ее автономии местных заговорщиков передали на суд польского сейма. Он не признал деятельность «Патриотического общества» государственной изменой, и всех освободили, они занялись подготовкой к новому восстанию. Но ведь и российская верхушка оставалась пронизанной западничеством, масонством, либерализмом. Хотя одни сторонники радикальных реформ после разгрома декабристов поджали хвосты, другие сами ужаснулись, осознав, что страна побывала на краю пропасти.

Масон Василий Жуковский писал собрату по «вольным каменщикам» Андрею Тургеневу: «Провидение сохранило Россию… Какой день был для нас 14-го числа! В этот день все было на краю погибели… Преступные злодеи, которые хотели с такой свирепостью зарезать Россию» [12]. Впрочем, он быстро отошел от пережитых страхов. В последующих письмах к друзьям перешел на намеки, сравнивая восстание с «грозой после зноя», которую давно ждали, потому что «поля были изнурены засухой». Теперь же надо «воспользоваться благотворением грозы, чтобы удобрить заброшенную ниву».

Но и Николай I анализировал случившееся, извлекая уроки. Своей железной волей он сумел жестко подчинить сотрудников самых различных политических пристрастий, не допуская шатаний и нацеливая их способности в русло государственной пользы. Министру внутренних дел предписал повторно взять от всех дворян и чиновников подписку о неучастии в тайных обществах. Те, кто состояли раньше, должны были сообщить название и цели организации. Признание освобождало от ответственности, сокрытие приравнивалось к государственному преступлению. Был введен (временно) очень строгий Цензурный устав. Царь запретил и сомнительные эксперименты по переводам Священного Писания.

Но он осознавал и реальные непорядки в России, на которых играли революционеры, и одной из главных причин видел несовершенное законодательство. Многие законы и указы устарели, противоречили друг другу, создавая почву для злоупотреблений. Император решил провести полную кодификацию права, создал для этого II Отделение Собственной Его Величества канцелярии, возглавил его ректор Петербургского университета Балугьянский, а основная работа была возложена на Сперанского.

Заговор выявил и слабость политического сыска. Им занималась Особая канцелярия при Министерстве внутренних дел. Царь преобразовал ее в III Отделение Собственной Его Величества канцелярии. Начальником поставил Бенкендорфа, учредив для него и новую должность шефа жандармов. В штат III Отделения сперва входило всего 16 офицеров и чиновников, а задачи перед ним ставились очень широкие. Политический сыск, секты, дела фальшивомонетчиков, цензура, надзор за теми или иными лицами, контрразведка.

Царь передал в ведение III Отделения и злоупотребления должностных лиц, факты жестокого обращения с крепостными, надзор за нравственностью молодежи, даже помощь бедным чиновникам и офицерам. Но и полномочия сотрудники Бенкендорфа получили очень большие. Любые начальники и ведомства должны были выполнять их требования. По сути, это был орган личного надзора государя. На вопрос Бенкендорфа об инструкциях Николай I дал ему платок: «Вот твоя инструкция, чем более утрешь им слез несчастных, тем лучше исполнишь свое назначение».

В августе 1826 г. весь двор, гвардия, цвет знати отправились на коронацию в Москву. Со времени рождения Саши следы бедствий залечились, Первопрестольная снова расцвела. Конечно же, наследнику запала в душу величественная церемония венчания отца на царство в Успенском соборе. Он и сам в гусарском мундирчике в чине корнета браво гарцевал на параде лейб-гвардии. Салюты, перезвон колоколов, вереница торжеств, приемов, обедов, балов, маскарадов.

Но Саше исполнилось 8 лет – следовало приниматься за учебу. У него появился еще один наставник – Василий Жуковский. По тем временам первый по рангу поэт России, да и к царской семье давно был близок. Хотя у него пошатнулось здоровье, он уехал лечиться за границу. Однако и там он стал готовиться к ответственной миссии. За основу взял модную систему швейцарского педагога Песталоцци, предполагавшую одновременное развитие всех задатков личности – интеллектуальных, физических, нравственных. Жуковский писал царю, что наследнику «нужно быть не ученым, а просвещенным. Просвещение должно ознакомить его со всем тем, что в его время необходимо для общего блага… Просвещение в истинном смысле есть многообъемлющее знание, соединенное с нравственностью» [3, с. 41]. Здесь мы видим как раз масонское понятие «просвещения» как пути к светлому будущему – а уж тем более через «просвещение» будущего государя.

Жуковский составил план обучения. С 8 до 13 лет – «приготовление к путешествию», освоение изначальной базы знаний. С 13 до 18 лет – само «путешествие» по миру наук. С 18 до 20 лет – «окончание путешествия» – закрепление полученных знаний, специальные дисциплины, необходимые для монарха. Николай I в целом одобрил программу. Внес лишь одну правку, потребовал выбросить изучение латыни и древнегреческого, которыми его самого замучили в детстве – в жизни это оказывалось абсолютно не нужным.

Хотя и со стороны Жуковского возникли неутыки с воззрениями царя. Узнав за границей об участии наследника в московском параде, он встревожился. Пытался действовать через императрицу, писал ей: «Эпизод этот совершенно лишний в прекрасной поэме, над которой мы трудимся… Эти воинственные игрушки не испортят ли в нем того, что должно быть первым его назначением? Должен ли он быть только воином, действовать в сжатом горизонте генерала? Когда же будут у нас законодатели? Когда же будут смотреть с уважением на истинные нужды народа, на законы, просвещение, нравственность?.. Страсть к военному делу стеснит его душу, он привыкнет видеть в народе только полк, а в отечестве – казарму» [4, с. 81]. Настаивал, что военные занятия должны стать второстепенными.

Но в данном отношении Николай I был тверд. Требовал, чтобы из наследника вышел «военный в душе» – такой же, как отец, «без чего он будет потерян в нашем веке». Ну а Жуковский не случайно был успешным царедворцем. Он мгновенно переориентировался, даже предложил создать Саше «потешный полк» из 100–200 юных дворян. Такую идею государь отверг. Вместо этого зачислил наследника в 1-й кадетский корпус (номинально). А для того, чтобы в играх и учебе у него были товарищи, выбрал двоих сверстников, Иосифа Вильегорского и Александра Паткуля. Поляка и прибалтийского немца, мальчик должен был привыкнуть, что это тоже «его» народы.

От общей ответственности за подготовку наследника Жуковский умело уклонился. Настоял, кроме него и Мердера, назначить главного воспитателя, генерал-лейтенанта Ушакова. Через него было удобнее общаться с царем, однако его роль стала чисто номинальной, а реальное руководство обучением прибрал Жуковский. Начались занятия по арифметике, рисованию, сразу нескольким языкам: немецкому, французскому, английскому, потом добавился польский. Не забывали и танцы, музыку, гимнастические упражнения, военное дело.

Жуковский взялся преподавать русскую словесность и историю. Он же подбирал других преподавателей. И не все фигуры были однозначными. Так, учителем «отечествоведения» стал статистик и географ Арсеньев – он состоял в ложе «Избранного Михаила», и его уже увольняли из университета «за безбожие и революционные мысли» (тогда по ходатайству Жуковского за него заступился великий князь Николай Павлович, взял преподавать в Инженерное училище). А учить Закону Божьему был назначен протоиерей Герасим Павский – доктор богословия, профессор Духовной академии и Петербургского университета. Он был из кадров Голицына, активистом Библейского общества, занимался переводами Священного Писания на русский, но Евангелие и православные догматы толковал весьма вольно.

Для Саши и его товарищей был установлен строгий распорядок. В 6 утра подъем, с 7 до 12 – занятия с часовым перерывом, с 12 до 14 – прогулка, после обеда снова занятия с 15 до 17 часов, с 19 до 20 – гимнастика и подвижные игры, в 22.00 – отбой. Даже прогулки включались в процесс воспитания – по распорядку Жуковского дети «обозревали» научные, исторические, промышленные объекты с соответствующими беседами.

Дважды в год сдавали экзамены, и Мердер с Жуковским придумали «воспитательную» систему поощрения. За высшие баллы воспитанникам давали деньги, и дети их жертвовали в собственную благотворительную кассу – внушалось, что «право делать добро является величайшей наградой». Саша рос умным, трудолюбивым, сильным, добрым. Упав однажды с лошади и сильно разбившись, не плакал, старался улыбаться. Отец внимательно следил за его учебой, сам бывал на экзаменах и писал Жуковскому: «Мне приятно сказать вам, что я не ожидал найти в сыне моем таких успехов. Все у него идет ровно, все, что он знает, знает хорошо, благодаря вашей методе и ревности учителей».

Наставники отмечали и отрицательные черты: вспышки вспыльчивости, невыдержанности, – хотя он быстро отходил. Тревожили их и приступы хандры, апатии. Особенно когда он сталкивался с задачей, которую не мог решить. Замыкался в себе, ни на что не реагируя. Возможно, это была реакция мальчика на постоянное давление – и родители, и воспитатели непрерывно поучали, что он обязан быть образцом, примером для других. Не случайно он в один из периодов «хандры» сказал, что «не хотел бы родиться великим князем». Но ведь уже родился. А отец наставлял, что царская семья себе не принадлежит. Ее долг – отдавать себя служению Богу и Отечеству. Он повторял детям: «Всякий из вас должен всегда помнить, что только своей жизнью может искупить происхождение великого князя». Вникнуть в такое, привыкать с младых лет было совсем не просто.

Помогали как раз военные занятия – они по самой сути диктовали служение. Отдушиной становились и летние каникулы в загородных резиденциях. Там свободы было больше. В Царском Селе Николай Павлович подарил сыну с Вильегорским и Паткулем остров на пруду, заросший кустарником. Они сами плавали туда на лодке, соорудили домик, построили подобие крепости. Штурмовали и обороняли ее с гостями-детьми. Таких гостей из знатных семей приглашали и в Зимний дворец по воскресеньям, праздникам. Самыми любимыми у них становились военные игры. Особенно если мог присоединиться отец-император. Государыня бросала жребий, на чьей стороне он будет «начальником штаба», – у детей это вызывало бурный восторг.

Кстати, увлечения игрой в «войнушку» были вполне закономерными, как и слова царя, что наследник должен быть «военным в душе». Россия сражалась то с одним, то с другим неприятелем. Англичане возбудили Персию, она в 1826 г. двинула бесчисленную армию на Закавказье – а в Тифлисе ее ждали изменники из грузинского тайного общества, в Гяндже заговорщики перерезали русский гарнизон. Но совсем небольшие силы царских войск вдребезги разбили персов, они взмолились о мире. Россия присоединила Армению – Эриванское и Нахичеванское ханства, большой участок Каспийского побережья. Особенно отличились в этих схватках казаки, они и награду получили особенную. Николай I принял их как бы под свое семейное покровительство, назначил Сашу Августейшим атаманом всех Казачьих Войск. Это стало традицией, отныне наследники престола становились Августейшими атаманами.

Николай Павлович раскусил и подоплеку западных интриг на Балканах. Активно вмешался, требуя от Англии и Франции совместно прекратить бесчинства турецких карателей над греками. Конвенцию заключили очень неопределенную, западные партнеры уклонились от решительных обязательств. Выслали лишь эскадры для совместного патрулирования. Но когда султан отверг международные условия и продолжил карательные операции, русские моряки подтолкнули англичан и французов прекратить резню силовыми мерами. Грянула Наваринская битва, уничтожившая турецкий флот.

В Англии схватились за головы, король кисло констатировал, что адмиралу Кодрингтону придется дать орден, хотя он заслуживает веревки. А взбешенный султан хорошо представлял, чьими усилиями получил такой «подарок». Объявил войну не англичанам и французам, только русским. В сражениях с турками поучаствовал и детский «начальник штаба», Николай Павлович. Руководил войсками при взятии крепости Исакча, осаде неприступной Варны. Себя не щадил, появлялся в опасных местах.

Русские побеждали и на Кавказе, взяли Карс, Эрзерум. А армия Дибича, разгромив полчища великого визиря, прорвалась за Балканы, шла прямо на Константинополь. В результате был заключен Адрианопольский мир – к России отошли черноморское побережье с городами Анапой и Поти, дельта Дуная. Фактически освободились от турецкой власти, получив автономию, Греция, Сербия, Валахия, Молдавия. Это были детские впечатления наследника: молебны, колокольный звон и салюты в честь побед. Приезжавшие с фронтов герои, разговоры о спасении единоверцев…

Саша пережил и первое большое горе. Когда отец еще не вернулся с войны, умерла бабушка, Мария Федоровна. Она стала и очередным примером делания добра. Осиротели не только внуки, а многочисленные «мариинские» благотворительные учреждения, которые она опекала: сиротские дома, больницы, школы. Чтобы управлять всем этим хозяйством, царю пришлось создать новое, IV Отделение Собственной Его Величества канцелярии, его называли «ведомством учреждений императрицы Марии».

В 1829 г. занятия завершились раньше, чем обычно, в апреле. Отец ехал в Варшаву, короноваться польской короной, как было обещано по автономной конституции. Сопровождала его вся семья, не зная, что над ней нависла смертельная угроза. Ездили в открытых колясках по улицам, переполненным радостной публикой, посещали балы, театры, гуляли по городу. Свободно подходили желающие, передавали прошения. А заговорщики из Патриотического общества готовились убить государя вместе с женой и наследником – что стало бы сигналом к восстанию. Но в атмосфере общей доброжелательности и праздника отказались от покушения, чтобы не подорвать собственную репутацию [13, с. 158–159]. Саша уже второй раз за свою короткую жизнь побывал мишенью убийц.

Из Варшавы заехали в Берлин к родственникам матери. Дедушка, король Фридрих Вильгельм, назначил Сашу шефом прусского уланского полка, преподнес очередной красивый мундирчик, и на парадах в Берлине наследник смог блеснуть своей выучкой, покомандовать по-немецки. Но яркие впечатления от заграницы не вскружили ему голову, в отличие от многих его современников, не заслонили привязанность к родному, русскому. При возвращении он не скрывал волнения и радости. Обнимал и целовал сопровождающих: «Наконец я дома!»

А отец почти сразу после приезда отправил его на кадетские лагерные сборы в Петергофе. Жесткая кровать, простая пища, учения, упражнения. Всем начальникам наследник должен был повиноваться и отдавать честь наравне с другими кадетами. Впрочем, с ними занимался и царь, а учения иногда превращал в захватывающую игру. Однажды собрал кадет у главного фонтана «Самсон» – и по команде они с криками «ура» бросились штурмовать, барахтаясь в воде и взбираясь наверх прямо по каскаду фонтанов. Там ждала императрица, первым вручала призы.

Программа обучения Саши и его товарищей дополнялась новыми предметами. Естественная история (так обозначали биологию), химия, всеобщая история – ее доктор Берлинского университета Липман читал на французском языке, ученики уже знали его в совершенстве. Фехтование, геометрия, фортификация, артиллерия, физика. Вывозили и на концерты, в оперу, драматический театр – это направление курировала мать. Чтобы полнее раскрыть способности воспитанников, по предложению Жуковского они стали издавать рукописный журнал «Муравейник».

На каникулах у мальчиков появилось новое увлечение, охота. Пока еще не на крупного зверя, а на уток, зайцев – Саша стрелял снайперски. Отец его повысил в чине до ротмистра. На следующих кадетских сборах он командовал взводом сверстников. Но субординацию и дисциплину должен был соблюдать неукоснительно. Однажды окрысился на замечание Мердера, нагрубил. Царь, узнав об этом, объявил Саше: «Уходи! Ты недостоин подойти ко мне после такого поведения. Ты забыл, что повиновение есть долг священный». Наложил взыскание: если повторится непослушание, лишить права надевать мундир по воскресеньям. Не повторилось.

А в 1830 г. Россию поразили засуха и эпидемия холеры. Страхи, панические слухи, карантины, нарушившие торговлю и снабжение, вызвали бунты в Севастополе, Тамбове. Холера парализовала и Москву – но в эпицентр смертоносной заразы приехал император. Ободрил людей своим присутствием, молился с ними в Успенском соборе. Лично руководил противоэмидемическими мерами. Москвичи превозносили царя, готового жертвовать собой ради подданных, восхищенный Пушкин посвятил ему стихотворение «Герой».

А Европу сотрясло другое бедствие – революции. Ниточки опять тянулись из Англии. Во Франции король Карл X резко изменил политический курс, решил дружить с Россией, заключить союз. И его свергли. Сам принцип легитимной власти по праву наследования был упразднен. Короля стал выбирать парламент, посадил на трон Луи Филиппа, вернувшегося в антироссийский альянс с Англией, ввел широчайшие либеральные «свободы». Следом полыхнуло в Бельгии – она вдруг вздумала отделиться от Нидерландов, хотя до сих пор никаких трений между ними не было. Но была порушена экономика британских конкурентов, королем Бельгии выбрали герцога Саксен-Кобургского Леопольда, жившего в Лондоне, и само новое государство попало под покровительство Англии.

А европейские революции, надежды на помощь Запада, холера и бунты в России вдохновили заговорщиков в Польше. В ноябре она взорвалась восстанием, охватившим и Литву. Польские и литовские помещики развернули партизанскую войну в Белоруссии. Да, Запад в стороне не остался. Англия и Франция начали поставлять полякам оружие, раздували симпатии к ним в прессе. При этом рушили светлый ореол освободительницы, которым до сих пор пользовалась Россия, – реанимировали старый образ средоточия деспотизма, угрозы «цивилизованной Европе». А британские и французские дипломаты полезли с посредничеством в «урегулировании конфликта».

Царь их «услуги» отверг. Охарактеризовал восстание «гнусным предательством» и сугубо внутренним делом России. Но поляки сформировали 150-тысячную армию. Бои завязались трудные и жестокие. А 12-летнему Саше было о чем подумать. Почему поляки, всего полтора года назад такие радушные, гостеприимные, превратились вдруг во врагов? Зверски убивают русских, и даже своих генералов, сановников, оценивших благородство России, налаживавших с ней нормальные отношения, – многих из этих жертв наследник видел в Варшаве.

Хотя польские смутьяны опять оказались связаны с русскими. В разгар сражений в Москве арестовали студенческую организацию чиновника Сунгурова, 26 человек. Обсуждались восстание, цареубийство, установление республики. Время было военное, и военный суд Московского округа вынес 12 смертных приговоров. Правда, революционеры не успели ничего натворить, и царь всех помиловал. Лишь двое руководителей отправились пожизненно на каторгу, 6 человек были отданы в солдаты, остальные отделались ссылками в имения или были освобождены под надзор полиции.

Но и холера продолжалась, в 1831 г. добралась до Петербурга. Из-за карантина на несколько месяцев прекратились занятия у наследника. А в столице, похоже, поработали еще и агенты поляков или их «друзей». Распустили слухи об «отравителях», будто доктора и полиция специально губят людей. Народ взбунтовался, на Сенной площади разнес центральную холерную больницу, перебив лекарей и полицейских. И снова ярко проявил себя государь. Примчавшись на коляске, въехал один в буйную толпу, крикнул громовым голосом: «Православные, что вы делаете? Забыли Бога, забыли обязанности ваши и производите беспорядки! На колени!» Один усмирил мятеж собственной волей и авторитетом. Масса людей повиновалась, рухнула перед ним, стала молиться.

Взбунтовались и военные поселения вокруг Старой Руссы, там пришлось подавлять войсками. Однако поляков не спасли ни эпидемия, ни иностранная поддержка. 26 августа 1831 г. после кровопролитного штурма Варшавы переругавшийся между собой революционный сейм капитулировал. К побежденным Николай I отнесся с редким великодушием. Никаких репрессий не было. Пленных, взятых в боях, распределяли служить по русским войскам. А тех, кто сдался, распускали. Даже арестованных руководителей восстания вскоре выслали за рубеж. Чтобы не допустить голода в разоренной стране, туда отправили запасы хлеба, гурты скота – нуждающимся продовольствие раздавали бесплатно.

Но саму Польшу за коварство и неблагодарность Николай наказал. Ее конституцию упразднил, Царство Польское становилось нераздельной частью России, лишалось сейма, собственной армии и валюты. Не ценили дарованную автономию – живите без нее. Варшавский и Виленский университеты, превратившиеся в эпицентры революции, были закрыты. А царские дети и их товарищи читали гремевшие по всей стране стихотворения Пушкина, посвященные этой победе: «Клеветникам России», «Бородинская годовщина». При этом Саша получил и новый титул. Со времен Александра I «цесаревичем», как официально величали наследника, значился Константин Павлович. От трона он отрекся, но обижать старшего брата и лишать титула Николай I не стал. Теперь Константин, сбежавший от восстания, умер от холеры, и 3 сентября в волне указов о победных наградах отец повелел именовать Сашу «государем наследником, цесаревичем и великим князем».

Глава 4. Крепостное наследство

Царскосельская железная дорога

Противопоставление Жуковским с его либеральным пацифизмом государя-воина законодателю и попечителю о народных нуждах было совершенно неправомочным. Тут уж он явно забыл Ивана Великого, Ивана Грозного, Петра I, отлично сочетавших в себе эти качества. Таким был и Николай I. Необходимость преобразований он осознавал гораздо глубже, чем революционеры, спекулировавшие на них. Даже во время следствия над декабристами специально собрал и внимательно изучал мнения мятежников о недостатках в государстве, предложениях реформ.

В первую очередь это касалось крепостного права. Причем юридически оно зиждилось «на песке». Введенное позже, чем на Западе, в 1592 г., изначально оно означало только запрет для крестьян уходить от одного землевладельца к другому. Но вся земля принадлежала государю, который и жаловал ее в потомственное владение (вотчины), а большинству дворян давал временно, как плату за службу (поместья). Такой порядок узаконило Соборное уложение царя Алексея Михайловича в 1649 г. Оно тоже лишь прикрепило крестьян к хозяйству! Продавать их, отбирать их наделы и имущество запрещалось – «крещеных людей никому продавати не велено» [14].

В конце XVII в. Федор Алексеевич и Софья внедрили в России польские порядки, дворян стали называть «шляхетством», простонародье – «подлым людом». Но и при Петре I розничной торговли крестьянами еще не было. Хотя он уравнял поместья с наследственными вотчинами, превратив их в собственность дворян – за это установил для них пожизненную службу. Стал приписывать государственных крестьян целыми деревнями к заводам – и они тоже становились зависимыми. А незадолго до смерти, в 1724 г., Петр ввел «подушную подать», всеобщий налог на армию и флот. С крепостных ее собирал помещик, платил государству по количеству «душ». Отсюда утверждалось представление, что и «души» – его собственность.

В последующие годы безалаберным Петром II рулили аристократы, снова брали за образец Польшу с ее «свободами» для магнатов. А там крепостное право было суровым – и тут-то пошла торговля крепостными. Но без всяких законов, «явочным порядком». Первый законодательный акт по данному вопросу появился лищь при Елизавете. В 1746 г. указ Сената определил, что владеть крепостными могут только дворяне: «Впредь купечеству, архиерейским и монастырским слугам, и боярским людям и крепостным, и написанным ко купечеству и в цех, такоже казакам и ямщикам и разным разночинцам, состоящим в подушном окладе, людей и крепостных без земель и с землями покупать во всем государстве запретить» [15].

Из текста видно, что торг уже шел вовсю, крепостными обзавелись купцы, слуги и даже крепостные. Их собственность признавали незаконной, отбирали. Но казаки, выслужившиеся в офицеры, становились дворянами с правом иметь крепостных. Среди купцов делалось исключение для владельцев предприятий, и продолжалась практика приписывать крестьян к заводам. А в 1755 г. Елизавета окончательно передала заводских крестьян хозяевам, уравняла с крепостными.

Тем не менее все законы и указы Петра I, Анны Иоанновны, Елизаветы однозначно увязывали дворянские права землевладения с обязанностями службы (у купцов – с обязанностями производства). За нарушение таких правил имения отбирались. А крестьяне оставались прикрепленными к поместью, а не к помещику. Дворяне продавали деревни, проигрывали в карты, вносили в залог. Крепостные переходили от одного владельца к другому вместе с «вотчинами». Хотя это нарушалось, ведь из крестьян набирали дворовых, слуг, отрывая от деревень. Их можно было отдать в наем, подарить, продать.

А Петр III, желая обеспечить себе опору в лице дворян, 18 февраля 1762 г. издал «Манифест о вольности дворянства». Обязательную службу Отечеству, на которой основывались все привилегии, отменил. И именно этим манифестом утвердилось крепостное право в форме рабства – деревни уже без всяких условий стали частной собственностью помещиков. Петр III дал дворянам и права переселять своих крестьян в другие имения и уезды! «Души» стали собственностью владельца сами по себе – без привязки к деревням [16]. Стало возможным торговать людьми без всяких ограничений (для Германии и Швеции, на которые ориентировался Петр III, в те времена это было нормальным).

Свергнувшая его жена Екатерина в начале правления была проникнута либеральными идеями, в крепостничестве видела зло. Но и ее опорой было дворянство, поэтому Манифест о вольностях она не отменила. Сумела лишь в рамках церковной реформы освободить 2 млн крепостных из монастырских, митрополичьих, епископских владений (за что на нее обиделось духовенство). А желание освободить дворянских крепостных императрица вынесла на созванную в 1767 г. для пересмотра законов Уложенную комиссию, где проблему спустили на тормозах.

Ранее уже отмечалось, что первым взялся ограничивать крепостное право Павел I. Александр I продолжил указом о вольных хлебопашцах и освобождением крестьян прибалтийских губерний – что вызвало массу осложнений, и даже Николаю I пришлось заниматься устройством безземельных беженцев из Эстонии и Латвии. Но против крепостничества он был настроен решительно. 6 декабря 1826 г. создал Секретный комитет, поручив ему проработки крестьянской реформы. Однако встретил сильнейшее противодействие сановников и даже собственных братьев. В результате были только подтверждены законы Павла I о запрете розничной продажи крепостных без земли, разделения крестьянских семей, лишения их земельных наделов. Кроме того, Николай прекратил награждения отличившихся дворян деревнями – заменил деньгами.

Но ему одновременно приходилось решать множество разнообразных вопросов, он работал по 16–18 часов в день. Так что забавы или занятия с семьей, с детьми выдавались не часто. В 1833 г. была завершена работа над полным Сводом законов Российской империи. Под личным руководством Николая и благодаря канцелярским талантам Сперанского грандиозное дело было выполнено за 7 лет, принято 30-томное собрание законов, которое сменило давно устаревшее Соборное уложение 1649 г. [18].

Разбираясь с истоками тайных обществ, Николай сделал вывод о системе образования. Юные дворяне набирались «передовых» идей при обучении за границей – а для прекращения порочной практики требовались хорошие учебные заведения на родине. По указаниям государя создавались технический и педагогический институты, училища гражданских инженеров, правоведения, архитектурное и др.

Вместо закрытых Варшавского и Виленского университетов император учредил Киевский Святого князя Владимира. Реорганизуя сферу образования, Николай I хотел придать ей и четкое идеологическое направление – созидательное, патриотическое. Назначил министром народного просвещения видного ученого Сергея Уварова. В противовес либеральной триаде «свобода, равенство, братство», он сформулировал отечественную: «Православие, Самодержавие, народность». Эта линия стала в России официальной.

А эпидемия холеры выявила серьезнейшие недостатки здравоохранения. Под контролем Николая I пошло строительство новых больниц, госпиталей. Крупные дотации были выделены на научные разработки в области медицины. Для детей, лишившихся родителей, царь начал создавать по всей стране Сиротские институты. Холерные бунты напомнили и о проблеме военных поселений. Царь ликвидировал нежизнеспособную инициативу старшего брата. Крестьянам в поселениях дали статус «пахотных солдат». Они освобождались от военных занятий, но должны были 3 дня в неделю работать на армию, заготавливая для нее продовольствие и фураж. А солдаты стали просто солдатами, освобождались от таких задач.

Но вновь вставал вопрос, ради которого Александр создавал военные поселения, – удешевления армии, обученного резерва. Николай I понимал недостатки рекрутской системы. Гораздо лучшей признавал всеобщую воинскую повинность [18]. В ту пору она действовала только в одной стране – Пруссии. Но одним махом переходить на нее было нельзя. При сокращении срока службы сократилась бы и армия. Прежде чем вводить всеобщую повинность, следовало накопить подготовленный резерв на случай войны. В передышке после войн с Персией, Турцией и Польшей Николай I сделал первый шаг в данном направлении. С 1834 г. снизил срок действительной службы солдат с 25 до 20 лет. Потом их увольняли в «бессрочный отпуск», но они еще 5 лет числились в запасе, при необходимости их могли призвать.

Польская революция вскрыла и враждебность католической, униатской церквей. Они активно участвовали в разжигании восстания, предоставляли базы для партизанских отрядов. А в западных областях они занимали господствующее положение. Николай I повелел строить там православные храмы за казенный счет. Католиков прижал тонко. Откопал старую папскую буллу об упразднении мелких монастырей. О ней давно забылось, но в Белоруссии и на Украине таких католических монастырей было большинство. Царская администрация принялась выполнять давнее распоряжение папы, высылая монахов, а монастыри передавая православным [19].

А среди униатов многие тяготились, что в подчинении Ватикана они занимают второсортное положение по сравнению с католиками. С ними начали переговоры, приглашая воссоединиться с православными. В 1839 г. в Полоцке созвали собор, отменивший Брестскую унию 1596 г. К Русской Церкви перешли более 1500 священников, 1600 приходов, 1,6 млн прихожан, вернулись многие святыни, в том числе Почаевская Лавра. На территории России униатская церковь прекратила существование!

Немало хлопот доставляли государю и международные дела. Царь спас турецкого султана Махмуда от восстания египетского наместника, за которым стояли англичане и французы. Прислал прямо в Константинополь войска, военную эскадру, заставившие мятежников покориться султану. Россия за это получила выгоднейший Ункяр-Икселесийский договор о дружбе и союзе. Турки фактически приняли покровительство нашей страны, обязались свободно пропускать русские суда через черноморские проливы, закрывая их для кораблей враждебных России держав.

Лондон и Париж подняли бури возмущения, грозили войной. Но царь занял твердую позицию, а на реальный конфликт они не отважились. Взялись создавать антироссийский блок с Испанией, Португалией. Николай I в ответ укреплял альянс с Пруссией и Австрией, неоднократно ездил за границу. Ездил и по России – каждый год намечал маршрут по разным городам, лично проверял состояние гарнизонов, больниц, учебных заведений, тюрем, жизнь подданных. Такие путешествия он совершал всего с несколькими сопровождающими, в 2–3 каретах. Мчались без всякой помпы, свиты, отдыхали на обычных постоялых дворах.

Хотя польские революционеры приговорили государя к смерти. Караулили за рубежом, засылали террористов в Россию. Но Николай оставался спокойным, говорил: «Бог – мой страж, и если я уже не нужен более для России, то Он возьмет меня к Себе». Царь и по Петербургу гулял один, без охраны. Иногда нанимал извозчиков, не знающих, кого они везут. Беседовал с ними, узнавая мысли и нужды простых людей.

А его визиты в Пруссию и Австрию имели еще одно последствие. В 1816 г. Александр I принял гимн России «Молитва русского народа» на слова Жуковского и мелодию «союзного» британского гимна. Сейчас отношения с Англией испортились, а на встречах с монархами в честь Николая звучала музыка ее гимна. Царь попросил композитора Львова написать другую, слова под нее снова сочинил Жуковский, и в 1833 г. император утвердил новый гимн, «Боже, Царя храни!»

Да, Господь хранил его и его семью, у него было семеро детей. Подрастали три дочери, сына Константина отец с детских лет предназначил руководить флотом, Николая – армией, а Михаил еще не начал ходить. Ну а старшему Саше 1834 год сперва принес горе, умер Мердер. Наследник рыдал, говорил, что тот был для него «вторым отцом». Но в апреле Саше исполнилось 16. Ему предстояло принести присягу, начинать службу государю и Отечеству. Николай I поручил Жуковскому дополнительно разъяснить наследнику духовный и политический смысл этого шага.

Сын проникся в полной мере. В праздник Пасхи Христовой, 22 апреля, в церкви Зимнего дворца он читал текст присяги со слезами на глазах, и отец обнял его. Сам Александр отметил знаменательное событие, пожертвовав по 50 тыс. руб. в пользу бедняков Петербурга и Москвы. Как совершеннолетний он впервые появился на балу, блеснув безукоризненными манерами. Его вступление во «взрослую» жизнь праздновала и вся страна. А российский академик Норденшельд открыл в эти дни на Урале новый минерал – назвал в честь наследника, «александрит».

Учеба Александра еще продолжалась. Мердера заменил директор Пажеского корпуса Кавелин, главным «попечителем наследника» стал князь Ливен, но руководил по-прежнему Жуковский. Цесаревичу теперь преподавали военную историю, курс российских законов – его вел Сперанский. Началась и практическая подготовка к царствованию. Отец ввел его в Сенат – присутствовать при обсуждении административных, хозяйственных, судебных дел. А в 1835 г. ввел в Синод.

Правда, как раз по линии Церкви в это время случился скандал. Святитель Московский Филарет (Дроздов) и поборник Православия митрополит Санкт-Петербургский Серафим (Глаголевский) сумели доказать царю, что законоучитель наследника Герасим Павский уклоняется в протестантские ереси. Его отстранили, вместо него оба митрополита рекомендовали священника Василия Бажанова, преподававшего Закон Божий в Петербургском университете, педагогическом институте и двух гимназиях.

Он стал законоучителем и духовником Александра, написал для него сочинение «Об обязанностях христианина» (позже оно стало учебным пособием). И царь не пожалел о выборе, через несколько лет сделал Василия Бажанова своим духовником. А вокруг Павского позже всплыл еще один скандал. Оказалось, что он подпольно продолжал запрещенную государем работу по переводу Библии, размножал ее. Изъяли и уничтожили 300 книг, сохранив несколько экземпляров в Синоде. Павскому грозило лишение сана, ссылка. Но ведь это означало признать, что наследника воспитывал сомнительный священник. Дело замяли, ограничились «келейным» увещеванием, увольнением его с соучастниками из духовной академии и взятием под надзор [20].

А Николай I все чаще вызывал Александра присутствовать при докладах министров. Иногда вдруг спрашивал, что он думает по тому или иному поводу. Вопросы обсуждались уже совсем не «детские». Новые законы, Уложение о наказаниях, реформа городского управления, новые положения о казачьих войсках. На Кавказе в тяжелых боях удалось покончить с предводителем немирных горцев, Кази-Мухаммедом. Но появился новый вождь, дерзкий и талантливый – имам Шамиль. А подпитывали войну англичане.

Морское побережье после войны отошло к России, и Николай I решил перекрыть эти ворота для поставок оружия, строить Черноморскую береговую линию. Под прикрытием флота с боями высаживались десанты. Строили форты у Гагр, Геленджика, Новороссийское, Вельяминовское (Туапсе), Лазаревское, Навагинское (Сочи). Солдаты расчищали заросли в болотах, брали берег под контроль. Две шхуны со смертоносным грузом и целый склад оружия удалось после боя уничтожить под Новороссийском.

А бриг «Аякс» перехватил британскую шхуну «Виксен», нагруженную ружьями, пушками, порохом. Как выяснилось, послали этот арсенал английские дипломаты в Турции и… польское эмигрантское «правительство». В Лондоне конфискация «Виксена» вызвала ураган. Министр иностранных дел Палмерстон снова кричал о войне. Британский флот был приведен в полную готовность. Но Николай I тоже привел в боевую готовность армию и флот. Англичане покипятились и притихли, отозвали из Константинополя «засветившихся» дипломатов.

Неспокойным был и другой участок границы – прикаспийские, уральские степи, южная Сибирь. Соседи в Средней Азии – Хивинское, Бухарское, Кокандское ханства – давно пришли в упадок. Но их подданные кочевые племена промышляли набегами, угонами скота и людей. А власти Хивы, Бухары и Коканда поощряли разбой. Получали от него прибыли, скупали добычу и пленных. Царь и правительство наращивали пограничную оборону. Основали на Каспийском море Ново-Александровский и Ново-Петровский форты.

Без участия наследника не обходились испытания технических новинок. Военный инженер Шиллинг демонстрировал созданный им первый в мире электрический телеграф. Показывал царю на Неве и другое изобретение, действие взрывателей для морских мин. А Борис Якоби – «электроход», первую в мире лодку с электрическим двигателем. В 1834 г. в присутствии государя состоялись испытания подводной лодки Шильдера, первого в мире подводного ракетоносца. Экипаж из 8 человек осуществил погружение, пуск из подводного положения пороховых ракет, точно поразив мишени-шаланды. Загудел и паровоз Царскосельской железной дороги. Первыми пассажирами стали солдаты, вторыми – царь с семейством.

Но Николай Павлович, внедряя новое, не забывал и висящий на нем груз из прошлого, крепостное право. Нашел единомышленника, генерала Киселева. Он был либералом, вероятно, масоном. Но служил честно, представлял Россию при правительствах Молдавии и Валахии. Изучая его доклады, царь обратил внимание на мысли об освобождении крестьян и вызвал в Петербург. Показал ему массу документов, собранных по данной теме. Говорил: «Я знаю, мы займемся этим когда-нибудь: я знаю, что могу рассчитывать на тебя, ибо мы оба имеем те же идеи, питаем одни и те же чувства в этом важном вопросе, которого мои министры не понимают, который их пугает».

Царь ввел Киселева в Государственный совет, а 1835 г. создал новый Секретный комитет по крестьянской проблеме, подключив к нему и наследника. Позже этот комитет был преобразован в Министерство государственных имуществ во главе с Киселевым. Оно сумело значительно улучшить положение государственных крестьян, повысить их благосостояние. Но в деле освобождения крепостных усилия опять утыкались в противодействие всей дворянской верхушки. Удалось лишь ограничить права помещиков по отношению к крепостным, расширить им возможности выкупа на волю. За соблюдением их прав налаживался государственный контроль.

А цесаревича император шлифовал лично и строго. Однажды на параде при всех круто пропесочил за грубую оплошность. В другой раз приехал в Петергоф и среди дня застал играющим в карты с приятелями. Крепко отругал, занялся другими делами, а сын решил схитрить, втихаря завершить прерванную партию. Царь это обнаружил и тут уж не сдержался. Просто отхлестал по щекам. Но ведь и такой урок стал действенным. Азартными играми, да еще и в ущерб служебным обязанностям, Александр больше не увлекался.

Невзирая на подобные казусы, Николай Павлович искренне любил его, видел в нем преемника. В 1835 г. снова нужно было ехать за границу, встречаться с прусским и австрийским монархами, а III Отделение узнало: польские террористы готовятся перехватить государя. На этот раз он не взял с собой Александра, чтобы не быть вместе. Предупредил: если не вернется, властитель России уже есть. Написал завещание. Точнее, оно было инструкцией 17-летнему сыну, краткой и емкой, из 20 пунктов. Как начинать правление, чем руководствоваться. Применять не пришлось – террористов обманули, допустив «утечку информации» о ложном маршруте царя, а он без свиты, инкогнито, проскочил другой дорогой [21]. И отслеживал он не только упущения, но и успехи Александра. В декабре 1836 г. «за отличие по службе» произвел его в генерал-майоры. Тогда же назначил ему штат придворных – до сих пор считал это лишним баловством.

Глава 5. Помощник отца

Наследник престола Александр Николаевич

В 1837 г. обучение наследника закончилось экзаменами по всему пройденному курсу. Принимала их комиссия из всех преподавателей во главе с императором. А завершить образование должно было путешествие по России, отец наметил маршрут через 30 губерний, до Сибири и обратно. Поездка тоже была подготовкой к царствованию. Жуковский пышно назвал ее «всенародным венчанием с Россией». Сопровождала Александра свита наставников. Он должен был записывать впечатления, пересылать отцу, составившему для него специальную инструкцию. Подчеркивал, что он не инспектор, едет лишь для ознакомления с родной страной. В случае замеченных недостатков не имеет права действовать самостоятельно, только через соответствующих начальников.

Но в остальном учил согласно собственным привычкам. В любом городе первым делом посетить собор и местные святыни. На обед к себе приглашать местную верхушку, но ответные застолья отвергать. Прошения принимать. Но самому по ним решений не выносить, собирать для передачи царю. Государь наставлял, как надо обходиться при встречах с дворянами, купцами. А «с простым народом доступность и непритворно ласковое обращение к тебе привяжет». «Ты увидишь и научишься ценить наш почтенный, добрый русский народ и русскую привязанность, но не ослепись этим приемом и не почти сие за заслуженное тобой, тебя примут везде как свою Надежду…» [22].

Действительно, народ всюду встречал цесаревича с радостью и восторгом. На Волге тысячи людей входили в воду по грудь – чтобы лучше было видно, когда он проплывет. В Костроме у Ипатьевского монастыря, где началась династия Романовых, огромная толпа оттеснила архиерея, и он долго не мог протиснуться в храм, начать службу. Но в поездке проявилась и неоднозначная роль либеральных наставников. В Вятке Жуковский и Арсеньев обратили внимание Александра на Герцена – он создал с приятелем Огаревым революционный кружок, за это его всего лишь перевели из Москвы в чиновники здешнего губернского правления. На Урале и в Сибири те же наставники устраивали аудиенции у наследника ссыльным полякам, раскольникам, сектантам. В Тобольске организовали, чтобы у храма на паперти Александра ждала группа декабристов со скорбными физиономиями. Так жаловались, что он расчувствовался до слез [23, с. 30].

Хотя по амнистии 1835 г. уже все декабристы были освобождены из мест заключения, оставались в Сибири только на поселении. Но ходатайства отцу не заставили себя ждать. Герцену был разрешен переезд из Вятки во Владимир, а потом и в Москву. Мятежникам царь разрешил поступать рядовыми в Кавказский корпус (с возможностью выслужить офицерский чин, вернув дворянство, и выйти в отставку). Или поступать на гражданскую службу – но в Сибири. Всего было собрано 16 тыс. прошений – в основном о материальной помощи. На это правительство выделило по 8 тыс. руб. каждой из губерний, которые посетил Александр.

Возвращение его в столицу омрачило бедствие, от пожара сгорел Зимний дворец. Впрочем, его быстро отстроили еще лучше, чем был, а Николай I воспользовался реконструкцией, выделив из жилого дворца музей, Эрмитаж – решил, чтобы шедевры искусства из царских коллекций стали доступны всем желающим. А у Александра начались занятия по непосредственной подготовке к управлению государством. Министр финансов Канкрин объяснял ему механизмы своего ведомства: бюджет, доходы, расходы, налоги. Один из создателей академии Генштаба Жомини учил законам стратегии и руководства армиями, видный дипломат Бруннов вводил в тонкости внешней политики.

Но в 1838 г. цесаревичу предстояло еще одно путешествие. Представить себя при европейских дворах, ознакомиться с зарубежной жизнью. И опять отец писал ему инструкцию. Особо предостерегал от огульного «западничества»: «Многое тебе польстит, но при ближайшем рассмотрении ты убедишься, что не все заслуживает подражания и что многое, достойное уважения там, где есть, к нам приложимо быть не может – мы должны всегда сохранять свою национальность, наш отпечаток, и горе нам, если от него отстанем…» [24, с. 34].

Впрочем, поездка имела еще две цели. У Александра обнаружились проблемы со здоровьем, периодически возобновлялся кашель. Впоследствии установили, что у него была хроническая астма, хотя и в легкой форме. Ему назначили подлечиться на целебных водах. А ко всему прочему в нем бурлила юная энергия, и… он оказался очень влюбчивым. Первый роман у него завязался в 14 лет. Он влюбился в 17-летнюю фрейлину сестры Ольги, Наташу Бороздину. Поверенной стала его другая сестра Маша, передавая «тайные» записки. Однако Наташа была девушкой умной, взаимности избегала и сводила все к шуткам. Она имела и привычку докучать всем нравоучениями, и порывы цесаревича сошли на нет.

Были и другие мимолетные увлечения, а на пороге 20-летия вспыхнула страсть к фрейлине Ольге Калиновской. Родители встревожились. Полячка, католичка, сирота. И благоразумием Наташи она не обладала, загорелась ответным чувством. Впору было вспомнить морганатический брак Константина с полячкой Грудзинской и отказом от престола. Вот и увидели выход, удалить Александра из Петербурга, чтобы его чувства угасли – и женить пора, пусть посмотрит в Европе невест. По традиции их выбирали из протестантских принцесс, они легко переходили в православие, в отличие от католичек.

29 мая 1838 г. на пароходе «Геркулес» царь сам отправился с сыном в Стокгольм, представил его шведскому королю. Вместе заехали и в Берлин, где расстались – дальше наследника сопровождали Жуковский, Ливен, Кавелин, врач и пять гвардейских офицеров. Каждый день он отсылал отцу письма, из которых видны совершенно доверительные отношения между ними. По-прежнему вел и путевой дневник. Но в августе, после лечения на курорте в Эмсе, Александр захандрил. Стал проситься на время вернуться в Петербург. Царь запретил, и сына прорвало. Он открыто признавался отцу, что его любовь к Калиновской не остыла. Не отказывался, что обязан посвятить себя «священному долгу», но был в отчаянии – сравнивал, что отец женился по любви, а ему придется заключать брачный союз на притворстве.

О том же писал матери. А дяде Михаилу Павловичу раскрыл и больше, что он с радостью сменил бы тяжесть царствования на любовь и счастье в семье (как видим, у Романовых это было общим – и Александр I мечтал об отречении, и Константин, Николай отнюдь не рвались занять престол). Отца обращение к брату Михаилу, известному скандальными амурными похождениями, особенно возмутило. Показывало легкомыслие сына, выбравшего такого советника. Полетели соответствующие указания наставникам, а сыну отец и мать в один голос напомнили: его долг перед Богом – в первую очередь доверять родителям. И династию продолжить – тоже священный долг.

Цесаревича повезли в Италию, Австрию и стали колесить по германским княжествам, где имелись принцессы на выданье. Николай I возлагал большие надежды на княжну Бадена, но сын заключил: «Эта особа не в моем вкусе». То же самое было с принцессой Вюртембергской. Дармштадт в программе путешествия не значился, просто лежал по пути. Но великий герцог Людвиг II подготовился к встрече русского наследника, и Кавелин уговорил Александра, что не стоит обижать его. 13 марта 1839 г., едва прибыли в Дармштадт, Людвиг сам примчался к цесаревичу. Пригласил в театр, на ужин в свой замок. И тут-то увидели его младшую дочку, 15-летнюю Максимилиану-Вильгельмину-Августу-Софью-Марию. Она пленила Александра, наконец-то заслонила Калиновскую. Наследник писал отцу: «Она страшно мне понравилась с самого первого момента, как я ее увидел… И если ты позволишь, дорогой Папа, после моего посещения Англии я снова возвращусь в Дармштадт».

Жуковский даже предлагал схитрить, под предлогом нездоровья задержаться там. Но от этого цесаревич отказался, отправились в Голландию и Лондон. А известие из Дармштадта вызвало новые проблемы. Граф Орлов, подключенный к свите наследника, доложил царю: есть подозрения, что избранница Александра – дочь вовсе не Людвига II. Это Николай I и сам знал, но отреагировал спокойно: «Сомнения насчет законности ее рождения более основательны, чем вы думаете… Но так как она признана фактически и носит имя своего отца, никто не может ничего говорить насчет этого». Еще бы! Чудом разрешался кризис и с настроениями цесаревича, и с поисками невесты! Однако о незаконном происхождении принцессы знала и императрица, изначально была категорически против, очень огорчив сына.

Хотя в Англии добавился новый поворот, Александр был представлен королеве Виктории – 20-летней, еще незамужней, и… совершенно очаровал ее! И цесаревич в нее тоже влюбился, забыв о дармштадтской девице! Королева закружила его в водовороте праздников, развлечений, они были вместе и в театре, и на прогулках. Но тут уж всполошилось британское правительство, дошло и до Петербурга. Мужу Виктории предстояло стать всего лишь принцем-консортом с функцией производства детей. А супруге Александра предназначалась судьба православной императрицы России. Нежелательный роман постарались разрулить сразу с двух сторон. После бала, о котором Виктория записала в дневнике, «никогда я не была так счастлива», ее увезли из Лондона в Виндзор. А наследник получил напоминание отца: пора прощаться с Англией.

Что ж, он осознал: продолжение отношений с королевой для него все равно невозможно. Вероятно, эта история помогла и уговорить его мать: лучше уж принцесса сомнительного происхождения, чем непредсказуемые страсти сына. Александр неделю провел в Дармштадте, отцовские дипломаты начали с Людвигом II переговоры о браке. А цесаревич вернулся в Россию и… возобновилась его связь с Калиновской! Мать была в ужасе. Писала мужу: «Что станет с Россией, если человек, который будет царствовать над ней, не способен владеть собой». Но отец теперь действовал решительно. Калиновскую экстренно выдали замуж за богатейшего польского аристократа Ожинского, отправили подальше от Петербурга.

В 1840 г. Александр навестил Дармштадт уже с родителями, состоялась помолвка. А потом и невеста приехала в Россию. Стала учить язык, знакомиться с русской культурой, верой. Приняла православие и стала Марией Александровной. В апреле 1841 г. цесаревича обвенчали с ней. Его супруга была очень скромной, застенчивой, любила уединение – сказалось непростое детство, Николай I писал, что ее «едва терпели в семье» из-за незаконного происхождения.

Свадьба стала символическим рубежом, цесаревич и весь двор распрощались с Жуковским. Во время заграничного путешествия с наследником 56-летний поэт тоже нашел любовь, 18-летнюю дочь художника Рейтерна. А теперь счел свою миссию выполненной и уехал жить к невесте в Германию. Но это был и рубеж, когда отец начал доверять Александру самостоятельные дела. Ввел его в Государственный совет, в Комитет министров.

В 1842 г. император отправился на месяц в обычную инспекционную поездку по стране и неофициально оставил наследника вместо себя. Он справился, и такая практика стала обычной. Британский посол Кларикард докладывал, что «в России как будто правят два императора». А дела-то вершились грандиозные. Строилась железная дорога от Петербурга до Москвы, и цесаревич вошел в комитет по ее сооружению. Одновременно прокладывались линии телеграфной связи, по России мостились шоссейные дороги с твердым покрытием – их протяженность достигла 8,5 тыс. верст.

Николай I кардинально реформировал систему образования. До сих пор ее основу составляли «классические» гимназии, созданные при Александре I по европейским образцам. Упор делался на гуманитарные дисциплины для воспитания «просвещенного» дворянства и чиновничества. Но стране требовались специалисты! Царь повелел организовывать в гимназиях «реальные» классы для «преподавания технических наук», создавать реальные училища – технические, коммерческие и агрономические. Открывались и новые высшие учебные заведения, женские курсы. Впервые Николай I озаботился массовым образованием крестьян. Для них было устроено более 2,5 тыс. сельских школ, где обучалось 111 тыс. человек.

В 1843 г. осуществилась финансовая реформа, упразднялись обесценившиеся ассигнации, бумажные и медные деньги жестко привязывались к серебряному рублю [25] – и наследник в этом тоже участвовал, заседал в финансовом комитете, обсуждал реформу в Государственном совете. Развивалась и промышленность. К началу царствования Николая I ее состояние было наихудшим за всю историю Российской империи! Экспортировали только сырье – превращаясь в такой же придаток британской экономики, как страны Латинской Америки. Львиная доля изделий высокого качества закупалась за рубежом.

Николай Павлович сумел добиться резкого перелома, в России были созданы технически передовые текстильная и сахарная промышленность, множились фабрики и мастерские по производству стеклянных, фарфоровых изделий, металлообрабатывающие, кожевенные, швейные, обувные предприятия. Родилось отечественное машиностроение, начали изготавливать российские инструменты, станки, даже паровозы. Производство хлопчатобумажных тканей увеличилось в 30 раз, объем продукции машиностроения – в 33 раза!

Семья наследника росла. Один за другим рождались дети: Александра, Николай, Александр, Владимир… Но и свободного времени для них становилось все меньше, круг обязанностей цесаревича расширялся. С 1843 г. он стал генерал-адъютантом, вошел в Главный штаб. Через год был пожалован в полные генералы, назначен командовать гвардейской пехотой. А в войсках тоже внедрялись новшества. С 1845 г. их перевооружали новыми ружьями, пистолетами. Не кремневыми, а капсюльными. Кремни могли отсыреть, а теперь меньше стало осечек. Для егерей и «застрельщиков» в Бельгии закупили партию «люттихских» штуцеров (нарезных ружей) образца 1843 г. Русские оружейники значительно улучшили их, переделали вместо круглой пули на коническую, их стали выпускать на тульских заводах. Появились первые револьверы Кольта, их тоже стали изготовлять в России, но они были еще «дульными» – каждое гнездо барабана заряжалось, как однозарядный пистолет.

Росла оснащенность флота пароходами, и большая часть из них строилась на отечественных заводах. В Петербурге были построены и три опытные подводные лодки, но эту программу Николай I закрыл – для субмарин еще не существовало подходящих двигателей, паровую машину на них не поставишь, а электродвигатели Якоби были пока слабыми. Царь велел перенацелить ресурсы на более перспективные программы, морские мины и ракеты. Во исполнение его указаний была создана мина Якоби с гальваническим взрывателем, ее запустили в серийное производство. А пороховые ракеты не были новинкой, англичане позаимствовали их у индусов. Но применение ракет ограничивалось низкой точностью стрельбы. Полковник Константинов усовершенствовал их и вместо точности сделал упор на кучность. Создал пусковые установки на 36 ракет калибром 106 мм, синхронизировал систему запуска. Это были первые в мире системы залпового огня! Их тоже приняли на вооружение, в войсках появились ракетные батареи.

Укрепление военной мощи становилось весьма актуальным. Ункяр-Икселесийский договор России с Турцией не давал покоя Англии и Франции. Когда умер султан Махмуд II, они разыграли провокацию. Снова подстрекнули восстать египетского наместника, но нарочно подставили его. Спасать нового султана Абдул-Меджида дружно выступили британцы, австрийцы, французы. А на Лондонской конференции по урегулированию приняли новую конвенцию, закрывшую в мирное время Босфор и Дарданеллы для всех военных судов (и перекрывшую нашему Черноморскому флоту путь в Средиземное море). И покровителями Турции отныне становились все великие державы – Англия, Франция, Австрия, Пруссия, Россия.

Но реально в Османской империи стала рулить Британия. За «помощь» она навязала султану договор о свободной торговле (за 10 лет обваливший экономику Турции, втянув ее в зависимость от Англии). Послом в Константинополь прибыл Чарльз Стрэтфорд Каннинг – тот самый, что курировал декабристов. Он быстро стал главным советником Абдул-Меджида и вообще самым влиятельным лицом в турецкой столице. Стоит ли удивляться «совпадению», что великим визирем стал Решид-паша, «отец» турецких масонских лож и основатель либеральной партии «Молодая Турция».

Этот поворот сказался на Кавказе. Мюриды Шамиля активизировались. Громили русские посты, нападали даже на города. Массы горцев хлынули вдруг на укрепления по берегу Черного моря. Уничтожили 5 фортов, перебив гарнизоны и открыв путь поставкам из Турции. Русский флот снова высаживал десанты, они отбивали и восстанавливали укрепления. На Кавказ направляли дополнительные силы. Но солдаты и офицеры свежих частей не имели нужной выучки, росли потери. К тому же на Кавказ слали ненадежных «штрафных», польских пленных – из них 3 тыс. перебежали к горцам, из поляков составилась личная охрана Шамиля. У него появились артиллерия под началом польского офицера, свой артиллерийский завод и пороховые фабрики.

А в Австрии умер старый император Франц II, дружественный к России. Его преемником, больным Фердинандом, вертели министры, и страна поползла к либерализму. И в Пруссии скончался тесть и верный друг царя Фридрих Вильгельм III. На престол взошел его сын Фридрих Вильгельм IV, грезивший либеральными идеями и конституцией. Его политика повернула к Англии. Силясь разрядить напряжения, Николай I ездил то в Берлин, то в Вену. В 1844 г. нанес даже неожиданный и неофициальный визит в Лондон, переполошивший всю Англию.

В беседах с членами британского кабинета царь старался разрешить разногласия. Открыл карты, что наша страна ни в коем случае не желает развала Турции. Наоборот, старается подкреплять ее, что уже доказала, спасая султана в 1833 г. Потому что падение Османской империи было чревато общеевропейской войной. Государь раскрыл секретное соглашение с Австрией – всеми силами поддерживать стабильность Турции, а в непредвиденных ситуациях действовать сообща. Такое же соглашение он предлагал Англии [26].

Вот здесь он ошибся. Англичан не интересовали стабильность и европейская безопасность. Они-то специализировались на «ловле рыбки в мутной воде». И соблюдение взаимных интересов, разграничение сфер влияния им тоже были не интересны. Они всюду хотели распоряжаться сами. Британская империя разрослась по земному шару. Ей принадлежали Канада, Австралия, Новая Зеландия, Капская колония в Южной Африке, Индия, Сингапур, Малакка, Бирма. Она подмяла под себя экономику Центральной и Южной Америки.

Но англичане продолжали расширять эту империю. Из Индии вторглись в Афганистан. Одряхлевший Китай осмелился защищаться высокими пошлинами от засилья британских товаров. Запретил ввоз главного из них, наркотиков. Но Англия начала «опиумную войну», соблазнив поучаствовать Францию и США. Их эскадры бомбардировали густонаселенные прибрежные города, вынудив Китай капитулировать, отдать англичанам Гонконг, открыть порты для торговли. В страну хлынул опиум, превращая народ в наркоманов, подрывая хозяйство и создавая почву для последующего закабаления.

А у царя добавилось семейное несчастье. Серьезно ухудшилось здоровье его супруги. В 1845 г. врачи предписали ей сменить климат, выбрав Сицилию. Николай Павлович очень переживал за жену. Отправившись в очередную инспекционную поездку по южным областям России, он решил сделать императрице сюрприз. Из Харькова повернул за границу. Перехватил Александру Федоровну в Милане, сам проводил до Палермо. Даже это путешествие государь сочетал с важными политическими делами. В Риме провел непростые переговоры с папой Григорием XVI, в Вене – с австрийским канцлером Меттернихом.

А с сыном на период долгой отлучки у Николая I был секрет. О нем знали даже не все сенаторы. Царь фактически передал правление Александру. Отцу за границу наследник посылал только важнейшие документы, краткие выписки решений Государственного совета. Остальные вопросы ему было доверено решать самому. Царские обязанности он выполнил успешно, и за это отец наградил его первым орденом, С в. Владимира I степени.

Николай Павлович не оставлял и замыслов об освобождении крепостных. Еще несколько раз созывал Секретные комитеты по данному вопросу – и теперь включал в них сына. Государь внедрял частные меры вроде запрета приобретать крестьян для безземельных дворян. Вместе с Киселевым он разработал указ об «обязанных крестьянах» – помещик мог отпустить крепостного на волю, заключив с ним договор, что тот, уже свободный, будет платить определенный оброк. Получалось, что дворяне не остаются внакладе, ведь многие из них отпускали крепостных «на оброк» [27]. Император, уверенный в успехе, провел этот проект через Государственный совет, 2 апреля 1842 г. подписал указ. Но… он предполагал добровольное исполнение. А помещикам незачем было внедрять новшество, возиться с договорами. Не откликнулся почти никто, как и на следующий указ от 12 июня 1844 г., о праве освобождать дворовых без земли.

В Грузии еще при Александре I был введен закон, разрешающий крепостным выкупаться на волю при продаже имения с торгов. В 1847 г. Николай Павлович распространил его на всю Россию, подписал соответствующие указ. В перспективе это могло привести к освобождению множества крепостных, дворянство разорялось, 2/3 поместий было заложено. Но царь снова столкнулся с сопротивлением сановников. Разработку конкретных механизмов продажи имений они затянули на 2 года, а в итоговом положении крестьянам дозволялось выкупаться на волю лишь с согласия помещика.

Государь старался улучшить и правила освобождения дворовых, они же не имели земли и хозяйства. Распорядился выделить 100 тыс. руб., давать им ссуды от казны. А 3 марта 1848 г. ввел закон, дозволяющий крепостным приобретать недвижимость на себя, а не на хозяина. В совокупности подобные меры все-таки давали результаты. За время царствования Николая I доля крепостных среди населения России сократилась с 57–58 % до 35–45 %. Для отмены крепостного права формировался юридический фундамент, продавливалась психология дворян, приучая их, что рано или поздно перемена неизбежна. Но довершить великое дело выпало уже сыну.

Глава 6. Монархи и революции

Венгерская армия капитулирует перед русскими

Вольнодумство, поразившее Запад, углублялось от либерализма ко все более разрушительным учениям – социализму, анархизму, коммунизму. Взрыв чуть не полыхнул в 1846 г. В Париже разработали план «Большого восстания» в Польше, одновременно в прусских, российских и австрийских владениях. Завозили оружие, формировали отряды боевиков. В прусскую Познань из Франции перебрался штаб во главе с лидером партии «Молодая Польша» («молодая» – характерное обозначение масонской партии) Людвиком Мерославским. Но в России власти зорко присматривали за порядком, активистов арестовали. Раскрыли заговор и в Пруссии, взяли 254 человека, из них 8, в том числе Мерославского, приговорили к смерти, хотя в исполнение так и не привели.

Только в австрийской Галиции революционеры захватили Краков, призвав поляков к оружию. Николай I привел войска в готовность, но австрийцы придумали, как самим справиться. В Галиции поляки были панами, крестьяне их ненавидели. Правительство отменило в этой области крепостное право и подняло мужиков, назначило вознаграждение за убитых и пленных мятежников. Крестьяне разорили 500 усадеб, прикончили несколько тысяч поляков. Усмирить их, ошалевших от ужаса, уже не составило труда.

Революционная зараза проникала и в Россию. Мы уже отмечали кружок Герцена и Огарева, баламутивший студентов. Прощенный по ходатайствам наследника и Жуковского, Герцен служил в министерстве внутренних дел, в Московском губернском правлении, пока не умер его отец. Получив в наследство богатейшие имения, смог жить безбедно и уехал за границу, сошелся с французскими социалистами.

Белинского и его кружок власти вообще не трогали: он к переворотам не призывал, тайных организаций не создавал. Но он стал знаменем либеральной интеллигенции, наставником целого поколения писателей, обрушивался на «квасной патриотизм», был воинствующим атеистом. Лишь после открытого письма к Гоголю, распространявшегося в списках и отравлявшего умы нападками на Православие и Самодержавие, Белинского вызвали в III Отделение для профилактической беседы. Однако он был уже тяжело болен, так и не дошел.

А с поляками оказался связан первый махровый цветок украинского национализма, «Кирилло-Мефодиевское братство», созданное Костомаровым в Киевском университете. Да, Малороссия морями крови и усилиями России освободилась от польского гнета, в Галиции крестьяне с воодушевлением убивали польских панов, а в это же время малороссийская интеллигенция в основанном царем университете перенимала у польских учителей идеи «освобождения» от России. В 1847 г. арестовали 12 человек. Но хитрый Костомаров специально оговорил в учредительных документах сугубо мирные средства (хотя как можно было этими средствами отделить Украину?), его всего лишь выслали в Саратов, и других наказали мягко.

При расследовании зацепили и Тараса Шевченко. О нем даже Белинский писал: «Здравый смысл в Шевченке должен видеть осла, дурака и подлеца, а сверх того, горького пьяницу». К «братству» он не принадлежал, но нашли его стихи, распространявшиеся в рукописях. О мифической украинской «вольности», о плаче под царской властью, памфлеты на государя. Николай Павлович, читая пасквиль про себя, от души хохотал. Но Шевченко позволил себе издеваться над болезнью императрицы – которая в свое время выкупила его из крепостных [28]. Тут уж государь осерчал, сдал автора в солдаты в Оренбургский корпус с запретом писать и рисовать (и он завалил Петербург слезными прошениями о помиловании).

Все революционеры ратовали против крепостничества, в том числе Герцен (отлично живший за рубежом на доходы от своих крепостных). А реальные-то шаги к освобождению предпринимал царь! Воспользовался упразднением крепостного права в Галиции, сразу смягчив его в российской части Польши: ввел «инвентарии», жестко ограничив повинности и оброки крестьян, запретив уменьшать их наделы. В 1847 г. государь ввел аналогичные правила на Правобережной Украине. Намеревался и дальше распространять их на всю Россию. 28 декабря 1852 г. были приняты «Инвентарные правила» для северо-западных и белорусских губерний – но ввести их помешала война.

Кстати, слепо противопоставлять положение российских крепостных «свободным» жителям Европы тоже получается не правомочно. В эти же годы, 1846–1847, в Ирландии случился неурожай, погиб картофель, основная здешняя культура. Крестьяне там были свободными, арендовали землю. Не могли уплатить аренду, и их выгоняли. Причем часто это было лишь предлогом: землевладельцы переходили на более выгодное использование участков, под пастбища. В итоге около миллиона крестьян вымерло от голода. Столько же эмигрировало по всему миру. Могло ли такое быть в России? Забили бы тревогу помещики, царь включил бы механизмы правительственной помощи. Но трагедия разыгралась в Великобритании, бездушие властей и лендлордов никаких возмущений не вызвало.

А в других странах неурожай дополнился экономическим кризисом. Этим пользовалась оппозиция всех мастей от либералов до коммунистов, нагнетая страсти, и в 1848 г. забурила Франция. Перепуганный Луи Филипп шел на любые уступки, отдавал правительство оппозиции, но кто-то спровоцировал столкновение с солдатами, подстрекатели раздули возмущение из-за жертв, и буйные толпы разнесли дворец, сожгли трон. Парламент, из которого все умеренные депутаты разбежались, провозгласил республику.

От Франции беспорядки расплескались во все стороны – на Италию, Германию. Сходки, манифестации, требования «свобод». Причем в Берлине и Вене четко повторился сценарий Парижа. Митинги либералов взвинчивали народ. Неведомые лица провоцировали стычку с войсками с человеческими жертвами – и восстание, захват арсеналов, создание отрядов из рабочих, студентов, уличные баррикады. Монархи капитулировали, объявляли «свободы», уступая власть революционным правительствам и парламентам.

В других местах и без восстаний капитулировали – на поводу у либералов пошли князья Бадена, Гессен-Дармштадта, Вюртемберга, Баварии, Саксонии, Тосканы, король Обеих Сицилий (Южной Италии) Фердинанд II, в Риме сам папа Пий IX ввел конституцию. Но революции на этом не останавливались! К папе из Лондона прибыли лидеры итальянских боевиков Мадзини, Гарибальди, и в вскоре Пию IX пришлось бежать, была провозглашена Римская республика. Повела наступление на то же королевство Обеих Сицилий и других итальянских монархов – невзирая на их конституции.

А у немецких революционеров, кроме «свобод», лозунгом стало объединение Германии – разумеется, по их принципам, во Франкфурте-на-Майне создали общегерманский парламент. В Дании король Фредерик VII в полной мере разделял «передовые» взгляды, конституцию он охотно издал. Но от Дании вдруг отделились герцогства Шлезвиг и Гольштейн. Объявили, что желают быть в объединенной Германии. Другие немецкие государства, охваченные революцией, поддержали их, начали войну с датчанами.

Дунайские княжества, Молдавия и Валахия, были автономными в составе Османской империи, но и Россия по Адрианопольскому договору являлась их покровительницей. Оба княжества были совершенно отсталыми, буржуазия и интеллигенция – зачаточными. Но и там как раз к нужному времени, к 1848 г., изготовилась либеральная оппозиция. Ее взращивала Франция, и кроме обычного набора «свобод» среди здешней «общественности» культивировался искусственный национализм. Это был масонский проект, названия «валахи» и «молдаване» заменялись новым гордым термином «румыны» (римляне!). Разрабатывался «румынский язык», традиционную кириллицу заменяли латиницей. Направленность была вполне определенной – избавиться от влияния России и слить два княжества в единую Румынию, ориентированную на Запад.

В Яссах, столице Молдавии, собралась тысяча оппозиционеров, предъявили конституционные требования господарю Михаилу Стурдзе. Он приказал арестовать смутьянов, но они разбежались по селам и взбунтовали крестьян. В Валахии либералы учли опыт соседей, начали с крестьян. Двинулись с ними на Бухарест, солдаты стали переходить на их сторону. Поэтому господарь Георгий Бибеску конституцию подписал, но тут же сбежал. Власть захватило временное правительство. Оно очень боялось русских, защиту видело в турках, мечтало поссорить их с Россией. Для этого султану отправило огромную дань, долги за много лет – однако пришлось ограбить собственный народ, вызвав общее возмущение.

А в Пруссии при объявлении амнистии вышли на свободу польские заговорщики во главе с Мерославским. Местные революционеры им сочувствовали, подхватили лозунг, что «свободная Польша» станет для них щитом против России. Мерославскому дали оружие из прусских арсеналов. К нему потекли эмигранты из Франции и Англии, деньгами на дорогу их снабжали французы, а прусские революционные власти бесплатно перевозили по железным дорогам, устраивали торжественные встречи. В военных лагерях около Познани собралось 7 тыс. человек. Они вели себя агрессивно, грабили немцев. Но король и правительство боялись ссориться с революционной «общественностью», запрещали войскам трогать поляков.

Николай I воспринял пожар революций как вызов существующему мировому порядку – и опасность для России. Нет, он не собирался усмирять западных смутьянов, пока это будет их внутренними делами. Гвардейцев заверил: он «дает слово, что за этих бездельников французов не будет пролито ни капли русской крови» [29]. Но не собирался и мириться с угрозами для нашей страны, ее интересов – по Европе уже разгорались войны, революционеры пытались распространять «свободы» штыками. Государь повелел армии выдвигаться к западным границам.

И одно лишь это, еще без выстрелов, помогло одержать важную победу. Перепугались прусские либералы. Осознали, что буйные поляки Мерославского обязательно заденут русских – и навлекут беду на Пруссию, вооружившую и приютившую их. Король все же направил на поляков войска. В боях полегло две сотни человек, но отряды разоружили. 1500 человек и сам Мерославский попали в тюрьму. Однако Франция даже заявила официальный дипломатический протест – и польского лидера отпустили. Откуда видно: революция распространялась по Европе совсем не стихийным образом. И все же гнойник у российских границ был ликвидирован.

Да и прусскому королю разгром поляков помог осознать свою силу, преодолеть трусость. А большинство его подданных на себе почувствовали, что жить в мятежах и манифестациях, под дудку распоясавшейся черни, совсем не уютно. 14 тыс. берлинцев собрали подписи, чтобы король ввел войска в столицу, и он начал брать ситуацию под контроль, разоружать революционные дружины. Николай I спас и Данию. Сепаратисты Шлезвига и Гольштейна с контингентами других германских государств одолевали ее. Но как только их армия приближалась к Копенгагену, у датских берегов трижды выразительно появлялась эскадра нашего Балтийского флота, и немцы тут же скисали, соглашались заключить перемирие и сесть за стол переговоров.

Россию обеспокоила и смута у южных границ, в Молдавии и Валахии. Но государь предложил султану совместные действия – не хотел вмешиваться односторонне, чтобы не портить отношения с Турцией, да и с населением Дунайских княжеств, видевшем в русских друзей. Абдул-Меджид под влиянием британского посла Каннинга усмирять либеральных мятежников не спешил. Однако Николай I все же убедил его, что может посыпаться вся его империя. В Валахию двинулся корпус Фауда-паши, за день разогнал местные отряды и занял Бухарест. Турки вели себя непривычно мягко. Лидеров мятежа, 91 человека, просто выслали из страны. Но и царь вел себя мудро, направив в княжества корпус генерала Лидерса. Как только он вступил в Молдавию, бунтующие крестьяне притихли без всякого усмирения. А в Валахию русские вошли, когда турки уже навели там порядок.

Для защиты собственной страны от революционной заразы Николай I ввел в приграничных губерниях особое положение – мятежи и подрывные акции требовал пресекать жестко, виновных предавать военно-полевым судам. Но и во внутренних областях ужесточалась цензура, закрывались издания с оппозиционным душком. В европейских революциях особенно активно использовались студенты, и царь запретил посылать молодежь учиться за границу. В российские учебные заведения распорядился отбирать студентов «строгой нравственности». Ввел для студентов и старших классов гимназий новый предмет, военную подготовку.

Усиливался и полицейский надзор. То, на что год назад не обратили бы внимания, влекло наказания. За «вольнодумство» в печати чиновник военного министерства Салтыков-Щедрин был переведен в гражданское ведомство в Вятку (но с повышением). Были арестованы сотрудники министерства внутренних дел, славянофилы Самарин и Аксаков – по сути, они распространяли те же либеральные идеи, но со «славянским» уклоном, возбуждая вражду к «немцам». Император и шеф III Отделения Орлов беседовали с ними лично, пропесочили за разжигание национальной розни, перевели по службе в провинцию.

А среди столичных студентов и интеллигенции обнаружили несколько тайных организаций. Кружку Введенского, куда входил молодой Чернышевский, удалось «отмазаться» через высокопоставленных знакомых. Другой кружок, Буташевича-Петрашевского, разгорячившись, строил планы поднимать на революцию народ. Крестьян настраивать против помещиков, чиновников – против начальства, при этом «подрывать и разрушать всякие религиозные чувства». Обсуждали, как лучше взбунтовать людей на Кавказе, в Сибири, Прибалтике, Польше, Малороссии. Дальше разговоров дело не дошло, но попало под статьи очень суровые.

Арестовали 40 человек, из них 24 попали под военный суд, и 21 (в том числе начинающий писатель Достоевский) были приговорены к смертной казни. Правда, заведомо для острастки. Сам же суд одновременно с приговором ходатайствовал о его смягчении. Царь действительно всех помиловал, Петрашевский получил пожизненную каторгу, трое – по 2–4 года каторги, остальные – ссылки или сдачу в солдаты. Однако увлекшихся «ниспровергателей» все-таки пуганули как следует. Привели на расстрел, надели смертные рубахи, позволили исповедоваться. Троих привязали к столбам, и лишь тогда объявили о помиловании. Жестоко? А может, это и был действенный способ вразумить обнаглевших молодых людей, занесшихся крушить все святое?

Впрочем, для Запада такое наказание сочли бы шуточным. Там с противниками не церемонились. Во Франции на выборах в Учредительное собрание победили либералы. Социалисты с коммунистами оказались «за бортом» и снова подняли Париж, строили баррикады. Но Учредительное собрание передало диктаторскую власть генералу Кавеньяку, и он раздавил бунт. За 3 дня расстреляли 11 тыс. человек. И никто во Франции Кавеньяка не обвинял в «зверствах». В полном шоке был только Герцен, очутившийся в это время в Париже. Писал: «Дай Бог, чтобы русские взяли Париж, пора окончить эту тупую Европу!»; «Я стыжусь и краснею за Францию. Что всего страшнее, что ни один из французов не оскорблен тем, что делается».

Кавеньяк позакрывал все политические организации и левые издания до президентских выборов – не сомневаясь, что он и выиграет, власть была в его руках. Но его расстрелы все же встревожили либералов: такой президент может скрутить в бараний рог. Он стал врагом и для рабочих. И не устраивал… Англию. При диктатуре генерала Франция усилится – а она была соперницей. Неожиданно вынырнула фигура Луи Наполеона Бонапарта – племянника императора Наполеона. Он был просто авантюристом, несколько раз сидел в тюрьмах и приехал из Англии, пристроившись к республиканцам. Но у него вдруг нашлись квалифицированные помощники, он умело вел агитацию, играя на громкой славе дяди, ностальгии по золотому веку Франции. Из-за рубежа пошло финансирование избирательной кампании, замаскированное под пожертвования его любовницы, британской актрисы Говард.

На выборах Луи Наполеон победил триумфально, набрал 75 % голосов. Принес присягу на верность республике и конституции. А одним из первых шагов послал войска на помощь римскому папе. Разгромил Римскую республику, вернул Пия IX на престол – чем приобрел колоссальную популярность у французских католиков и консерваторов. Хотя и для англичан это получилось выгодно. Иначе объединение Италии могло произойти под эгидой Франции. А теперь французы испортили репутацию среди итальянцев.

Но хуже всего дела обстояли у Австрии. От нее отделились Чехия, Венгрия, восстали австрийские владения в Италии – Милан, Венеция, Парма, Модена. Их поддержало, объявив войну, Сардинское королевство (Северная Италия). Однако и Вена бушевала. При любой попытке нормализовать ситуацию поднимала восстания. Студенческие и рабочие вооруженные отряды убивали неугодных сановников, вынуждая императора и министров идти на новые уступки или убегать из столицы.

Правительство кое-как собрало верные войска. Они усмирили Чехию, штурмом взяли Вену. Революционеров и здесь не щадили, перебили 2 тыс. Больной император Фердинанд нагрузок не вынес, отрекся в пользу 18-летнего племянника Франца Иосифа. Он сформировал консервативное правительство, распустил парламент, вместо революционной конституции ввел свою, ограниченную.

Но главным эпицентром революции, уже не только австрийским, а европейским, стала Венгрия. Она нового императора не признала, провозгласила республику (превратившуюся в военную диктатуру Кошута). Сюда стекались смутьяны изо всех стран. Формировались легионы Итальянский, Германский, Венский (из разбежавшихся столичных боевиков). И Польский тоже, командные посты в Венгрии получали польские генералы, с которыми русские не так давно сражались. Венгерская армия, 190 тыс. штыков и сабель, 400 орудий, в марте 1849 г. перешла в наступление на Вену, смяла австрийцев.

А это значило, что снова взорвутся восстаниями Вена, Чехия, подавленные было республики в Италии. Франц Иосиф в полном отчаянии воззвал о спасении к царю. Но Николай Павлович и сам видел: пожар полыхал рядом с нашими границами. А Польский легион наглядно показывал: агрессия нацелена и против России. Государь сразу разослал приказы и сам выехал в Варшаву. К нему прикатил Франц Иосиф, повторяя мольбы о помощи. Царь ободрил его, что защищать законную власть от злоумышленников считает священным долгом. 21 мая 1849 г. подписали договор. Россия направляла армию на подавление революции, на время боевых действий ее гарнизоны оставались в Валахии, Молдавии и Галиции.

Еще до заключения договора на выручку соседей спешно послали дивизию генерала Панютина. Она подкрепила отступающих австрийцев, прорыв венгров остановили. И ударили на них с двух сторон. Корпус Лидерса из Валахии и Молдавии, армия Паскевича – через Галицию и Карпаты. Наследник Александр задержался в России – отправлял из Ревеля эскадру в очередное плавание защитить Данию. Но он вместо болевшего дяди Михаила принял командование над Гвардейским и Гренадерским корпусами, выступившими на войну. По дороге из Ревеля догнал и проверял полки, прибыв к отцу.

С Паскевичем в поход царь отправил второго сына, 21-летнего генерал-адмирала Константина, а Александра оставил при себе в Варшаве, осуществлять общее руководство операцией. Она была победоносной. Корпус Лидерса вдребезги разнес венгерскую армию Бема. А главную их армию Гергея с одной стороны били австрийцы с Панютиным, с другой – войска Паскевича. Предводители революции и поляки побежали спасаться в Турцию. У Гергея, которому удравший Кошут передал полномочия «диктатора», осталось 30 тыс. бойцов и 144 орудия, и он капитулировал перед русскими – но не перед австрийцами, которые его не победили.

Получив об этом известие, государь 2 августа отправил наследника послом к Францу Иосифу – поздравить его с благополучным концом мятежа. Но Александр получил и неофициальное поручение отца. Добиться помилования для венгерских генералов, сдавшихся нашим войскам. По договору их предстояло выдать австрийцам, а они всех пленных командиров расстреливали. В Вене Александра приняли с чрезвычайным почетом, и задание он выполнил. Франц Иосиф пощадил Гергея и его соратников, они отделались тюрьмой, а позже были освобождены.

Царь и его воины всего за полтора месяца ликвидировали самый мощный и агрессивный очаг европейской революции, предотвратили ее распространение и на Россию, и на Балканские страны, спасли от нового пожара Австрию и Чехию. Австрийцы благодаря этой помощи смогли завершить усмирение Италии. Мало того, операция в Венгрии помогла успокоить Германию. Здешние смутьяны поджали хвосты, что к ним тоже нагрянут «казаки». Прусский Фридрих Вильгельм окончательно сделал выбор, что с революционерами дело иметь нельзя. Франкфуртский парламент предложил ему корону объединенной Германии (не дававшую никакой власти, ее парламент оставлял себе) – король отказался и порвал с парламентом отношения. Его примеру последовали Бавария, Саксония, Ганновер. Оставшиеся очаги революции стали подавлять вместе, и сам общегерманский парламент приказал долго жить. А у себя в Пруссии Фридрих Вильгельм повторил опыт Франца Иосифа – ввел ограниченную конституцию, протестующий парламент разогнал солдатами.

Но стоит еще раз вернуться к фигуре Герцена. Для него урока парижской бойни хватило совсем ненадолго. Он снова издавал газеты с социалистами, вовсю хаял Россию, царя, пересылая эти материалы на родину. В июле 1849 г. Николай I арестовал имения Герцена в России – за счет которых он вел свою деятельность, еще и французских революционеров подкармливал. Но у эмигранта нашелся неожиданный заступник. Поход в Венгрию и плавания эскадр к Дании создали непредвиденную дыру в бюджете. Правительство обратилось о предоставлении займа к британскому банкиру Якобу Майеру Ротшильду. А он вдруг поставил условие – снять арест с собственности Герцена. Хотя казалось бы, какое дело до него Ротшильду? Положение с деньгами было напряженным, и по настоянию министра финансов император был вынужден отменить арест. А вскоре и сам Герцен перебрался в Англию, обосновался там под покровительством Ротшильда. Да, вот так приоткрылось истинное лицо закулисных организаторов революций.

Глава 7. Тучи с Запада

Капитан Невельской поднимает русский флаг на Амуре

В царской семье победы и торжества соседствовали с горем. У Александра от кори умерла старшая дочка, а следом и любимый дядя Михаил. Пришлось принимать еще и его «наследство» – кроме гвардии, которой цесаревич уже командовал, Михаил был начальником всех военно-учебных заведений, их император тоже передал сыну. Весной 1850 г. Николай I снова взял его с собой в Польшу. Вместе инспектировали войска, администрацию. Но после похода в Венгрию чрезвычайно вырос и международный авторитет России. В Варшаву началось настоящее паломничество немецких властителей и министров. Просили у русского государя совета, посредничества в их спорах. Он разбирал, примирял. Его усилиями окончательно прекратилась война в Дании.

Александр участвовал в этих переговорах, потом уехал руководить летними лагерными сборами: кадетскими в Петергофе и гвардейскими в Красном Селе (держать марку было непросто – покойный дядя Михаил был кумиром кадет). Осенью отец отправил наследника в инспекционную поездку по России. По своему, военно-учебному ведомству он посетил кадетские корпуса в Полоцке, Бресте, Полтаве, но и по «отцовской» линии проверял войска, администрацию. Намеченный ему маршрут лежал на Кавказ, и в Тифлисе все население вышло встречать наследника с песнями, музыкантами, размахивая флагами и зелеными ветвями. Перед дворцом, где он остановился, толпы грузин не расходились даже по ночам. Едва он мелькал, восторженно кричали.

На Северном Кавказе цесаревич объезжал гарнизоны с наместником Воронцовым. 26 октября с прикрытием пехоты, казаков и милиции из дружественных чеченцев выехали из Воздвиженской крепости в Ачхай (Ачхой-Мартан). Александр скакал впереди и возле речки Валерик наткнулся на отряд мюридов. Без раздумий ринулся в атаку, увлекая за собой сопровождающих. Мюриды стали стрелять, засвистели пули. Оценив превосходство русских, они повернули прочь. Но казаки и чеченская милиция догнали их, разбили и рассеяли. Для простого офицера на Кавказе такие бои были обыденностью, однако Воронцов представил гостя к награде с учетом его статуса. Николай I понимал это, но храбрость сына оценил, считал нужным укреплять его авторитет, пожаловал боевым орденом С в. Георгия IV степени.

А в декабре праздновали 25-летие правления Николая Павловича. В Санкт-Петербурге торжественно открыли Николаевский мост, пошли поезда на Москву по Николаевской железной дороге. Что ж, потрудился и Александр, состоял в комитетах по строительству и моста, и магистрали. Царь сделал и очередной шаг к предстоящему переходу от рекрутской системы на всеобщую воинскую повинность. В 1851 г. он сократил срок действительной службы в армии и на флоте до 15 лет с 10-летним пребыванием в запасе. Вооруженные силы мирного времени сокращались – а число обученных резервистов увеличивалось.

Но роль России в революционных событиях, ее возросшее международное влияние вздыбили западных врагов. Разразились шквалы нападок, клеветы, Николая I ославили «жандармом Европы». Англии революции вроде бы не коснулись, хотя закулисные игры вела именно она, гребла на этом политические и экономические барыши. А наша страна оказалась препятствием на пути подрывных технологий. Начались провокации. Министр иностранных дел Палмерстон устроил в Лондоне официальную торжественную встречу эмигранту Кошуту. А султан зачислил к себе на службу революционеров, укрывшихся в Османской империи. Россия потребовала выдать поляков, Австрия венгров – без ультиматумов, угроз. Но по Европе расшумелись, что царь ищет придирки для захвата Константинополя, Англия и Франция выслали к Дарданеллам военные эскадры.

В 1850 г. Николай I ввел и новый Таможенный устав, оградив высокими тарифами наш рынок от засилья импорта, в основном британского. Это дало очередной толчок развитию отечественной промышленности, поток русских товаров нарастал и в Турцию, и в Иран, и на Балканы. Лондон воспринял это как вызов. Такие проблемы он привык решать жестко – как с Китаем в опиумных войнах. Противостояние обострялось на всех направлениях, где соприкасались интересы двух держав: в Турции, на Кавказе, в Средней Азии, на Дальнем Востоке.

Утвердившись в Китае, суда британцев, как и американцев, зачастили к русским берегам Тихого океана. Промышляли морского зверя, контрабандой выменивали у местных жителей пушнину на спиртное (в России это было строжайше запрещено). При подавляющем превосходстве английского флота нависла реальная угроза захвата Дальнего Востока. Три маленьких русских порта, Аян, Охотск и Петропавловск, отделяли от метрополии не только огромные расстояния, но и труднейшие дороги через Якутию, хребет Джугджур – или морем вокруг Земного шара.

Из Сибири к Тихому океану существовала и удобная дорога по Амуру. Но по ошибочным данным экспедиций Лаперуза и Крузенштерна считалось, что у этой реки нет морского устья, и Сахалин на картах значился полуостровом. Отчеты экспедиций Пояркова и Нагибы, в 1640–1650-х гг. прошедших Амур от верховий до моря, затерялись в архивах и забылись. К тому же по Нерчинскому договору 1689 г. Амур признавался владением Китая, хотя и без права заселять левый берег и с совершенно неопределенной линией границы.

Царь все же не терял надежды найти новый путь к Тихому океану, создал Особый комитет по дальневосточным делам. Но ключевую роль в нем играл канцлер Нессельроде – министр иностранных дел и при Александре I, и при Николае. Он силился любой ценой поддерживать «дружбу» с Западом и был крайне щепетильным к позиции Великобритании. Проекты наращивания обороны и исследований Амура он заблокировал, пугая, что это вызовет «разрыв с Китаем, неудовольствие Европы, в особенности англичан» [30]. Поддержали военный министр Чернышев и еще ряд сановников, полагая перспективы войны на Дальнем Востоке заведомо гиблыми и фактически бросая далекую окраину России на произвол судьбы.

Хотя Николай I считал иначе и в благожелательность западных держав не верил. Он обратил внимание на тульского губернатора Николая Муравьева. Во время царского визита в 1847 г. тот собрал подписи 9 помещиков и впервые подал «снизу» прошение об освобождении крестьян. 9 подписей – это было, конечно, «ничто». Однако император увидел в губернаторе верного проводника своих идей. Знал его как отличного военного, на Кавказе он строил береговую Черноморскую линию. Назначил его генерал-губернатором Восточной Сибири с сугубо тайной задачей – по образцу Черноморской строить Тихоокеанскую линию укреплений.

А когда Муравьев в столице изучал материалы по Сибири, к нему обратился молодой энтузиаст, капитан-лейтенант Невельской. Он служил в штабе великого князя Константина, перелопатил всю доступную литературу и был убежден: устье Амура существует. Муравьев поддержал его, Невельского назначили командиром транспорта «Байкал» с грузами для Дальнего Востока. Составили прошение государю разрешить экспедицию. Отправившись во вверенную ему область, новый генерал-губернатор был восхищен уникальными условиями Авачинской губы в Петропавловске-Камчатском. Но подтвердились и опасения царя. Муравьев застал в Петропавловске 2 британских военных корабля, более 200 моряков, разведывавших наши берега. Он забил тревогу: такую гавань требовалось серьезно укреплять, иначе ее запросто отберут. Занялся этим незамедлительно.

В Петропавловск прибыл и «Байкал» Невельского. Но царского разрешения на экспедицию так и не было. Судя по всему, оно застряло в Особом комитете, и его императору вообще не доложили. Тогда Невельской стал действовать без санкции царя, по инструкции Муравьева. Разгрузив «Байкал», повел к Сахалину. Делая остановки и расспрашивая местных жителей, нашел устье Амура, убедившись, что река судоходна. Обнаружил и узкий пролив между материком и Сахалином – который позже назвали проливом Невельского.

Узнав об этом, Муравьев отправил первооткрывателя в столицу с докладом. Предлагал занять устье Амура и всю реку. По кавказскому опыту заселить ее казаками – и для освоения, и для охраны границы. Особый комитет возмутился. Объявил плавание к Амуру «выходкой», опасной для России. Проекты Муравьева отверг. Доказывал, что Китай начнет войну, и его поддержит Англия. Утвердили лишь инструкцию основать новую базу на Охотском море для торговли с туземцами, для этого отправили обратно Невельского, дали ему 25 матросов. Но соваться на Амур строжайше запрещалось.

Однако царь симпатизировал Невельскому. Произвел его в капитаны 2-го ранга, а уже вдогон послал указ о повышении в капитаны 1-го ранга. А моряк обсудил ситуацию с Муравьевым – он уже побывал на Амуре, китайской администрации и селений там не было. Решили рискнуть вопреки запретам. Летом 1850 г. Невельской на судне «Охотск», как и следовало по инструкции, основал в заливе Счастья селение Петровское. Потом отчалил к Амуру, построил в устье Николаевский пост. Поднял русский флаг и собственным приказом «от имени Российского правительства» объявил, что «весь Приамурский край до Корейской границы с островом Сахалин составляют Российские владения». И местные общины гольдов, гиляков, манегров отныне находятся под властью царя.

На посту остались 6 матросов, а Муравьев и Невельской выехали в Петербург докладывать. Особый комитет и министры взорвались негодованием. Императору представили решение разжаловать Невельского в матросы. Но Николай Павлович наложил резолюцию: «Где раз поднят русский флаг, он спускаться не должен». Лично принял Муравьева и капитана, назвал его поступок «молодецким, благородным и патриотическим», наградил. А Особый комитет переформировал, председателем назначил наследника.

Под его руководством (и влиянием отца) дальневосточную политику кардинально изменили. Нижнее Приамурье приняли под охрану России – до пограничного урегулирования с Китаем. Царь одобрил и план заселения Амура казаками. В 1851 г. отделил часть сибирских казаков в новое Забайкальское войско для реализации этой задачи. Появление русских на Амуре никаких протестов китайцев не вызвало, они здешние края никогда не осваивали. Невельского назначили губернатором, послали ему солдат, строили новые посты. В бухте Де Кастри – Александровский, в честь наследника. В бухте Императорская гавань – Константиновский, в честь его брата. На берегу Амура – Мариинский. Для укрепления российских позиций на Дальнем Востоке было решено установить отношения и с Японией. Туда в 1852 г. отчалила миссия адмирала Путятина на фрегате «Паллада».

А рост международной напряженности сказывался и в других местах. На Кавказе ширилась помощь англичан и турок мюридам Шамиля. В Среднюю Азию поехали британские эмиссары, посланцы турецкого султана как «халифа правоверных» – манили знать под свое покровительство и науськивали на русских. Особенно успешной стала их агитация в Кокандском ханстве, чьими подданными было множество кочевников. Они даже собственные селения терроризировали, вот и пускай грабят русских, везут добычу, рабов.

Но на Кавказе царь и его военачальники сделали выводы из неудач. Отказались от массированных походов в горы с большими потерями и эфемерными результатами. Наметили не гнаться за быстрой победой, зато вести наступление планомерно и систематически. С Кавказа вывели 2 «лишних» корпуса. Оставили лучшие части, научившиеся действовать в здешних условиях. Они стали постепенно продвигаться в горы, закрепляя каждый рубеж строительством укреплений, вырубая леса, прокладывая дороги. И стесняя мюридов, отбирая у них район за районом. Это давало свои плоды. Потери значительно уменьшились. Все большее число горских общин замирялось, налаживало отношения с русскими.

В зауральских степях тоже перешли к планомерному наступлению. Старая граница охранялась по Оренбургской линии постов и крепостей. С 1845 г. далеко впереди нее солдаты с уральскими и оренбургскими казаками стали строить новую линию, по рекам Ирзиз и Тургай. К 1847 г. она дошла до Аральского моря, на берегу встало Раимское укрепление (Аральск). Выдвижение кордонов в степи благотворно сказалось на приграничных областях. Нижнее Поволжье и Приуралье только сейчас стали безопасным тылом. Открылась возможность для их широкого заселения.

Дальше на восток границу прикрывала Сибирская линия, она двинулась вперед одновременно с Оренбургской. Южнее Иртыша сибирские казаки и солдаты в 1845 г. заложили крепость Аягуз, в 1847 г. – Копал. Эти края населяли казахи (в те времена их не отделяли от киргизов). Большинство их, казахи Младшего и Среднего Жузов (племенных союзов), давно уже были поддаными России. Но часть Старшего Жуза оказалась под властью Коканда. Этим племенам приходилось несладко. Ханские наместники грабили их. Набегами обрушивались не только соседи-хивинцы, но и другие кокандские подданные. При выдвижении русских казахи и киргизы начали добровольно переходить под покровительство царя, получая за это защиту.

В 1851 г. генерал-губернатором Оренбурга и атаманом Уральского казачьего войска был назначен генерал от кавалерии Перовский. Ранее он уже занимал этот пост, предпринял поход в глубины степей, обернувшийся катастрофой. Теперь на маршруте былого похода уже стояли русские укрепления. Для наступления на хищных соседей царь предоставил Перовскому большие полномочия, выделил солидные средства. Он организовал научные и картографические исследования, создал флотилию на Аральском море.

Гнездом агрессивных кочевников и базой для их набегов была кокандская крепость Ак-Мечеть на р. Сырдарье. Ее считали недосягаемой за пустынями. Но Перовский учел ошибки своего прошлого похода, тщательно подготовился к новому. В 1853 г. он повел в степи 2800 солдат и казаков с 12 орудиями. В летний зной за 24 дня преодолели 900 верст и пошли на штурм. Кокандцы дрались упорно, полегли почти все. У русских погибло 11 офицеров, 164 солдата и казака. Взятую Ак-Мечеть переименовали в форт Перовский (ныне Кзыл-Орда).

Узнав о появлении русских, кокандский хан Худояр послал вассалов уничтожить дерзкий отряд. 5 сентября к Ак-Мечети нахлынули воины, два дня лезли на приступы. Их побили и прогнали. Тогда хан собрал лучшие войска. Дождался, когда Перовский с основными силами ушел назад к Аральскому морю, и к Ак-Мечети подошла 12-тысячная армия с 17 пушками. В крепости у подполковника Огарева было 1055 солдат и казаков. Но вместо обороны он ринулся атаку, обратил кокандцев в бегство, захватил все их орудия. От форта Перовский стала строиться Сырдарьинская линия – цепь кордонов протянулась вдоль реки и дальше, до низовий Урала. А на восточном фланге, возле хребтов Тянь-Шаня, русское командование решило закрепить область казахов и киргизов, передавшихся под царскую защиту. Основало тут крепость Верную, направило переселенцев из казаков и крестьян. Вокруг Верной стали расти станицы Алматинская, Надеждинская, Лепсинская.

В общем, на всех направлениях были успехи. Но британская дипломатия и масонская «закулиса» взялись плести против России международный заговор. Обрабатывали австрийского императора Франца Иосифа и его советников. Поощряли давние аппетиты на Балканах, пугали русским влиянием. Обрабатывали и прусских министров, будоражили тревогу, что царь стал самой весомой фигурой в Германии. Сардинского короля Виктора Эммануила и его окружение соблазняли: если будут послушными, то смогут объединить под своей властью всю Италию.

Вот тут-то англичанам пригодился новый французский президент Луи Наполеон. Не зря же ему помогали. Он стал самой подходящей фигурой для Лондона. Амбициозный, заносчивый, он грезил славой своего дяди-императора. И авторитет свой укреплял ностальгией французов по былому «наполеоновскому» величию. Идея реванша над Россией оказывалась очень плодотворной, теневым советникам президента оставалось лишь подправлять его в нужное русло.

Он начал провоцировать конфликт, потребовал от Турции передать святые места в Иерусалиме и Вифлееме не православным, а католикам – под покровительством Франции. Россия возмутилась. Традиционно в храмах Гроба Господня, Рождества Христова и других святых местах дозволялось молиться всем конфессиям, но владело ими православное, греческое духовенство. Царские дипломаты предъявили Кючук-Кайнарджийский мирный договор, зафиксировавший права Православной Церкви в Святой Земле (и российское право покровительства православным). Нарушать мирный договор султан сперва не рискнул.

Но на демонстративных вызовах России Луи Наполеон сколачивал себе политический капитал! А в армии и государственном аппарате убирал республиканцев, заменяя своими людьми. 2 декабря 1851 г. он разогнал войсками парламент и назначил плебисцит – просил народ для спасения страны дать ему полную власть. Его решительность на переговорах в Турции, угрозы в адрес русских подняли ему популярность: «настоящий Наполеон»! 22 ноября 1852 г. плебисцит утвердил восстановление империи. Президент стал императором Наполеоном III (вторым посчитали малолетнего сына Наполеона I, номинально правившего 14 дней).

По Европе заговорили о противостоянии России и Франции. Но обвиняли… русских. Опять голосили, что они ищут повода захватить Турцию. А вот тайный союз Англии и Франции тщательно скрывался. Наоборот, они демонстрировали соперничество в Османской империи. Британские газеты поливали грязью Луи Наполеона. Писали, что его окружение состоит «из паразитов, сводников и проституток». Россию заманивали в ловушку…

Роль подстрекателей предоставили туркам. Они под формальным предлогом не признали очередного правителя автономной Черногории (официально находившейся под покровительством нашей страны) князя Данило Петровича. Осенью 1852 г., как раз синхронно с плебисцитом во Франции, бросили на нее войска и карателей, устроили резню мирного населения. И вот на таком фоне в декабре султан передал Франции символические ключи от храмов Гроба Господня в Иерусалиме и Рождества Христова в Вифлееме. Бросил открытый вызов России.

В Петербурге были поражены: Абдул-Междид нагло задирался, что выглядело безумием при плачевном состоянии Турции. Но государь приписывал это только влиянию французов. Англия-то вела себя лояльно, от Франции дистанцировалась, и Николай I полагал, что с ней можно договориться о взаимодействии, разделе сфер влияния. Несколько раз встречался с британским послом Сеймуром [31]. Но тот получил от премьер-министра Рассела категорический запрет на любые соглашения. Причем секретный, ссылаться на него запрещалось, и посол отделывался общими фразами. Царь был уверен и в том, что Пруссия, недавно спасенная Австрия являются его союзницами.

Хотя наша страна уже находилась в изоляции. Во многом – благодаря политике Нессельроде, так боявшегося раздражать англичан, но загадочным образом оставлявшего без внимания их происки против нашей страны. Посол России в Вюртемберге и Франкфурте-на-Майне Александр Горчаков докладывал о враждебных тенденциях в Австрии, но его донесения канцлер оставлял без внимания. Впрочем, о закулисных играх Запада Нессельроде и сам знал. 2 января 1853 г. в частном письме к послу в Лондоне Бруннову он разбирал, что Россия будет воевать «против всего мира» и без союзников, потому что Пруссии данный вопрос безразличен, Австрия будет нейтральной или «благожелательной к Турции», а Англия выступит на стороне Франции. Канцлер знал, но царю почему-то не открыл глаза.

Война была предрешена, и не в Петербурге. Изготовившаяся международная коалиция замышляла не просто поддержать турок, а напрочь сокрушить Россию. Палмерстон докладывал премьер-министру планы ее расчленения: после разгрома нашей страны предполагалось отторгнуть от нее Финляндию, Прибалтику, Польшу со всем западным краем, Крым, Кавказ, Грузию. «Аландские острова и Финляндия возвращаются Швеции, Прибалтийский край отходит к Пруссии, королевство Польское должно быть восстановлено как барьер между Россией и Германией» (и восстановлено в границах 1772 г., с включением Литвы, Белоруссии, Правобережной Украины). «Молдавия и Валахия и все устье Дуная отходит Австрии, а Ломбардия и Венеция от Австрии – к Сардинскому королевству». «Крым и Грузия отходят к Турции», а на Кавказе создавалось государство Шамиля, подчиненное султану или независимое [32].

Планы Палмерстона были доведены до Наполеона III – и ни малейших возражений не вызвали. А вдобавок британский проект позволял лакомыми приманками втягивать в альянс Австрию, Пруссию, Сардинское королевство, Швецию, подбить на восстание поляков, придать легитимную поддержку войне Шамиля! Кстати, на самом-то деле весь альянс базировался на лжи. Пруссию соблазняли Прибалтикой, Австрию – Дунайскими княжествами. Умалчивая, что при реализации плана они потеряют свои области Польши, а Австрия – еще и в Италии. Да и амбиции Наполеона III Англия использовала совсем не честно. У нее было мало сухопутных войск, основную часть предстояло выставить французам – и крови пролить гораздо больше. Но в результате войны Османская империя (еще и с Крымом, Грузией, Кавказом) попадала в полную зависимость не от французов. От «бескорыстных» англичан – вроде бы не предусмотревших для себя никаких приобретений.

Глава 8. Мифы и реальность Крымской войны

Оборона Петропавловска-Камчатского

Бойню в Черногории все же удалось остановить. К гневным нотам России присоединилась Австрия, поддержав иллюзию союза, и в феврале 1853 г. султан отвел войска. Но без всякого документального закрепления примирения – мог в любой момент возобновить войну. Тогда царь направил в Турцию морского министра Меншикова с требованиями заключить официальный договор о признании прав греческой Церкви на Святые Места в Палестине и права царя на покровительство христианам в Османской империи.

Но тут же и Наполеон III послал в Эгейское море военную эскадру. Британцы не реагировали, их флот стоял на базах. Однако дирижировал султаном английский посол Каннинг. Подучал не отказывать русским – но и не выполнять. Абдул-Междид вроде бы согласился с требованиями, а вот заключение договора отверг. 1 июня Россия разорвала дипломатические отношения с Османской империей. Это было лишь предупреждением, но… турки в ответ объявили мобилизацию и двинули к Дунаю 160-тысячную армию.

Николай I сделал более грозное предупреждение. 14 июня повелел ввести войска в Молдавию и Валахию. Имел на это право по Адрианопольскому договору, чем уже пользовался. Армия генерала Михаила Горчакова была небольшая, два корпуса. Ей категорически запрещались любые столкновения с турками, предписывалась только «мирно-военная демонстрация». Царь объявил, что занимает Дунайские княжества «в залог, доколе Турция не удовлетворит справедливым требованиям России». И… тут-то пришел в движение британский флот, тоже отчалил к турецким берегам.

Английские газеты дружно прекратили нападки на Наполеона III. Напротив, превращали его в выдающуюся личность. Расхваливали и Абдул-Меджида как поборника «демократических» реформ. «Дейли Ньюс» внушала, что христиане в Османской империи пользуются большей религиозной свободой, чем в православной России. А султан под этот аккомпанемент воззвал к западным державам. Царь попросил Франца Иосифа помочь, совместно надавить на турок. Но австрийцы вместо этого предложили посредничество, созвали в Вене конференцию великих держав.

Англия, Франция, Австрия и Пруссия выработали условия примирения – Россия выводит войска из Дунайских княжеств, а султан признает права царя на защиту православных в Османской империи и на контроль над Святыми Местами в Палестине. Именно то, чего добивался Николай I, он сразу согласился. Но британская и французская дипломатия действовала по тайному плану, «не выпускать Россию из войны». В Вене они подписали условия, а султан под диктовку Каннинга под формальными предлогами отклонил их! Зато сам 27 сентября вдруг предъявил ультиматум: в две недели вывести русские войска из Валахии и Молдавии, иначе война.

Причем так рвался разжечь ее, что даже не дождался поставленного срока, объявил ее через неделю. Русские об этом еще не знали, а турки изготовились и напали внезапно. На неукрепленном посту С в. Николая у Черного моря было 255 солдат капитана Щербакова с 2 пушками и две сотни грузинских ополченцев князя Гуриели. В ночь на 16 октября после шквальной бомбардировки на них хлынули 5 тыс. аскеров. Защитники дрались до конца, большинство погибло, прорвались и скрылись в лесу 3 израненных офицера, 24 солдата и несколько ополченцев. А турки, захватив пост, устроили дикую расправу. Таможенника распяли, священнику отрезали голову, детей и женщин перерезали – у одной, беременной, заживо вырвали плод.

Но это был их единственный успех, невзирая на неожиданность. В Армении 40-тысячную армию Ахмет-паши разбил и обратил в бегство впятеро меньший отряд князя Бебутова. 18-тысячный корпус Али-паши, двинувшийся на Тифлис, разнесли под Ахалцихом 7 тыс. солдат и казаков генерала Андроникова. Побили турок и на Дунае, где они полезли переправляться. На Черном море русские корабли захватили в боях 2 вражеских военных парохода. Турки планировали высадить крупные десанты в Сухуме и Поти, прорываться на соединение с мюридами Шамиля. Для этого в Синопе собирались корабли, войска, снаряжение.

На разведку к берегам Кавказа отправился на трех пароходофрегатах английский адмирал Слэйд, фактически командовавший османским флотом. Он нарвался на парусный фрегат «Флора». В упорной схватке русские подбили неприятельский флагман, его утащили на буксире. А проверить донесения насчет Синопа было поручено вице-адмиралу Нахимову. Он обнаружил в бухте 7 турецких фрегатов, 3 корвета, 2 пароходофрегата, 4 транспорта под прикрытием береговых батарей. 18 ноября Нахимов атаковал их и уничтожил – с очень маленькими русскими потерями, 37 погибших и 233 раненых. Из всей неприятельской эскадры удрал лишь Слэйд на пароходофрегате «Таиф».

Но именно эта победа стала поводом для западной агрессии. Европа буквально взорвалась злобой. Бесчинства на посту С в. Николая и в Армении она, как обычно «не заметила», а теперь вся пресса развопилась, будто наши моряки разгромили чуть ли не мирный город. Выплеснулась и прежняя грязь про Кавказ, Польшу, Венгрию, угрозу «цивилизации». Лорд Рассел в парламенте провозглашал: «Надо вырвать клыки у медведя!» А лондонская «Таймс» призывала «загнать московитов вглубь лесов и степей». В Черное море вошли английская и французская эскадры – пока якобы для охраны турецких портов. Но зазвучали и угрозы, ультиматумы.

Николай I обратился к своим союзникам, Австрии и Пруссии. На случай европейской войны предложил им занять нейтралитет, «поддержанный оружием». Однако они уклонились, а между собой заключали тайные соглашения против России. Об этом опять узнал посол Александр Горчаков – и опять Нессельроде не отреагировал на его донесения, царя не известил. Русские планы остались теми же, что в прошлой войне. Нанести главный удар на Дунае, прорваться за Балканы, в Османской империи забурлят восстания христианских народов, и она запросит мира. Даже английской и французской эскадр на Черном море царь не слишком опасался. Они смогут разве что бомбардировать наши порты, но и сами крепко получат, Россия – не Китай. А когда русские выйдут к Константинополю, запрут их в Черном море или заставят уносить ноги.

В марте 1854 г. армия Паскевича форсировала Дунай, сожгла артиллерией и ракетными установками турецкую Дунайскую флотилию. С ходу захватила крепости Тульча, Исакча, Мачин, подступила к самой мощной, Силистрии. Начались и восстания против турок в Эпире, Македонии, Фессалии, на Крите. Но Англия и Франция объявили России войну. В Константинополе высадились их войска. Между прочим, вели себя так же, как привыкли обращаться с «туземцами» в Индии или Алжире. Турки, помнившие оккупацию Адрианополя в 1829 г., сопоставляли, что русские враги лучше, чем английские и французские «друзья». Султану они дали артиллерию, солдат, корабли для быстрой переброски войск – и восстания раздавили.

А под Силистрией был уже назначен штурм, полки выходили на исходные позиции, но примчался офицер с приказом: немедленно отступить. Открыла свое лицо Австрия. Заключила с турками договор, что займет Валахию и Молдавию, а от России потребовала очистить их. Австрийская армия угрожала теперь флангу и тылу нашего фронта. Войскам Паскевича пришлось отходить на свою территорию. Турки возбудились было преследовать, но русские под Журжей положили 5 тыс. аскеров, и их пыл убавился. Австрийцы тоже не забыли силу царской армии. Перешли границу, только когда она удалилась. Зато сменили турок в качестве оккупантов. 100 тыс. воинов Омера-паши присоединились к 40 тыс. французов и 20 тыс. англичан, которые высадились в Варне.

Впрочем, стоит обратить внимание – вся история этой войны оказалась искажена западными и либеральными мифами, как «отсталая крепостническая» Россия потерпела поражение в схватке с «передовыми» Англией и Францией. Дескать, царские войска учили только строевой муштре, а «отсталость» была очевидной: парусники против пароходов, гладкоствольные ружья против штуцеров Энфилда, бивших на 1250 ярдов, расстреливавших артиллерийскую прислугу, оставаясь за пределами огня наших пушек…

Факты говорят совсем о другом. Русская армия проявила великолепные боевые качества и в польской, и в венгерской, и в той же Крымской войне. А тактика во всех европейских станах была одинаковая. Необходимость держать плотный строй для ударов в штыки, отражения неприятельских атак, залповой стрельбы диктовала строевую муштру – у всех. Рассыпному строю и прицельной стрельбе учили только егерей, у французов – зуавов (алжирских стрелков).

Что касается флота, то первый в мире военный пароход «Скорый» был построен в России на Ижорских заводах в 1818 г., на 3 года опередив англичан. Но… первые пароходы были колесными! Их скорость и маневренность были низкими. Огромные колеса по бортам мешали устанавливать бортовую, самую мощную артиллерию. И сами были слишком уязвимыми в бою. Одно попадание ядра, и все. Поэтому во всех флотах мира главной силой оставались парусные корабли. Паровые шхуны и фрегаты (их называли пароходофрегатами) играли вспомогательную роль.

Лишь в 1838 г. в Англии был создан винтовой пароход, причем лет 5 решали, какие же лучше, колесные или винтовые. И уже буквально перед войной поняли, что в винтовые корабли довольно просто переделывать парусники. Деревянный корпус разрезали пополам, делали вставку с паровой машиной. Но она была очень ненадежной, часто выходила из строя и играла чисто вспомогательную роль. Из 51 английских и французских линейных кораблей, участвовавших в войне, 32 оставались парусными, а 19 переоборудовали под паровые двигатели.

В российском военном флоте на начало войны имелось 44 парохода. Но винтовой, 44-пушечный «Полкан» был только один, строилось еще три. Как видим, противники опередили русских не в плане технического прогресса, а чисто количественно. Но стоит иметь в виду и другое: морских сражений с англичанами и французами не было! Потому что по количеству боевых кораблей и огневой мощи британский флот был самым сильным в мире, вдвое превосходил русский. Французский был на втором месте. Когда они объединились, добавив еще и османский флот, выходить на битву с ними стало самоубийством. Ход морской войны определили вовсе не передовые технологии, а подавляющее численное превосходство неприятелей!

Артиллерия у обеих сторон недалеко ушла от наполеоновских войск. Бронзовые и чугунные пушки заряжались с дула, били ядрами (дальность около 1 км) или картечью (до 600 м). Мортиры и гаубицы заряжались разрывными бомбами. Были и крупнокалиберные «бомбические» орудия, стреляли бомбами не навесным огнем, как мортиры, а настильным – на 2000–2500 м. Они тоже имелись у обеих сторон. Хотя в России еще с 1757 г. имелись и легкие «единороги», способные стрелять как ядрами, так и разрывными гранатами.

А вот насчет стрелкового оружия в историческую литературу внедрилась откровенная подтасовка. Дело в том, что винтовки, заряжающиеся патронами с казенной части, имелись только в одной армии – в прусской, винтовки Дрейзе, и их держали в строжайшем секрете. Во всех остальных государствах ружья были еще длинноствольными, крупнокалиберными (15–18 мм), заряжались с дула – отдельно порох, пуля, пыж. А нарезные штуцеры вовсе не были новым изобретением, как часто представляют. Их использовали еще с XVIII в., они заряжались так же.

И если уж разобраться, то русская пехота была вооружена лучше французской или английской: новыми капсюльными гладкостволками образца 1845 г. (прицельная дальность 100 саженей – 213 м). Егерям и «застрельщикам» (лучшим стрелкам, по 26 на батальон) выдавали «люттихские» штуцеры (прицельная дальность до 600 м, максимальная 853 м). У французов был принят на вооружение штуцер Тувенена 1842 г., примерно с такими же характеристиками. Им тоже были вооружены не все солдаты, а только егеря (5 батальонов) и дивизия зуавов. Остальная французская армия отправилась на войну с ружьями образца 1777 г. Не капсюльными, а еще кремневыми! Хуже всего было у англичан: гладкоствольные кремневые ружья «Браун Бесс» образца… 1722 г. Для лучших стрелков штуцеры Бейкера образца 1800 г. (прицельная дальность 183 м).

Почему винтовки давали не всем? При большей дальности и точности стрельбы у них были серьезные изъяны. Их долго было заряжать, из-за нарезок пулю в ствол вгоняли с большим усилием (у французов ее заколачивали, чтобы пуля сплющилась и вжалась в нарезы ствола, из-за этого она теряла и баллистические свойства, летела абы как). Штуцеры были и очень капризными. Нарезки забивал пороховой нагар. Стволы приходилось не только чистить, но и промывать. Иначе штуцеры было невозможно зарядить, могло разорвать по нарезкам.

И вдруг после первых сражений британская пресса подняла шумиху о штуцерах Энфилда, как они поражают русских с 1250 ярдов (1143 м). Хотя в это время винтовки Энфилда на фронте еще не было, она стала поступать в войска с февраля 1855 г., заменяя прежнее старье. А историки, даже военные, почему-то не замечают несуразицу. Указанная дальность стрельбы доступна разве что для современной снайперской винтовки СВД! Да и то на такой дистанции предусматривается «беспокоящий огонь» или стрельба по групповым целям. Реальная же прицельная дальность Энфилда составляла 300 ярдов (274 м). Чуть больше, чем у русской гладкостволки, и меньше, чем у «люттихского» штуцера. Максимальная дальность полета пули достигала 660 м, а убойная сила сохранялась на 381 м. Именно такую дальность стрельбы заявил изготовитель. Но в документации каким-то образом, случайно или нарочно, футы заменились на ярды, и дальность увеличилась втрое! Отсюда и взялись пресловутые 1250 ярдов.

Вполне вероятно, что это была обычная реклама. Одни лишь США закупили у англичан 900 тыс. таких винтовок. Хотя вскоре убедились в очень низких боевых качествах. В битве при Шайо в 1861 г. армия южан решила из хваленых Энфилдов расстрелять армию северян с полумили (800 м). Израсходовала все патроны, не нанеся противнику ни малейшего вреда. В полной мере сказывались и проблемы с заряжанием, чисткой. Перед тем как вогнать пулю (калибра 15 мм) в ствол, ее еще требовалось обернуть кожаной прокладочкой, пропитанной салом, сзади вставить в углубление деревянную втулку, а потом крепко забивать в дуло. Британские солдаты плевались от Энфилдов (так же, как французы и русские – от своих штуцеров), охотно меняли их на привычных «старушек Браун Бесс» [13, с. 360–364].

Нет, я не хочу сказать, что у противников не было полезных новинок. У французов появился 6-зарядный револьвер Лефоше, он уже снаряжался картонными патронами. Но это было офицерское оружие, на ход войны оно никак не повлияло. И такой рекламы, как англичане, французы револьверу не сделали. Однако и в России были новинки, которых не имелось на Западе. Морские мины Якоби, залповые ракетные установки Константинова (калибр 106 мм, дальность огня – 2600 м, больше, чем артиллерия той эпохи). Они уже успешно применялись. Так кто же от кого отставал в военно-технической области? Война стимулировала и железнодорожное строительство. Кроме действующей Николаевской магистрали, в 1854 г. начались работы по прокладке железных дорог от Москвы до Одессы с ответвлениями на Крым и Донбасс.

И даже с названием «Крымской» войны допущена подтасовка. Выпячен единственный театр боевых действий, где враги России добились хоть каких-то успехов (очень далеких от желаемых). А сражения-то велись на огромных пространствах от Балтики до Тихого океана. На Черном море вражеский флот, 28 кораблей, обрушил ураганный огонь на почти неукрепленную Одессу. Отвечали 4 старые пушки юного прапорщика Щеголева, только что из кадетского училища. Выбитых артиллеристов заменяли прибежавшие мальчишки из лицея. Продержались, пока подошли резервы, развернули полевую артиллерию. Десант отразили, подбили 4 вражеских фрегата, и эскадра убралась. Щеголева император произвел «в подпоручики, поручики и штабс-капитаны», а батарею повелел назвать его именем. При втором набеге на Одессу англичане потеряли пароходофрегат «Тигр», подбитый и захваченный казаками. Попытки неприятельских эскадр бомбардировать Севастополь и Очаков, где стояла русская гребная флотилия, встретили мощный отпор – и они поворачивали прочь, чинить поврежденные корабли.

Но одновременно, еще за две недели до объявления войны (!), огромный англо-французский флот адмиралов Нейпира и Персеваля-Дашена, 26 линейных кораблей, 39 фрегатов и масса мелких судов, двинулся на Балтику. Его провожала лично королева Виктория – и о любви к цесаревичу больше речи не было. Сами проводы были символическим актом: удар прямо на Петербург сулил победу. На сторону врагов России перекинулась и Дания, которую недавно спасали от немцев и сепаратистов. Она свободно пропустила армаду через свои проливы.

Петербургская губерния была объявлена на военном положении. Командующим войсками столичного округа царь назначил наследника, поручил ему оборону побережья. Его помощником стал офицер по особым поручениям военного министерства полковник Дмитрий Милютин. Расставляли посты и батареи, обсуждали взаимодействие с начальником морского ведомства, братом Константином. Впрочем, план обороны был уже заранее разработан под руководством самого царя.

В апреле вражеский флот вошел в Финский залив. Русские моряки на битву с превосходящими силами не вышли. Нейпир выслал пароходы разведать фарватеры и укрепления Кронштадта и… грохнули взрывы. Впервые в истории были выставлены заграждения, 1500 мин. А при более внимательной разведке неприятели обнаружили другие сюрпризы. Минные поля прикрывались артиллерией и ракетными установками. Впервые была оборудована минно-артиллерийская позиция (эта методика применялась потом и в Первой мировой, и в Великой Отечественной, сыграв решающую роль в морской обороне Петрограда и Ленинграда).

Царь с сыновьями и специалистами обсуждали и крайний вариант – если противник будет тралить мины, прорываться к столице. Одобрили идею капитана 2-го ранга Шестакова. В рекордные сроки, всего за 4 месяца, были построены 32 канонерские лодки с крупнокалиберными бомбическими орудиями. Деревянные, но паровые, с винтовыми двигателями! Потом, до конца войны, построили еще 49 легких артиллерийских винтовых кораблей. Паровые двигатели для них изготовлялись в петербургских механических мастерских под руководством чиновника и инженера Николая Путилова – вскоре он станет хозяином знаменитых Путиловских заводов. (Опять же, где тут «отставание»?)

Царь переехал в Петергоф, на балконе стоял телескоп, направленный на вражеский флот. Но англичане с французами прорываться не рискнули. Четыре месяца бесцельно дымили трубами в Финском заливе. Неприятельским адмиралам требовалось обозначить хоть какие-то победы – сама королева провожала! Однако на второй по значению порт Ревель напасть не осмелились – узнали, что и там изготовились к встрече. Искали добычу полегче, и в августе обрушились на Аландские острова, на недостроенную крепость Бомарсунд. Высадили 12 тыс. морской пехоты, открыли адскую бомбардировку. Тем не менее 2 тыс. солдат полковника Бодиско отбивались 4 дня. Развалины крепости все же взяли, защитников пленили. Четыре раза пытались высадить десанты в Финляндии. Всюду их отразили, и эскадры ушли восвояси.

5 британских и французских кораблей со 112 орудиями и 540 десантниками нагрянули и в Белое море. Дания и здесь подыграла врагам, предоставила в Норвегии базы для снабжения углем. Они принялись разбойничать, захватывали торговые и рыболовецкие суда. Но в устье Северной Двины к Архангельску их не пустили. Русские канонерские лодки и орудия на берегу побили и прогнали баркасы, промерявшие фарватер. Эскадра напала на Соловецкий монастырь.

Оборону возглавил архимандрит Александр (Павлович) – гарнизон составили 53 инвалида тюремной охраны, работники, поселенцы, 20 заключенных. Англичане и французы выпустили 1800 бомб и ядер. Защитников уберег Бог, потерь не было. А из двух старых пушек времен Петра I подбили пароходофрегат «Миранда». Высаживать десант враги не осмелились, ушли. Отыгрались, разграбив беззащитные прибрежные села и Крестовский монастырь. Но в селе Пушлахта 23 помора с кремневыми ружьями побили полтора десятка десантников. И в захудалой Коле 70 солдат инвалидной команды с жителями прогнали высаженный десант ружейным огнем – за это Колу сожгли бомбардировкой. Набезобразничав по берегам, осенью эскадра удалилась.

А в Америке между Российско-американской компанией («полугосударственной», но юридически частной), владевшей Аляской, и такой же английской компанией Гудзонова залива, осваивавшей Канаду, еще в 1839 г. был подписан договор о нейтралитете даже на случай войны. Но британское правительство очень долго его мурыжило. Возникли нешуточные опасения, что англичане попытаются захватить наши американские владения, а защитить их было трудно. Воспользовались США, предложили купить Аляску, однако царь это отверг. Вместо реальной продажи в руководстве Российско-американской компании придумали договор о фиктивной продаже сроком на 3 года за 7 млн 600 тыс. долларов – применить этот план следовало лишь при крайней необходимости [33, с. 164].

Но за 5 дней до войны, 22 марта 1854 г., правительство Англии все же утвердило договор о нейтралитете. Боялось, как бы русские не подняли против английских соседей алеутов, эскимосов, индейцев, что обернулось бы погромом факторий и большими убытками. Опасалось и втягивания в войну США. Правда, при утверждении Лондон урезал рамки договора. Нейтралитет распространялся только на американские владения – хотя под флагом Русско-американской компании существовали базы и селения на берегах Охотского моря, Сахалине, Курильских островах. Не признавался нейтралитет и на море. С началом войны англичане на Тихом океане развернули охоту за русскими кораблями.

Муравьев разослал приказ всем судам следовать в бухту Де Кастри. Их укрывали в устье Амура – открытия Невельского царь держал в строжайшем секрете, враги о них не знали. А проекты освоения Амура война подтолкнула. Китаю засылали предложения о пересмотре границ – он предпочел тянуть, не отвечал. Но Муравьев решил действовать «явочным порядком». Весной 1854 г. в казачьей станице Усть-Стрелочной у слияния Шилки и Аргуни, где было всего 25 домов, собралось несколько Сибирских линейных батальонов, строили плоты, баржи, доставили даже пароход «Аргунь». Первый сплав по Амуру Муравьев возглавил сам. Взял с собой часть солдат, полторы сотни казаков. Разведывали реку, садились на мели. Но время не ждало: на Николаевском посту в устье Амура было всего 30 солдат и 2 пушки. Баржи и плоты преодолели 2800 км, доставили пополнения, артиллерию. Заложили город Мариинск, рядом казачью станицу Кизи.

А англичане главной задачей на Дальнем Востоке видели захват Петропавловска-Камчатского. Его уже начали укреплять, но у губернатора, генерал-майора Завойко, было всего 11 орудий и 230 солдат. Формировали команды из местных казаков, охотников-ительменов. Случайно в Петропавловск зашел фрегат «Аврора» с больной командой. Но и Муравьев успел прислать военный транспорт «Двина» с подмогой. Число защитников увеличилось до 988, орудий – до 67. На «Авроре» и «Двине» сняли пушки с одного борта, установили на батареях.

17 августа появилась эскадра адмирала Прайса – 3 английских и 3 французских корабля с десантными частями. И в артиллерии, и в живой силе враги превосходили втрое. Сражение кипело 5 дней. Под ураганным огнем гарнизон отбил два массированных штурма. Погиб Прайс – по английской версии, застрелился или неосторожно чистил пистолет. Но, скорее всего, его сразил русский осколок при метком попадании в корабль. Элитный Гибралтарский полк был уничтожен, его штыковой контратакой скинули с 40-метрового обрыва. Вражеские корабли получили серьезные повреждения и отчалили не солоно хлебавши. С рапортом о победе помчался лейтенант Максутов. Через всю Сибирь в Петербург он добрался в рекордные сроки, в ноябре. Его сразу принял царь. Офицер привез трофейное знамя Гибралтарского полка, а рапорт Завойко Николай I повелел опубликовать в газетах. Это была пощечина врагам на их хвастливые реляции, и английская пресса взвыла: «Всех вод Тихого океана недостаточно, чтобы смыть позор британского флага». Как видим, «крепостническая» Россия очень успешно противостояла «передовому» Западу.

Глава 9. Наследник принимает командование

Погребение Николая I

На Кавказе неприятели наметили наступать на соединение с Шамилем. Для этого тремя группировками сосредоточилась турецкая армия Куршид-паши (французского генерала Гюйона). С Шамилем поддерживали связь, султан произвел его в «генералиссимусы черкесской и грузинской армии». Правда, имам назвал титул «пустым звуком» и султанским вассалом быть не желал. Но решил прорваться навстречу союзникам. Собрав 15 тыс. горцев, в июне 1854 г. вторгся в Грузию. Однако для количества он поднял разношерстное воинство со всего Кавказа. Награбив богатую добычу, оно стремилось по домам. А царское командование перебрасывало наперерез войска, погнало мюридов обратно в горы.

Впочем, Шамилю оказалось уже и не к кому прорываться. Русская армия в Закавказье значительно уступала туркам и тем не менее, сама перешла во встречное наступление. Фланговые неприятельские корпуса разгромили отряды Андроникова и Врангеля (каждый был втрое меньше противника), взяли крепость Баязет. А центральному 18-тысячному корпусу Бебутова Гюйон приготовил ловушку. У селения Кюрюк-Дара его окружили 60 тыс. турок, навалились с разных сторон. Сражение гремело 8 часов, и русские… одержали полную победу. Потеряв 10 тыс. убитых, раненых и пленных, Гюйон бежал в крепость Карс. Для развития успехов сил у царских генералов не хватало. Но вражеские планы прорваться на Кавказ они похоронили.

А на Дунае предполагалось вторжение в Россию. Соединились французская, британская, турецкая армии. Но Австрия, урвав под контроль Валахию и Молдавию, трусила вступать в войну, и территория Дунайских княжеств получилась нейтральной. Для наступления осталась только Добруджа – полоса между нижним течением Дуная и Черным морем (в то время она относилась не к Валахии, а к Болгарии). По этой полосе двинулись французы. Не тут-то было, их потрепал отряд генерала Ушакова. Выводы разведки были неутешительные. Для наступления пришлось бы форсировать Дунай, брать Измаил – а на другом берегу стояла армия Горчакова. Переправу мог бы обеспечить многочисленный флот, но… устье реки оказалось перекрыто морскими минами, артиллерией и ракетными установками. С моря не сунешься.

Добруджа обернулась для неприятелей тупиком. Выход предложил британский главнокомандующий Раглан. Плюнуть на прежние планы. Имея огромный флот, быстро перекинуть войска в Крым. Для русских это станет неожиданным, у них в Крыму сил было мало. А пешими маршами с Дуная еще когда дойдут! Англичане одной из главных задач как раз и видели уничтожение Севастополя и Черноморского флота. Взвинченное «общественное мнение» Запада давно жаждало побед, которых не было, – и французы согласились. А мнения турок никто не спрашивал. В Варне загрузилась армада из 350 судов.

Оборону Крыма возглавлял морской министр князь Меншиков. Он уже начал укреплять Севастополь с суши, предвидел высадку. Но рассчитывал, что осень на Черном море – время штормов, и враги не нападут до весны. Вот тут он ошибся. 1 сентября в Евпаторию прибыл десант, сбил русское охранение. А на следующий день выплеснулась вся масса англичан и французов: 60 тыс. солдат, 134 полевых и 72 осадных орудия. Меншиков собирал войска, разбросанные по полуострову: 33 тыс. штыков и сабель, 84 орудия. И части-то были второсортные, оставленные для тылового охранения.

Контратаковать Меншиков отказался – высадку прикрывал весь флот. На ровном, как стол, берегу у Евпатории русских расстреляли бы артиллерией. Князь выбрал позицию на речке Альма, перекрыв дорогу на Севастополь. 8 сентября на наши войска навалились вдвое превосходящие силы. Невзирая на это, наши второсортные полки отбили все атаки и на правом фланге, и в центре. Лишь на левом, приморском, вражеский флот перемешал позиции артиллерией, и французская дивизия зуавов обошла его по кромке берега. Хотя разгромить маленькую русскую армию противник не смог. Она потеряла 5700 убитых и раненых, но и неприятелей положила 3300 (может, и больше, свои потери французы и англичане очень сглаживали). А при обходе Меншиков в полном порядке отступил на север, к Бахчисараю.

В Севастополь, где оставались только моряки, он послал предложение затопить старые корабли, перекрыв вход в бухту, их орудия и экипажи поставить на бастионы. Военный совет принял это решение. Все жители вышли возводить укрепления. Бухты разделяют город на две части, Северную и Южную. В первую очередь строили оборону на Северной, откуда ждали врагов. Наверняка не успели бы. Но французы с англичанами грубо ошиблись, что город сильно укреплен. Наспех построенные и еще не вооруженные позиции Северной стороны сочли подтверждением и настроились на осаду. А для осады они уже присмотрели себе Балаклавскую и Камышовую бухты южнее Севастополя, куда могли бы причаливать их суда, подвозить припасы.

Вместо броска вперед их армия двинулась в обход, вокруг города, подарив защитникам время. Пока она обустраивала лагеря, рыла траншеи, строила батареи, в городе завершали работы. Меншиков подкрепил гарнизон, довел до 30 тыс. Только 5 октября противник открыл бомбардировку. Трое суток с осадных батарей и кораблей сыпались бомбы и ядра в надежде деморализовать защитников, вынудить к сдаче. Погиб один из руководителей обороны Корнилов, выбыло из строя около тысячи человек. Но и Севастополь отвечал огнем, враги потеряли столько же.

А после бомбардировки неприятели стали приближаться к укреплениям траншеями. Меншиков опасался штурма. К нему начали подходить войска с Дуная, и он наметил частную операцию, отвлечь противника от Севастополя. Высмотрели участок послабее под Балаклавой, где стояли турки, 13 октября его атаковали 16 тыс. пехоты и конницы. Предполагалась только демонстрация, после жаркой схватки разошлись на прежних позициях. Но задумка Меншикова не удалась. Сил у врагов было много, заставить их развернуться от Севастополя не получилось. Зато атака показала противнику его уязвимые места, их укрепляли, выдвинули на опасный фланг дополнительные контингенты.

Между тем с Дуная прибывали свежие силы, армия в Крыму достигла 100 тыс., и Меншиков задумал решительный удар. Но противник был уже настороже. Участок для наступления под Инкерманом выбрали неудобный – горы, овраги, густой кустарник. 5 ноября в тумане колонны сбились с направлений, вступали в бой по очереди. Смяли англичан, а лучшая французская дивизия зуавов врезалась во фланг. Отступили в беспорядке под ливнями картечи. Потеряли 3,5 тыс. убитых и 8 тыс. раненых, неприятели – втрое меньше. Севастополю никакой пользы сражение не принесло.

Хотя и англичане с французами в осаде крепко застряли. Еще из Болгарии они привезли холеру. От болезней умерли оба главнокомандующих, Раглан и Сен-Арно. Да и расчеты Меншикова, что осенью крупные операции в Крыму проводить нельзя, подтвердились. Буря разбила и потопила 58 неприятельских судов, погибли тысячи моряков. На потонувших транспортах находился весь груз зимней одежды и медикаментов для осадной армии. Она отчаянно мерзла, это умножало болезни.

Но сказывались и особенности самого Меншикова. Человек умный, смелый, он был капризным, избалованным циником. И вольнодумцем, масоном. Николай Мотовилов, биограф и «служка» Серафима Саровского, послал царю для воинов копию иконы Пресвятой Богородицы «Умиление» – перед которой всегда молился и преставился батюшка Серафим. Николай I знал о святом, почтительно отправил икону в Севастополь. А Меншиков забросил ее в чулан. Лишь после запроса самого государя икону извлекли и поставили на Северной стороне – и ведь неприятели ее так и не взяли. А архиепископ Херсонский Иннокентий привез в Севастополь чудотворную Касперовскую икону Божьей Матери, но Меншиков даже не захотел принять его, отослал прочь гонца: «Передай архиепископу, что он напрасно беспокоил Царицу Небесную – мы и без Нея обойдемся» [34].

Причем вольнодумство сочеталось в нем с полной неприязнью технических новинок. Он боялся железных дорог и не ездил на поезде. А при обороне Крыма отказался от морских мин – иначе не потребовалось бы топить корабли на входе в бухту, да и у вражеских гаваней можно было по ночам наставить. Между тем мины успешно применялись по соседству, под Очаковом, на Дунае. 600 ракет Константинова Меншиков все же заказал. Но велел испытать их – не залпами, как полагалось, а по одной. Объявил, что они неэффективны, отправил на склад, а ракетчиков перевел в артиллерию.

А после поражения под Инкерманом он впал в пессимизм. Уже не верил в возможность удержать не только Севастополь, но и Крым. В Петербурге стало известно, что на полуостров посылают подкрепления и выгружать будут в Евпатории. Царь настаивал отбить этот город и сорвать высадку. Меншиков отреагировал лишь после понуканий, опоздал. Да и выделил всего 19 тыс. штыков и сабель, когда в Евпатории уже высадились 30 тыс. турок и французов. Генерал Хрулев попытался решить задачу внезапным налетом. Но местные татары известили врагов. Те прислали в Евпаторию флот. Атаку накрыли бешеным огнем. Но и сами кинулись преследовать, им тоже всыпали. Наш отряд потерял 168 убитых и 583 раненых. Неприятель – 105 убитых и 314 раненых.

Западная пресса раздула масштабы «грандиозной» победы – силилась приукрасить безрадостную картину, поднять настроения обывателей. Британский кабинет возглавил в это время Палмерстон, он вместе с французами выискивал любые средства, чтобы переломить ситуацию в России. Тут-то пригодился Герцен. Как раз к началу войны он получил достаточные средства, открыл в Лондоне «Вольную русскую типографию». И первой ее продукцией с 1854 г. стали воззвания к русским солдатам – изменять Родине и переходить на сторону интервентов. Особенно активно они распространялись в Польше, для этого подключили местных сепаратистов. Но подобные методы еще не сработали. Перебежчиков с листовками Герцена не зафиксировано ни одного.

Куда более успешно действовали британские и французские дипломаты. К их коалиции присоединилось Сардинское королевство, отправило в Крым 15 тыс. солдат. В Германии англичане набрали добровольческую бригаду, 4250 офицеров и солдат. Еще одну бригаду из 2200 добровольцев послала на фронт Швейцария. А Австрия уже официально вступила в союз с Англией и Францией. Об этом секрете разузнал и сообщил новый посланник в Вене Александр Горчаков, и царь писал: «Коварство Австрии превзошло все, что адская иезуитская школа когда-либо изобретала.…» [35, с. 303–308]. Впрочем, схватиться с русскими у австрийцев еще не хватало духу. Они играли в миротворцев, созвав в Вене конференцию воюющих держав.

Николай I пошел на серьезные уступки – соглашался передать Валахию, Молдавию и устье Дуная под совместный протекторат России, Англии, Франции, Австрии и Пруссии. Хотя отнесся к конференции скептически: «Толку не ожидаю, разве турки со скуки от своих теперешних покровителей не обратятся к нам, убедясь, что их мнимые враги им более добра хотят, чем друзья» [36]. Положение России оставалось трудным, но прочным. Атаки врагов отразили на всех фронтах. Севастополь стойко держался – и царь повелел для защитников месяц службы считать за год.

Да, в Крыму случилось несколько неудач. Однако на общей обстановке они не сказывались – даже неудачные сражения изматывали неприятелей, подталкивали к снятию осады. Но Крымский театр боевых действий даже не считался главным! К концу 1854 г. у русских здесь находились 169 батальонов пехоты, 79 эскадронов кавалерии. А на Балтийском побережье стояли 230 батальонов и 118 эскадронов – ведь англичане с французами и тут могли высадиться. В Польше развернулась армия Ридигера – 144 батальона и 97 эскадронов, на Днестре – армия Горчакова, 149 батальонов и 203 эскадрона. Ждали, что войну начнет Австрия, а то и вместе с Пруссией.

Николай I допускал такой вариант, но не боялся его, твердо уповая на Бога. Ведь и в 1812 г. Россия выдержала схватку со всей Европой. Государь писал: «Мы одушевлены правотой нашего святого дела, мы обороняем свой родной край против дерзких и неблагодарных вероломных союзников. Эти чувства удваивают нашу нравственную силу» [37]. Формировались резервные корпуса, как раз и пригодились запасники, накопленные после перевода солдат на 15-летнюю службу. По примеру 1812 г. царь повелел собирать ополчение – и народ поднимался добровольно. Казаки объявили общую мобилизацию. Одно лишь Донское войско выставило 87 полков и 14 батарей.

Правой рукой императора в военных делах стал наследник. Он готовил и отправлял из Петербурга подчиненные ему части Гвардейского и Гренадерского корпусов, кого-то в Крым, а большинство в Польшу, это направление считалось более опасным. Цесаревич занялся и формированием резервов. Никто не снимал с него и задачу обороны столицы и побережья Финского залива. А царь был полон энергии, собран. Он лично составлял планы на случай вступления в войну одной Австрии, или с Пруссией, или еще и со Швецией. Распределял силы, предусматривал разные варианты. Австрийцев он ставил невысоко – считал возможным сокрушить их одним встречным ударом, но не зарываться: вышибить за Карпаты и запереть перевалы. Этими планами отец делился с Александром, рассылал их Паскевичу в Польшу и Горчакову на Дунай [36; 37, с. 683–684].

Однако 27 января 1855 г. царь простудился или подхватил грипп в легкой форме. Он продолжал работать, 7 февраля начался Великий пост, и Николай Павлович стал поститься со всей семьей. Чувствовал себя уже нормально. 9 февраля поехал в Манеж проводить батальоны, убывающие на фронт. После этого наступило ухудшение, но временное. 11 февраля Николай Павлович собирался в церковь – врачи отговорили. 15-го вернулся к работе. Принимал доклады. Получив рапорт о неудаче под Евпаторией, император по тону понял: Меншиков сломался морально. Продиктовал сыну указ о его отставке. Занимался и другими делами. А 16–17 февраля болезнь внезапно и обвально обострилась…

Сопоставление многочисленных фактов и подробностей трагедии позволяет прийти к выводу: скорее всего, Николай I был отравлен. Развернутые доказательства я привел в другой своей работе и не буду здесь повторяться [13, с. 407–415]. Но версия убийства, впоследствии затертая либералами, была очень распространена. Графиня С. Д. Толь писала: «Умер ли он своей смертью? Многие современники упорно уверяли, что он был отравлен одним из докторов, которого будто бы подкупил на это злодеяние французский император Наполеон III» [38]. Об убийстве прямо писала великая княгиня Мария Павловна – во время болезни она неотлучно дежурила возле царственного брата. Такого же мнения была фрейлина М. П. Фредерикс [39].

Заинтересованы были не только Англия с Францией, в самой России имелась сильная партия «противников войны». То есть капитулянтов, готовых любой ценой восстановить «дружбу» с вожделенным Западом. Впрочем, и «миролюбцы» были связаны с Парижем и Лондоном масонскими узами. А царь стал для них главной помехой. Исполнителем, судя по всему, стал лейб-медик Мандт, сумевший втереться к Николаю I в полное доверие. А болезнь государя, с одной стороны, дала повод к «лечению». С другой – позволила списать смерть на «естественные» причины.

В дворцовой аптеке Мандт препараты не заказывал. Ссылаясь на собственные методики, лечил неизвестными порошками, которые сам приносил в кармане [39]. А протоколы вскрытия для всех членов Царского дома сохранились – и только протокол Николая Павловича исчез [39]. Что не удивительно. Этим заведовал директор медицинского департамента Военного министерства и начальник Медико-хирургической академии Вацлав Пеликан – закадычный друг Мандта, поляк, до 1832 г. ректор Виленского университета, закрытого Николаем I как гнездо революционеров. Государь его не обидел, дал высокие должности в России. Но он с идеями «свобод» не расстался, императора ненавидел.

Мандт до последнего момента, до 21 часа 17 февраля, заверял всех, что «опасности никакой нет». Консилиум светил медицины не созывался. Наследник все же выделил в помощь для лечения отца своих лейб-медиков, Карреля и Енохина. Но они были молодыми, перед авторитетом Мандта «не смели пикнуть». И именно они подняли тревогу. В ночь на 18 февраля, когда Мандт ушел отдохнуть, известили цесаревича, что дело совсем плохо. Начальник II Отделения Его Величества канцелярии Блудов срочно разослал указания в храмы, служить молебны о здравии царя (в народе о его болезни даже не знали, ее не считали тяжелой). А дочь Блудова Антонина обратилась к Мандту – требовала, чтобы государь приобщился С в. Таин.

Лейб-медик, вероятно, понял, что дальше тянуть нельзя. В 2 часа ночи, вернувшись к императору, будто бы лишь сейчас обнаружил угрозу. Начал закидывать удочки о визите духовника, протоиерея Василия Бажанова. Николай Павлович догадался. Спросил прямо: он умирает? Шеф жандармов Дубельт сообщает, что Мандт опять начал выкручиваться. Но государь по его тону понял правду. Сказал: «Теперь я знаю, что мне делать». Сам велел позвать наследника и священника, объявил им – состояние безнадежно [40]. Свидетелей его последних часов было много, и все подтверждают: внезапное известие о скорой смерти царь принял с полнейшим самообладанием. Он исповедовался, твердым голосом прочитал перед Причастием молитву: «Верую, Господи, и исповедую…» А после Причастия сказал: «Господи, прими меня с миром». Благословил детей и внуков, с каждым поговорил отдельно. Потом велел родным удалиться.

Даже в эти последние часы он принадлежал не семье, а России. Простился с соратниками. Вызвал к себе нескольких солдат – поручил им передать прощальный привет их товарищам. Наследнику велел от его имени проститься со всей гвардией и армией, особенно с защитниками Севастополя: «Скажи им, что я и там буду молиться за них, что я всегда старался работать на благо им. В тех случаях, где это мне не удалось, это случилось не от недостатка доброй воли, а от недостатка знания и умения. Я прошу их простить меня».

Царь сам отдал приказ заранее собрать гвардейские полки – чтобы принесли присягу сыну сразу же, как только отец испустит последний вздох. Уже под утро доложили, что прибыл курьер из Севастополя. Николай ответил: «Эти вещи меня уже не касаются. Пусть он передаст депеши моему сыну». В 8 часов духовник начал читать отходную. Страдания государя усиливались. Он говорил: «Если это начало конца, то это очень тяжело. Я не думал, что так трудно умирать». Держал за руки супругу и сына, читал свою любимую молитву: «Ныне отпущаеши…» Около 10 часов император потерял дар речи. Но после полудня снова заговорил.

Обратился к наследнику: «Мне хотелось, приняв на себя все трудное, оставить тебе царство мирное, устроенное и счастливое. Провидение судило иначе. Теперь иду молиться за Россию и за вас. После России я вас любил больше всего на свете. Служи России». Царь захрипел, дыхание сбивалось. Он напутствовал сына: «Держи все, держи все» – и показал рукой, что держать надо крепко. По лицу Николая Павловича пробежала судорога, голова откинулась. У присутствующих вырвался общий крик. Но государь вдруг открыл глаза, поднял их к небу – и улыбнулся. С этой улыбкой и ушел в мир иной [41]…

Протоиерей Василий Бажанов свидетельствовал, что он в своей жизни наставлял перед кончиной многих, но никогда не видел такой веры, торжествующей над приближающейся смертью [42]. Николая Павловича ставил в пример верующим и митрополит Платон Киевский: «Так умирать может истинный христианин, истинный сын Православной Церкви; он почил, держа в руке крест Христов – символ нашего спасения. Многие ли так умирают из нашей монашествующей братии? С таким ли бесстрашием встречаем смерть мы, отрекшиеся от мира и поставившие задачею отшельнической жизни встречу со смертию, как с переходом в иную, лучшую жизнь?» А сенатор К. Н. Лебедев оценивал: «14 декабря и 18 февраля – славнейшие дни в жизни этого монарха».

Александр Николаевич превратился в императора Александра II. Сенат, Синод, чиновники, полки начали приносить ему присягу. Его готовили к престолу всю жизнь – а занять его случилось так неожиданно. Сын потерял отца. Был в шоке. На собравшемся заседании Государственного совета он сквозь слезы выдавливал свое горе, повторял последние слова Николая Павловича. Рыдали и присутствующие. В отчаянии был и весь народ. Толпы хлынули к Зимнему дворцу. Выли, рыдали. Дубельт отмечал: «Плач всеобщий… Скорбь так велика, что описывать ее – дело невозможное».

Впрочем, была и другая реакция. Приближенный нового государя Дмитрий Милютин вспоминал: «Когда народ стекался на панихиды и повсюду выражалась скорбь об утрате великого Государя, с личностью которого привыкли связывать представление о величии самой России, – в то же время в известной среде людей интеллигентных и передовых радовались перемене царствования… В известных кружках речь о кончине императора Николая вызвала ликование; с бокалами в руках поздравляли друг друга с радостным событием» [43]. Революционер Шелгунов выражался еще более откровенно: «Николай умер. Надо было жить в то время, чтобы понять ликующий восторг “новых людей”; точно небо открылось над ними, точно у каждого свалился с груди тяжелый камень, куда-то потянулись вверх, вширь, захотелось летать» [37, с. 693].

Да, смерть Николая Павловича чрезвычайно порадовала и внешних врагов, и поднявшую голову прослойку людей, горделиво объявлявших себя «интеллигентными», «передовыми», «новыми». Кстати, Мандту никаких официальных претензий не предъявлялось, но высший свет от него отвернулся, двери перед ним закрылись, и он предпочел исчезнуть из России. Поселился в Германии, в тихом Франкфурте-на-Одере. Был еще не стар, хвалился отменным здоровьем. Но венценосного пациента он пережил всего на 3 года. Скоропостижно скончался в 1858 г. в возрасте 58 лет. Разве не похоже, что он «слишком много знал»?

Pulsuz fraqment bitdi.