Kitabı oxu: «Николай Грозный. Блеск и величие дворянской России»

ПРОЛОГ.
НИКОЛАЙ И АЛЕКСАНДРА

Александра Федоровна тихо плакала в своем маленьком кабинете. Уже пробило полночь, а мужа до сих пор не было. И сама атмосфера во дворце стала какой-то тяжелой, напряженной. Будто перед грозой. Но насыщенной не электричеством, а чем-то иным, темным и опасным. Тем неведомым, куда им предстояло шагнуть, независимо от их желания. Оно пугало, разверзалось черной леденящей пустотой. Как зимняя ночь за окном, но только неизмеримо глубже, страшнее и холоднее.

Наконец, в коридоре раздались шаги, которые Александра Федоровна не спутала бы ни с кем. Вошел Николай. Очень уставший в свистопляске последних дней, это было видно по его лицу. Но он принес с собой твердость, уверенность. Поцелуем осушил слезы на глазах супруги. Опустился на колени на коврик, который жена вышила для него собственноручно. Специальный коврик для молитв – а молился он всегда горячо, самозабвенно, полностью уходил в разговор с Небесным Миром.

Нет, он не утешал и не успокаивал жену. Не унижал ее сладкой ложью иллюзий благополучия. Она была его половиной и должна была настраиваться так же, как он сам. Прервав молитву, Николай сказал: «Мы не знаем, что нас ждет. Обещай быть мужественной и умереть с честью, если придется умирать» [1]. Александра Федоровна ответила: «Дорогой друг, что за мрачные мысли? Но я обещаю тебе». Тоже опустилась на колени, стала молиться вместе с мужем. И помогло, молитва сняла напряжение, придала внутреннюю силу, уверенность. Как вспоминал сам Николай, «мы легли спать и спали спокойно, ибо у каждого совесть была чиста, и мы от глубины души предались Богу» [2, 3].

А в морозных глубинах зимней ночи где-то мчалась по российским просторам кибитка фельдъегеря, везшего письмо начальнику Главного штаба генералу Дибичу: «… Послезавтра поутру я – или государь, или без дыхания… Но что будет в России? Что будет в армии? …» [4].

ГЛАВА 1.
ЦАРЬ МИРЛИКИЙСКИЙ

Михайловский замок в Санкт-Петербурге

– Экий богатырь! – оценила новорожденного его бабушка, императрица Екатерина. В этот день, 25 июня 1796 г., новость обсуждали и придворные, и прислуга, она полетела по Петербургу. У наследника престола Павла Петровича после двух старших сыновей одна за другой рождались девочки, шесть дочерей. И наконец, снова мальчик. Получилось так, что старшие братья уже повзрослели, женились, а младший – в пеленках. Впрочем, рождение третьего сына не считалось государственной необходимостью. Для надежного продолжения династии представлялось достаточно двоих. Второй – на случай, если что-то случится со старшим. Ну а третий – уже так, для «перестраховки».

Это отразилось даже в именах. Их выбирала всемогущая бабушка, и старшего нарекли Александром. Екатерина вспомнила Небесного покровителя Руси и Санкт-Петербурга, святого благоверного великого князя Александра Невского. Вспомнила и Александра Македонского, непобедимого полководца. Второй внук появился на свет в промежутке между войнами с Османской империей. В это время в душе Екатерины искрились надежды – а что, если получится окончательно сокрушить турок? Взять Константинополь, возродить греческое царство. Вдруг получится посадить там на престол русского царевича? Внука она назвала Константином. С третьим никаких политических проектов не связывали. Престарелая, очень больная бабушка, решила отдать символический поклон Церкви. Выбрала имя в честь самого любимого святого на Руси – чудотворца Николая Мирликийского. До сих пор ни один из властителей нашей страны не носил это имя.

Мальчика окрестили 6 июля без всякой помпы, в дворцовой церкви Царского Села. Крестными бабушка определила старшего брата и сестру младенца, Александра и Александру. Самой Екатерины возле купели не было. Сославшись на плохое здоровье, она наблюдала за обрядом, расположившись на хорах храма. Хотя все понимали, что есть и другая причина. Она не хотела быть рядом с родителями младенца, Павлом Петровичем и Марией Федоровной. Отношения царицы с сыном были давно и основательно испорчены.

На судьбе малыша это тоже сказалось. Его, как и остальных внуков, бабушка сразу отобрала у отца и матери под собственный контроль. При дворе царскими детьми заведовала графиня Ливен, а для маленького Николая составили штат обслуживающего персонала. Нянька-шотландка Лайон, две дамы для ночных дежурств у колыбели, четыре горничных, кормилица-крестьянка, два камердинера, десяток лакеев, восемь истопников. Но даже на то, чтобы вывезти ребенка с территории дворца в экипаже на прогулку, требовалось персональное разрешение императрицы. Поэтому родители детей почти не видели. Они жили у себя в Гатчине, а их сыновья и дочери – в Царском Селе.

На закате дней Екатерина вообще обдумывала лишить сына наследства, даже заточить его в крепость, а престол передать внуку. Но маленький Николай жил под опекой бабки всего полгода. 6 ноября 1796 г. императрица скончалась. На трон вступил Павел I. Он сохранил прежний штат воспитателей и прислуги во главе с графиней Ливен. Но теперь ее права расширили, спрашивать разрешения на выезды с малышами больше не требовалось. Ведь отслеживать, чтобы они лишний раз не завернули к родителям, стало не нужным. Родители отныне были вместе, рядом.

Повысился и официальный статус царевичей. По традиции, шефом 1-го гвардейского, Преображенского полка являлся сам царь. 2–й гвардейский, Семеновский, он отдал под начало наследника Александра, 3–й, Измайловский – Константину. Ну а младенцу Николаю достался Конногвардейский. Вот так, в возрасте 5 месяцев он начал свою военную службу. В 1798 г. родился младший брат Михаил – гораздо ближе по возрасту, чем двое старших. Он стал товарищем Николая по детским играм.

А «военная служба» заключалась в том, что на парадные выходы Николая наряжали в курточку и панталоны цветов Конной гвардии с нашитыми орденскими знаками Св. Андрея и Св. Иоанна. Но в ранние годы у будущего царя-солдата никакой тяги к военному делу не отмечалось. Однажды караул Конной гвардии явился в Зимний дворец с шумом – мальчик испугался, разревелся. Отец решил приучить ребенка к своим защитникам. Взял на руки, заставил перецеловать всех солдат. Малыш боялся и пушечных выстрелов. При салютах несколько раз кричал и заливался слезами.

Отец опять приучал его. Начал брать с собой на парады, на учения в Царском Селе. Одним из первых детских впечатлений Николая стала встреча с Суворовым в 1799 г. Царь вызвал его из Кончанского, возглавить поход на французов. Во дворце мальчик увидел странного старичка, увешанного орденами. Засыпал вопросами об этих наградах. Суворов встал перед ним на колени и терпеливо показывал, объяснял.

В Итальянском и Швейцарском походах Александра Васильевича участвовал брат Николая, Константин. Показал себя достойно, Суворов писал об этом императору. Павел отличил сына, пожаловал ему титул Цесаревича (на который имел право только наследник Престола). Но при этом, по каким-то своим соображениям, решил поменять шефство над полками. Константину дал Конногвардейский, а Николаю вместо него – Измайловский. Объявил ему: «Поздравляю, Николаша, с новым полком! Я тебя перевел из Конной гвардии в Измайловский полк, в обмен с братом». И это тоже запечатлелось в памяти трехлетнего малыша [5] …

Запечатлелся и отец. Очень занятый, увидеть его получалось не всегда. Но любящий, добрый, внимательный. Запечатлелись даже пустяковые подарки от него… Многого ребенок не понимал. Воспринимал только детским чувством, искренним и непосредственным. Николаю запомнился скоропалительный переезд из Зимнего дворца в Михайловский замок. Некоторые помещения были еще не достроенными, семью и прислугу размещали временно, как получится. Было очень сыро, и на подоконники клали свежий хлеб, чтобы он впитывал влагу. Шепотом сожалели о брошенных комнатах Зимнего дворца, светлых и просторных.

Младшие дети виделись теперь с отцом каждый день. Их приводили к Павлу по утрам, когда старый парикмахер Китаев причесывал его, завивал букли. А 11 марта 1801 г. произошло два знаменательных события. Царь заглянул к детям, и Николай вдруг спросил: почему его называют Павлом Первым? «Потому что не было другого государя, который носил бы это имя до меня» – ответил тот. «Тогда меня будут называть Николаем Первым» – сделал свой вывод малыш [6]. Конечно, над ним посмеялись.

Но детские пророчества этого дня не кончились. Вечером был концерт в большой столовой. Николай с братом и сестрой играли в своих комнатах. Трехлетний Михаил отделился от них, стал возиться отдельно в углу. Воспитательницы поинтересовались, что он делает, и ошалели от услышанного – «Я хороню своего отца!». Ужаснулись, запретили мальчику говорить такое. Но он упрямо продолжал свою возню, только заменил слово «отец» на «Семеновский гренадер» …

Среди ночи детей вдруг разбудили, стали спешно одевать. Николаю запомнился смутный свет в окнах. В Михайловском замке почему-то оказалось очень много военных. Причем солдаты и офицеры были в совершенно необычном виде, небрежном, растрепанном. Детей повели к матери, туда вошли и братья, Александр и Константин с князем Салтыковым. Александр бросился перед царицей на колени, рыдал, бился в истерике. Ему принесли воды, а детей тотчас увели. Вскоре и мать присоединилась к ним, куда-то ехать. Во дворе караул отдал честь, а царица зачем-то заставила военных молчать. Но привезли всех в старый и привычный Зимний дворец, в их прежние комнаты. И дети радовались, здесь было уютнее, чем в Михайловском замке. Они были счастливы, что нашли своих деревянных лошадок, забытых при переезде [5] …

Они лишь позже узнали, что в эту ночь лишились отца. А еще позже – что отца убили. Странное пророчество трехлетнего Михаила о похоронах окружающие запомнили. Фразу про Николая Первого – тоже, но всерьез ее не воспринимали. Ведь шансов взойти на трон у него практически не было. Впереди – два старших брата, у них должны были родиться собственные сыновья. В семейном фольклоре появилось шуточное прозвище Николая: «Ну да, ты же у нас Царь Мирликийский!» …

ГЛАВА 2.
ПОЧЕМУ УБИЛИ ПАВЛА I?

Убийство Павла I заговорщиками под фактическим руководством английского посла Чарльза Уитворта

Как же так случилось, что убили царя, и страна не возмутилась? Продолжала жить спокойно, изобразив, будто верит официальной версии о смерти императора? Но Россию было трудно удивить подобным. Петр I принял весьма неопределенный закон о наследовании, согласно которому государь сам назначал преемника, и весь XVIII в. катилась череда заговоров, переворотов. Боролись за власть группировки временщиков. За ними иногда стояли иностранные державы – боролись за влияние на русскую политику.

Вдобавок ко всему, XVIII в. ознаменовался расцветом масонства. Именно «вольные каменщики» внедрили термин «эпохи Просвещения». Это подразумевало поворот от христианского к рациональному, материалистическому мышлению. В противовес вере возводился в культ человеческий разум. Духовное, ключевое начало религии всячески принижалось, выставлялось «суевериями». Это дополнялось моделями политических реформ по «просвещенным» сценариям – с ослаблением власти, расширением «свобод». Возникла идеология либерализма, внедрялась в качестве «прогрессивной».

Главным центром мирового масонства стала Англия. Образовались и другие центры – во Франции, Швеции, Германии. Оно проникало и в Россию. Особенно бурно расцвели ложи в безалаберное царствование Елизаветы Петровны. Правительство о них знало, но их деятельность признавалась безобидной и даже полезной, «как ключ дружелюбия и братства, которое бессмертно во веки пребывать имеет и тако наметшихся их общества, называемые просвещением, оных удостаивает». Что же тут плохого – дружелюбие, братство, просвещение?

Масоном был наследник престола Петр Федорович – выходец из Голштинии. А в Германии для дворян масонство было вполне нормальным, престижным явлением. В своей резиденции, Ораниенбауме, Петр основал собственную ложу. Подарил дом в Петербурге ложе «Постоянство». В 1762 г. он стал императором, презрительно отмахнувшись от православного обряда венчания на Царство. Однако он оскорбил военных, перечеркнув кровь и усилия побед Семилетней войны с Пруссией. Неосмотрительно стал врагом и для собственной жены, умной и энергичной Екатерины, не скрывая намерения упечь ее в монастырь. Результатом стал очередной переворот и смерть Петра, а на троне очутилась его супруга.

Екатерина на первых порах тоже была заражена модными идеями «просвещения». Переписывалась со столпами вольнодумства Вольтером, д`Аламбером, Дидро. Лелеяла замыслы переустроить государство на «просвещенных» принципах. Даже организовала в 1764 г. Уложенную комиссию для выработки новых либеральных законов. Сама подготовила «Наказ» для нее – почти полностью переписанный из работ «прогрессивных» философов Монтескье и Бекариа. Хотя законотворчество увязло в массе противоречий и спустилось на тормозах.

Воспитание сына Павла императрица поручила видному масону Никите Панину. На «вольных каменщиков» смотрела сквозь пальцы. Впрочем, российские ложи в данное время еще оставались кружками болтунов. Один из их организаторов, камергер Елагин, признавал, что это было несерьезно, «обращали внимание на обрядовую сторону, слегка благотворили, занимались пустыми спорами, оканчивавшимися иногда празднествами Вакха» – то есть, пьянками.

Но облик масонства постепенно менялся. В 1770-х гг. в нем появились новые течения. Антихристианские общества мартинистов. Еще более радикальный орден иллюминатов. Он провозглашал своей задачей разрушение всех мировых религий, монархий, института семьи и брака, слом всей традиционной системы ценностей. А также всеобщую глобализацию со стиранием государственных границ и национальностей. Для того времени это выглядело фантастикой… В переводе с латыни «иллюминаты» означает «просвещенные». То есть те, кто уже «просветились» и узнали настоящие цели жизни. Хотя возможно и иное толкование: «люди света», «несущие свет» (а «князем света» оккультисты называют Люцифера). И не случайно праздником ордена стало 1 мая, магическая Вальпургиева ночь, когда темные силы и их служители собираются поклониться своему нечистому властелину.

Но с иллюминатами связали свою деятельность и Ротшильды. Они очень отличались от предшественников, «королевских банкиров», устроившихся при дворе того или иного монарха. Их сеть стала международной, глава дома возглавлял дело во Франкфурте-на-Майне, а сыновей разослал в Париж, Вену, Лондон, Неаполь, где они основали дочерние банки. Разные ветви взаимодействовали друг с другом, организовали собственную курьерскую службу, занялись перевозками золота между европейскими государствами. Они наладили и собственную систему агентуры – лучшую, чем большинство государственных разведок той эпохи. Финансовые и масонские круги переплетались между собой. Нацеливались на переустройство мира по собственным моделям [7].

Масоны активизировались и в России. Здесь развернулся эмиссар из Германии Иоганн Шварц. Николай Новиков основал «Дружеское ученое общество», «Типографическую кампанию» с частной типографией. Взялся за издание газет «Ведомости» и «Московские ведомости», за массовое печатание «прогрессивных» книг. Масоны начали широкую работу в школах, больницах, Московском университете, основывали частные училища. В 1782 г. российские ложи послали делегацию в Германию на масонский международный Вильгельмсбадский конвент. Россию признали «восьмой провинцией» ордена Злато-розового креста. Назначили Иоганна Шварца «канцлером» российских лож. А высший пост провинциального мастера оставили вакантным. Его предназначали для наследника престола Павла Петровича.

Между тем, отношения между Екатериной и наследником были сложными. Павел был для государыни нежеланным сыном, рожденным от нелюбимого человека. Свекровь, Елизавета Петровна, сразу забрала ребенка от матери, они виделись редко. Павлу было 8 лет, когда свергли и убили его отца Петра III. Мать, взошедшую на престол, окружили фавориты, конкуренция в лице сына им совершенно не требовалась. Павел взрослел, а к государственным делам его не подпускали. Приближенные Екатерины преднамеренно ссорили мать с сыном, распускали слухи о его ограниченности, жестокости, враждебности.

А вокруг наследника собирались те, кто был обижен при дворе Екатерины, кому не досталось теплых мест. Они связывали свои личные надежды с воцарением Павла и тоже ссорили его с матерью. Выплескивали сплетни об интригах и грязи при дворе. Передавали о беззакониях и злоупотреблениях по России. А их хватало. Екатерина немало сделала, чтобы навести порядок в стране после правления Елизаветы. Но всемогущие фавориты и их любимцы становились неуязвимыми, даже указы императрицы частенько не выполнялись. По мере того как она старела, контроль и вовсе слабел. А вокруг Павла, по сути, сформировался клубок оппозиции, и масоны надеялись использовать его для собственных реформ.

Но и Екатерина со временем стала осознавать опасности масонства. Ее победы над Турцией и Польшей, выход России к Черному морю, присоединение южных и западных областей ополчили против нашей страны западные державы. Ее врагами на международной арене выступали Англия, Франция, Пруссия, Швеция. Но они были и главными центрами масонства, с ними были связаны российские ложи. Которые, таким образом, превращались в инструменты чужеземного политического влияния. С 1785 г. по приказу царицы начались проверки масонских книг и изданий. «Вольным каменщикам» запретили деятельность в учебных заведениях и больницах, издание литературы духовного содержания.

А в 1789 г. разразилась революция во Франции. Масоны сыграли в ней ключевую роль. Иллюминаты составили самую радикальную партию якобинцев, другие течения проявились в более умеренных группировках. Российские «вольные каменщики» тоже воодушевились, увидев пример для подражания. Но и царица взялась за них более серьезно. Радищев за подрывную книгу, «Путешествие из Петербурга в Москву», был приговорен к смертной казни с заменой на 10 лет ссылки в Сибирь. Новиков за издание и продажу запрещенной литературы угодил в Шлиссельбургскую крепость. Видных масонов Турнегева и Трубецкого выслали в их дальние деревни. Правда, остальных только попугали, потаскав по допросам. Но ложи были запрещены, их дочерние организации закрыты. Попытку раздуть революцию в Польше блестяще разгромил Суворов. Война завершилась окончательным разделом и ликвидацией этого государства.

Но в 1796 г. Екатерина ушла в мир иной. На престол взошел Павел, с которым масоны связывали свои надежды. И влияние таких советников сказалось в полной мере. Новый царь сразу же освободил из тюрем и ссылок Радищева, Новикова, Татищева, Трубецкого, Невзорова (Новикова и Лопухина даже приблизил к себе). Предводителя польских революционеров масона Костюшко не только выпустил из заключения, но и позволил уехать в Америку. Те же советники настроили Павла безоглядно ломать политику матери. Он отменил победоносный Персидский поход, предпринятый для защиты грузин. Вывел русскую армию из Закавказья, бросив все завоевания на Каспийском море. Отменил и готовившийся поход в Европу против революционной Франции, расторг соответствующее соглашение с Австрией.

Но далеко идущие планы «вольных каменщиков» получить «своего» царя, развернуть через него радикальные реформы, не оправдались. Возрождать масонские структуры он запретил. Революционные и либеральные идеи категорически отвергал. Об отходе от Самодержавия не помышлял. Наоборот, укрепил его. Отменил петровский закон о престолонаследии и ввел новый – отныне трон переходил четко по мужской линии, от отца к старшему сыну. Опасаясь разрушительных западных идей, Павел ввел строгую цензуру. Запретил ввоз иностранных книг и отправку юношей для обучения за границу. Закрыл все частные типографии. Он был и верующим человеком. Увеличил более чем вдвое государственное жалованье приходским священникам, даровал им ряд льгот.

Впрочем, Павел проявлял очень высокую веротерпимость. Разрешил строить храмы старообрядцам, учредил для них Единоверческую церковь. Хотя пользовались этой веротерпимостью совершенно разные силы. В Россию полезли иезуиты, открывая свои школы. Оживились сектанты – хлысты, скопцы. Обосновались даже в столице. Здесь проживали несколько крупных ростовщиков-скопцов, и они устроили в Санкт-Петербурге резиденцию своего «христа» Селиванова. Но Павел, узнав об этом, церемониться не стал. Селиванова и его присных отправил в тюрьму.

Со своим обостренным чувством справедливости царь поставил целью улучшить положение простого народа. Но улучшить рычагами Самодержавия, без всякой сомнительной «общественности». Одной из наболевших проблем оставалось крепостное право. Только необходимо иметь в виду, что мифы о традиционном «русском рабстве» не имеют под собой никакой реальной почвы. В данное время крепостное право еще существовало чуть ли не по всей Европе: в Австрии, Венгрии, Польше, Скандинавских странах, Пруссии и других германских государствах. В Англии, Италии, Испании, Нидерландах, Америке существовало и обычное рабство. Во Франции оно было упразднено только революцией, очень ненадолго.

Что касается России, то крепостное право пришло к нам запоздало, и механизмы его установления остаются во многом неясными. В 1592 г. было отменено право перехода крестьян от одного помещика к другому, установлен сыск беглых. Эти положения закрепило Соборное Уложение царя Алексея Михайловича в 1649 г. Но оно только прикрепило крестьян к хозяйству. Согласно Соборному Уложению, у крестьян запрещалось отбирать землю и другое имущество, запрещалось продавать их – «крещеных людей никому продавати не велено» [8]. Петр I в 1723 г. одним из первых в Европе запретил в России рабство (в отличие от «передовой» Англии). Но на крепостных его указ не распространялся. Они не считались рабами. В розницу их еще не продавали. Таких фактов при Петре не зафиксировано.

Предполагают, что эта практика внедрилась при Анне Иоанновне и Бироне, была перенята из Курляндии – в Прибалтике еще в XVI в. провели кодификацию законов на основе древнеримского права, и крепостных попросту приравняли к рабам. Но в России это осуществилось «явочным порядком», без всяких законов. Указ Сената появился лишь в 1746 г., при Елизавете: «Впредь купечеству, архиерейским и монастырским слугам, и боярским людям, и крепостным, и написанным ко купечеству и в цех, такоже казакам и ямщикам и разным разночинцам, состоящим в подушном окладе, людей и крепостных без земель и с землями покупать во всем государстве запретить» [9].

Из текста видно, что торговля людьми рассматривается как явление уже существующее, и настолько широкое, что правительство ограничило ее. Сохранило право покупать крепостных только за дворянами. Петр III в 1762 г., в недолгое время своего властвования, издал «Манифест о вольности дворянства». Указ Петра I об обязательной 25–летней службе дворян упразднялся. Отныне они могли по своему желанию выйти в отставку. Но тем самым перечеркивался и смысл помещичьего землевладения, как обеспечение их службы. Села с деревнями становились просто частной собственностью, – как и крепостные.

Екатерина II в период увлечения «прогрессивными» теориями озаботилась и проблемой крепостного права. Но ее главной опорой было дворянство, поэтому вопрос быстро спустился на тормозах. Императрица, строя свой идеал «просвещенного абсолютизма», рассудила, что и в отношении крепостных благие результаты можно достичь «просвещением» – когда образованный и культурный помещик будет грамотно управлять крестьянами. И им тоже станет передавать плоды образования и культуры. А раздачи государственных земель и крестьян в награду фаворитам, отличившимся офицерам и сановникам, стали при Екатерине обычным явлением.

Павел I впервые пошел на серьезные ограничения крепостничества. Издал Манифест о запрете помещикам использовать крестьян на барщине по воскресным, праздничным дням и более трех дней в неделю. Запретил продавать крепостных без земли и разделять при этом семьи. Отменил ряд податей и повинностей. Дозволил крестьянам жаловаться Царю на притеснения помещиков и управителей. А казенным крестьянам подтвердил разрешение записываться в купцы или мещане.

Зато избалованное дворянство Павел взялся прижимать. Отменил для дворян запрет на телесные наказания. Лишил их права подавать коллективные петиции государю или в Сенат. Запретил выходить в отставку дворянам, прослужившим офицерами меньше года. Ограничил переходы с военной службы в гражданскую, а тех, кто вообще уклоняется от службы, повелел предавать суду. Упразднил губернские дворянские собрания, сохранив только уездные. Повысил для помещиков налоги и ввел новые…

В армии при Екатерине порядок очень разболтался. Ведь на командные должности попадали те, кто был в чести у фаворитов. Они пользовались бесконтрольностью и безнаказанностью. Павел принялся подтягивать дисциплину, ввел новые уставы. Были запрещены политические кружки среди офицеров, а солдаты получили право жаловаться на злоупотребления командиров. Развернулось строительство казарм – до сих пор их не было, солдаты квартировали по частным домам. Не все нововведения были однозначными. Например, Павел упразднил удобную «потемкинскую» форму и ввел ее по прусским образцам, с косами, париками, буклями. Хотя даже здесь было полезное новшество – солдаты получили шинели вместо плаща, гораздо лучше спасавшие от холодов и непогоды.

Впоследствии Павла I постарались оболгать. Изображали его сумасшедшим деспотом. Историю его царствования подменили анекдотами наподобие «поручика Киже». Писали о десятках тысяч сосланных в Сибирь. Но это ложь. Согласно документам, в Сибирь было сослано не более 10 человек – по суду, за серьезные преступления. Оппозиционеров ссылали разве что в их собственные деревни. Но их хватало. Попытки навести порядки в войсках и государственном аппарате, наступление на дворянскую вседозволенность порождали множество недовольных.

В 1798 г. раскрыли организацию «смоленских якобинцев» (она же «канальский цех») во главе с полковником Александром Каховским, замышлявшую цареубийство. У заговорщиков были и покровители при дворе. Предупредили их, и они уничтожили компрометирующие материалы. Павлу доложили в смягченном виде. Поэтому уличенных злоумышленников всего лишь исключили со службы, разогнали по деревням, и лишь трое: Каховский, Бухаров и Потемкин – были заключены в крепость.

Высокопоставленные масоны, разуверившись в Павле, перенесли ставку на наследника престола Александра. Его окружили «вольные каменщики» Строганов, Кочубей, Чарторижский, Новосильцев, обрабатывая либеральными идеями. А царя начали дискредитировать, подрывать его авторитет. Для этого клеветали на невиновных, обвиняя в заговорах. Под аресты и ссылки попали Ермолов (единоутробный брат Каховского), Платов, Суворов и 18 офицеров его штаба.

Но по мере того, как Павел набирался опыта, он стал осознавать, что советы его приближенных – ломать начинания матери – далеко не всегда были полезными. Он прекратил войну с Персией, а иранцы готовились добить Грузию. Ее терзали лезгины, чеченцы, аварцы. Царь Картли и Кахетии Георгий XI молил о спасении, соглашался перейти в полное подданство России. Павел вступился. Русские части снова получали приказы идти в Закавказье. Теперь уже для постоянной дислокации.

А отмена русского похода против Франции обернулась бедой для всей Европы. Французская революционная армия с талантливыми молодыми генералами громила всех противников, захватывала страну за страной. Англия и Австрия взывали к Павлу, упрашивали вмешаться. Толчком к принятию решения стал захват Наполеоном Мальты. Многие рыцари Мальтийского ордена (а он был суверенным государством) бежали в Россию. Отдались под покровительство Павла, избрав его Великим магистром. Привезли ему главные святыни ордена: часть Животворящего Креста Господня, десницу св. Иоанна Крестителя. Отдавали и саму Мальту – великолепную морскую базу на Средиземном море. Рыцарские и христианские убеждения Павла, да еще и такое стратегическое приобретение сыграли свою роль. Он вступил в антифранцузскую коалицию.

Суворов очистил от завоевателей Северную Италию. Эскадра Ушакова освободила Ионические острова, они вообще просились перейти под протекторат России и были приняты Павлом. Русские десанты помогли выгнать французов из Южной Италии, победоносно вступили в Рим. Однако усиление влияния России в Европе переполошило ее нечестных союзников. Покатились интриги и предательство. В Швейцарии подставили на разгром корпус Римского-Корсакова. Только беспримерным героизмом и гением Суворова спаслась его армия, попавшая в ловушку в Альпах. Англичане оставили без поддержки и русский корпус, направленный для совместного десанта в Голландию, по-свински обращались с нашими воинами. А на Средиземном море закреплялись сами. Подло захватили Мальту, уже юридически принадлежавшую России. Отказались отдавать ее вопреки заключенному договору.

Павел отреагировал решительно. Расторг союз с Австрией и Англией. В ответ на захват Мальты в русских портах арестовали более 300 британских судов. Было наложено эмбарго на торговлю англичан в России, прекращены поставки им зерна, разорваны дипломатические отношения. Против Англии царь заключил союз с Пруссией, Данией, Швецией. Но и во Франции революционная свистопляска вроде бы закончилась. Первый консул Наполеон захватил единоличную власть. Царь счел, что теперь с ним можно иметь дело. Начал переговоры о совместной войне с англичанами.

Но в Петербурге действовали британские дипломаты и агенты. Масоны и дворянская оппозиция стали для них очень удобным инструментом. Заговор составили те, кого Павел считал самыми надежными, доверенными. Петр Пален, генерал-губернатор Санкт-Петербурга и начальник тайной полиции. Вице-канцлер Никита Панин, бывший воспитатель государя. Присоединились командиры полков Лейб-гвардии: Преображенского, Семеновского, Кавалергардского, и еще ряд лиц. А субсидировало заговор правительство Англии. Его фактически возглавлял британский посол Чарльз Уитворт. Участники переворота собирались на квартире его любовницы Ольги Жеребцовой.

Они действовали четко и планомерно. Устранили фигуры, способные помешать заговору. Еще раз оклеветали Суворова, устранили от двора Аракчеева. Убрали персональных телохранителей Павла, лейб-казаков братьев Грузиновых. По обвинению в «якобинстве» выслали на Дон, а там, вдалеке от царя, поспешно осудили и казнили. А до императора стали доходить сигналы о заговоре. Он помнил судьбу отца. Понимал, насколько он беззащитен в Зимнем дворце, как и в любой другой царской резиденции. Они были роскошными, великолепно украшенными, но требований безопасности никогда не учитывали.

Павел ускоренно строил для себя Михайловский замок. Защищенный прочными стенами, отделенный от города рвом, подъемным мостом. Царь с домочадцами переехали туда 1 февраля 1801 года. В спешке, когда строительные работы еще не были даже завершены. На самом-то деле эти страхи царя и способы укрыться от них поддерживали… заговорщики. А скорее, подсказывали их. В многолюдном Зимнем дворце расправиться с государем было не слишком удобно. Вокруг много слуг, все комнаты сообщаются между собой. Уединяясь в Михайловском замке, Павел сам шел в ловушку. Его врагам стены, рвы и мосты не мешали. Они же находились в ближайшем окружении Павла.

Втягивали и наследника. Александр уже грезил идеями конституции, дворянских «свобод». Даже позволял себе фрондировать против отца. А Пален очередным ложным доносом о заговоре добился от императора письменного приказа арестовать наследника. Показал его Александру. Хотя приказ мог быть и фальшивкой – проверить это уже невозможно. Злоумышленники ради приличия заверили царевича, что Павла заставят отречься от престола, но никакого вреда не причинят. Александр знал дату переворота, в ночь на 12 марта он и его жена не спали, были одеты [10]. Однако убийцы прекрасно представляли, как они будут действовать. Вломились в спальню царя и зверски прикончили его.

После этого Пален явился к Александру и известил – отец мертв. Тот разрыдался, напоминал об обещаниях. Пален цинично отрезал: «Хватит ребячиться, ступайте царствовать!» Действительно ли Александр верил, что отца оставят живым? Или хотел верить? А теперь выхода не было? Он явился к матери, Марии Федоровне. Бился в истерике, его кое-как успокоили. Потом Александр вышел на балкон, чтобы показаться собранным солдатам Лейб-гвардии. Сказал: «Батюшка скончался апоплексическим ударом. Все при мне будет, как при бабушке» [10]. А тем самым покрыл убийц. И на себя тоже взял ответственность за страшное преступление. Его брат Константин отреагировал иначе. Говорил, что никогда не займет трон, запачканный отцовской кровью…

ГЛАВА 3.
АЛЕКСАНДР I И ЕГО БРАТЬЯ

Вступление русской армии в Париж в 1814 году.

Художник А. Д. Кившенко

Угадать главных заказчиков и организаторов цареубийства было совсем не трудно. Ведь непосредственные исполнители ничего не выиграли! Наоборот, сломали себе карьеру, по сути доживали в ссылках по поместьям. Зато Александр, едва взойдя на престол, сразу же подписал дружественную конвенцию с Англией. Отказался от любых претензий, в том числе и от Мальты. Снял арест с судов и активов англичан, открыл им свободную торговлю, и они завалили Россию своим импортом.

Новый царь оправдал и надежды масонов, обиженных дворян. Сразу же помиловал 156 заключенных, осужденных при Павле за политические и уголовные преступления. Возвратил на службу 12 тыс. уволенных за злоупотребления или иные неблаговидные дела. Снял запрет на ввоз в Россию иностранной литературы. Восстановил дворянские «свободы», выборы в дворянские собрания, перечеркнул указы отца об обязательной службе, о телесных наказаниях дворянам за серьезные преступления. А ложи «вольных каменщиков» снова действовали почти в открытую.

Главными советниками государя стали «молодые друзья», которые и раньше его опекали. Они предложили Александру создать «негласный комитет» в своем собственном составе, чтобы вырабатывать планы преобразования государства. Император согласился, и в комитет (его полушутливо назвали «Комитетом общественного спасения») вошли те же: Строганов, Кочубей, Чарторыйский, Новосильцев, Голицын. Выдвинулся и талантливый администратор Михаил Сперанский. Он был из семьи священника, но с церковной линии свернул на государственную службу, отличился деловыми качествами – и попал под влияние радикального масонского эмиссара Брюкнера.

Через некоторое время на основе «негласного комитета» был создан уже официальный орган – Государственный совет. Ему дали еще не законодательные, а законосовещательные права, и он был назначаемым, а не выборным. Но все равно это была первая, еще предварительная ступенечка к ограничению Самодержавия. Развернулись и другие реформы. Петровские коллегии преобразовали в министерства. Очень широко пропагандировался масонский лозунг «просвещения». Создавались новые учебные заведения по западным образцам. Царь утвердил университетский устав, высшие учебные заведения получили значительную автономию, становились «школами демократии».

Один из «друзей юности» царя, Александр Голицын, занял должность обер-прокурора Синода. Хотя он был не только масоном, а еще и гомосексуалистом. Целиком находился под воздействием оккультиста Родиона Кошелева. Тот тоже занимал высокие посты – был гофмейстером двора, членом Государственного совета. Под покровительством Кошелева возникло мистическое общество «Новый Израиль». В него вовлекли царского брата (и наследника!) Константина. Общество собиралось в его покоях. А под эгидой Голицына масон Лабзин начал издавать религиозный журнал «Сионский вестник».

По протекции бывшего воспитателя Александра, масона Муравьева, его собрат по ложе Карамзин получил официальный пост «историографа». Вместе с другим «вольным каменщиком» Бантыш-Каменским взялся перелопачивать архивы, конструируя фальсификации отечественной истории. Среди преступников, реабилитированных Александром I, были и осужденные скопцы. Их лжехристос Селиванов стал открыто проповедовать в столице. В высшем свете пошла молва о его «пророчествах». К нему потянулись за предсказаниями.

К крепостному праву царь и его советники относились однозначно как к «варварству». Но государственная система Александра снова опиралась на дворянство, рушить благосостояние помещиков никак не могла. Да и сами реформаторы жили трудом крепостных. Император смог позволить себе только издать в 1803 г. указ о вольных хлебопашцах. Хозяева получили право добровольно на тех или иных условиях освобождать крепостных. Но широкого распространения это не получило. За время царствования Александра по указу о вольных хлебопашцах освободилось 47 тыс. крестьян. А Сперанскому, оттеснившему прежних любимцев государя, он поручил заняться кардинальными проектами переустройства России. Однако углубиться в такие проекты не позволила международная обстановка.

Принятие в состав России Восточной Грузии вызвало долгую войну с Персией. Александр возобновил союзы с Англией, Австрией и Пруссией против Наполеона. Потом добавилась еще одна тяжелая и затяжная война, с Турцией. Разгром под Аустерлицем, вынужденный Тильзитский мир с Бонапартом, всколыхнули Россию. Воспринимались как небывалый позор. Но для Александра они стали и личными катастрофами. Он никогда не забывал, каким путем унаследовал трон. Считал поражения наказаниями от Господа. И для себя, и для России за тяжкий грех царя.

Такие выводы подкрепляла и его семейная жизнь. Екатерина II, желая укрепления династии, сама женила Александра и Константина, подобрала им невест. Супругой старшего брата стала принцесса Баденская Луиза Мария Августа, в православном крещении Елизавета Алексеевна. Супругой Константина – принцесса Кобургская Юлианна Генриетта, ставшая в России Анной Федоровной. Но у обоих браки по бабушкиным указаниям стали неудачными. Константин по натуре был человеком сугубо военным, вращался в офицерской среде – маневры, походы, пирушки. Его грубые шутки и выходки коробили жену, выросшую в совершенно других условиях. А ее красота привлекала других мужчин, и со стороны мужа добавились буйные сцены ревности, хотя сам он верности жене не проявлял. Анна рвалась вернуться в Германию, ее кое-как тормозили. Но в 1801 г. она под предлогом болезни матери уехала насовсем.

Муж не возражал. Он был увлечен службой. Возглавил комиссию по реорганизации армии: менялась форма, совершенствовалось вооружение. Константин руководил и созданием новых военных училищ, кадетских корпусов. Проявил себя настоящим героем под Аустерлицем, с гвардейскими частями прикрывал отход наших разбитых войск. Отличился и в других сражениях. Его разрыв с женой Александр I пытался как-то сгладить. Скандала не желала и мать, Мария Федоровна. Она была женщиной властной, сохраняла сильное влияние на сыновей, даже на царя. Но Анна наотрез отказывалась возвращаться, настаивала на разводе.

Александр по характеру не походил на брата, умел скрывать чувства. Поэтому в его семье драмы не проявлялись столь бурно. Но супруги быстро охладели друг к другу. Муж искал удовольствий на стороне, жена тоже. Дважды у нее рождались дочери, и было известно, от кого. Александр признавал их своими. Но императрица была очень слаба здоровьем, обе девочки умерли во младенчестве. Оба старших брата в царской семье остались бездетными. И в этом Александр тоже видел наказание от Бога.

А младших братьев государя еще никто не воспринимал всерьез. Хотя в Николае уже тогда можно было бы разглядеть некую обостренную ответственность, чувство долга. Трагедия отца каким-то образом преломилась в детском сознании, и однажды он вообразил, что должен оберегать императора. Находясь в Царском Селе, узнал, что на следующий день в караулы заступает «его» Измайловский полк, где он числился шефом. Рано утром надел мундирчик, взял ружье и пошел к покоям Александра. Часового там не было, царь говорил, что его должна охранять любовь подданных (на самом деле он понимал – в случае заговора часовой бесполезен). Но маленький Николай встал у дверей.

Александр удивился, обнаружив возле спальни младшего брата. Спросил, что он тут делает? Тот лихо отдал честь ружьем и доложил – охраняет государя, выбрал себе самый почетный пост. Император сдержал смех и остудил его усердие мягким способом. Дескать, он же не знает пароль. Что он стал бы делать, если вдруг придет обход с разводящим? Мальчик смутился, что упустил требования устава, но все равно заверил, что не пропустил бы к брату никого [11]. В Николае с ранних лет укоренилась и глубокая православная вера. Хотя непонятно, как она пришла к ребенку? В то время при дворе к церковным обрядам относились в значительной мере формально. А няня была англиканкой, учила детей только тому, в какие моменты Литургии нужно перекреститься, и давала заучить наизусть некоторые молитвы [12].

Воспитанием младших детей целиком заведовала мать, вдовствующая императрица, Мария Федоровна. Для их обучения назначили 7 преподавателей, а старшим наставником был определен генерал Ламздорф. Телесные наказания в ту пору считались нормальным средством педагогики, это было принято во всех странах, и Ламздорф прибегал к такому средству – частенько, был запальчивым, кричал. Дети ненавидели его и боялись. Царственный брат сочувствовал, когда-то Ламздорф и у него был наставником. Но не вмешивался.

А между тем, Николай проявлял живой и самостоятельный ум. Уже делал глубокие оценки. Преподавателю французского языка Пюже шестилетний царевич объяснил бедствия революции на его родине: «Король Людовик XVI не выполнил своего долга и был наказан за это. Быть слабым не значит быть милостивым. Государь не имеет права прощать врагам государства. Людовик XVI имел дело с настоящим заговором, прикрывшимся ложным именем свободы, не щадя заговорщиков, он бы пощадил свой народ, предохранив его от многих несчастий» [11].

Но о таких способностях ребенка вспомнили много лет спустя. Мать же поставила целью отвратить младших сыновей, в отличие от старших, от военных пристрастий. Им вдалбливали гуманитарные науки, заставляли учить латынь – намечали послать их в Лейпцигский университет. Хотя латынь вызывала у них отвращение, что влекло за собой новые наказания. Зато Николая увлекли точные науки, математика…

Замыслы насчет Лейпцигского университета перечеркнуло покорение Германии Наполеоном. А вот военные в это время в России были на первом плане, как же можно было мальчишкам не тянуться к ним? Эффектной победой завершилась война со Швецией, и наша страна присоединила Финляндию. В столицу доходили рассказы о подвигах наших героев на Дунае, на Кавказе. И отношения с Францией снова портились, становилось ясно – надвигается решающая схватка с самим Бонапартом. Подобная обстановка выдвигала в правящей верхушке уже не либеральных реформаторов. Все больший вес набирал любимец Павла I – Аракчеев. Он реорганизовал русскую артиллерию, блестяще проявил себя в шведской войне, возглавил военное министерство, а потом военный департамент в Государственном совете. Аракчеев стал одним из ближайших советников царя, пользовался правом входить к нему без доклада в любое время дня и ночи.

От либеральных идей Александр I отказываться не собирался. В завоеванной Финляндии он созвал сейм и сохранил прежнюю шведскую конституцию. Сперанский не только оставался приближенным государя, но и стал государственным секретарем – канцлером. Это была вторая по рангу должность в империи. Он деятельно занялся переустройством государства. Ввел налог на дворянские имения. А главное, разработал «Введение к уложению государственных законов» – по сути, это был проект преобразования России в конституционную монархию. Государственный совет получал законодательную власть. Образовывались выборная Государственная дума, выборные органы самоуправления в волостях, округах и губерниях.

Но реформы Сперанского (в первую очередь налог на имения) вызвали массовое недовольство чиновников, офицеров, да и крестьян (отдуваться-то все равно приходилось им). А планы кардинальных перемен встревожили партию Аракчеева. Еще один кружок консерваторов образовался вокруг сестры царя, Елены Павловны. Она вообще объявляла Сперанского тайным революционером. Когда Александр I и Наполеон встретились в Эрфурте, и французский император расхвалил российского госсекретаря, наградил за усилия в переговорах, это подлило масла в огонь. Сперанского стали называть французским шпионом.

В лагере его противников сплотились не только патриоты. Многие вельможи ненавидели его, как «выскочку» из низов, завидовали. Других возмутил новый налог. К кружку Елены Павловны присоединился и видный масон Карамзин, еще недавно боготворивший Робеспьера. Может быть, извлек для себя уроки из печальных примеров французского дворянства. Или просто пристроился под высокое покровительство, формируя для себя имидж патриота и монархиста. Как раз ему Екатерина Павловна поручила обосновать недопустимость реформ. Неизвестно, насколько Карамзин в данном случае был искренним, но литератором он был талантливым, получилось у него убедительно.

Когда царь навестил сестру, ему вручили «Записку о древней и новой России». В ней доказывалось, что Самодержавие ослаблять нельзя, и любые перемены государственных порядков – это зло. Прибегать к ним можно лишь в крайней необходимости. Утверждалось и об опасности освобождения крестьян. Потому что без «бдительного попечителя», они попадут под власть собственных пороков, а это будет гораздо хуже и для государства, и для самих крестьян. На пороге большой войны Александру приходилось считаться с позицией дворянства и патриотических сил. В марте 1812 г. он отправил Сперанского в отставку, перевел в Нижний Новгород. С началом войны сослал еще дальше, в Пермь.

Наступило время, для реформаторства совсем уж не подходящее. На Россию хлынула 600–тысячная армия Наполеона. Сам Александр сперва очутился в войсках и главнокомандующего не назначил, – тем самым оставляя руководство за собой. Но Аракчеев, министр полиции Балашов и родные все же уговорили царя уехать в столицу, развязав руки своим генералам. Его брат Константин командовал 5–м (гвардейским) корпусом. Когда 1-я армия Барклая-де-Толли и 2-я армия Багратиона героическими усилиями избежали разгрома и сумели соединиться в Смоленске, Константин поддержал Багратиона, требуя прекратить отступление и решительно атаковать. Дошло до открытого конфликта с главнокомандующим, и великому князю тоже пришлось уехать в Петербург. Впрочем, и Барклай не задержался во главе объединенных сил, был заменен Кутузовым.

Александр I торжественно пообещал не мириться, пока хоть один французский солдат остается на русской земле – и тем самым получил опору всей страны, стал знаменем борьбы. Он разрушил планы Наполеона победоносно завершить войну взятием Москвы, отверг попытки завязать переговоры. Но в душе Александра сохранялся тот же надлом. Он остро воспринимал свою личную ответственность за неудачи, отступление, жертвы. Осознавал их как очередные Божьи кары за собственный грех. Соучастие в свержении и убийстве отца.

И если до сих пор Александр относился к религии довольно поверхностно, то теперь в нем пробудилось горячее стремление очиститься покаянием, обратиться к Господу всей душой. Но… даже на этом пути его поджидали ловушки. Рядом с императором не нашлось честных и искренних наставников в вере! Его порывом воспользовались все тот же «друг юности» и обер-прокурор Синода Голицын с гофмейстером-оккультистом Кошелевым. Они увлекли царя в туманный мистицизм, в совместные чтения и толкования Библии, запутывали пророчествами Апокалипсиса. В пике потрясений, когда полыхала Москва, они предложили Александру совместные моления, образовали втроем «мистический союз», и государь настолько доверился им, что даже выделил Кошелеву собственные покои в Зимнем дворце, чтобы постоянно находился рядом.

Однако в это время горячо молилась вся Россия. И силы собирала, и захватчиков била. А молодые дворяне всей душой и мыслями были там, на фронте, рвались на поля сражений. Рвались туда и юные братья царя. Николаю исполнилось 16, Михаилу 15–в те времена возраст был достаточным для начала службы, многие их сверстники уже воевали. Но мать подобные стремления совершенно не поощряла. Мальчикам надлежало продолжать обычные занятия. Хотя какая уж тут учеба? Младшие царевичи завидовали брату Константину. Вот он-то снова был героем! Под Бауценом его отряд блистательно отразил натиск самого Наполеона! Он отличился в битвах под Дрезденом и Лейпцигом. Под Фер-Шампенуазом лично возглавил атаку двух конных полков, врезался во фланг противнику…

Лишь в феврале 1814 г., когда французов почти сломили, мать отпустила Николая с Михаилом в армию. Они были на седьмом небе, грезили подвигами. Действительность оказалась куда более прозаичной. Их отправили со свитой наставников под началом того же Ламздорфа. Ехали медленно, с долгими остановками. Первые выстрелы услышали только в Базеле – австрийцы и баварцы осаждали крепость Гюнинген, где еще держались французы. Наконец, достигли Франции, догнали тылы русских войск. Но в это время Наполеон нанес свой последний отчаянный контрудар, и царь прислал младшим братьям приказ – срочно возвратиться в Базель. Там проторчали две недели в полном разочаровании, пока не узнали, что война кончилась. Только тогда Николаю и Михаилу велели ехать в Париж к императору. Всего лишь помаячить на победных торжествах…

После возвращения возобновилась учеба. Но уже на другом уровне. Братьям-царевичам преподавали государственное устройство, финансы, историю. Николаю особенно нравились занятия военного инженера генерала Оппермана, полковников Джанотти и Маркевича. Их уроки великий князь схватывал на лету, усваивал на отлично. А в 1815 г. Николая с Михаилом снова повезли за границу: в Вену, Париж. Но опять только для «фона», чтобы они покрасовались в свите старшего брата на мирной конференции.

ГЛАВА 4.
КОМУ БЫТЬ НАСЛЕДНИКОМ ПРЕСТОЛА?

Военное поселение

Как только развеялись надежды, что французы сокрушат Россию, то и Персия наконец-то согласилась прекратить затянувшуюся войну. Отдала Карабах и земли нынешнего Азербайджана. А по всей Европе славили русских освободителей. Престиж нашей страны поднялся на небывалую высоту. И Александра I победы выдвинули в лидеры международной политики. Послевоенное устройство обсуждалось на Венском конгрессе, и Россия присоединила часть Польши, где Наполеон устроил марионеточное Варшавское герцогство. Александр решил объединить его с польскими областями, отошедшими к нашей стране раньше, и создать Царство Польское – под скипетром Российского императора.

Но государь хотел использовать свой авторитет и для того, чтобы на будущее обезопасить мир от глобальных потрясений вроде Французской революции и порожденной ею агрессии. Он впервые в истории предложил создать систему общеевропейской безопасности, Священный союз, который и будет поддерживать незыблемый мир и порядок. Хотя союзникам Александра было очень далеко до его альтруизма и благородства. Австрия и Пруссия восприняли договор в качестве пустой декларации, благих пожеланий. А Англию крайне встревожило усиление влияния России.

Теперь уже ее, а не Францию в Лондоне считали главной соперницей на мировой арене. Там же, на Венском конгрессе, британцы начали тайно сговариваться против нашей страны с побежденными французами.

Но и в самой России положение было сложным. В ходе войны и нашествия Наполеона она понесла колоссальные убытки. Финансы были совершенно расстроены. Дефицит денег в казне компенсировали выпуском бумажных ассигнаций, они обесценивались. Разорились и многие дворяне. А оклады офицеров и чиновников были совсем не высокими – большинство жило доходами с имений. Это приводило к росту казнокрадства, взяточничества. Отечественные рынки заполонил британский импорт, душивший российскую промышленность. За границей закупали даже дамские ленты на огромную сумму: 20 млн рублей! [13] Такое положение, в свою очередь, разваливало финансы, золото утекало за рубеж.

И на фоне этого общего разлада пошла атака на… Православие! Духовную жажду царя по-прежнему эксплуатировали оккультист Кошелев и Голицын. В конце 1812 г. они создали Библейское общество, занявшееся вроде бы благим делом, переводами Священного Писания с церковнославянского на русский язык, распространением Библии. Но под покровительством этого общества в Россию хлынули активисты всевозможных сект: моравские братья, квакеры, баптисты, учителя «религиозного экстаза». Кое-где местные власти препятствовали еретикам. Но советники упросили Александра защитить их. Он одернул подчиненных: «Какое вам дело до того, кто и как молится Богу! Лучше чтобы молились каким бы то ни было образом, нежели вовсе не молились». В Германии царю подсунули «пророчицу» баронессу Криденер – она очутилась в Петербурге, запутывала Александра мистикой, туманными прогнозами и деловито тянула деньги.

Такой атмосферой пользовались и местные сектанты, скопцы. Их секта специализировалась на ростовщичестве и чрезвычайно разбогатела. Например, уже позже, при аресте скопца Плотицына, было изъято наличными более 18 млн рублей! В пересчете по нынешнему курсу, он был бы мультимиллиардером. За согласие «посвятиться» скопцы выкупали на волю крепостных, окручивали должников. Калечили мужчин, посвящая их в свои ряды «за одной», «за двумя», «за тремя печатями». Калечили женщин «за одной» и «за двумя печатями». Или «за печатьми огненными» – выжиганием. А любые обвинения изуверы замазывали взятками.

Для лжехриста Селиванова скопец-миллионер Солодовников отгрохал в столице настоящий дворец, «дом божий, горний Иерусалим». Там были и салоны для «духовных бесед», и разукрашенный зал для радений, и оборудованные помещения для ритуальных операций с новообращенными. Возле «дома божия горнего Иерусалима» вереницами останавливались богато убранные кареты. Знатные дамы, ничуть не таясь, собирались слушать проповеди и беседы Селиванова.

Светское «общество» охватило повальное увлечение мистикой. Дворяне и высокопоставленные чиновники собирались в спиритические кружки, утопали в астрологии, магии, зачитывались оккультной литературой. Голицын получил повышение, стал Министром духовных дел и народного просвещения. Журнал «Сионский вестник» масона Лабзина он вообще освободил от цензуры. И Лабзин принялся вдобавок издавать книжки религиозно-нравственного содержания. Они имели огромный успех, становились учениками по церковному воспитанию.

Появилась еще одна «пророчица», Екатерина Татаринова. Аристократка, из семьи придворного (в девичестве Буксгевден). Овдовев, она сперва самозабвенно окунулась в секту «хлыстов» с радениями, свальным грехом и прочей экзотикой. Потом перешла к скопцам, где ее и признали «пророчицей». Ее покровителем тоже стал Голицын. Выхлопотал, чтобы царь отдал Татариновой Михайловский замок, пустовавший долгое время – молчаливое напоминание об убийстве Павла I. «Пророчица» создала там общину «духовных христиан». К ней потянулась аристократия: генерал Головин, князь Енгалычев, художник Боровиковский, дамы из высшего света. Иногда на сборища приходил и Голицын. Хотя Михайловский замок превратился в гнездо тех же самых «хлыстов» и скопцов.

Голицын, получив министерский пост, принялся насаждать сугубую религиозность в учебных заведениях. Но… кто и как внедрял ее? Получалось, что духовным воспитанием руководит уже не Церковь, а Библейское общество со своими дочерними организациями. Ереси стали заражать и духовенство. Те священники, кто хотел выслужиться, подстраивались к Голицыну и его окружению. А поборники ортодоксального Православия не осмеливались выступить против новшеств или попадали в опалу.

Но масоны действовали не только методами «просвещения». В Германии в период французской оккупации возникли законспирированные боевые организации «Тугенбунда» («Союза добродетели»). Они тоже были масонскими, объединяли самых энергичных представителей офицерства, дворянства, молодежи. Аналогичные веяния проникли и в Россию. Царская армия в походах вроде бы закалилась, набралась боевого опыта. Но… дисциплина совсем разболталась. А офицеры нахватались и французских, и германских радикальных учений. Как обычно, хватало и недовольных, чем-то обиженных. Были и возгордившиеся, сочли себя вправе перекроить государственные порядки по собственному разумению.

В 1814 г. граф Дмитриев-Мамонов и генерал Орлов создали «Орден русских рыцарей». Следом возникли: «Священная артель», «Семеновская артель», кружок Раевского. О «Семеновской артели», куда входили будущие декабристы Трубецкой, Муравьев-Апостол, Якушкин, Александр I, узнал и запретил ее. Но в 1816 г. члены всех этих кружков объединились в тайный «Союз спасения», нацелившийся на замену Самодержавия конституционной монархией. Правда, возникли споры, как же это сделать.

Большинство стояло за мирный путь. Лунин и Якушкин доказывали, что царя надо убить, и «Союз спасения» переругался. Сам постановил – распустить организацию. Но тут же возникло «Военное общество», где отсекли нерешительных, а на его базе в 1818 г. был создан «Союз благоденствия». Для маскировки он провозглашал «помощь правительству» в делах «просвещения». Но целью видел даже не конституционную монархию, а установление республики.

Идейному разброду немало способствовала либеральная линия самого царя. После войны он хотел вернуться к прежним замыслам. Возвратил из ссылки и снова возвысил Сперанского. Ввел его в Государственный совет, поставил во главе Комиссии по составлению законов. А своему новому детищу, Царству Польскому, император даровал конституцию со свободами печати, личности, двухпалатным парламентом – сеймом. Польским царем считался сам император, а своим наместником он назначил поляка, генерала Зайончека, воевавшего против русских и под заменами Костюшко, и под знаменами Наполеона.

На открытие первого сейма в 1818 г. государь приехал лично. Произнес речь, что Польша является как бы опытным полем конституционных свобод – откуда Александр со временем распространит их на всю Россию. С поляками он вообще заигрывал. Предоставил им полную автономию. Они могли сами принимать свои законы, у них были свои суды, полиция, ходили свои деньги. Польские производители и купцы получили в России огромные льготы – в ущерб русским.

За счет России была создана польская армия, и жалованье офицеров и солдат было гораздо выше, чем в русских войсках. Главнокомандующим царь назначил брата Константина (и наместник Зайончек считал нужным советоваться с ним по всем вопросам). Но большинство офицеров недавно сражалось против России. Даже форма им была оставлена «привычная», установленная для них Наполеоном. А благородного отношения к их стране паны отнюдь не оценили. В Польше сформировалось разветвленное Национальное масонское общество, принялось готовить восстание.

Александр совершал и другие грубые ошибки. Ему пришла идея удешевить армию, и одновременно подготовить контингенты воинского резерва. При рекрутской системе его не существовало, это остро проявилось в 1812 г. Царь решил создать военные поселения. Войска будут сами обрабатывать землю, обеспечивать себя продуктами, фуражом. Но и нестроевые крестьяне будут учиться воинскому мастерству. Это дело государь поручил Аракчееву, хотя тот был противником реформы – на коленях умолял Александра отказаться от нее. Но император остался непреклонным.

В общем-то, военные поселения в России существовали издавна, казачьи станицы. Сами себя обеспечивали и воевали мастерски. Но царь решил изучать и перенимать опыт англичан, создававших военные поселения в колониях для туземных войск. Заинтересовался и австрийскими военными поселениями сербов и хорват, охранявших границы. В 1817 г. для его проектов выделили районы в Новгородской, Могилевской, Витебской, Харьковской, Херсонской, Екатеринославской губерниях. Включали в них войска, расквартированные в здешних местах, но и крестьян приписывали к полкам. Часть времени поселенцы должны были заниматься военным обучением, остальное время предназначалось на работы по сельскому хозяйству, строительству дорог, осушению болот. Вся жизнь строго регламентировалась вплоть до мелочей, должна была идти по распорядку и приказам командиров.

Но заграничный опыт оказался для России совершенно чуждым. Крестьяне воспринимали «солдатчину», как худшее наказание. Были бунты. Самый крупный, в Чугуеве, подавляли войсками. 275 человек были приговорены к смерти, но Аракчеев сократил список до 40 зачинщиков и заменил казнь прогоном сквозь строй в 12 тысяч шпицрутенов, умерли 25. Однако и там, где все обошлось спокойно, начинание царя обернулось провалом. Были отличные солдаты и отличные крестьяне – а в военных поселениях превращались в плохих крестьян и никудышных солдат. Хозяйства разваливались, поддерживались только крупными дотациями. Численность поселенцев не росла, а уменьшалось. Смертность от болезней, тяжелых работ, а в большей степени убыль от дезертирства, превышали рождаемость.

После блеска побед в стране нарастал раздрай. А у Александра накапливались усталость и разочарование. Он снова задавался мучительным вопросом – благословляет ли Господь его царствование, начавшееся преступным образом? Супруга болела, и становилось уже ясно – детей у них не будет. Наследником престола числился брат Константин. Однако он прижился в Варшаве, полюбил Польшу, ее нравы и порядки. Загорелся жениться на графине Жанетте Грудзинской и подтверждал, что от короны он отказывается.

Но уже возмужал третий брат, Николай. В завершение обучения для него устроили поездки по России, за границу. Он проявлял себя умным, внимательным, крайне ответственным. В разных городах не брезговал лично осматривать тюрьмы, госпитали, обнаружив настоящие безобразия в Порхове, Воронеже. В Белоруссии четко оценил роль польских дворян, враждебных к России, тяжелое положение крестьян, притеснения народа со стороны евреев, засилье католических монастырей и их влияние на молодежь [14]. А в Англии Николай Павлович сделал меткую оценку «демократии»: «Если бы, к нашему несчастью, какой-нибудь злой гений перенес к нам эти клубы и митинги, делающие больше шума, чем дела, то я просил бы Бога повторить чудо смешения языков, или, еще лучше, лишить дара слова всех тех, кто делает из него такое употребление» [14].

Царь еще раньше присмотрел младшему брату невесту, прусскую принцессу Шарлотту. В своих путешествиях за рубеж Николай останавливался в Берлине, познакомился с девушкой, и они искренне полюбили друг друга. В июне 1817 г. Шарлотта прибыла в Россию, приняла Православие с именем Александры Федоровны, и в церкви Зимнего дворца состоялось таинство их венчания с Николаем Павловичем. Семья стала дружной, любящей, и молодая супруга зачала почти сразу же. В апреле 1818 г. у них родился сын Александр.

Николай не увлекался модным мистицизмом и ересями, не обращался к «пророчицам». При тяжелых родах жены он принял обет – в храме Нового Иерусалима построить придел в честь святого Александра Невского, что и исполнил. Но нигде широко это не афишировал, а архиепископу Московскому Августину (Виноградскому) писал: «Изъявление благодарности не нужно Тому, Кто читает в глубине души, но оно необходимо душе благодарной… Пускай перед алтарем, воздвигнутым благодарностью отца, приносятся молитвы и о матери, и о сыне…на службу Государю, на честь и пользу Отечеству» [15].

В это же время, в начале 1818 г., Николай вступил на стезю военной службы. Старший брат назначил его инспектором по инженерной части – он возглавил инженерные войска лейб-гвардии и армии. Здесь великий князь оказался вполне на месте, инженерное дело он давно любил, прекрасно разбирался в нем. Но обнаружил, что в других науках его обучение было далеко не лучшим. Разработав собственноручно руководство по инженерному делу, Николай Павлович честно сказал подчиненным офицерам: «Не обращайте, господа, внимания на орфографию, я должен сознаться, что на эту часть при моем воспитании не обращали должного внимания» [16]. Он стал заниматься самообразованием.

А осенью 1818 г. в дополнение к инженерным войскам он был назначен командиром 2–й бригады 1–й гвардейской дивизии. Бригада состояла из Измайловского и Егерского полков, и вот на этой должности Николай столкнулся с настоящей строевой службой. Уставы он с детства знал назубок, но неожиданно для себя сделал открытие – реальность не имеет с ними ничего общего. Лейб-гвардия разболталась. Среди офицеров царили разгильдяйство и панибратство, авторитет начальников ставился ни во что, приказы критиковались и высмеивались.

Николай взялся наводить порядок, но… оказался на этом поприще одиночкой. Потому что нарушения дисциплины стали обыденностью, были и официальные послабления. Например, после войны офицерам разрешили вне службы носить гражданские фраки. Некоторые даже на учения приезжали во фраках, только накинув поверх шинель и форменный головной убор. Когда освободятся, не терять времени, катить куда-то развлекаться. Решить какие-то вопросы через царя Николай не мог – Александр надолго уехал за границу, на конгресс в Аахен. По мучившим его вопросам великий князь обращался к командиру гвардейскому корпуса генерал-адъютанту Васильчикову. Тот отчасти соглашался, давал советы. Но чаще махал рукой. Давал понять, что так уж сложилось, и это даже от него не зависит.

Однако у Николая Павловича руки не опустились. Он пришел к выводу, что порядок в службе напрямую зависит от личности офицеров. Ближе знакомился с ними. Придумал собственный метод, условно разделив их на три категории. Честные и добросовестные служаки. «Добрые малые» – в общем-то, порядочные, но не желающие особо напрягаться. Третьи – болтуны, критиканы, фрондеры. От этой третьей категории Николай принялся чистить свои полки. Строго взыскивал за упущения, переводил из Лейб-гвардии в армию. Но при этом снова столкнулся с неожиданным для себя явлением, «ибо сии-то люди составляли как бы цепь чрез все полки и в обществе имели покровителей». Наказание и удаление таких офицеров оборачивалось шумом, скандалами, заступничеством высоких лиц [17]. Вот так Николай Павлович, еще не понимая этого, впервые вступил в конфликт с будущими декабристами. Но дело он довел до конца, бригаду оздоровил.

Летом 1819 г., как обычно, полки Лейб-гвардии вывели в Красное Село на маневры. Участвовал и Николай со своей бригадой. Император похвалил ее, а после учений заехал в гости к брату. Сынишке исполнился уже годик, а Александра Федоровна снова ходила непраздной. Обедали в узком кругу, без посторонних, и царь разговорился, что очень рад видеть их семейное счастье. Каялся и винил себя в грехах молодости, в побочных связях, из-за чего остался бездетным, как и Константин.

Но от беседы о детях Александр вдруг перевел разговор, что пост государя очень тяжелый, требует чрезвычайного напряжения, а его силы ослабевают. Поэтому он принял решение – когда почувствует, что больше не может исполнять свой долг, отречься от власти. Сообщил, что Константин об этом уже знает, однако наследовать трон не хочет. Но оба они видят знаки Божьей благодати в семье Николая, где род продолжается. И Николай должен знать заранее – занять престол предстоит ему. Великий князь и его жена были «поражены как громом».

Видя их реакцию, царь начал успокаивать – это произойдет еще не скоро. Может быть, лет через десять. Но Николай и Александра «должны заблаговременно только привыкать к сей будущности неизбежной». Младший брат наконец-то нашел слова, что никогда не готовил себя быть царем, не чувствует в себе ни сил, ни духа, помышляет лишь о службе. Александр ответил – когда он вступил на престол, то и сам был в таком же положении, и ему было еще труднее. Начал перечислять, что он многое делает и еще будет делать, чтобы передать дела в достойном порядке.

Николай Павлович вспоминал: «Государь уехал, но мы с женой остались в положении, которое уподобить могу только тому ощущению, которое, полагаю, поразит человека, идущего спокойно, по приятной дороге, усеянной цветами и с которой всюду открываются приятнейшие виды, когда вдруг разверзается под ногами пропасть, в которую непреодолимая сила ввергает его, не давая отступить и воротиться…» [18]. Кстати, с орфографией в его записках уже все в порядке. Как видим, язык прекрасный, образный. Работать над собой великий князь умел основательно.

ГЛАВА 5.
РЕВОЛЮЦИИ НА ЭКСПОРТ

Заседание «Союза благоденствия»

В начале XIX в. Англия освоила сверхвыгодный бизнес – экспорт революций. Она являлась и мировым финансовым центром, и центром мирового масонства. А структуры «вольных каменщиков» стали удобным инструментом для подрывных операций. Бороться за сферы влияния такими методами оказалось гораздо эффективнее и дешевле, чем вести войны. Мы уже рассказывали, как в 1801 г. англичане организовали убийство Павла I. Но в то время им требовался только верхушечный переворот – силы России были нужны для борьбы с Наполеоном.

А вот Испанию в Лондоне считали соперницей еще с XVI в. Это была огромнейшая мировая держава, – ей принадлежали большая часть Америки, ряд других владений. Ее американские провинции жили даже лучше и богаче, чем метрополия. Национальной дискриминации не было, в отличие от британских колоний. Крещеные индейцы считались равноправными подданными Испании. Богатые креолы (потомки испанских переселенцев) и метисы владели плантациями, торговали, занимали важные должности в администрации. Посылали детей учиться в Европу. А там они вступали в масонские ложи и проникались «борьбой за свободу». Поддерживала такие идеи Англия, она рвалась торговать с Латинской Америкой через голову Мадрида, но ей не позволяли.

В 1810 г., когда Испанию подмял Наполеон, по Америке полыхнула цепная реакция революций. Правда, после побед над французами испанцы послали войска и подавили все мятежи. Но в 1816–1817 гг. их заокеанские владения снова взорвались. И вдобавок в 1820 г. разразилась революция в самой Испании. Поэтому усмирить восстания в Америке она уже не смогла. В результате скатилась на уровень второсортного государства. А ее американские провинции, еще недавно процветавшие, разделились, передрались за территории и в соперничестве лидеров. Потеряли в войнах 1,5 млн погибших, были совершенно разорены. Превратились в «банановые республики», попав в полную экономическую (и политическую) зависимость от Англии.

Важнейшей сферой влияния в Лондоне считали и Средиземноморье, дороги на Ближний Восток. И в Италии на основе масонских структур возникли боевые отряды карбонариев. В 1820 г. одна революция началась на юге, в королевстве Обеих Сицилий, другая – на севере, в Пьемонте. С ними властям удалось справиться, на помощь монархам прислала войска Австрия. Но тем самым итальянцев ссорили с австрийцами. Народ стал воспринимать их как оккупантов. А Англия выступала покровительницей итальянских «свобод», центры революционеров обосновались на ее территории.

Россию Лондон тоже не оставлял без внимания. Война на Кавказе тянулась давно, с XVIII в. Нападения горцев на казачьи станицы, похищения людей в неволю. Ответные поиски казаков и военные экспедиции. Еще в 1802 г. Александр I отмечал: «К большому моему неудовольствию вижу я, что весьма усиливаются на линии хищничества горских народов и противу прежних времен несравненно их более случается». Но даже после побед над турками и персами, после присоединения Грузии и Азербайджана, война не стихала, а наоборот, обострилась.

По совету Аракчеева в 1816 г. командовать Отдельным Кавказским корпусом и возглавить гражданское управление в Грузии, Кавказской и Астраханской губерниях был назначен Ермолов. Вместо беспорядочных операций он начал систематическое наступление в горы. Развернулось строительство крепостей, прокладка дорог. Ермолов установил и неизбежность наказания за любую враждебную акцию. Его предшественники играли в «дипломатию», склоняя к покорности князей и старшин. Те приносили присягу, получали офицерские и генеральские чины, большое жалованье. Но при удобном случае грабили и резали русских, а потом снова присягали, и им возвращали чины и жалованье. Ермолов это пресек. Нарушивших присягу стал «возвышать» иным образом – вешать.

Селения, откуда совершались набеги, навлекали на себя карательные рейды. Если они пытались сопротивляться, подводились на 50 шагов пушки и открывали огонь. Если же селение соглашалось замириться, на слово уже не верили, брали заложников. Из «мирных» горцев Ермолов формировал отряды чеченской, дагестанской, кабардинской милиции. Если ты подданный России, так и воюй на ее стороне. Земли по новым линиям и укреплениям Ермолов стал заселять казаками, для этого пополнял их ряды добровольцами, отставными солдатами. В ермоловском корпусе сложились особые традиции. Без телесных наказаний, вместо шагистики учили стрельбе, рукопашной. Даже форма была особой, по подобию казачьей: папахи вместо киверов, просторные куртки и шаровары, холщовые сумки вместо ранцев.

Тактика Ермолова приносила успехи. Но «немирных» горцев подстрекали и подпитывали Турция, Персия. И к ним подключилась Англия. Она вообще поставила задачу вытеснить Россию с Кавказа. В персидской армии появились британские военные советники, помогали вооружать и обучать ее, готовя к новой войне. Горцам через турок переправлялись деньги, оружие. А британская и французская пресса поднимали шквалы возмущения о «русских зверствах на Кавказе». Стоит иметь в виду, что сами англичане отнюдь не церемонились с местным населением при завоевании колоний, подавлении восстаний. Но о себе конструировали миф «великой благородной миссии» – нести «цивилизацию» якобы «дикарям». К нашей стране подобные оценки не относились. Горцы, терроризирующие набегами сопредельные области, выставлялись сугубо «борцами за свободу», русские – «поработителями».

Ну а либералы в окружении царя обрушивали грязь и сплетни на Ермолова, прилагали все усилия, чтобы его свалить. Только благодаря Аракчееву он оставался неуязвимым. Всесильный вельможа становился опорой и для поборников чистоты Православия. Против засилья еретиков выступили ректор Санкт-Петербургской духовной академии архимандрит Иннокентий (Смирнов), ныне причисленный к лику святых, и его ученик иеромонах Фотий (Спасский). Фотий открыто поднял голос «против масонов, иллюминатов, методистов, Лабзина, «Сионского вестника» и прочих».

А последователь Фотия, князь Ширинский-Шихматов (впоследствии иеромонах, настоятель Ильинского скита на Афоне) и дипломат Александр Стурдза привлекли консультантов из опытных монахов и провели экспертизу «Сионского вестника», указав на публикации еретические и кощунственные. Представили доклад Голицыну. Тот пытался выгородить Лабзина, но все же вынужден был передать цензуру «Сионского вестника» ректору духовной академии Иннокентию (Смирнову). После этого Лабзин прекратил издание журнала. Однако церковная верхушка уже уютно пристроилась к Голицыну, и первая атака на еретиков обернулась «повышениями». Иннокентия сделали епископом – но в Пензе. Фотия игуменом – но в захудалом Деревяницком монастыре под Новгородом. Обоих отправили в почетные ссылки. А Лабзин получил высокое и престижное назначение – стал вице-президентом Академии художеств!

В борьбу с сектантами оказался вовлечен и великий князь Николай Павлович. Когда он «чистил» свою бригаду, то в Егерском полку обнаружил ячейку… скопцов. Несколько офицеров уже «посвятились» в секту, вербовали сослуживцев, подчиненных. Николай обратился к столичному генерал-губернатору Милорадовичу, тот дал указания обер-полицмейстеру Горголи. Конечно, полиция давно знала о секте. Она же и не скрывалась! Были жалобы от жертв изуверов, их родственников. Но все заминалось взятками. Теперь оказалась задета честь Лейб-гвардии, и фигура царского брата кое-что значила. Поэтому быстро нашлись и доказательства, и свидетели. В ноябре 1819 г. начались аресты, и за полгода питерскую сеть скопцов ликвидировали. Селиванова отправили в монастырское заключение в Суздаль. Только кружок «пророчицы» Татариновой в Михайловском замке уцелел, у него были уж слишком могущественные заступники.

Но Николай сумел относительно благополучно оздоровить 2–ю гвардейскую бригаду. А его младшего брата Михаила царь поставил во главе артиллерийского ведомства, добавив ему 1–ю бригаду, Преображенский и Семеновский полки. Он застал то же самое, расхлябанность и сплошное нарушение уставов. Особенно неблагополучно было в Семеновском полку, где еще с 1814 г. действовали будущие декабристы, тайная «Семеновская артель». Но Михаил не обладал умом и тактом Николая, а в службе был завзятым «фрунтовиком». Он попытался решить проблему одним махом. Нажаловался Аракчееву, и они добились смещения командира семеновцев Потемкина как «неспособного по излишнему мягкосердию командовать полком». Вместо него был назначен известный своей строгостью генерал Шварц, получив приказ подтянуть гайки. Он и взялся подтягивать по своему разумению. Службу распустили офицеры, а Шварц обрушился на солдат. Их стали гонять вовсю, пороть за каждую мелочь, даже Георгиевских кавалеров, хотя награда освобождала от телесных наказаний.

Семеновцы не выдержали. 16 октября 1820 г. 1-я рота самовольно построилась на плацу. Отказалась идти в караул, потребовала командиров. Дело было неслыханное! Это была элита, любимый полк Александра I. 1-я рота официально считалась Государевой! Но царь опять находился за границей, на конгрессе в Троппау. Составился импровизированный штаб из генерал-губернатора Милорадовича, корпусных командиров Васильчикова и Закревского. Мятежную роту окружили подразделениями Павловского полка и отвели в Петропавловскую крепость. Но вступились остальные семеновцы. Потребовали освободить товарищей или арестовать весь полк – что и было сделано.

Доложили императору. А он соотнес мятеж с другими событиями того же самого 1820 г. – революции в Испании, Неаполе, Пьемонте. Поэтому к случившемуся отнесся строго. Всех офицеров и солдат полка разослали по армейским частям, главных виновников судили. Шварца за излишнюю жестокость, спровоцировавшую бунт, выгнали со службы. Зачинщиков из 1–й роты прогнали сквозь строй и отправили на каторгу. Но обнаружилось и другое. Не все офицеры во время мятежа действовали должным образом – и четверых привлекли к суду. При беспорядках у семеновцев отмечалось брожение в других столичных частях, кто-то распространял прокламации.

Расследование переполошило заговорщиков из «Союза благоденствия». Они спешно собрали съезд в Москве и объявили о роспуске организации. Но в действительности решили притаиться временно, отсечь ненадежных. Уже через несколько месяцев вместо одного общества воссоздали два, «Южное» и «Северное». Невзирая на эти предосторожности, сведения о радикальных кружках всплыли. Царь и Аракчеев узнали о них сразу же, осенью 1820 г. Но от репрессий Александр воздержался. Велел только собирать информацию. Для этого в Лейб-гвардии учредили тайную полицию.

В мае 1821 г. командир гвардейского корпуса Васильчиков и его начальник штаба Бенкендорф представили государю подробную «Записку о тайных обществах в России». Император ознакомился с ней, вздохнул и сказал Васильчикову: «Вы, который служите мне с самого начала моего царствования, вы знаете, что я разделял и поощрял эти мечты и эти заблуждения». После долгого молчания добавил: «Не мне подобает быть строгим». Александр не забыл собственные либеральные идеи. Помнил и о том, что был соучастником заговора против отца. Он не считал себя вправе карать других за то, в чем был грешен сам.

И тут же последовал новый толчок, очередная операция по экспорту революций. Продумана она была очень хитро. В Греции национально-освободительная борьба назревала давно. Но масонская революционная организация «Филики Этерия» («Дружеское общество») была создана в России, базировалась в Одессе. Собирала греческих офицеров, состоявших на русской службе, во главе с генералом Ипсиланти. В 1821 г. он с отрядом перешел границу и бросил призыв к восстанию. До Греции этерийцы так и не добрались, почти все погибли. Но турки принялись мстить всем православным, в Константинополе публично повесили патриарха и троих митрополитов в полных облачениях.

Россия возмутилась, прервала дипломатические отношения с Османской империей. Однако европейская пресса подняла скандал – дескать, восстание устроили русские, хотят захватить Константинополь. После расправы над иерархами Церкви оно и впрямь широко разлилось по Греции. Александр I намеревался помочь ей. Но Англия и Франция ткнули его носом в его же собственные принципы Священного Союза: греки выступили против своего законного монарха. Значит, были революционерами. При таком раскладе царя убедили, что вмешиваться никак нельзя.

Но финансировать восстание стала Англия – под видом пожертвований британских греческих общин. Вместе с французами она раздувала симпатии к повстанцам. Собирали деньги, посылали оружие, туда ехали добровольцы вплоть до рекламной фигуры Байрона. А попутно грекам внушали: царь отказался от вас, предал на расправу султану. Подсказывали и сербам, болгарам, валахам – каково надеяться на русских. Ну а настоящими «друзьями» выступали Англия и Франция, подрывая на Балканах российское влияние и внедряя собственное.

Пожар, разожженный «Этерией» и обернувшийся для России грандиозным международным скандалом, стал для Александра еще одним сигналом опасности конспиративных кружков. В 1822 г. он издал указ о запрете любых тайных организаций, в том числе масонских лож. Это помогло и борьбе с ересями. Лабзин настолько обнаглел, что даже позволил себе насмехаться над Аракчеевым. А свою ложу ликвидировать не спешил. На этом его и подцепили, за нарушение указа сослали в Симбирск. Аракчеева давно раздражало и влияние на царя Голицына со своими «пророками». Постепенно он сумел убрать от двора баронессу Криденер, Кошелева. Среди помощников Голицына Аракчеев нашел таких, кто тоже засомневался в православии министра – Магницкого, Рунича, с их помощью стал собирать компромат на их начальника.

У обличителя еретиков, игумена Фотия, высланного в новгородскую глушь, тоже нашлась покровительница, графиня Орлова-Чесменская, одна из богатейших помещиц России. Она помогала опальному игумену, хлопотала за него в столице. Перемены стали возможными, когда подпевалу Голицына, митрополита Санкт-Петербургского и Новгородского Михаила (Десницкого), сменил на этом посту Серафим (Глаголевский). Он возвел Фотия в сан архимандрита, перевел в другой монастырь.

Сам Серафим не рискнул выступать против высокопоставленных еретиков. Он вызвал к себе Фотия, поселил в Александро-Невской Лавре. Архимандрит был настоящим подвижником, носил вериги, а говорить умел очень красиво и убедительно. Орлова-Чесменская сделала ему рекламу, на беседы с ним потянулись дамы высшего света. Его представили и Голицыну. Фотий по благословению митрополита вел себя мудро. Не обличал, кивал, поддакивал. Министр счел его одним из священников, мечтающих устроиться под его протекцию. Обрадовался, что сможет блеснуть перед царем, входящим «в моду» архимандритом.

Голицын устроил ему аудиенцию у Александра I. Фотий говорил с государем «о делах веры и Церкви». Произвел впечатление. Император пожаловал ему драгоценный наперсный крест, его перевели настоятелем большого Юрьевского монастыря под Новгородом. Но архимандрит во дворце привлек внимание адъютанта царя Уварова. Убедил его, что Православие в серьезной опасности. Подключилась Орлова-Чесменская, и Фотия пригласили к императрице. Ей архимандрит откровенно высказался про «князя Голицына и прочих врагов веры, сынов беззакония».

А в 1823 г. один из директоров Библейского общества, немецкий проповедник Иоганн Госснер настолько обнаглел, что выпустил книгу «Дух жизни и учения Иисуса Христа в размышлениях и замечаниях о всем Новом Завете». Хаял в ней русское духовенство, высмеивал обряды Православной Церкви. Под крылышком Голицына даже такое сошло бы с рук, но борцы за Православие уже изготовились к атаке. Фотий направил царю два письма с разбором книги и другой еретической литературы. При этом показал, что разрушение Веры – часть политических революционных диверсий по разрушению монархии.

Александр вызвал его к себе и три часа беседовал наедине. Выйдя от него, Фотий открыто провозгласил анафему на Голицына. Книгу Госснера передали на экспертизу президенту Российской Академии адмиралу Шишкову, подтвердившему обвинения. Госснера выслали из России. Цензор, переводчик и издатель его книги попали под суд. Аракчеев добавил свой компромат, и в мае 1824 г. Голицын был снят с должности Министра духовных дел и народного просвещения. Его сменил Шишков, приостановил деятельность Библейского общества. Угроза Церкви была предотвращена.

Хотя и Голицына Александр все еще ценил, не лишал своего доверия. Назначил директором Департамента почты. А для самого государя случившееся оборачивалось очередными душевными травмами. Он с юности жил либеральными идеями, поощрял и взращивал их – а сейчас на тех же идеях плодились революционеры. Он считал своим великим достижением эдакое «сближение христиан» разных конфессий, их поддержку. Но и это дело получалось совсем не добрым, не богоугодным! Значит, все его царствование выливалось в череду ошибок и заблуждений?

ГЛАВА 6.
КТО СТОЯЛ ЗА ДЕКАБРИСТАМИ?

Пушкин в Каменке среди заговорщиков «Южного общества».

После победы над Наполеоном для англичан наша страна виделась главной соперницей на международной арене. Было бы просто удивительно, если бы против нее не использовались такие же революционные технологии, как в Испании или Италии. И действительно, в России расцвел целый букет заговоров.

«Южное общество» во главе с полковником Пестелем, командиром Вятского пехотного полка, формировалось в частях 2–й армии, расквартированной в южных областях. В организации была установлена строгая дисциплина, обязательное выполнение указаний вышестоящих начальников. «Северное общество» охватывало Петербург и Москву, выбрало для руководства коллективную Верховную думу: Муравьева, Тургенева и Оболенского. Позже в Москве выделился как бы его филиал, «Практический союз» – в нем лидировал Иван Пущин.

Разрабатывались программные документы. В «Северном обществе» – проект конституции Никиты Муравьева, в «Южном» – «Русская правда» Пестеля. Муравьев ратовал за конституционную монархию. Россия при этом расчленялась на 14 «держав» и 2 области, по сути, самоуправляемых. Император становился «верховным чиновником», ему платили оклад. А реальную власть получало двухпалатное «Народное вече», депутаты избирались от всех «держав». Крепостное право отменялось, но землю помещики сохраняли. При этом вводились все мыслимые «свободы» – слова, печати, вероисповеданий, собраний, передвижения.

«Русская правда» нацеливалась на установление республики. А сам Пестель был сторонником военного переворота и цареубийства. Россия предполагалась унитарным и неделимым государством с однопалатным «Народным вечем». Управлять страной должна была «Державная дума» из 5 человек. Крепостное право упразднялось без наделения крестьян землей. А набор «свобод» был тот же самый, что у Муравьева. Впрочем, во взглядах заговорщиков не было единства. Муравьев в своей «конституции» делал оговорку – если правящая династия откажется от конституционного правления, ее предстоит «изгнать» и строить республику.

Да и с дисциплиной в «Северном обществе» было куда слабее, чем у «южан». Выборное руководство оказалось слабеньким, и его без всяких выборов оттеснили самые решительные и энергичные, Рылеев, Трубецкой и Бестужев-Марлинский. Они в полной мере разделяли установки «южан» о республике, о вооруженном захвате власти [19]. Лидером новой «тройки» выдвинулся Кондратий Рылеев – поэт, издатель альманаха «Полярная звезда», правитель канцелярии Российско-американской компании. К США она не имела отношения. Компания была чисто отечественной, созданной для освоения и эксплуатации Аляски. Но сам Рылеев был ярым поклонником Соединенных Штатов, считал их порядки и государственное устройство лучшими в мире.

Но «Северное» и «Южное общества» были не единственными. Существовало еще «Тайное общество грузинских дворян» с отделениями в Тифлисе, Москве, Санкт-Петербурге. Оно вовлекало в свои ряды грузинских офицеров, чиновников, студентов. Строило планы отделиться от России, возродить Грузинское царство и возвести на престол царевича Александра. Он жил в Персии, собирал отряды из эмигрантов. Во время войны с Ираном, сражался на вражеской стороне, вторгался через границу, пытаясь поднять мятежи. А Грузию мечтал передать под покровительство шаха. Хотя это выглядело парадоксально – ведь Россия приняла грузин по их собственным отчаянным мольбам, спасая их от истребления именно персами! Грузинские заговорщики были связаны с декабристами, вхожими на их собрания. Особенно был близок к ним идеолог сепаратистов, редактор газеты «Тифлиские ведомости» Соломон Додашвили.

Но грузинская организация была все же слабовата. Куда более мощным был заговор в Польше. После запрета масонских лож здешнее «Национальное масонское общество» вроде бы прекратило существование. Но его преобразовали в конспиративное «Патриотическое общество». Оно вовсю орудовало в польской армии. Координировало целый ряд более мелких польских и литовских организаций – «патриотов», «друзей», «променистов», «тамплиеров» и др. Поляки вели революционную агитацию даже среди русских офицеров. При их прямом влиянии во 2–й армии возникло «Общество соединенных славян», выступавшее за некую «демократическую федерацию» всех славянских народов. 52 офицера, входивших в это общество, были настроены крайне радикально, и даже Сергей Муравьев-Апостол называл их «цепными бешеными псами». После переговоров «славяне» объединились с «Южным обществом».

Между прочим, мы привыкли рассуждать о целях и взглядах декабристов, опираясь на их программные документы. Но факты показывают, что это были всего лишь декларации, очень серьезно расходившиеся с реальностью. Простой пример, все они якобы выступали за отмену крепостного права. Но ни один из заговорщиков не воспользовался указом Александра I о вольных хлебопашцах. Не освободил собственных крестьян. А Пестель в 1822 г. принял от царя награду за образцовое состояние своего полка – деревни и 300 «душ» крепостных. Не отказался. Причем в армии он был известен как один из самых жестоких офицеров. «Образцового состояния» добился как раз свирепыми наказаниями.

Пестель наставлял и других «южан»: чтобы посеять в солдатах «революционный дух» и «ненависть к начальству» – нужно пороть их как можно чаще. Даже забивать насмерть побольше, сколько получится. Нижних чинов вообще не считали за полноценных людей, намечали только использовать. Полковник Тизенгаузен цинично говорил, что он построит полк, выкатит несколько бочек вина, даст денег, крикнет: «Ребята, за мной!» – и все будет в порядке. Командир конно-артиллерийской роты Пыхачев уверял, что и водки не нужно, достаточно прибавить сала в кашу. А его сослуживец из «южан» утверждал – если бы его рота за ним не пошла, он солдат «погнал бы палкой» [20].

«Патриотическим» тезисам декабристов о неделимости государства верить тоже не обязательно. Лично Пестель вел переговоры с представителем польского «Патриотического общества» князем Яблоновским. Условились действовать совместно, и полякам были обещаны независимость, возвращение Литвы, Белоруссии, Подолии, Волыни. И даже Малороссии! Не только Правобережной, но и Левобережной Украины, отошедшей к России во времена Богдана Хмельницкого! [20] Оба общества, «Северное» и «Южное», планировали после победы фактическую сдачу позиций на Балтике с переносом столицы в Нижний Новгород. Вполне дружески контактировали и с грузинскими сепаратистами.

Нет, до идеализма и патриотизма заговорщикам было очень далеко. Они были такими же, как все последующие революционеры. Коварными, лживыми, циничными. Главными для них были даже не реформы. В конце концов, все дворяне имели право обращаться к царю с прошениями по любым вопросам. Но от будущих декабристов ни одного прошения по улучшению государственного устройства не подавалось. Главным было – захватить власть любой ценой. В том числе, ценой уступок врагам России. И ценой лживых деклараций для тех, кого увлекали за собой. Таких пешек, не только нижних чинов, но и дворян, называли «руками», «солдатами», набирали на роль слепых исполнителей.

Угроза усугублялась тем, что либеральными веяниями была заражена значительная часть российской аристократии и дворянства. У революционеров хватало сочувствующих, были и покровители. Например, Рылеева опекали такие высокопоставленные фигуры как адмирал Мордвинов – член Государственного совета и убежденный поклонник Англии, приближенный царя Сперанский. По воспоминаниям современников, они оказывали Рылееву «особую благосклонность» [22], и как раз Мордвинов дал ему хорошее место в Российско-американской компании.

Показательной выглядит и история А. С. Пушкина. По окончании лицея он был определен на службу в Коллегию иностранных дел, в 1817 г. вступил в масонскую ложу. Видимо, как раз с этим было связано написание омерзительной богохульной «Гавриилиады» – как ритуал попрания святыни. В заговорах Пушкин не состоял, но дружил со многими участниками, «варился» в их среде. А маскировать свои взгляды не умел и не считал нужным. Из-под его пера хлынули откровенно политические стихи, едкие эпиграммы на Аракчеева, архимандрита Фотия, на самого царя.

В 1820 г. поэта привлекли к ответственности. По тяжести обвинениям ему грозила ссылка в Сибирь или заключение. Но хлопотами друзей наказание смягчили, перевели из столицы в Бессарабию. А на юге высокое начальство встретило его горячими симпатиями. Его покровителями стали генерал-губернатор Воронцов, Раевские, таврический губернатор Баранов, наместник Бессарабии Инзов. Ссылка обернулась четырьмя годами прекрасного отдыха и путешествий.

В здешних краях Пушкин входил в ложу «Овидий». Близко сошелся с заговорщиками В. Ф. Раевским и М. Ф. Орловым, подолгу гостил в Каменке – гнезде «южного общества». Но помалкивать он по-прежнему не умел. В 1824 г. полиция в Москве вскрыла письмо поэта, что он состоит в неких организациях, увлекся «атеистическими учениями». А ложи уже были запрещены. Дошло до царя. По высочайшему повелению Пушкина уволили с государственной службы, выслали в родовое поместье Михайловское.

Что же касается друзей Пушкина из «южан», то в 1822 г. майор Юмин и командир корпуса генерал Сабанеев доложили о тайном обществе командующему 2–й армией Витгенштейну и его начальнику штаба Киселеву. Были названы фамилии тех же Раевского и Орлова (а он был генералом, командовал 16–й пехотной дивизией!). Раевского арестовали, заключили в Тираспольскую крепость, Орлова отстранили от должности. Но… от царя подоплеку скрыли. Свели дело к дисциплинарным нарушениям. Очевидно, желали «сохранить лицо» своей армии. А может, причина была и в том, что в тайной организации состоял сын Витгенштейна.

Заговор декабристов принято представлять, как сугубо внутреннее, российское явление. Но факты это опровергают. Позже на следствии в показаниях В. Л. Давыдова и Н. М. Муравьева проскользнула информация о контактах революционеров с эмиссарами ордена иллюминатов. На допросах заговорщики сообщали и о связях с тайным «Финляндским обществом», руководство которым осуществлялось из Швеции. Также расследование доказало, что с 1824 г. было налажено взаимодействие «Южного общества» с поляками, а через них поддерживались связи с радикальными масонскими структурами европейских стран [23].

Кавказу и грузинским сепаратистам особое внимание уделяла Англия. Грузинского царевича Александра в рейдах на российскую территорию в 1812 г. сопровождал британский офицер Уильям Монтейт, оставивший записки об этих походах. И вот это уж совсем интересно получалось. Англия в это время числилась союзницей нашей страны против Наполеона. Генерал Петр Багратион стал национальным героем России, получив смертельную рану на Бородинском поле. А малочисленным царским войскам на Кавказе в это же время приходилось гоняться за его родственником, Александром Багратиони, силившимся в самой тяжелой ситуации для нашей страны взбунтовать и оторвать от нее Грузию – и англичане были тут как тут.

Но имеются ли свидетельства о прямых контактах самих декабристов с англичанами? Оказывается – да. Сергей Муравьев-Апостол рассказал на допросе, как делегат от «Южного общества» Княжевич ездил в Варшаву, встречался там с британским послом Стрэтфордом Каннингом, возвращавшимся через Польшу из Петербурга в Лондон [23]. И вот на эту фигуру стоит обратить особое внимание. Чарльз Стрэтфорд Каннинг был совсем не рядовым и не случайным дипломатом. Он приходился двоюродным братом премьер-министру Джорджу Каннингу, был членом королевского Тайного совета, а в международных делах всегда оказывался правой рукой лорда Палмерстона. Одного из главных режиссеров политики «поддержки за границей либеральных течений». Читай – экспорта революций. Палмерстон был и главным русофобом в английской верхушке.

А Каннинг не был в России постоянным послом. В 1824 г. его направили в ранге посла на переговоры о разграничении владений в Америке – между Российско-американской компанией, английской компанией Гудзонова залива, действовавшей в Канаде, и Соединенными Штатами. Причем США с русскими очень быстро достигли соглашения и подписали договор. Но с британцами переговоры почему-то затянулись, и Каннинг задержался в нашей стране до 1825 г. Хотя здесь необходимо важное пояснение. Российско-американская компания была «полугосударственной». Ее акционерами были сам царь, члены императорской семьи, высокопоставленные вельможи. В компанию откомандировывались офицеры, нижние чины, военные корабли. Однако юридически это была частная организация.

В XIX в. подобное положение было обычным. Индию официально завоевывала не Англия, а Ост-индская компания. И Канада точно так же осваивалась компанией Гудзонова залива. Однако это значит, что и переговоры велись как бы не между государствами. Не в Министерстве иностранных дел, а в управлении Российско-американской компании, на набережной Мойки, 72. Но… как раз это управление было гнездом «Северного общества»! Канцелярию компании возглавлял Рылеев! Заговорщики нередко собирались у него. А фактическим руководителем компании был покровитель Рылеева адмирал Мордвинов. После свержения царя декабристы намечали поставить его во главе временного правительства.

Именно здесь в 1824–1825 гг. обретался Каннинг, задержавшийся в России. С Рылеевым, возглавлявшим делопроизводство Российско-американской компании, он общался постоянно. Очевидно, и с его товарищами. О чем они говорили, для нас остается сокрытым. В феврале 1825 г. договор наконец-то был подписан. Но Каннинг вовсе не поспешил сесть на ближайший корабль, отчалить на родину. Нет, он почему-то отправился в Лондон совсем не быстрым путем. И совсем не удобным, учитывая тогдашнее состояние дорог. По зиме и весенней распутице с непролазной грязью – через Варшаву. А там к нему прибыл делегат и от «Южного общества». Да и с польскими заговорщиками здесь можно было пообщаться.

Стоит ли удивляться, что российские и польские революционеры согласовали совместное восстание с убийством царя. Оно было назначено на 12 марта 1826 г., в 25–ю годовщину восшествия Александра I на престол. И ведь план-то был продуман очень коварно и квалифицированно! Празднества, парады, смотры с перемещениями войск. Но это был юбилей не только царствования, а еще и убийства Павла I! Напомним, организованного англичанами. Может быть, для оккультистов-масонов дата обладала какими-то особыми свойствами (в 1917 году в этот же день Англия, Франция и Италия официально признают Временное правительство). Но брался в расчет и психологический фактор! В юбилей, принимая поздравления, государь будет особенно остро вспоминать 12 марта 1801 г. Решится ли он в такой момент сопротивляться мятежу? Скорее, падет духом. Воспримет, как закономерное воздаяние…

Заговоры разрастались. И информация, невзирая на конспирацию, все же просачивалась, доходила до императора. В 1824 г. в записке Аракчееву он отметил, что «в обеих армиях, равно как и отдельных корпусах, есть по разным местам тайные общества» [24]. Но Александр еще не представлял всей степени угрозы и ее масштабов. И не видел морального права карать за собой – возведенным на трон заговорщиками.

ГЛАВА 7.
РАЗВЯЗКА В ТАГАНРОГЕ

Александр I и старец Федор Кузьмич

Царь задумывался об отречении. Но колебался, оттягивал вопрос – слишком уж неординарный. Брату Николаю он сообщил о желании оставить трон и его наследовании еще в 1819 г., а в марте 1820 г. был наконец-то расторгнут брак Константина с его супругой. Государь тотчас издал Манифест, что лицо Императорского Дома, вступившее в брак с человеком, не имеющим соответствующего достоинства, не из венценосной семьи, не может передать ему право принадлежности к Императорской Фамилии. И дети от такого брака не имеют прав на корону. Невзирая на это, Константин женился на полюбившейся ему полячке Грудзинской. Царь даровал ей титул княгини Лович.

Но ситуация создалась двусмысленная. Ведь Манифест Александра касался только Грудзинской и возможных детей. Самого брата он наследования не лишал. А Константин тоже не спешил внести определенность. Только в частных разговорах с братом Михаилом он упоминал, что «дал себе святое обещание отказаться, навсегда и невозвратно, от престола», «решился уступить мое право брату Николаю». Но предупреждал, что это должно пока «оставаться между нами». Когда Николай проезжал через Варшаву, Константин отдавал ему почести, как вышестоящей особе. Хотя вместо объяснения лишь отговаривался старой семейной шуткой: «Это все оттого, что ты царь Мирликийский» [25].

Лишь в январе 1822 г. Константин подписал официальное письмо, отрекаясь от права на престол и передавая его «тому, кому оно принадлежит после меня». Царь его прошение удовлетворил, но… собственное решение еще обдумывал. Дело зависло на полтора года. Летом 1823 г. в Санкт-Петербурге на заседаниях Синода присутствовал архиепископ Московский Филарет (Дроздов). Голицын, в то время еще Министр духовных дел, передал ему секретное поручение императора. Написать проект Манифеста о назначении наследником престола великого князя Николая Павловича. Предупредил, что документ будет в глубокой тайне храниться в Москве в Успенском соборе. Филарет указал на явную несуразность – власть сменяется в Петербурге, а тайный акт будет лежать в Москве. Как он сможет повлиять на события?

Царь согласился с замечанием. Разрешил сделать копии, чтобы хранились в Государственном совете, Сенате и Синоде. Филарет отработал и оставил императору проект. А 25 августа тот сам прибыл в Москву, и архиепископу передали конверт с собственноручной надписью Александра: «Хранить в Успенском соборе, с государственными актами, до востребования моего». Но в случае кончины царя конверт требовалось открыть «прежде всякого другого действия». В Государственный совет, Сенат и Синод доставили запечатанные конверты с такими же надписями. Мы снова видим, что Александр еще колебался. Не исключал, что отменит или изменит Манифест – приказывая хранить его «до востребования». Впрочем, он знал и отношение Николая к царской короне. Опасался, что он тоже откажется. Поэтому с ним Манифест не согласовывали, в тайну не посвящали.

Но когда ему предстояло унаследовать престол? Лет через десять, как обещал ему Александр? Или раньше? Государь, как он считал, получал все новые доказательства Божьей немилости. 7 ноября 1824 г. в Петербурге случилось сильнейшее наводнение. Вода поднялась на 4 метра, затопила почти всю столицу, разрушила и повредила 4 тыс. строений. Погибших насчитывали от 200 до 600 человек, но многие пропали без вести – тела унесло в Финский залив.

А на Кавказе обстановка, вроде бы, нормализовывалась. Но турки с англичанами преподнесли «подарок». У разобщенных «немирных» горцев вдруг появился центр организации, проповедник Кази-Мухаммед. Он призвал к «священной войне». Полыхнуло в Чечне, перекинулось на Кабарду, Кубань. Ермолов и его помощники сумели организовать переговоры. В Герзель-ауле съехались генералы Лисаневич, Греков и 318 горских старейшин. Но во время встречи фанатик с кинжалом бросился на генералов и убил обоих. Увидев это, солдаты разъярились, перекололи штыками старейшин. И тут уж драка пошла по всему Кавказу. Европа опять завопила о «русских зверствах».

Царь тяжело переживал бедствия. Убеждался – Господь не благословляет его царствование. Весной 1825 г. Россию посетил принц Оранский, личный друг и государя, и его брата Николая. Александр в порыве чувств открылся ему, что хочет отречься. Принц был в шоке. Доказывал, насколько пагубно это может сказаться и на России, и в целом на монархической идее – самый могущественный император бросает трон. Но, как он сокрушенно рассказывал Николаю Павловичу, убедить государя он не сумел [26].

А летом поступили новые сведения о заговоре. О нем узнал преданный императору Иван Шервуд, унтер-офицер 3-го Украинского уланского полка. Послал письмо своему родственнику, лейб-медику Виллие, просил предупредить государя об опасности. Шервуда сперва доставили к Аракчееву, потом к самому царю. Унтер-офицер доложил: он «случайно узнал, что в некоторых полках 1–й и 2–й армии существует секретное общество, которое постепенно увеличивается и имеет особенные связи в 4–м резервном кавалерийском корпусе». Перечислил несколько фамилий и вызвался самому проникнуть в общество, разведать о его составе и планах.

Александр одобрил операцию, поручил ее курировать Аракчееву. К ней привлекли также начальника Шервуда, командующего резервными войсками на юге генерала Де Витта. А его как раз обхаживал Пестель, надеялся привлечь на свою сторону. Даже изображал, что хочет жениться на его дочери, некрасивой и засидевшейся в девицах. В качестве агента Де Витт использовал ученого-ботаника Александра Бошняка. Он вошел в доверие к заговорщикам, прикинувшись их единомышленником.

Но в это же время, летом 1825 г., ухудшилось здоровье императрицы, и без того слабое. Александр с женой давно забыли взаимные измены. Привыкли друг к другу, муж трогательно заботился о Елизавете Алексеевне. А врачи пугали, что промозглая осень в Санкт-Петербурге может привести к плачевным последствиям. Настаивали сменить климат, отправиться в Италию. Государыня не хотела ехать за границу. Обсудив с мужем, решили пожить на российском юге. Крым еще был совсем не курортом. Выбрали более благоустроенный Таганрог.

Царь должен был ехать вперед, все приготовить к прибытию жены. 30 августа, на праздник св. Александра Невского, он был именинником. Как обычно, отправился в Александро-Невскую лавру, стоял на службе, приложился к мощам своего Небесного покровителя. На обратном пути пригласил брата Николая ехать в собственной коляске. Был очень задумчивым, но ни о каких делах не говорил. Только порадовал брата – пожаловал ему место для дачи возле Петергофа. В этот же день было новоселье у их младшего брата Михаила. Заглянули к нему и расстались. Николай Павлович уезжал с инспекцией в Бобруйск. Не знал, что прощается с Александром навсегда.

1 сентября отправился в дорогу царь. Он опять заглянул в Александро-Невскую лавру. Отслужили молебен на благополучное путешествие. Александр благословился митрополита Серафима, но захотел повидаться и со святым старцем Алексием (Шестаковым). Побывал у него в келье, увидел гроб, служивший постелью. Просил старца особо молиться о нем и его жене. Может быть, говорил еще о чем-то, но об этом сведений нет. Из монастыря, уже не заезжая домой, вереница колясок понесла Александра I и его небольшую свиту на юг.

Он очень переживал, как перенесет дорогу супруга. В Таганроге в доме градоначальника сам устраивал их семейное гнездо. 23 сентября Александр встретил жену за городом. Заехали в Александровский монастырь, где их ждало множество людей. И у них началась спокойная и безмятежная жизнь. Без придворного этикета, приемов, суеты, множества лиц и дел. Они впервые за долгие годы проводили время вдвоем, могли подолгу гулять, разговаривать непринужденно, без свидетелей. Оказались настолько близки друг другу, что жизнь в Таганроге даже называли их «вторым медовым месяцем». Их окружение составляли несколько самых доверенных лиц – врачи Виллие, Стофреген, Тарасов. Приближенные Петр Волконский, генерал-адъютант Александр Чернышев, начальник Главного штаба Иван Дибич.

Но маленький уютный мирок царя оказался слишком хрупким. В него вламывалась внешняя реальность. Шервуд, исполняя задание, собрал немало сведений о заговорщиках, их замыслах. 20–21 сентября отправил подробное донесение Аракчееву. Тот фактически возглавлял операцию, должен был принять меры, но… всемогущий Аракчеев слишком занесся. У него как раз наложилась личная драма. Крепостные убили его сожительницу Настасью Шумскую, домоправительницу в Грузино, свирепствовавшую над дворовыми. Аракчеев находился в «тяжком расстройстве здоровья» и от своих обязанностей самоустранился. Пакет Шервуда, даже не распечатав, он отослал в Таганрог. Царь получил его лишь 11 октября, ознакомился и передал Дибичу. Вот теперь становилось ясно, какая угроза вызревает над ним и над всей страной.

А между тем на жену тихая жизнь на Азовском море подействовала благотворно. Ее состояние значительно улучшилось. В конце октября царь счел возможным оставить ее одну, отправился в Крым. Как бы проверить здешние войска, флот, администрацию. Но глубоко в эти вопросы не вникал. Выглядел уставшим, опустошенным. От него даже услышали фразу, что он скоро поселится в Крыму частным лицом: «Я отслужил 25 лет, и солдату в этот срок дают отставку».

Обратно ехали тремя колясками – Александр, сопровождающие и его личные фельдъегеря. 3 ноября, в 30 верстах от Орехова, их догнала бричка фельдъегеря Маскова с депешами из столицы, письмами царицы-матери. Государь похвалил Маскова за усердие, велел присоединяться к кортежу. Дорога в этом месте спускалась к речке. Масков прыгнул в бричку, крикнул кучеру: «Пошел!» Тот рванул с места, тройка понеслась под откос, и на повороте заднее колесо налетело на кочку. Коляска подпрыгнула, Маскова выбросило из нее. Он упал, ударившись головой.

Александр послал доктора Тарасова и капитана Годефроа узнать, что случилось и какая нужна помощь. Сам царь поехал дальше и остановился в Орехове. Тарасов появился там уже ночью. Доложил – Масков скончался. Александр переживал, жалел его.

Фельдъегерей он знал лично, а этот погиб почти у него на глазах. Хотя, конечно же, прискорбный случай не означал никаких серьезных потрясений. Вызвавли земского исправника, велели похоронить царского курьера «достойным образом», выдали 100 рублей.

Но с этого момента события начали закручиваться совершенно неожиданным образом, оставляя множество загадок. Маскова похоронили со странной поспешностью, 4 ноября. И в этот же день в Мариуполе Александр I вроде бы простудился. 5 ноября он прибыл в Таганрог и слег в постель. И тогда же, 5 ноября, сразу несколько человек начали вести дневниковые записки о болезни императора – его жена, Волконский, лейб-медики Виллие и Тарасов. Казалось, с чего бы? Царь был человеком здоровым, 48 лет. Всего лишь простудился. Но четверо приближенных одновременно взялись документировать болезнь. Создавать информационную «картинку».

А 10 ноября в Таганрог к Дибичу привезли новое донесение Шервуда, рисующее планы революции с убийством царя и уничтожением всей династии. Унтер-офицер разузнал и о том, где хранятся документы «Южного общества». Александру об этом доложили. Он принял первое решение начинать борьбу. Отправил к Шервуду полковника Степана Николаева с приказом захватить документацию заговорщиков.

Но, похоже, что информация Шервуда подтолкнула Александра к окончательному принятию и другого решения. Утром 11 ноября царь позвал к себе супругу. Очень долго они беседовали наедине. О чем – осталось тайной. Но… после их разговора записки императрицы о болезни мужа вдруг оборвались. 15 ноября Александр по настоянию жены исповедовался, причастился, соборовался и… снова загадка. Его духовник, священник Алексей Федотов-Чеховский, после этого у постели больного не появлялся! Хотя, казалось бы, он должен был оставаться рядом с умирающим, утешать. Ждать, когда надо будет читать молитвы на исход души. Нет, священника около царя больше не было. Только несколько ближайших доверенных лиц.

О том, что Александр болен, до последнего момента не извещали ни родных, ни правительство. Лишь 18 ноября в Санкт-Петербург поскакали фельдъегеря, везли сообщения об этом. А 19 ноября помчались новые гонцы, уже с трагической вестью. И в Таганроге громом грянуло – царь умер! Но на панихиде об усопшем государе в Таганрогском соборе императрица отсутствовала. И в переписке со своей матерью она о смерти мужа не упомянула ни разу!

Впрочем, это не удивительно. Она знала – в гробу лежал не Александр. Лежал фельдъегерь Масков. Окружающие и раньше отмечали его некоторое сходство с императором: примерно одного роста, такого же сложения. Что-то и в чертах лица было общее… Как же сохранилось его тело? Но бальзамированием якобы Александра занимались те же самые лейб-медики Виллие, Тарасов, Стофреген. Вот и гадай, когда оно осуществлялось – после 19 или после 4 ноября? Акт о смерти и протокол о вскрытии подписали они же. Плюс Волконский, Дибич, протокол скрепил печатью Чернышев. А современные исследования, проведенные В. В. Федоровым на кафедре судебно-медицинской экспертизы Сибирского медицинского университета, показали, что «посмертная маска» Александра I была снята с лица… живого человека.

Да, он нашел способ оставить трон без отречения. Начало его дальнейшей жизни прослеживают лишь предположительно. 19 ноября от российских берегов как раз отчалила частная английская шхуна. Считают, что Александр Павлович на ее борту покинул родину, отправился с паломничеством в Палестину. Потом жил инкогнито в Киево-Печерской лавре и в имении своего друга князя Остен-Сакена. А с 1837 г. уже известна жизнь православного подвижника, старца Федора Кузьмича, сосланного в Томскую губернию, где он и поселился. А ныне причисленного к лику святых. Он поражал людей своей высокой образованностью. И сходством с Александром I.

Но это уже другая история. А из Таганрога тело покойного отправили в столицу далеко не сразу. Якобы из-за бальзамирования. Здесь оставались и императрица, и «штаб» Александра I – Волконский, Дибич, Чернышев. Поэтому и сведения о заговоре продолжали стекаться сюда же. 25 ноября Дибич отправил в Тульчин графа Чернышева для расследования деятельности «Южного общества».

Добавились и новые свидетельства. Один из заговорщиков, капитан Аркадий Майборода, командовал ротой в Вятском пехотном полку – в полку Пестеля. Был постоянно рядом с ним, знал много. Но представил, во что выльется восстание, ужаснулся и раскаялся. Написал доклад о структурах и планах «южан». 1 декабря через командира корпуса генерала Рота его доклад попал к Дибичу. Вскоре в Таганрог прибыли Шервуд, Де Витт и полковник Николаев с изъятыми документами. Дибич оценил, насколько угрожающей становится ситуация, особенно в обстановке «междуцарствия». Понял – медлить нельзя. 5 декабря разлетелись приказы об аресте Пестеля и других активистов «Южного общества».

ГЛАВА 8.
МЕЖДУЦАРСТВИЕ

Здание Сената и Синода в Санкт-Петербурге

Александр I создал две тайны – наследования престола и собственного ухода из прежней жизни. О той и другой знал лишь узкий круг лиц. Но эти круги были разные! Знали ли родные государя, кроме жены, что его смерть мнимая? Ни в коем случае. Иначе Николай на вполне законных основаниях просто не принял бы трон. Даже извещения о болезни царь задержал до последнего.

25 ноября великий князь Николай Павлович беззаботно играл со своими детьми в Аничковом дворце, и вдруг к нему явился генерал-губернатор Милорадович, доложил: «получена ужасная новость». Дескать, император опасно болен, хотя надежды еще есть.

Николай был ошеломлен. Из братьев в столице оказался он один. Константин жил у себя в Варшаве и Михаил, находился с ним. А официальный государственный статус Николая был отнюдь не самым высоким. Генерал-инспектор инженерных войск, недавно получил повышение – стал командиром 1–й гвардейской дивизии.

Даже в царствующей семье его голос оставался второстепенным – доминировала мать, Мария Федоровна. К ней и засобирался Николай. Но она сама послала за сыном, получив аналогичное известие. От такой новости ей стало дурно, и Николай остался с ней. Утешал, как мог, надеждами на лучшее. Утром примчался фельдъегерь с письмами, что царю стало лучше, но «он очень слаб». Приказали служить молебны о его выздоровлении.

27 ноября в дворцовой церкви опять служили Литургию и молебен. Николай велел камердинеру – если появится гонец из Таганрога, подать ему знак. И его позвали. В библиотеке ждал Милорадович, сообщив: «Все кончено, ваше высочество…» Первым делом Николай позвал лейб-медика Марии Федоровны, чтобы был рядом. Вошел бледный в церковь, упал на колени перед матерью, и все без слов поняли, что случилось. Мать почти лишилась чувств, рыдала. Ее кое-как увели.

А Николай, оставшись без нее, засуетился с присягой новому императору. Впрочем, он на это уже настраивался несколько дней. Повторял приближенным – если вдруг Господь пошлет испытание, и Россия лишится государя, надо, не теряя ни минуты, присягать Константину. Теперь, еще в состоянии шока, взялся выполнять. Почему? Александр сказал ему о наследовании престола устно, в частном разговоре. Николай Павлович слышал и о тайном Манифесте. Но опять слышал неофициально. Документ ему никто не показывал, от него держали в секрете.

Этим он и решил воспользоваться, чтобы не принимать царствования. Срочно, пока Манифест еще не всплыл, принести присягу Константину. Поставить его перед фактом. Сам-то Константин не был лишен права на престол. А его авторитет в стране и в войсках был не в пример выше, чем у Николая. Реформатор армии, герой войн с Наполеоном, фактический правитель Польши! Пусть он и царствует. Николай Павлович отправился к караулам Преображенского, Кавалергардского, Конногвардейского полка, велел дежурному генералу Потапову принять от них присягу Константину.

Такой же приказ послал в свое Инженерное ведомство, а сам с Милорадовичем, генерал-адъютантами Трубецким и Голенищевым-Кутузовым вернулся во дворцовую церковь, первым присягнул брату и подписал присяжный лист. За ним последовали военные и чиновники, находившиеся во дворце. Только после этого Николай пошел к матери, приходившей в себя, и сообщил, что «исполнил долг». Мария Федоровна ужаснулась. «Николай, что ты сделал!». Поясняла, что наследник – он сам, существует официальный акт. Сын пожал плечами: акт не обнародовался, до него не доводился. Все знают, что наследник – Константин, «пусть будет что будет».

В Александро-Невскую лавру весть о смерти Александра пришла во время службы. На ней присутствовал Голицын, соавтор тайного Манифеста о наследовании. Он поспешил в Зимний дворец и вдруг узнал – здесь уже принесли присягу Константину. Голицын явился к Николаю, объясняя то же, что и мать – великий князь поспешил. Но тот отвечал о законном порядке наследования, о том, что Россия не должна ни дня оставаться без императора. Наконец, разводил руками, что сделанное уже необратимо.

Днем собрался Государственный совет, и Голицын снова поднял вопрос о секретном пакете. Министр юстиции Лобанов-Ростовский уже принес присягу Константину и высказался – вскрывать пакет вообще не надо. Адмирал Шишков говорил более осторожно, что присягать надо Константину, а принять престол или нет – как он захочет. Большинство настояло вскрыть конверт. Манифест зачитали. Но Милорадович был другом Константина, еще в 1799 г. служил с ним у Суворова. Он интерпретировал по-своему. Дескать, Николай своим актом присяги уже отрекся от престола. Значит, и Манифест больше не имеет силы.

Такая крайность смутила членов Государственного совета. Ведь теперь получалось, что в России два отрекшихся великих князя! Кому же принадлежит власть? Пошли к Николаю. Он ознакомился с бумагами из секретного пакета – с копиями писем Константина и царя, Манифестом. Но обсуждение закончилось тем, что члены Государственного совета прошли в дворцовую церковь и принесли присягу Константину. Копию протокола отправили к нему в Варшаву с письмом Николая, выражавшего готовность служить старшему брату. Принесла присягу и Москва. Митрополит Филарет вспомнил о пакете в алтаре Успенского собора. Но с удивлением обнаружил – городские власти совершенно не в курсе его существования. Выполнили то, что указано из Санкт-Петербурга.

Между тем, Константин Павлович узнал о случившемся даже раньше, чем столица. Доверенные лица Александра I в Таганроге – Дибич, Волконский, Чернышев, не знали о тайне наследования. Преемником царя считали Константина, слали ему донесения в первую очередь. И дорога до Варшавы была поближе. Получив известие о кончине Александра, великий князь созвал свое окружение, и попытки называть его «вашим величеством» сразу пресек. Сообщил – существует Манифест о наследовании, зачитал свои письма об отречении и указал: «Теперь законный наш государь и император – Николай Павлович!». 26 ноября Константин отправил к нему с письмами брата Михаила, обращался к Николаю как «вернейший подданный» [27].

Главная дорога из Варшавы в Петербург в то время вела через Прибалтику. Она раскисла от ноябрьской грязи, ехали медленно. О смерти Александра здесь еще не знали, Михаил по пути стал первым вестником. А когда добрались до Риги, он узнал странные новости, о присяге в столице. 3 декабря Михаил прибыл в Петербург, поехал к матери. Они позвали Николая, и Мария Федоровна сказала: «Преклонись перед твоим братом Константином, он вполне достоин почтения и высок в неизменном желании передать тебе престол». Сын вздохнул: «Это еще вопрос, которую из двух жертв должно считать выше, со стороны отказывающего или со стороны принимающего».

Да, вот такой узел закрутился! В разные эпохи и в разных странах родственники грызлись и резались за власть. А в России один брат хитростью избавился от короны, два других отталкивали ее от себя! Но сейчас приходилось думать, как же выпутаться из сложившейся ситуации! Как воспримет народ, если после одной присяги будет другая? Николай еще цеплялся за надежду – Константин отказался от власти, когда не знал о присяге. А после нее вдруг передумает? Написали ему: Николай по необходимости покоряется его воле, если старший брат ее снова подтвердит. Настоятельно просили, чтобы он подписал официальный акт об отречении и сам приехал в столицу. С этими письмами сразу же отправили в Варшаву фельдъегеря Белоусова.

5 декабря вслед за ним выехал Михаил, уговаривать старшего брата приехать. Но учли – в дороге он может разминуться с важными известиями. Мария Федоровна выдала ему доверенность, вскрывать письма, адресованные ей. Михаил действительно встретил офицера Лазарева с таким письмом. Прочитал и понял, что Константин приезжать категорически не желает, поэтому и ему в Варшаве делать нечего. Михаил остановился в местечке Неннале. Известил мать и Николая, что будет ждать их решения. Пока он отъехал всего на 260 верст от Петербурга, если понадобится в столице, может быстро вернуться. Если же сочтут нужным, он продолжит путь в Варшаву.

А Лазарев 6 декабря привез в столицу письма не только для Марии Федоровны, но и Николаю. Это был ответ на первое его письмо Константину. Тот извещал – его намерение не принимать престол неизменно и утверждено покойным царем. Приехать в Петербург он отказался и угрожал даже «удалиться еще дальше, если все не устроится в согласность воле покойного нашего государя». То есть сбежит за границу, а царствовать не будет. Но и такое заявление еще не поставило точку. Ждали ответа на второе письмо, от 3 декабря, отправленное после приезда Михаила. С известием о присяге, с предложением или принять корону, или подтвердить отречение официальным актом.

Однако в это же время, пока два великих князя силились так или иначе уступить друг другу власть, оживилась сила, решившая эту власть перехватить. Заговорщики. И ситуация сложилась, в общем-то, парадоксальная. Ключевая информация государственной важности скрывалась, запутывалась искусственными секретами. Даже высшие сановники в большинстве не представляли реальное положение дел. Но у тайных обществ разведка работала очень хорошо.

Еще с 1820 г. генерал-губернатор Милорадович получил повеление собирать сведения о конспиративных организациях. Но сам этим почти не занимался, перепоручил правителю своей канцелярии полковнику Федору Глинке. Он был доверенным лицом Милорадовича, имел на него очень большое влияние. Хотя Глинка был и доверенным лицом… Рылеева. Стоит ли удивляться, что расследования глохли? А самые сокровенные тайны, в которые посвящали Милорадовича, становились известны революционерам.

В караулы в Зимнем дворце назначались гвардейские офицеры, в том числе и заговорщики. В приемной каждый день околачивался адъютант начальника гвардейской пехоты генерала Бистрома – князь Евгений Оболенский. Они ловили слухи, обрывки разговоров, отмечали совещания, настроения. Вся собранная информация стекалась в общий центр. А уж сопоставить и сделать выводы было не слишком трудно. В «Северном обществе» пронюхали и о тайном Манифесте с назначением наследником Николая, и об отказе от престола Константина Павловича. Это значило, что предстоит «переприсяга».

Рылеев, Оболенский, Бестужевы, Якубович, убеждали соратников – для переворота ситуация сложилась уникальная, другой такой не будет. Планы, согласованные с «Южным обществом» и с поляками, намечали общее восстание на март 1826 г. Но они же привязывались к юбилейным торжествам Александра I! Этот юбилей сам собой отпал. Если престол займет Николай, многое переменится. Предстояло заново выбирать подходящий случай, готовиться, согласовывать. А сейчас случай – вот он! Близкий, реальный.

Рылеев и другие активисты избрали диктатором, руководителем восстания, князя Трубецкого. Солдат договорились просто обмануть. Объявить, что Константин от престола не отрекался. Что Николай – узурпатор, арестовал своего популярного брата. Также придумали ложь о завещании Александра I, сократить солдатам срок службы до 15 лет. Отказом от присяги предстояло взбунтовать Лейб-гвардию, вести к Сенату и сорвать его присягу. Революционеры были уверены, что даже те полки, которые не присоединятся к мятежу, против «своих» драться не будут, и обойдется без боев. Были надежды, что и сам Николай не захочет кровопролития. Увидев массовую вооруженную демонстрацию, предпочтет уступить власть. Но в любом случае царскую семью должны были арестовать (или убить – уж как получится). А от Сената восставшие потребуют опубликовать Манифест, который провозгласит «конец бывшего правления» и утвердит конституцию. Власть передавалась временному революционному правительству.

Многие факты говорят о том, что Рылеевым и его сообщниками заговор не ограничивался. За ними стояли куда более могущественные фигуры, остававшиеся в тени. В список временного правительства были включены лица, вроде бы не имевшие отношения ни к «Северному», ни к «Южному» обществам. Члены Государственного совета Мордвинов, Сперанский, сенатор Сумароков и другие сановники. Революционеры твердо рассчитывали на серьезную поддержку в Сенате. Ничуть не сомневались, что он выполнит требования [22, 23]. Ну а после победы предполагалось созвать Всенародный собор (Учредительное собрание) и решить вопрос об устройстве России – республика или конституционная монархия.

«Северяне» отправили гонцов к Пестелю, договориться с ним. А в «Южном обществе» тоже осознали, что планы восстания на 25-летие царствования Александра потеряли смысл. Пестель уже составлял новые. Хотя он о «переприсяге» еще не знал, руководствовался собственными соображениями. Назначил выступление на 1 января. В новогоднюю ночь его Вятский полк должен был заступить в караулы в штабе 2–й армии в Тульчине. Намечалось арестовать весь командный состав, призвать войска к походу на Петербург – и это будет сигналом к общему восстанию.

Но Господь уберег нашу державу. Николай Павлович все еще ждал ответ от Константина. Однако рано утром 12 декабря к нему из Таганрога прибыл полковник Фредерикс. Привез от Дибича конверт с надписью: «Его Императорскому Величеству в собственные руки». О содержимом Фредерикс не знал. Пояснил лишь – в Таганроге не имеют сведений, где находится царь, поэтому такой же пакет отправлен в Варшаву. Но речь идет о делах чрезвычайной важности, поэтому Дибич приказал ему – если в Петербурге императора нет, вручить пакет Николаю Павловичу. Вот тут великий князь очутился перед выбором. Он еще лелеял какие-то остатки надежд, официально числил государем Константина. Он же и присягу принес! Мог ли он вскрыть конверт, предназначенный только царю, «в собственные руки»? Но информация была какой-то чрезвычайной, срочной. Опять же, облегчала выбор оговорка – требовавшая в отсутствие императора передать пакет Николаю. Он решился. Вскрыл конверт.

А содержимое могло привести в ужас кого угодно! Перед Николаем открылось то, о чем давно уже знали Александр I, Дибич, Милорадович, Аракчеев, а он даже не подозревал! В пакете было донесение о военном заговоре, раскинувшем по России обширную паутину. Правда, Дибич ошибочно указывал только один центр, на юге. Но сообщал, что у него есть ответвления в Петербурге и Москве. Докладывал, что уже отданы распоряжения об аресте Пестеля и еще нескольких руководителей. Называл ряд заговорщиков в столице. Каково было Николаю Павловичу неожиданно узнать, что и сам он, и все его близкие находятся на пороховой бочке? И все государство! Надо было действовать. Немедленно. Спасать страну, Самодержавие, собственную семью. Но для этого требовалось принять на себе обязанности, от которых он так долго уклонялся. Стать царем.

ГЛАВА 9.
ПЕРЕД СХВАТКОЙ

Николай I и его жена Александра Федоровна

Узнав о заговоре, Николай Павлович сразу вызвал Милорадовича и Голицына – как он считал – самых доверенных и информированных. Довел до них доклад Дибича, и решили арестовать названных в нем революционеров. Но выяснилось, почти никого из них в Петербурге нет. Они числились в отпусках. Это вроде бы подтверждало версию Дибича, что столичные злоумышленники съезжаются на совещания с «южанами» для совместных действий. Но было ясно, в Петербурге у них есть и другие сообщники. Милорадович торжественно пообещал поднять на ноги полицию и найти их.

И в этот же день, 12 декабря, из Варшавы вернулся фельдъегерь Белоусов. Привез подтверждение Константина об отказе от власти, его «благословение» Николаю на царствование. Но приехать в Петербург он отказывался и насчет официального акта отговаривался, что он не царь, ошибочно принесенной ему присяги не принял, поэтому и отрекаться от престола ему неправомочно. Ссылался, что официальный акт уже есть – Манифест Александра I, вот его и надо обнародовать.

Николай снова обсудил положение с матерью. Причем выяснилось, что о заговоре Мария Федоровна уже узнала, даже раньше сына. Накануне в столицу приехал из своих имений Аракчеев. Появиться перед Николаем, который не являлся императором и сам еще не признавал себя таковым, возгордившийся вельможа не счел нужным. Навестил только императрицу-мать, сообщив известные ему сведения о тайных обществах. Для великого князя решение теперь оставалось единственное. Официально принимать царскую власть. Хотя упрямство Константина добавило сложностей. Белоусов ехал из Варшавы другой дорогой, не через Прибалтику, а через Брест. Поэтому младший брат, Михаил, не знал об ответе Константина, так и сидел в Неннале. Ему послали повеление срочно возвращаться в Петербург – хотя бы засвидетельствовать отказ Константина.

А Николай опять вызвал Милорадовича с Голицыным, приказал готовить Манифест о своем восшествии на престол. Основные тезисы он продиктовал сам, объясняя случившуюся путаницу с наследованием. Редактирование хотел поручить литератору Карамзину. Но Голицын и Милорадович настояли передать работу Сперанскому – лучшему специалисту по составлению государственных актов. Собрать Государственный совет Николай велел на следующий день, 13 декабря в восемь вечера. Рассчитал, что к этому времени приедет брат Михаил. А обнародование Манифеста и присягу назначили на 14 декабря. Об этом известили только председателя Госсовета, митрополита Серафима и командующего Гвардейским корпусом Войнова. Для остальных перемену в верховной власти пока требовалось держать в тайне.

Но тайны-то просачивались! В этот же вечер, 12 декабря, Николаю Павловичу передали письмо «в собственные руки» от поручика Егерского полка Ростовцева. Он сообщил о высказываниях своего сослуживца, что нельзя допустить присяги Николаю. А сегодня поручик застал у этого сослуживца два десятка офицеров из разных полков, они говорили шепотом и при его появлении замолчали. Ростовцев предупреждал Николая – уже распространился слух об отказе Константина от престола, «противу Вас должно таиться возмущение, оно вспыхнет при второй присяге» и может обрушить в катастрофу всю Россию. Офицер завершал неожиданной просьбой: «Для Вашей собственной славы погодите царствовать».

Николай вызвал к себе самого Ростовцева. Тот действовал сугубо из благородных побуждений так, как понимал их. Не желал быть доносчиком и не назвал ни одной фамилии. Но подтвердил – готовится мятеж. Умолял, ради блага России, чтобы Николай ехал в Варшаву и упросил брата принять престол. Или пускай Константин приедет в Петербург и принародно признает брата государем. Николай объяснил: то и другое невозможно. «Брат мой отрекается, я единственный законный наследник. Россия без царя не может быть… Нет, мой друг, ежели нужно умереть, умрем вместе». Он обнял Ростовцева, оба прослезились, и великий князь заверил: «Наградой тебе – моя дружба».

После этой встречи Николай Павлович написал и отправил два письма в Таганрог. Одно Дибичу: «… Послезавтра поутру я – или государь, или без дыхания… Но что будет в России? Что будет в армии?..» [4]. Второе, близкое по содержанию, было адресовано князю Волконскому: «Воля Божия и приговор братний надо мною свершаются. 14-го числа я буду или государь, – или мертв» [28]. Теперь он был предупрежден. Знал об опасности. Не знал только об одном. Что заговорщики тоже были предупреждены!

Милорадович наобещал найти заговорщиков в столице. У него в донесениях и в даже в записной книжке уже имелся ряд фамилий, в том числе и Рылеева, «двигателя» предстоящего мятежа. Арестовать их – и все… Но генерал-губернатор снова поручил расследование Федору Глинке. А тот повидался с Рылеевым. Тайное общество узнало, что его раскрыли. О причинах такого поведения Милорадовича исследователи гадают до сих пор. Крайнее легкомыслие военачальника, избалованного общей популярностью? Надежда «по-тихому», без репрессий, предотвратить бунт? Или сказывались его личные симпатии к Константину, к либеральным идеям – до тех пор, пока Милорадович не увидел сам мятеж, и не сделал иной выбор?

А благородный поручик Ростовцев совершил еще один шаг. 13 декабря он сделал копию своего письма к Николаю Павловичу и записал вчерашнюю беседу с ним. Пошел к сослуживцу, у которого накануне застал подозрительное сборище офицеров. У него на квартире опять было несколько человек, в том числе Рылеев. Ростовцев вручил оба документа сослуживцу в их присутствии. Руководствовался собственными принципами чести. Снимал с себя возможные обвинения в доносительстве, а заговорщиков предупреждал – Николай о них знает. Надеялся, что они одумаются, откажутся от своих замыслов. Но ядро революционеров, наоборот, получило стимул подтолкнуть колеблющихся. Замыслы раскрыты, вот-вот последуют аресты. Остается только одно – ударить немедленно.

Между тем, аресты уже начались. Как раз 13 декабря в Тульчине взяли Пестеля. «Южное общество» оказалось обезглавленным. Но известиям об этом предстояло добираться до столицы несколько дней. А тем временем в Петербурге за ночь доработали Манифест о восшествии на престол. Николай подписал его вчерашним числом, когда он принял решение. Милорадович доложил – в городе все абсолютно спокойно. В восемь вечера собрался Государственный совет. Председатель, князь Лопухин объявил, что должны прибыть «великие князья» Николай и Михаил Павловичи. Но… их не было. Потому что Николай сидел с женой и матерью, с минуты на минуту ждали приезда Михаила – но проходили часы, а он не появлялся. Сказались плохие дороги, снежные заносы. Нервное напряжение нарастало. А по городу уже полетели слухи, что Государственный совет собрался на какое-то «чрезвычайное» заседание. В воскресенье, да еще и вечером! И продолжается оно почему-то слишком долго.

В половине одиннадцатого ночи Николай Павлович понял – дальше тянуть нельзя. Снова вынужден был действовать сам. Но на заседание он вошел уверенно. С ходу занял председательское место и объявил: «Я выполняю волю брата Константина Павловича». Сам начал читать Манифест, и вот тут-то собравшиеся ощутили его внутреннюю силу, поистине царскую волю. Все встали – и слушали в полной тишине. Она зависла на некоторое время, когда текст кончился. А потом члены Госсовета молча глубоко поклонились новому государю. Причем Николай Павлович отметил, что особенно отличился Мордвинов. И вскочил первый, и поклон засуетился отвесить ниже всех. Николай велел также зачитать письмо Константина председателю Государственного совета – брат строго выговаривал ему, почему не исполнили волю Александра I, не дали ход Манифесту о наследовании престола, приносили присягу, на которую не имели права.

Манифест Николая Павловича постановили немедленно напечатать и распространять в народе. Члены Госсовета прошли в дворцовую церковь и первыми принесли присягу новому царю. Прислуга, узнав о случившемся, поздравляла Николая с началом царствования. А супруга ждала его в своем кабинете. Волновалась, даже поплакала. Муж поцеловал ее, начал молиться перед сном – и жена присоединилась к его молитвам. Николай сказал ей: «Мы не знаем, что нас ждет. Обещай быть мужественной и умереть с честью, если придется умирать». Она ответила: «Дорогой друг, что за мрачные мысли? Но я обещаю тебе». Был уже час ночи, наступило 14 декабря…

Поэтому отдохнуть им довелось совсем недолго. Николай Павлович встал очень рано, по-военному – как он привык. А сегодня и вел себя по-военному. Был собран, спокоен, решителен. Волнение выдавали только некоторые его поступки. Едва встав с постели, он наскоро написал сестре Марии: «Молись Богу за меня, дорогая и добрая Мария; пожалей о несчастном брате, жертве Промысла Божия и воли двух своих братьев. Я удалял от себя эту горькую чашу, пока мог…». А генерал-адъютанту Бенкендорфу, присутствовавшему при его утреннем туалете, государь сказал: «Сегодня вечером, может быть, нас обоих не будет более на свете; но, по крайней мере, мы умрем, исполнив свой долг».

И на самом-то деле опасность была более чем реальной. Ночью, когда Николай и Александра легли спать, один из заговорщиков, князь Одоевский, дежурил во дворце во внутреннем карауле. Хотя он ограничивался разведкой. Из «любопытства» обращался с вопросами к придворным, слугам. Но в «Северном обществе» состоял и смоленский дворянин Петр Каховский (его родственник возглавлял заговор и замышлял цареубийство еще при Павле I). Он проигрался в пух и прах, жил в Петербурге на содержании сообщников и целиком зависел от них. Накануне на совещании Рылеев предложил ему утром проникнуть во дворец и убить Николая – тут-то должен был помочь «свой человек» в карауле. Каховский согласился. Но в последний момент что-то в нем «не сработало». Или наоборот, сработал какой-то внутренний, духовный стопор. Он отказался. Задание взялся выполнить Якубович – жестокий и циничный офицер, приехавший по ранению в отпуск с Кавказа.

Но Николай не только сам вставал рано. Он с раннего утра поднял все правительство, придворных, командный состав. К 7 часам уже собрались для присяги Сенат и Синод. А в Зимний дворец прибыли командиры гвардейских дивизий, бригад, полков. Николай объясним им, почему случилась ошибка с присягой. Зачитал Манифест и спросил, нет ли у кого-либо сомнений. Все признали его законным государем. Тогда он величественно объявил: «После этого вы мне отвечаете головой за спокойствие столицы; а что до меня, если я буду императором хоть на один час, то покажу, что был того достоин».

Николай приказал: гвардейским командирам принести присягу в Главном штабе, потом принимать присягу в своих частях и сразу доносить об исполнении. Появился и Милорадович. Опять заверил – в городе спокойно и приняты все меры предосторожности. Кстати, можно предположить, что его поведение объяснялось все-таки элементарной беспечностью и легкомыслием. Потому что из дворца Милорадович спокойно отправился к очередной возлюбленной. Мужчина видный и не женатый, он был известен тем, что менял «дам сердца» среди столичных актрис.

На 11 часов был назначен торжественный молебен в Зимнем дворце. На него вызвали всех, кто был допущен ко двору. Правда, возникли опасения, что войска не успеют принести присягу, молебен перенесли на 14 часов. Но вторая повестка, о переносе, многих уже не застала дома. Сановники стали заранее съезжаться во дворец. Были и другие накладки. Не успели распечатать Манифест в достаточном количестве. Кто-то из горожан прочитал его, другие ловили противоречивые слухи. Начали поступать и доклады из гвардии. Первым к царю явился генерал Орлов, сообщил – присягу принес Конногвардейский полк. Там Константин был особенно популярен, числился шефом полка. Но солдаты, узнав о мотивах Константина и Николая, кричали: «Оба они молодцы!». Следом доложили о присяге в Кавалергардском, Преображенском, Семеновском, Павловском, Финляндском полках, в гвардейском Саперном батальоне.

Но начальник гвардейской артиллерии генерал Сухозанет примчался встревоженный. Рассказал – когда приводили к присяге конную артиллерию, несколько офицеров стали кричать, что присягать нельзя. Дескать, законный царь Константин, а его брата Михаила специально убрали из Петербурга. Порядок кое-как навели, и смутьяны разбежались. Сухозанет распорядился арестовать их, когда вернутся. Однако Николай не желал омрачать начало царствования. Приказ об аресте он вообще отменил. И наконец-то в столицу прикатил долгожданный Михаил Павлович. Его немедленно послали в конную артиллерию. Едва он появился, солдаты поняли, что их обманывали. Дружно принесли присягу Николаю.

Но после этого прискакал начальник штаба Гвардейского корпуса Нейгардт, совершенно растерянный. Доложил – в Московском полку Щепин-Ростовский и Николай Бестужев с группой офицеров объявили солдатам: Константин от престола не отказывался. Его схватили и держат «в оковах», как и Михаила – а он был шефом Московского полка. Александра Бестужева представили, как посланца Константина, бросили призыв: «Царь Константин любит ваш полк и прибавит вам жалование, кто не останется ему верен, того колите!».

Командир полка Фредерикс и командир бригады Шеншин пытались утихомирить мятежников. Но Щепин-Ростовский кинулся на них с саблей, обоих тяжело ранил. Ранения получили и полковник Хвощинский, рядовой и унтер-офицер, принявшие сторону командиров. Около 800 человек, захватив знамя полка, вырвались на улицы. С криками: «Ура, Константин!» – двинулись к Сенатской площади. Увлекали за собой встречных военных, разношерстное простонародье, за нестройной воинской колонной разрасталась буйная толпа.

Николай для молебна уже оделся в парадный мундир Измайловского полка – но внутренне оказался готов к подобным неожиданностям. Действовать он начал без промедления. Всех приближенных, кто оказался под рукой, он сразу разослал в верные полки. Приказал выводить их против мятежников. Строго одернул командира Гвардейского корпуса генерала Войнова, ошалело метавшегося на лестнице. Указал – его место там, где его подчиненные вышли из повиновения. Своего адъютанта Кавелина Николай отправил привезти детей: наследника Александра, маленьких дочек Марию, Ольгу, полугодовалую Сашу – ведь они в Зимний еще даже не переехали. Жили в прежнем доме родителей, Аничковом дворце! Могли попасть в руки злоумышленников.

Но жену государь не хотел тревожить раньше времени. Сказал ей, что должен отлучиться, потому что «артиллерия колеблется». Правду она узнала от свекрови. Мария Федоровна зашла к ней, одевающейся для молебна, и сообщила: «Не рядись, дитя мое. В городе беспорядок, бунт». А муж ушел туда, в неведомое. Разослав всех, кто был при нем, он оказался один. Направился в караульное помещение. Туда как раз пришла смена, рота Финляндского полка, часть солдат разводили на посты. Николай построил тех, кто был в наличии. Спросил, принесли ли воины присягу ему? Ответили положительно, и он объявил: «Ребята, теперь надо показать верность на самом деле. Московские шалят. Не перенимать у них и делать свое дело молодцами. Готовы ли вы умереть за меня?» Дружно откликнулись – «Готовы!».

Государь приказал зарядить ружья и сам повел роту к дворцовым воротам, перекрыл их. Вся площадь была заполнена съехавшимися ко дворцу экипажами и любопытным народом. И здесь же появился окровавленный полковник Хвощинский. Царь велел ему где-нибудь укрыться, чтобы не нагнетать панику. Решил, что надо выиграть время, пока подойдут войска, и вышел к народу. Один. Люди увидели его – красивого, статного. Хлынули к нему. А Николай Павлович зычным голосом спросил: «Читали ли вы мой Манифест?». Большинство не читало. Император взял листок у кого-то из толпы и сам начал зачитывать. Громко, не торопясь, с пояснениями.

А когда закончил, рядом вынырнул Нейгардт. Доложил – восставшие заняли Сенатскую площадь. Но государь уже чувствовал – масса людей слушается его. Это его верные подданные. Больше ничего не скрывал, сообщил о мятеже. Он не ошибся. Толпа загудела, сомкнулась вокруг него. Кричала, что не выдаст его, растерзает злодеев. Отставные инвалиды с Георгиевскими крестами рвались охранять его. Другие люди старались поцеловать руки, фалды мундира. Николай был глубоко тронут. Крикнул: «Ребята! Не могу поцеловать вас всех, но вот – за всех». Поцеловал ближайших – и народ свято стал передавать друг другу поцелуи царя!.. Однако император понимал, что в предстоящих событиях массе людей не место, это только лишние жертвы. Как раз показался батальон преображенцев, и Николай, возвысив голос, стал объяснять: навести порядок – дело властей. Посторонним вмешиваться не нужно и опасно, он велит всем идти по домам.

Сказал: «Дайте теперь место» – и толпа повиновалась, стала отодвигаться к краю площади. Перед дворцом выстроились преображенцы. Как выяснилось, у них ночью в одной из рот появился незнакомый офицер. Агитировал против присяги. Фельдфебель Косяков с солдатами сами задержали его. Вмешался дежурный по батальону, почему-то требовал отпустить незнакомца с извинениями. Но фельдфебель обратился к своему командиру роты, жившему поблизости, и агитатора все же арестовали. Государь напомнил преображенцам о присяге, спросил, готовы ли идти за ним. Ответом было общее: «Рады стараться!». А пока он говорил с солдатами, со стороны Невы к Зимнему дворцу тихо, будто украдкой, подкатила простая извозничья карета. Это тайно, не привлекая внимания, привезли царских детей. В более безопасное место…

О событиях в Петербурге еще не знали ни в Москве, ни в других городах огромной России. Но узнали вдруг в глухих лесах Темниковского уезда, в Саровской пустыни. В этот день, 14 декабря 1825 г., святой старец Серафим, недавно вернувшийся из затвора, вышел потрудиться, перекладывал поленницу дров. Но, как рассказывал его келейник Павел, внезапно батюшка взволновался. В страшном беспокойстве стал бегать по двору со словами: «Драка! Драка!». Известил: «В Петербурге бунт против государя!» Начал описывать, что происходило в столице. Прерывыл рассказ горячими молитвами [29]. А ведь то же самое было 8 сентября 1380 г., когда преподобный Сергий Радонежский увидел духовным взором поле Куликовской битвы. Конечно же, такое совпадение не случайно. Наступил еще один критический день нашей истории. Решался вопрос не о том, кто и как будет править Россией. Нет, решалась ее судьба. Быть ли ей? Или обвалиться в кровавый хаос революции…

ГЛАВА 10.
КАК НИКОЛАЙ СТАЛ ГРОЗНЫМ

Восстание декабристов, Николай I на Сенатской площади

Милорадовича подчиненные разыскали в гостях у дамы. Узнав о восстании, он кинулся к царю. Застал его на Дворцовой площади перед строем преображенцев. Генерал-губернатор был растерян. Бормотал: «Дело идет дурно, ваше величество… они окружают памятник (Петру I – авт.) … но я пойду туда уговаривать их». Государь ни словом не осудил его за то, что он прошляпил заговор. Согласился: «Солдаты вас знают, любят и уважают; уговорите же их, вразумите, что их нарочно вводят в обман; вам они скорее поверят, чем другим».

Милорадович в полном шоке от происходящего, зашагал туда пешком. Его догнали сани полицмейстера, адъютант Башуцкий высадил его и усадил генерал-губернатора. В это время Исаакиевский собор только возводился, был большой стройкой, обнесенной забором. На Сенатской были навалены камни и другие материалы. Мятежники строились у постамента «медного всадника», вокруг толпился народ. Полиция (а она была очень малочисленной) бездействовала – одного из городовых восставшие схватили и объявили «пленным», показывая его возбудившейся черни. Проехать через массу людей было невозможно, и Милорадович повернул вокруг площади по соседним улицам. Встретил генерала Орлова с Конногвардейским полком. Тот предупредил – на площадь соваться нельзя, он уже пробовал, и его грозили убить.

Но Милорадовича жгло чувство собственной вины, он вскричал: «Что это за генерал-губернатор, который не сумеет пролить свою кровь, когда кровь должна быть пролита?!». Адъютант Орлова дал ему лошадь, и он поехал к мятежникам. Перед всадником народ расступался, Башуцкий пристроился за ним пешком. Милорадович обратился к солдатам, «что сам охотно желал, чтобы Константин был императором, но что делать, если он отказался». Говорил – он сам видел отречение, и ему должны верить, как другу Константина. Показывал в доказательство подаренную великим князем саблю с надписью: «Другу моему Милорадовичу» [30].

Авторитет он имел колоссальным – герой многих войн и сражений! Солдаты потупились, слушали. Заговорщик Оболенский испугался, что их настроение переломится. Гнал генерала уехать, тащил под уздцы его лошадь. Наконец, выхватил у солдата ружье, ткнул Милорадовича штыком. А Каховский подкрался в толпе, пальнул в бок из пистолета. От выстрела лошадь рванулась, генерал упал на руки адъютанта. Но и несколько солдат открыли огонь по людской массе – возможно, считали, что стреляют по убийцам. Башуцкий поймал двоих случайных зевак, с их помощью потащили смертельно раненного Милорадовича в безопасное место.

Уговаривать сунулся и генерал Войнов. Но его не слушали, стреляли по нему. А из агрессивной толпы кидали камнями и чем попало. Брошенное полено сильно ударило старика по спине, с него слетела шляпа. Флигель-адъютанта Бибикова, случайно попавшегося мятежникам, избили. Хотя и восставшие очутились в тупиковом положении. Они-то планировали помешать присяге Сената и предъявить ему требования! А Сенат принес присягу еще в 7 утра, здание было пусто. В данном отношении царь переиграл революционеров.

«Диктатор» Трубецкой струсил, так и не появился. Рылеев отправился искать его и тоже исчез, метался где-то по городу. Без единого руководства верховодили Щепин-Ростовский, братья Бестужевы, Оболенский, Пущин. Крутились и другие заговорщики – большинство было без мундиров, в штатском. Они появлялись, исчезали в толпе. У восставших откуда-то было спиртное. По воспоминаниям современников, многие солдаты были пьяны. Как и «сочувствующая» чернь [31]. Организаторы не учли и того, что мятежные части соберутся не одновременно. Взбунтовавшимся подразделениям Московского полка оставалось лишь ждать, когда подойдут другие. Но и верные царю части, разбросанные по городу, подходили вразнобой.

Николаю нашли коня, он вскочил в седло. Распределил преображенцев, оцепляя очаг восстания. При себе оставил одну роту, первую – Роту Его Величества. Через толпы народа повел ее поближе к Сенатской. Правда, ближе к Зимнему дворцу публика была доброжелательная. Снимала головные уборы, и Николай говорил: «Наденьте шапки, простудитесь!». Объяснял – по нему будут стрелять, поэтому пусть не теснятся рядом с ним, расходятся по домам. «Молитесь Богу, а завтра мы увидимся». Но в толпе мелькнул и Трубецкой – царь еще не знал, что он считается руководителем восстания. К Николаю подошел и офицер Нижегородского драгунского полка – Якубович. Объявил: «Я был с ними, но, услышав, что они за Константина, бросил их и явился к Вам». На самом деле он сказал сообщникам на Сенатской, что идет на разведку. И именно он вызывался убить царя, под шинелью у него был пистолет. Но… видать и его что-то остановило. Рука не поднялась. А Николай похвалил, что он вовремя одумался. Послал вернуться к своим и уговаривать сложить оружие.

Государь остановился на Адмиралтейской площади, соседней с Сенатской. Сюда подошел Орлов с Конногвардейским полком. Появился и брат Михаил. Наведя порядок в конной артиллерии, он узнал о мятеже в Московском полку, в котором сам был шефом. Помчался туда. Часть солдат офицеры удержали в казармах, но и они волновались. Однако Михаила встретили криком «ура». Удивлялись, как же так, им наврали, что он «в оковах». Теперь выражали готовность идти против лгунов. Михаил вместе с ними принес присягу Николаю и привел к нему эту часть полка. Царский брат рвался обратиться и к мятежникам.

Но государь уже знал, что случилось с Милорадовичем, с Войновым, запретил ему. Хотя сам с Бенкендорфом выехал на Сенатскую – увидеть, что там творится. Его встретили залпом, пули просвистели над головами. К царю постепенно стягивались Кавалергардский полк, подразделения Преображенского, Финляндского, Павловского, Егерского полков. Николай уплотнял окружение. Михаила послал встретить Семеновский полк и занять участок со стороны Крюковского канала, по другую сторону стройки Исаакиевского собора. По мере прибытия войск осмелела полиция. Стала расчищать Сенатскую от народа. Но при этом толпы только разделились на два кольца, одно вокруг мятежников, другое по краям площади.

А силы восставших тоже увеличились. В Гвардейском флотском экипаже все ротные командиры состояли в заговоре. Во время присяги подняли скандал. Начальник, генерал Шипов, арестовал их. Но экипаж остался без офицеров, среди матросов пошел разброд. Когда с Сенатской донеслась стрельба, в казарму вбежал заговорщик Петр Бестужев. Закричал: «Наших бьют! Ребята, за мной!». Матросы освободили арестованных, помчались. К счастью, в суматохе забыли несколько пушек, имевшихся в экипаже. А оцепление еще не успело замкнуться, по Галерной улице матросы присоединились к каре Московского полка.

Император совещался с генералами. Решили попытаться разогнать мятежников кавалерией. Сам Николай скомандовал конногвардейцам: «За Бога и Царя, марш-марш!» Генерал Орлов повел в атаку 1–й дивизион, за ним развернулся 2–й… Главный расчет был на психологическое воздействие – при виде несущейся на них конницы солдаты не выдержат, побегут. Но лошади не были подкованы на шипы, скользили по обледенелым булыжникам. Взять разгон не получилось. А бунтовщики сомкнулись в каре, ощетинились штыками, встретили огнем. Падали кони, убитые и раненые всадники. Полковник Вельо, получив пулю, остался без руки. Атаки прекратили. И теперь, когда кавалерия не справилась, заговорили о крайнем средстве – артиллерии. Для начала – устрашить мятежников. А если не поможет… Конная артиллерия во время присяги проявила колебания. Поэтому Николай послал генерала Потапова и поручика Булыгина привезти несколько орудий «пешей» гвардейской артиллерии.

Но и среди остальных царских войск не все оказались надежными. В Финляндском полку одна рота только что вернулась из караулов и присягу еще не принесла. А одним из взводов командовал заговорщик Розен. При выдвижении к Сенатской площади на Исаакиевском мосту он скомандовал: «Стой!». Закупорил мост, остановив свой взвод и три роты, следовавших за ним. Командиры понукали их идти дальше – но без всякого успеха. Одни солдаты заявляли, что присяги не приносили, и против «своих» не пойдут. Другие принесли ее, но тоже не желали драться со «своими». А Розен прикидывал – если на Сенатской разгорится бой, увлечь за собой остановленные роты и ударить в тыл царским частям.

Также и в Егерском полку 2–му батальону возле Каменного моста приказали идти вперед, но появился все тот же кандидат в цареубийцы Якубович. Скомандовал: «Налево кругом!» Посторонний офицер, вообще не из их полка, но его с какой-то стати послушались, он увел целый батальон назад. Государю передавали о беспорядках в Лейб-гвардии Гренадерском полку, о восстании Измайловского полка. Слух о нем оказался ложным – в Измайловском во время присяги только несколько младших офицеров принялись кричать «за Константина». Но солдаты послушались не их, а старших начальников, и смутьяны притихли, вместе с полком принесли присягу, выступили против сообщников.

Но ведь это выяснилось не сразу. Исход схватки выглядел еще совсем не однозначным. На всякий случай Николай велел подготовить эвакуацию своей семьи в Царское Село. А в Зимнем он оставил только слабый караул, одну роту финляндцев, передав командование коменданту Башуцкому. Для охраны дворца государь вызвал части, преданные ему лично, два саперных батальона, Гвардейский и Учебный. Но прибыли ли они – было неизвестно. Николай сам решил съездить ко дворцу и узнать, что там делается.

А там и в самом деле было недалеко до беды. Потому что бунт в Гренадерском полку грянул с запозданием.

Там во время присяги пьяный подпоручик Кожевников выскочил на балкон, кричал: «Зачем вы забываете клятву Константину Павловичу?» Его арестовали, и присяга прошла как будто спокойно. Но после нее старшие офицеры уехали во дворец на молебен. Солдатам раздавали обед, и вдруг командир роты поручик Сутгоф стал внушать подчиненным: «Напрасно мы послушались! Другие полки не присягнули и собрались на Сенатской площади». Он поманил нижних чинов: «Ваше жалованье у меня в кармане, я раздам его без приказа». Освободил Кожевникова, велел взять оружие и повел свою роту к мятежникам. Командир полка Стюрлер узнал, погнался на обычном извозчике. Но его не послушались. А он из-за своих метаний с опозданием получил приказ – вести полк к царю.

Зато этим приказом воспользовался поручик Панов. Начал бегать по ротам и пугать: всем будет худо от других полков и «императора Константина», если выступят против них. Стрельбу со стороны Сенатской он объяснял – «наши побеждают». Взбудоражил несколько рот, взяли знамя полка и ринулись к восставшим. Но Панов повел отряд не той дорогой, как Сутгоф, он загорелся… захватить Зимний дворец, взять в заложники царскую семью. Или уничтожить ее. Комендант Башуцкий, оставленный Николаем руководить охраной дворца, проявил полнейшую беспечность. Расхлябанную колонну он принял за подкрепление. Похвалил за «верность» государю и приказал финляндцам пропустить бунтовщиков через ворота.

Но во дворе Зимнего Панов увидел только что пришедший Лейб-гвардии Саперный батальон. Он успел буквально в последнюю минуту, опередил злодея. Панов остановил солдат. Думал, что делать дальше. Из окна его отряд увидел офицер Гренадерского полка Зальца, приехавший на молебен. Очень удивился, что делают солдаты его полка во дворце? Вышел, стал расспрашивать Панова. Тот заорал на Зальца, ничего не понимающего, чтобы отстал от него, иначе «я велю прикладами тебя убить!» Но своим ротам дал команду, двинулся к Сенатской. В это время появился и Стюрлер на извозчике, гонявшийся за подчиненными. Позвал Зальца, умолял отобрать у бунтовщиков знамя. Офицер бросился за колонной Панова. Дважды пробовал увлечь за собой знаменосца Пивоварова, но каждый раз их били, и знаменосца утащили за собой.

А навстречу мятежникам ехал царь. Без охраны! К нему свободно подходили желающие. Сперва Карамзин, его послала императрица-мать узнать обстановку. Потом посланник Ганновера Дорнберг – от лица иностранных дипломатов предложил помощь в урегулировании. Николай поблагодарил его и ответил: «Это происшествие – дело домашнее, совсем не касающееся Европы». И уже возле самого дворца на государя выплеснулась вооруженная толпа Панова. Он скомандовал «стой!» – но ему крикнули: «Мы за Константина!». Николай не растерялся. Пожал плечами: «Когда так – то вот ваша дорога». Велел сопровождающим передать войскам, чтобы их пропустили.

Его спокойствие и выдержка подействовали. Бунтовщики, обтекая его коня с двух сторон, побежали на Сенатскую… Доехав до дворца, Николай убедился, что и сам чудом избежал гибели, и его близких спас Господь своевременным приходом Саперного батальона. Государь подтянул порядок. Перекрыл входы во дворец усиленными постами, строго запретив им пропускать посторонних. Но Стюрлер, силясь спасти честь своего полка, так и сопроводил мятежные роты до Сенатской. Слез с саней, начал уговаривать солдат. И к нему стали прислушиваться. Но рядом опять появился Каховский. Прозвучал еще один пистолетный выстрел. Смертельный.

Число восставших выросло до 3 тыс. Они ободрились, чаще стреляли в направлении царских войск – имевших приказ не отвечать. Пули поражали и случайных людей. Но самая буйная часть черни осталась на площади – пьяные, возбужденные. Из-за заборов стройки они швыряли в войска камни, поленья. А заговорщики взбадривали солдат, то и дело инициировали крики «ура». Но когда кричали «ура, конституция!» – их не понимали. Им приходилось врать, что Конституция – жена Константина. Ни Трубецкой, ни Рылеев так и не появились. Предводители бунта выбрали нового диктатора, Оболенского. Хотя руководить ему уже почти не пришлось. Когда государь вернулся к своим полкам, привезли четыре орудия 1–й легкой роты 1–й артиллерийской бригады. Правда, без боевых зарядов. Они хранились в лаборатории. А начальник, полковник Челяев, не желал выдавать их, не зная, на чьей стороне приехавшие к нему офицеры. Кое-как доказали.

А тем временем мятежников пробовали взять на испуг. Развернули пушки на выезде с Адмиралтейской площади. Генерал Сухозанет погромче командовал «заряжать боевыми» – которых еще не было. Но ответили снова ружейной пальбой. Под обстрел вторично попал Николай, выехавший к орудиям. Расстояние было небольшое, но пули не задели его. Только лошадь от залпов шарахнулась в соседнюю толпу, и Николай обнаружил: сейчас его окружил народ совсем не лояльный, как у Зимнего. Глаза злые, напряженные. И шапки перед ним никто не ломал. Но он властно повысил голос: «Шапки долой!» – и подействовало. Обступившие люди не только поспешно срывали шапки, но и хлынули прочь.

Предпринимались последние попытки избежать бойни. Царь, скрепя сердце, все-таки разрешил брату Михаилу уговаривать восставших. Тот подъехал к флотскому экипажу. Матросы встретили его довольно хорошо, поздоровались. Но они были крепко обработаны своими офицерами, упрямо заявляли, что не могут кому-либо присягать при живом «царе Константине». Михаил доказывал, что сам свидетель его отречения. Отвечали – пусть он приедет и подтвердит, а то мы даже не знаем, где он. А Кюхельбекер исподтишка поднял пистолет на великого князя. Но матросы отлупили его с криками: «Что он тебе сделал?». Однако и на уговоры не поддались.

Во дворце ждали молебна два митрополита, Санкт-Петербургский Серафим и Киевский Евгений. Государь велел привезти Серафима, однако и Евгений добровольно приехал с ним. Навстречу им пронесли убитого Стюрлера. Но митрополиты не дрогнули, пошли увещевать мятежников – в полных облачениях, с иподиаконами. Солдаты, увидев их, подняли ружья. Крестились, прикладывались к протянутым им крестам. Но переполошились их предводители. Подняли крик – какие вы священнослужители, если за две недели двум царям присягаете! Вы клятвопреступники! Велели бить в барабаны, заглушая митрополитов, а им стали угрожать, что будут стрелять, махали обнаженными шпагами. Прогнали, заставили уйти.

Шел уже третий час дня. А 14 декабря солнце заходило в 14.58. Под покровом темноты 3 тыс. вооруженных мятежников могли растечься по городу. Потянут за собой ненадежных, будут обрастать люмпенами и чернью, начнутся погромы. Лидеры восставших после провала прежних планов как раз и хотели дождаться ночи. Да и городские буяны кричали им – надо еще часок продержаться, до темноты… У Николая собралось 12 тыс. штыков и сабель. Но начинать побоище в центре столицы – сколько прольется крови с обеих сторон? Государь снова выехал на Сенатскую, и опять его осыпали залпом.

Генерал Толь высказал то, что думали многие: «Одно средство окончить это дело – пустить картечью в эту сволочь». Подтвердил генерал Васильчиков: «Ваше величество… теперь не должно терять ни одной минуты: добром нечего здесь взять, необходима картечь». Царь понимал, что они правы, но, как мог, отодвигал решение: «Вы хотите, чтобы я в первый день царствования пролил кровь моих подданных?». «Чтобы спасти вашу империю,» – ответил Васильчиков. Николай велел заряжать картечью. Три орудия оставили на выезде с Адмиралтейской площади, одно отправили брату Михаилу. Но царь сделал еще одну попытку не доводить до крайности.

К мятежникам поскакал начальник артиллерии Сухозанет. Отчаянно въехал на лошади прямо в толпу. Объявил: «Ребята! Пушки перед вами. Но государь милостив, жалеет вас и надеется, что вы образумитесь». В случае сдачи обещалось прощение всем, кроме главных зачинщиков. Но они-то постарались не допустить этого. Окружили Сухозанета, кричали, «привез ли он конституцию». Видя, что больше говорить не о чем, он ответил: «Я прислан с пощадой, а не для переговоров». Повернулся и поехал прочь. Вслед ему пошла пальба. В генерала не попали, сбили только перья на шляпе. Но пули сразили нескольких артиллеристов, посторонних граждан.

Дальше тянуть было уже нельзя. Николай скомандовал: «Пальба орудиями по порядку. Правый фланг начинай. Первая…». А когда артиллеристы изготовились, все же сказал – «отставить». Повторил команду и… снова «отставить». В третий раз прозвучало: «пли». Артиллерист первого орудия команду не выполнил. К нему подбежал командир, поручик Бакунин. Тот робко оправдывался: «Свои, ваше благородие». Поручик закричал: «Если бы даже я стоял перед дулом и скомандовал «пли», не следовало останавливаться». Артиллерист, а по другим данным сам Бакунин, поднес фитиль к орудию.

Хотя первый выстрел нацелили не в «своих», а поверх голов. Это было еще одно предупреждение. Заряд картечи ударил высоко, в стену и крышу здания Сената. Но бунтовщики сочли это подтверждением, что по «своим» артиллеристы стрелять не будут. Отозвались возбужденными криками и бешеной пальбой, снова падали люди, пораженные пулями. Вот тогда грохнули второй, третий выстрелы. По толпе. И восставшие побежали. Сперва хлынули к Крюкову каналу и Конногвардейскому манежу, где стояли семеновцы.

Михаил Павлович тоже тянул с командой, но его подтолкнули сами артиллеристы: «Прикажите палить, ваше высочество, не то они самих нас сомнут». Картечь отшвырнула мятежников. Они рассыпались в разные стороны. Вслед им сделали еще несколько выстрелов. Вдоль узкой Галерной улицы, вдоль Крюкова канала. Многие прыгали в глубокий снег на лед Невы. Михаил Бестужев пытался построить их – уцепился за надежду захватить Петропавловскую крепость и засесть в ней. Но два выстрела картечью рассеяли его скопище.

В. А. Жуковский писал А. И. Тургеневу: «Провидение сохранило Россию. Можно сказать, что Оно, видимо, хранит и начинающееся царствование. Какой день был для нас 14-го числа! В этот день все было на краю погибели… Можно сказать, что эта сволочь составлена из подлецов малодушных. Они только имели дух возбудить кровопролитие; но ни один из них не ранен, ни один не предпочел смерть… Преступные злодеи, которые хотели с такой свирепостью зарезать Россию». «Николай представился нам совсем другим человеком; он покрылся честию в минуту, почти безнадежную для России» [32].

А далеко от Петербурга, в Саровской пустыни, радовался преподобный батюшка Серафим: «Слава Богу! Слава Богу! Царя богоизбранного даровал Господь земле Русской! Сам Господь избрал и помазал его на царство!». Про Николая Павловича он говорил: «Его Господь сохранит: он велик перед Господом – он в душе христианин!». «Блаженны мы, что имеем такого Царя», «Я всегда молюсь, чтобы Господь продлил жизнь его для счастия России» [29].