Kitabı oxu: «Царь Федор Иоаннович и тайные корни Русской Смуты»

© ООО «Издательство Родина», 2026.

Глава 1. Крест-часовня и Василий Блаженный

На трассе «Холмогоры» в 4 км от Переславля-Залесского стоит величественная Крест-Часовня Св. Феодора Стратилата. По преданию, записанному протоиереем Александром Свирелиным, в 1557 г. Иван Грозный с супругой возвращался с освящения храма в Переяславском Никитском монастыре. Царица же была непраздной и здесь, в деревне Собилово, 31 мая родила сына Федора. А государь на месте его рождения велел строить часовню.

Часовня Св. Феодора Стратилата возле Переславля-Залесского.

Хотя на самом деле в мае 1557 г. Иван Васильевич в Переславль не приезжал. И разве повез бы он с собой жену на последнем месяце беременности? По летописным свидетельствам он посетил здешний Никитский монастырь в сентябре 1556 г. [1]. С этой обителью у него и царицы Анастасии было связано важнейшее событие. В 1553 г. во время богомолья на Шексне погиб их сын Дмитрий – кормилица странным образом уронила его в реку. Можно сопоставить, что перед этим умерли две их дочери, и, по крайней мере, одна из них, как показал в XX в. химический анализ останков, была отравлена [2, с. 167]. Так что и смерть Дмитрия была крайне подозрительной.

Для царя и царицы она стала страшным ударом. Но младенец был наследником престола! Значит, требовалось дать России нового. Подавив свою беду, переживания. На обратном пути Иван Васильевич и Анастасия остановились в Переславле, в крохотном монастыре Св. великомученика Никиты, где жило всего 6 монахов. И именно здесь они зачали ребенка, приложившись к мощам преподобного Никиты Столпника, а 6 монахов молились о даровании сына. Это было никак не легкомыслие, не бездумный порыв, а долг царя и царицы. Ради державы, ради будущего! И наследник появился – сын Иван.

А в монастыре государь повелел строить соборный храм. С этим и была связана поездка в 1556 г., и Анастасия подарила обители вышитый своими руками образ Никиты Столпника. Если же сопоставить время богомолья с рождением Федора, то напрашивается и версия о происхождении Креста-Часовни. На обратном пути, проезжая Собилово, царица могла почувствовать, что она снова непраздна, сказать мужу. Таким образом, не исключено, что и Федор был зачат там же, где его брат – в Никитском монастыре.

А где находился государь в мае 1557 г., известно. Продолжалась война с Крымским ханством, и на рубеже Оки, как делалось почти каждую весну, развертывались царские полки. Иван Васильевич выехал проверять их [3, с. 16–17]. Хотя схватиться с татарами на этот раз не пришлось. В прошлом году царь применил против них новую тактику – удары по тылам лодочными флотилиями с Днепра и Дона сорвали набег хана Девлет-Гирея. Восхищенные этими рейдами, на русскую службу перешли подданные Литвы, днепровские казаки во главе с князем Дмитрием Вишневецким. Построили первую Запорожскую Сечь на острове Хортица – и она служила России.

Появление казачьей базы в ханских владениях вогнало Девлет-Гирея в ужас. Он «у турского салтана помощи просил» – взывал, что ханство погибнет, если турки не возьмут его под защиту. Вместо набега на Русь в 1557 г. собрали армию на казаков – султан дал янычар, артиллерию, приказал прислать войска вассальным господарям Молдавии и Валахии (Румынии). После тяжелых боев казаки оставили Хортицу, но и хан уже не отважился идти на север, где его ждали царские рати. За добычей и полоном ринулся на владения литовского короля Сигизмунда – невзирая на то, что тот был союзником, только что прислал 15.000 золотых и дружеское письмо, подстрекая ударить на русских.

А к Ивану Васильевичу, проводившему на Оке смотры, примчался гонец из Москвы с известием: 31 мая Анастасия родила сына. От разведки государь уже знал, что крымская орда повернула в другую сторону, выехал домой. Давний наставник и сподвижник Грозного, митрополит Макарий, окрестил младенца в Чудовом монастыре – видимо, 8 июня, в день памяти Св. Феодора Стратилата. А государь благодарил Господа, заложив храм Св. Феодора Стратилата в Переяславском Феодоровском монастыре, придел в его честь в соборе Соловецкого монастыря. Очевидно, тогда же отметил и памятное место возле Переславля Крест-Часовней того же святого.

И тем же летом слег очень популярный юродивый и провидец, 88-летний Василий Блаженный. Царь глубоко почитал его, был свидетелем и соучастником нескольких его чудес. Узнав, что святой подвижник вот-вот отойдет к Господу, Иван Васильевич навестил его с супругой и детьми, трехлетним Иваном и новорожденным Федором. Блаженный Василий благословил семью, но обратил вдруг внимание не на старшего сына, а на младшего. Сказал: «Все достояние прародителей твоих будет твоим, и ты будешь их наследником». 2 августа, блаженный старец преставился. На похороны собрался весь город. Отпевал сам святитель Макарий, и гроб нес сам царь с высшими государственными чинами.

Хоронили в центре города, у Троицкой церкви на Рву – фактически возле стройплощадки. С 1555 г. здесь возводили великолепный собор Покрова-на-Рву. Храм-памятник в благодарность Господу, Его Матери и святым за взятие Казани. А по замыслу святителя Макария – земной прообраз Небесного Иерусалима, Града Обетованного, девять храмов-приделов, как бы целый город на одном фундаменте. Одним из них стал придел Святой Троицы вместо старой церкви – а на ее паперти Василий Блаженный как раз и обретался чаще всего. Существует и легенда, что он из милостыни собирал деньги на строительство собора. Бросал монеты в одну кучу, и никто не смел их трогать, а перед смертью передал царю.

Сейчас Блаженный уходил из земного мира в Небесный. А Федор, провожавший его в пеленках, только-только пришел в земной. Яркий, красочный, но и неспокойный, опасный. Россия под властью его отца наливалась могучими силами (да и само слово «Россия», «Руссия» лишь недавно было введено в оборот святителем Макарием). Иван Васильевич первым из московских государей венчался на царство, стал царем, Помазанником Божьим. Тем самым принял духовную эстафету от императоров Византии, Второго Рима – к Третьему (и замысел Покровского Собора, прообраза Небесного Иерусалима, тоже служил этой идее).

Но Иван Грозный предъявил права и на наследство другого царства, Золотой Орды. Покорил ее хищные осколки, терзавшие Русь, Казанское и Астраханское ханство. Открылись дороги на восток, на юг. Началось освоение Урала. Под покровительство русского царя попросились Сибирский хан Едигер, народы Северного Кавказа – кабардинцы, адыги.

А на гребне этих успехов царь взялся за реформы. Превращал Россию в новый, доселе не существовавший тип государства – Земскую монархию. Опирающуюся не на родовую аристократию, натворившую немало бед склоками, изменами, хищничеством, а на «всю землю», на широкие слои мелких дворян, городского и сельского населения. Иван Грозный начал созывать Земские Соборы – делегатов разных городов и сословий. Не боялся каяться перед ними в допущенных злоупотреблениях властей, выслушивать проблемы и предложения. Был принят новый «Судебник», полный свод законов, и нацеливались они на защиту простонародья от самовольства знати. Обиженные получили право подавать челобитные напрямую царю, он лично осуществлял суд для тех, кто не смог найти справедливости в низших инстанциях.

Иван Васильевич изменил и систему администрации. Упразднил должности наместников и волостелей, получавших в управление те или иные города и волости. Передал власть на местах земским старостам, избираемых самим население. А для централизованного руководства государством учредил первые в нашей стране постоянные правительственные учреждения, приказы (или избы), аналог министерств и ведомств. Посольский (иностранные дела), Разбойный (уголовный розыск), Ямской (почта), Разрядный (комплектование войск), Холопий, Стрелецкий, Пушкарский и др.

Аппарат каждого учреждения были небольшим, по 5–6 дьяков и подьячих и несколько писцов. Но это были профессиональные чиновники, они принялись кропотливо и компетентно наводить порядок по порученным направлениям. Вот и складывался новый облик земской державы: сильная и централизованная «вертикаль» власти, а наряду с ней – развитое самоуправление на «горизонталях». Царь, таким образом, открыл возможности для инициативы «снизу». Власть на местах теперь была «своя», хорошо знавшая нужды города или волости, их возможности. Результатом стал бурный рост предпринимательства, промышленности, торговли. А Иван Васильевич полезную для страны инициативу всегда поддерживал. Оценив качества купцов Строгановых, пожаловал им для освоения огромную область Приуралья на Каме.

Государь провел и «Стоглавый собор», унифицировавший церковные правила и порядки – в России, не столь уж давно объединившейся из отдельных земель, они до сих пор разнились. По решению собора при монастырях, епархиях, крупных храмах стали создаваться первые в нашей стране школы. Царь наладил ямскую почту, обеспечив устойчивую и быструю связь внутри государства. В армии упорядочил службу поместной конницы из дворян и детей боярских (мелких дворян). Разбил ее на постоянные подразделения. Ввел воинские чины голов (командир отряда из 500 человек), сотников, пятидесятников. Впервые в России сформировал полки регулярной пехоты – стрельцов. Наращивал и совершенствовал артиллерию, Пушечный двор в Москве стал крупным по тогдашним меркам предприятием.

Такое внимание к военному делу было не случайным. Россия оставалась окружена врагами. С юга постоянно грозило Крымское ханство. Оно было отнюдь не маленьким, охватывало всю степную полосу от Дуная до Дона и Северного Кавказа. А сам Крым был крупнейшим мировым центром работорговли – и ханство жило охотой за невольниками. В набегах к крымцам обычно присоединялась Ногайская орда, ей принадлежали волго-уральские степи. Но Крым, ко всему прочему, являлся вассалом огромной Османской империи.

Формально турецкий султан Сулейман Великолепный был в мире с Россией, обменивался с царем посольствами, дружественными письмами. Но фактически Крым выступал орудием скрытой османской экспансии. Сулейман числил в своем подданстве и Казань, и Астрахань. Не оставлял попыток через крымского хана отобрать их у русских. И набеги на нашу страну не запрещал (султан сам состоял в доле, ему шли 10 % добычи и пленных). Иногда выделял в помощь свою артиллерию, янычар.

Враги у России были и на западе. Ливонский орден крестоносцев давно ослабел, рыцарей крепко бил дед Грозного, Иван Великий. Но прошлые уроки они забыли. Забыли и про дань, которую обязаны были платить по мирному договору 1503 г., и условия свободной торговли через их территорию. Не пропускали русских купцов в Европу (поскольку сами наживались на посредничестве). Западные товары военного назначения не пропускали в Россию вообще – а это было крайне важно, в нашей стране еще не открыли своих месторождений меди, свинца, серы. Медь требовалась для пушек, свинец для пуль, сера для пороха.

Правда, с 1553 г. открылся северный морской путь. Русские поморы иногда добирались на своих судах-кочах до Дании, Англии. Узнав об этой дороге, в Белом море появились британские корабли. За ними пожаловали голландцы, французы. Однако навигация в замерзающем Белом море короткая. И плавания в полярных морях опасны. Немало судов погибало в бурях. А самую удобную торговую дорогу в Европу, через Балтику, Ливонский орден перекрывал.

В этом ему помогала Швеция. Она тоже отбросила мирные соглашения с Иваном Великим о свободной торговле. А шведский король Густав возбудился ложными слухами, что Россия не может справиться с восстанием в Казанском крае, что ее громят татары, и царя вот-вот свергнут – полез воевать, захватывать Неву, единственный у русских выход к Балтике. Всыпали ему очень крепко, взмолился мириться. В марте 1557 г., как раз перед рождением Федора, подписали договор. Густаву пришлось восстановить для русских право транзитной торговли через Швецию. А Иван Васильевич повелел лучшему инженеру дьяку Выродкову строить город и порт Невское Устье на месте нынешнего Санкт-Петербурга.

Литва и Польша были еще отдельными державами, связывала их власть общего короля Сигизмунда II. Они таили злобу за русские города и земли, отобранные у них дедом и отцом Ивана Грозного – Брянск, Новгород-Северский, Чернигов, Болхов, Вязьму, Смоленск и др. Аппетиты соседей закидывались и на Новгород, там когда-то изменники-бояре передавали весь северо-западный край под власть Литвы. Сам Сигизмунд в драки пока не лез, но заключил союзы и с Ливонским Орденом, и с крымским ханом, подзуживая его к нападениям. И шведского Густава подстрекнул тоже он.

Но Польша с Литвой были и плацдармом католической экспансии на восток. После того, как Византия в 1439 г. заключила с папой Флорентийскую унию, Ватикан не жалел усилий подчинить Православную Церковь. Но московские государи унию категорически отвергали, а когда в нее насильно начали обращать православных Литвы, Иван Великий выступил в защиту единоверцев, отобрал треть литовской территории и вынудил короля к обязательствам не трогать православных. Таким образом наша страна стала главным камнем преткновения для глобальных планов всемирной «папской монархии» – превращения римского понтифика в единого властителя всех христиан на земле.

А католицизм находился на вершине могущества. Сила папского престола опиралась не только на западных монархов, но и на крупнейшие банкирские дома Европы: Фуггеров, Медичи, Сакетти, Барберини. В 1540 г. был учрежден орден иезуитов – первая в мире профессиональная международная спецслужба. Возглавлял ее генерал ордена. А его члены, кроме обычных монашеских обетов, давали еще один, безоговорочного подчинения начальникам. Иезуиты должны были действовать в миру, распространяя католическое влияние. Девиз ордена гласил «цель оправдывает средства». Средства допускались любые. Иезуиты проходили всестороннюю подготовку, были образованными, умелыми, дисциплинированными. В странах Азии, Африки, Америки они становились миссионерами. В католических государствах старались занять места духовников при монархах, подправляли их политику в нужное русло. В протестантских державах выступали шпионами и дипломатами, организовывали мятежи, политические убийства.

А у польско-литовской верхушки еще и до иезуитов хватало агентуры в России. Традиционно поддерживались тайные связи с русской знатью. А в ее среде постоянно гнездились оппозиционные настроения. С тех самых пор, как Василий Темный и Иван Великий встали на путь Самодержавия, усиливали централизованную власть, дисциплину, а бояре, независимо от происхождения и богатства, становились лишь слугами государя. Но перед их глазами был пример тех же Польши и Литвы с аристократическими «свободами», где реальная власть короля всячески урезалась сенатом и сеймом, где паны проводили выгодные им решения и законы, и каждый из них был полновластным царьком в собственных владениях.

Хотя засилье панов приводило к страшному угнетению простонародья, не обладавшего никакими правами – на него польские «свободы» не распространялись. То же самое вытворяли бояре-наместники в России. А попытки государей обуздать лихоимство вызывали возмущение. Измены аристократов и при Василии Темном, и при Иване Великом, и при Василии Ивановиче были обычным делом. Отец Ивана Грозного даже делал вывод, что у русского народа три врага: «басурманство, латинство и свои же „сильные“» [4, с. 714].

В малолетство Ивана Васильевича, когда бояре Шуйские отравили его мать Елену и перехватили власть, хищничества, казнокрадство и беззакония достигли апогея, доводили народ до мятежей. А последующие смены правительства меняли картину лишь количественно, но не качественно. Именно это побудило царя к реформам Земской монархии. Но его опора на «всю землю», упразднение «кормлений» наместников и волостелей, передача важнейших направлений от бояр «худородным» чиновникам, подогревали недовольство аристократов. Возникали заговоры.

После взятия Казани, невиданно поднявшего авторитет Ивана Васильевича в народе, в марте 1553 г. он внезапно и опасно заболел. Очевидно, был отравлен. И оказалось, что многочисленная боярская группировка уже подготовила вооруженный мятеж, намереваясь возвести на престол его двоюродного брата Владимира Старицкого (сына изменника и мятежника). Хотя царь чудом выжил, вокруг него сплотились верные слуги, и затея сорвалась. Но Иван Васильевич еще не был Грозным для внутренних врагов. Воспитанник святителя Макария, он был настроен по-евангельски, простил всех участников.

Однако оппозиция действовала и другими методами. Под видом честнейшего и вернейшего сумела пристроить к царю дворянина Алексея Адашева. Он, в свою очередь, пристроил священника Сильвестра под видом «святого» мужа. Оба стали ближайшими советниками государя. Интригами убирали неугодных из его окружения, заменяя своими креатурами – Курбским, Курлятевым и др. Составилось правительство так называемой «Избранной рады». Адашев с Сильвестром и себя не забывали, превратились в могущественных временщиков.

«Избранная рада» замкнула на себя дипломатию, кадровые выдвижения, обеспечив своим ставленникам большинство в Боярской думе. Редактировала указы и законы, подправляя их смысл. И те же права, которыми царь хотел защитить простонародье, неожиданным образом обеспечивали особые прерогативы для аристократов, вроде права взятия преступников на поруки. А полномочия Боярской думы исподволь расширялись в ущерб царским. Как ни удивительно, первым с этим довелось столкнуться… младенцу Федору.

До 4–5 лет ему полагалось быть на попечении матери, на «женской» половине дворца. Тем не менее, для малыша составили собственный двор из мамок, нянек, прислуги, для его содержания отвели угодья. И уже вскоре князь Прозоровский возбудил иск по поводу спорных земель. По княжеским меркам пустяковый, на 150 четвертей (около 250 гектар). С такой площади владелец должен был выставлять на войну всего «полтора» ратника. Ответчиком выступал князь Сицкий. Но… он представлял не свои интересы. Сицкий был женат на сестре царицы – и как взрослый родственник представлял малыша Федора!

А Боярская дума запретила царю рассудить тяжущиеся стороны, составила собственный суд. Мало того, обязала Ивана Васильевича быть ответчиком и дать показания перед судьями [5, с. 85]. Выиграл, разумеется, Прозоровский… Спрашивается, так ли важны были 150 четвертей? Нет, важен был прецедент! Царь должен был подчиниться не духу самодержавного права, а букве, как на Западе! И разумеется, Прозоровский не осмелился бы затевать столь необычное для России дело, если бы не был уверен в мощной поддержке. Точнее, сам его иск мог быть только преднамеренной провокацией. Именно на «пустяках» следовало утвердить правило, что царь всего лишь должностное лицо. А принимает законы и следит за их исполнением Боярская дума, становится аналогом польско-литовского сената.

Глава 2. Царевич и его отец

Всыпав шведам, Россия в 1557 г. готовилась вразумить Ливонский орден, расчистить пути к международной торговле. Правда, могли вмешаться Литва с Польшей, и с Крымом продолжались боевые действия. Но правительство «Избранной рады» доказывало, что операция в Ливонии будет легкой и скоротечной – как против Швеции. Один удар, и Орден согласится на любые условия. А насчет Крыма Адашев представил «хитрый» план – война с ним нужна еще и для того, чтобы примириться с Литвой и Польшей. Заключить с Сигизмундом союз против ханства. Оно досаждало обеим державам, вот и сокрушить его вместе. А в благодарность король, конечно же, признает интересы русских в Прибалтике.

Приезд Ивана Грозного в Александровскую слободу.

Обращение хана, уже соглашавшегося мириться, Адашев даже не стал рассматривать. Снова направил лодочные флотилии на Днепр и Дон, «воевать Крым», а к Сигизмунду – послов с предложением союза. Татары Литву крепко допекли. Шляхта (дворяне), купцы и прочее население восприняли инициативу Москвы с колоссальным воодушевлением. Государевых послов носили на руках, в их честь устраивались пиры и праздники. Казалось, что и Сигизмунд был счастлив. В письмах к Ивану Васильевичу изливал лучшие чувства, обещал прислать полномочное посольство для заключения «вечного мира» и союза.

Хотя на самом деле король и его правительство были вовсе не заинтересованы в разгроме Крыма. Ханство считалось необходимым противовесом России – позже литовские дипломаты проболтались об этом русским. Да, татары разоряли Литву. Но они в основном угоняли и истребляли крестьян – а много ли те стоили в большой политике? Зато крымцы были мощным орудием против нашей страны. Уступать царю Прибалтику Сигизмунд и подавно не собирался. Его посланцы в Москве пускали пыль в глаза – а в это же время король возобновил союз с Девлет-Гиреем и вел переговоры о покровительстве Ливонскому ордену. Он ждал, чтобы ливонцы вымотали русских – но и их русские разгромят, и они сами кинутся под польскую власть.

В 1558 г. царские полки двинулись в Прибалтику. Взяли Нарву – крупный балтийский порт. Один за другим брали другие города. Верхушка Ордена скисла, многие склонялись к капитуляции. Но в марте 1559 г. в Москву пожаловало посольство Литвы. Вместо «вечного мира» и союза Сигизмунд вдруг потребовал… вернуть Смоленск и «запрещал воевать Ливонию». Вмешались и германский император, шведы, просили не трогать Орден. Датчане предложили свое посредничество в урегулировании.

А Адашев с какой-то стати согласился. Вместе с датскими послами выработал очень мягкие условия мира. Россия удерживала за собой только Нарву. А Орден должен был признать себя вассалом царя, платить дань и открыть свободу торговли через свои земли. Для согласований объявлялось перемирие до октября 1559 г. Ливонцам, которых оставалось только добить, подарили полгода передышки. Но советники убеждали Ивана Васильевича: война уже выиграна, остались дипломатические формальности. Перемирие же оправдано тем, чтобы сосредоточить все войска против Крымского ханства. Именно оно – главный враг.

11 марта не царь, а Боярская дума приняла постановление о походе на Крым. И о том, что возглавить его должен сам государь. Полки с западных рубежей перебрасывали на юг. Правда, союз с Сигизмундом уже провалился, и он предъявил претензии на Ливонию. Но Адашев и его присные доказывали: дело поправимое. Король оценит собственные выгоды от крушения Крыма, и ясное дело, одумается. Начало кампании и впрямь было блестящим. 8 тыс. ратников и казаков высадились десантом в Крыму, навели страшный переполох. Донские казаки побили татар на Северском Донце и под Азовом.

Адашев, Курбский и другие воеводы «Избранно рады» подталкивали царя – если ханство запросто громят казачьи отряды, разве оно устоит против всей нашей армии? Остается только пойти – и овладеть. Иван Васильевич приехал к полкам, уже стоявшим на Оке. И все же усомнился, вправду ли все так легко? Интуицию опытного полководца подсказывала ему, что-то здесь не так. Он вызвал казачьих атаманов и воевод, уже воевавших в степях. Расспрашивал их и понял – вести армию на Крым нельзя. Одно дело, когда отдельные отряды совершали набеги на лодках. А огромному войску пришлось бы идти тысячу верст через степи. Тащить артиллерию, обозы с припасами. По летнему зною, под палящим солнцем. Воины гибли бы без боёв – от жары, жажды, болезней.

А татары в степи были, как дома. В походах скакали налегке, без запасов. Лошади у них привыкли питаться степной травой. Окружили бы слабеющую армию, клевали со всех сторон. Мало того, наступление на Крым вело к столкновению с Османской империей. Она же могла перебросить войска на полуостров без всяких трудностей – на кораблях за пару дней. На уговоры Курбского со товарищи царь не поддался. На погибель армию не повел. Против Крыма он выбрал тактику, уже оправдавшую себя. Приказал днепровским и донским казакам продолжать удары, используя их для дипломатического давления на хана, принуждая к миру.

Но государю удалось предотвратить только одно бедственное решение «Избранной рады». А западные враги России в полной мере воспользовались полугодичным перемирием, полученным через Адашева. Ливонский орден подписал договор о переходе «в протекцию» Сигизмунда. Они даже заранее условились разделить будущие завоевания в России. Готовились не обороняться, а наступать. И «посредники» датчане высадили войска в Прибалтике. Добавились шведы. Против нашей страны формировалась целая коалиция.

А те же самые советники принялись уговаривать царю, что теперь-то уже ничего не поделаешь. Надо уйти из Ливонии, уже разгромленной – и такой ценой помириться с Сигизмундом. Подарить ему свои завоевания, заключить с ним союз и все-таки идти на крымцев и турок! Да, «Избранная рада» силилась настроить Ивана Васильевича именно на то, чего хотел сам Сигизмунд. Царь стал осознавать – в правительстве неладно. И его подозрения подтвердились. Осенью 1559 г. он поехал с семьей на богомолье в Можайск и застрял там из-за оттепели и дождей, превративших дороги в месиво грязи. Но ему доставили грамоту Сигизмунда, перехваченную на Днепре казаками. Король писал Девлет-Гирею, что посылает к нему «большого посла с добрым делом о дружбе и братстве», чтобы хан «с недруга нашего с Московского князя саблю свою завсе не сносил». Вот с таким «союзником» предлагалось мириться любой ценой! Вместе воевать против «врагов Христа»! [5. с. 133; 6, с. 33]

И в это же время в Москве Адашев, пользуясь отсутствием царя, стал самовольно договариваться с литовским послом, что Россия отказывается от Ливонии, а с Сигизмундом готова заключить союз против хана [7, с. 95]. Тут уж Иван Васильевич осерчал. «Избранную раду» разогнал. Впрочем, он еще не догадывался, что в правительстве сидели предатели. Считал их лишь некомпетентными и нечестными советниками. Адашева, Курбского и иже с ними отправил в действующую армию. Сильвестр ушел в монастырь.

Но они отомстили. Царица Анастасия давно подозревала их в измене, говорила об этом мужу – временщики считали ее главной виновницей своего падения. 7 августа 1560 г. она скончалась. Точный «диагноз» был поставлен уже в XX в. при химическом анализе останков. Анастасию отравили [2, с. 167]. Но и в XVI в. определили причину по признакам действия ядов. Совместный суд Боярской думы и Освященного собора признал отравление. Арестовали исполнительницу, некую полячку Марию с сообщниками, «чаровницу и Алексееву согласницу» – она оказалась близкой к Адашеву [6, с. 81]. Только самого его привлечь к суду не успели, скоропостижно умер. Очевидно, слишком много знал…

Но следствие, суд – это было уже позже. А сперва-то было оглушающее горе. На похоронах Иван Васильевич даже не мог сам идти, «царя и великого князя от великого стенания и жалости сердца едва под руки ведяху». Государыню любили и простые люди: «И не токмо множество народу, но и все нищии и убозии со всего граду придоша на погребение, не для милостыни, но со плачем и рыданием великим провожаше; и от множества народу в улицех едва могли тело ея отнести в монастырь» [8, с. 328]. И в рыдающем море, в траурной процессии шли два мальчика, оставшиеся сиротами. Шестилетний Иван и трехлетний Федор. Такие картины должны были запечатлеться у малыша навсегда.

Смерть матери переменила и образ жизни братьев. Иван-то уже перешел на «мужскую» половину дворца, Федор оставался на «женской». Теперь отец поселил их вместе, велел построить им отдельные хоромы на кремлевском холме над Москвой-рекой. Молиться тоже в своей отдельной церкви Сретения Господня. После гибели царицы предосторожности были не лишними, вот их изолировали из многолюдного дворца. У Федора раньше положенного возраста вместо «мамок» появились «дядьки». Из верных, способных не только наставлять, но и наладить охрану, защитить. Одним из них стал думный дворянин Михаил Безнин. Но он был фигурой высокопоставленной, занятой – и войсками командовал, и выполнял дипломатические поручения. А воспитание мальчика легло на Андрея Клешнина и Григория Годунова.

Высшие места в иерархии российской знати занимали потомки удельных князей. Среди них были Рюриковичи – родственники правящей династии из других ее ветвей: князья Шуйские, Курбские, Кубенские, Ростовские, Микулинские и др. Были Гедиминовичи, потомки литовской правящей династии – Мстиславские, Бельские. При переходе на русскую службу их наделили обширными вотчинами, женили на сестрах и племянницах государей, и они тоже стали родственниками. За «княжатами» по степени знатности шло старое московское боярство. Захарьины-Юрьевы, Романовы – родственники царицы Анастасии, Шереметевы, Колычевы, Бутурлины и др.

Наставник царевича Федора Клешнин был из совсем «худородных» дворян, но считался хорошим педагогом. Годуновы стояли выше, однако не слишком. Но версия их татарского происхождения от мурзы Чета, якобы приехавшего на службу при Иване Калите, принявшего православие и основавшего Ипатьевский монастырь – не более чем легенда. При Калите ордынцы на русскую службу еще не переходили. Московская знать этой легенды явно не признавала. Иначе потомки мурзы должны были носить княжеский титул, а за Годуновыми его никогда не значилось.

Они были из «больших» (относительно знатных и состоятельных) костромских дворян, и их род делился на три ветви: Сабуровы, Годуновы, Вельяминовы. Старшей были Сабуровы, их представительница Соломония даже была женой отца Ивана Грозного Василия, хотя по бездетности приняла монашеский постриг. Но все три рода были дружными, помогали своим, поддерживали. Это позволяло выдвинуться на должности не самые высокие, но хотя бы второго порядка. Вот и Григорий Годунов стал «дядькой» не наследника престола, а второго царевича.

Еще один родственник, Дмитрий Годунов, занял важное место при дворе царского брата Юрия. Он от рождения был глухонемым. Соответственно, отставал в развитии – методик обучения глухонемых еще не существовало. Но Иван Васильевич любил его, он чисто формально участвовал во всех торжествах, церковных и земских соборах, важнейших заседаниях правительства – а при нем в российской верхушке прижился и Дмитрий Годунов. Он был бездетным и взял под опеку детей умершего брата Федора – Василия, Бориса и Ирину.

Двор Годуновых располагался в Кремле у стены, выходившей на Неглинку, рядом с хоромами царевичей. А поскольку «дядькой» Федора служил их родственник Григорий, то более чем вероятно, что он и воспитанников Дмитрия пристроил «жильцами» к царевичу, товарищами в детских играх. Это была обычная практика, «жильцами» становились дети дворцовых служащих, а потом попадали и в придворные.

А для обучения государевых сыновей выделяли дьяков, священников, ученых монахов. Курс был обширный, Ивану с Федором полагалось хорошо знать Закон Божий, Священное Писание, церковное пение и обряды, историю, географию, военное дело, государственное устройство и хозяйство, генеалогию не только свою, но и других правителей Европы – Иван Васильевич сам все это знал досконально, пройдя школу святителя Макария. Поскольку дети жили вместе, то, скорее всего, и учили их вместе, невзирая на разницу в возрасте. Но лидером всегда был Иван. А Федор оставался скромным, в тени. Не только из-за того, что был младшим. Ивану-то предстояло взойти на престол, а ему – стать всего лишь удельным князем, и мальчику внушали, что его долг слушаться старшего.

Были и торжества, приемы иностранных послов, где дети должны были присутствовать с отцом. Молча и спокойно сидели или стояли в течение всего мероприятия, показывая царскую семью народу или иноземцам. Они к такому привыкли, выработали необходимое терпение. Были и долгие праздничные церковные службы. Федор их полюбил, целиком отдавался молитвенному пению, всей детской душой вливался в него и наполнялся особенной, внутренней радостью.

Дети присутствовали и на отцовской свадьбе. Брак царя был делом отнюдь не личным, а государственным. Холостая жизнь на Руси вообще не приветствовалась. Полноценный дом должен был иметь не только хозяина, но и хозяйку, а ведь и вся страна представлялась огромным царским домом и хозяйством. В августе 1561 г. Иван Васильевич женился на кабардинской княжне Марии Темрюковне. Но на жизни царевичей это мало сказалось. Их хоромы оставались отделенными от основного дворца, и доступ к ним имели только их собственные приближенные.

Но через месяц Иван Васильевич отправился с молодой супругой на богомолье по дальним монастырям – такие поездки были и государевыми инспекциями, личными проверками с выявлением местных проблем, приемом жалоб от населения. А семилетний Иван впервые был оставлен «на государстве», замещать отца. Конечно, лишь номинально. «Помогать» ему определялись митрополит Макарий и бояре из родственников матери, дяди Данила и Никита Романовы, Василий Захарьин-Юрьев, Яковлев, Сицкий. Но по текущим делам распоряжения в течение двух месяцев издавались от имени Ивана, а по важным вопросам он писал отцу.

Коварством и изменами Россию вовлекли в войну сразу с несколькими державами, и тем не менее, она справлялась. От набегов крымского хана отбивалась, отвечая казачьими рейдами. А западных противников Иван Васильевич грамотными дипломатическими ходами перессорил между собой. С Данией и Швецией нашел возможности замириться. Главного же недруга, Литву, решил вывести из игры мощным ударом. Целью наметил Полоцк, самый крупный город Белоруссии. И вести войска вызвался сам. Заместителем «на государстве» он снова оставлял Ивана с вернейшими боярами. Федор должен был находиться как бы при нем, в «помощниках», но и ему отец выделил персонального боярина-опекуна, Василия Умного-Колычева.

30 ноября 1562 г. в Успенском соборе митрополит Макарий отслужил молебен о даровании победы. Получив его благословение, царь и полки выступили – совершенно необычно, Крестным ходом. Войско сопровождало многочисленное духовенство во главе с коломенским епископом Варлаамом, несли крест святой Ефросиньи Полоцкой, чудотворную Донскую икону Пресвятой Богородицы, другие святыни. И весь поход провозглашался «крестным», священным – освободить единоверцев от католиков и прочих сектантов (в богатом торговом Полоцке протестанты особенно разгулялись).

В этом воинском Крестном ходе участвовали оба царевича. Шли, а потом ехали с отцом. Сливались в молитвенном и боевом единстве с ратниками, ощущали себя частицами этого священного единства. И может быть, как раз здесь в детскую душу Федора запал Донской образ Божьей Матери – с которым он потом свяжет собственные воинские свершения. Сыновья провожали отца до первого стана в Крылатском. Но теперь и они, и вся столица стала жить воинскими известиями, переживаниями. Иван с боярами слал царю донесения «во все свое государство». Однако в описи царского архива сохранились свидетельства и о том, что Федор уже в пятилетнем возрасте собственноручно писал письма отцу! [3, с. 23] А это показывает, что учителя у него были хорошие, и сам он был мальчиком умным, способным, напрочь опровергая последующие байки о его неполноценности.

Можно не сомневаться и в том, что Федор усердно молился – и при этом укреплялся в убеждении о реальной силе молитв. Ведь они исполнялись! Изменники известили врагов и о времени, и о цели наступления, но Сигизмунд не успел и не сумел ничего предпринять. Царская армия двигалась быстро, проломила неприятельскую пограничную оборону, подступила к Полоцку. После двухнедельной осады и шквальной бомбардировки он сдался. В город царь вошел тоже Крестным ходом, воздал хвалу Богу в древнем Софийском соборе. Литва была в полном шоке, мощнейшая твердыня пала так быстро. Перед русскими открылись дороги и на Минск, и на Вильно.

Паны взмолились о пощаде, и для обсуждения мирных условий на полгода заключили перемирие. Возвращался Иван Васильевич торжественно. Царевич Иван с боярами выехал встречать его в Волок-Ламский. Маленький Федор поближе. 20 марта 1563 г. встретил там же, где распрощались, в Крылатском. В Москву въехали вместе. Возле церкви Бориса и Глеба на Арбате ждал святитель Макарий со всем духовенством. Царь поклонился, отчитался, что свой долг выполнил. Служили молебны, славили подвиг государя и его воинов. Федор был рядом с братом и отцом – и празднество осознавал, как общее. Ведь и он своими молитвами внес какой-то вклад в победу.

А в следующем году умер дядя царевичей, глухонемой Юрий. Никаких перемен в государстве это не предвещало. Но царь успел заметить и оценить приближенного покойного брата, Дмитрия Годунова. Взял его к собственному двору, что было заметным повышением. Вскоре преставился и митрополит Макарий, и царевичи с отцом участвовали в заседаниях Освященного собора, избиравшего и поставившего нового предстоятеля Церкви, Афанасия. Но вот взятие Полоцка ожидаемого перелома в войне не принесло. На переговорах литовские дипломаты, как обычно, виляли и тянули время. А помогать Сигизмунду деятельно взялся папа Павел IV, подключил банкиров. Присоединились еще целый ряд западных государств. Выделяли деньги, а основой европейских армий в те времена были наемники, и их вербовали целыми отрядами в Литву, в Ливонию.

Но в запасе у Сигизмунда было и тайное оружие. В 1563 г. на польском сейме он уверенно заявил, что «много бояр московских, много благородных воевод» ожидает только благоприятной возможности перейти на его сторону [5, с. 147]. Покатились измены, заговоры. Их то и дело раскрывали. Но знатных преступников могла судить только Боярская дума – а она их выгораживала, пользовалась законной возможностью брать на поруки. И новый митрополит Афанасий оказался не чета Макарию. Опорой царя он не стал, его втянули в свой круг аристократы. Первосвятитель проникся их идеями «правового государства», мощно поддерживал заступничество за изменников из гуманных, христианских соображений.

Хотя безнаказанность приводила ко все более тяжким последствиям. Армия Петра Шуйского, выступившая на Минск, по шпионской информации Курбского под Улой попала в засаду и была разгромлена [2, с. 84–85]. Потом сбежал и сам Курбский, раскрыл систему русской пограничной обороны, развернул за границей клеветническую кампанию информационной войны против Ивана Грозного. Осенью 1564 г. загрохотало по всей границе. Пользуясь данными, полученными от Курбского, несколько литовских группировок нанесли удары на Полоцк, Чернигов, Великие Луки, в Прибалтике. Крымский хан напал на Рязанщину.

Иван Васильевич предвидел это наступление. На всех участках его отразили. В Полоцке плечом к плечу с русскими встали и белорусы – за полтора года они сумели оценить, насколько царская власть лучше панской. Преследуя разбитых врагов, наши воины еще и захватили несколько крепостей. Но в такой напряженной обстановке государю вдруг стало известно, что в самой Москве вызрел широкий заговор. Оппозиционные бояре готовятся уничтожить его и всю его семью [9, 10, 11]…

Государь упредил их. Неожиданно засобирался как бы на «богомолье». Но уезжал весь царский двор. В обозы грузили казну, святыни. Маршрут не разглашался. Куда Господь укажет. С собой Иван Васильевич велел ехать некоторым боярам и дьякам «ближним дворянами з женами и з детьми». Кому именно – отбирал персонально. Годуновы «з женами и з детьми» в этот перечень попали. В них царь был уверен. 3 декабря длинный санный поезд покинул столицу. С отцом ехали и оба царевича.

На две недели остановились в Коломенском, пережидали оттепель. Окольной дорогой, не заезжая в Москву, направились в Троице-Сергиев монастырь, молились там. Но одновременно с богомольем Иван Васильевич разослал призыв к «дворяном и детем боярским выбором изо всех городов», призвал их к себе «с людми и конми и со всем служебным нарядом» [8, с. 391]. Он поднял дворянскую конницу, и отряды стекались к нему по дороге. Когда царь добрался до своей загородной резиденции, Александровской слободы, у него уже была целая армия. И тогда-то он счел возможным поговорить с зарвавшимися крамольниками именно как царь.

3 января 1565 г. его гонцы привезли в Москву грамоту, обличающую бояр в измене, хищничествах, беззакониях, а архиереев – в пособничестве им. Но одновременно привезли и зачитывали воззвание к простым горожанам. И народ взорвался негодованием, единодушно поднялся за своего царя. Обещал, что готов своими силами «потребить» лиходеев и изменников, пусть только государь укажет – кого? [5, с. 179] Оппозиция, заседавшая в кремлевских палатах, очутилась в осаде. Ей осталось только капитулировать. Знать поспешила на поклон к царю, иначе ее попросту растерзали бы – масса москвичей хлынула следом. 5 января 1565 г. государь принял явившихся бояр в столовой избе. Рядом с ним на возвышении сидели оба сына. Показывали, что с отцом они представляют династию, единое целое. Делегаты падали ниц, просили милости и прощения перед ними вместе.

Что ж, Иван Васильевич помиловал, общую опалу со всех снял. Но продиктовал ряд условий. Царь получал право наказывать виновных аристократов без суда Боярской думы. Духовенство в его дела не должно было вмешиваться. А для искоренения расплодившегося зла вводилось чрезвычайное положение, получившее в истории название «опричнина». 7-летний Федор в ее установлении тоже участвовал, хоть и символически.

Глава 3. Уроки Александровской слободы

Либералы внедрили очень искаженные и преувеличенные представления об опричнине как царстве повального террора. Хотя при ее введении было казнено лишь 5 человек – предводителей того самого заговора, ставшего причиной перемен. Их соучастники были прощены или отделались мягкими наказаниями, взятием на поруки (даже эту возможность царь не отменял, но сам решал, для кого ее допустить, а для кого нет). Иван Васильевич ставил целью не истреблять знать, а заставить ее верно служить Престолу и Отечеству. Упор делался на профилактические меры.

На сейме в Люблине Польша объединяется с Литвой. Художник Ян Матейко.

Само слово «опричнина» только позже распространилось на чрезвычайный режим. На Руси так называли часть вотчины или поместья, которая после смерти мужа оставалась вдове на прокормление – «опричь» (кроме) того, что отходило сыновьям. Царь решил сформировать свой личный удел, которому и дал имя «опричнины». В этот удел он отписал ряд уездов и городов России, весь Север, часть Москвы. Остальное считалось «земщиной». Оппозиция в борьбе с царем опиралась на обширные вотчины, наследственные владения. Там люди привыкли считать боярина «своим» властителем, местные дворяне переплелись с ним, тоже воспринимали как «своего». В противовес государь создал собственную «вотчину», а княжеские и боярские гнезда стал разрушать.

Потомков удельных князей и связанных с ними дворян начал переселять в другие места. Их не грабили, компенсировали их владения, но давали уже не вотчины, а поместья. Не в потомственную, а в условную собственность, в качестве платы за службу. При этом подрывалась материальная база их кланов, рвались их связи со «своими» городами, селами. В результате вотчинники превращались в служилое дворянство. Делалось это не сразу, а поэтапно. Сперва в одних уездах, потом в других, чтобы переселения можно было провести организованно, и они были менее болезненными. И подверглись им 12 тыс. семей. Около 20 % российских дворян [12, с. 36], так или иначе связанных с оппозицией.

А в опричнине царь учредил собственные органы управления – опричный двор, думу, опричное войско из тысячи дворян. Но это отнюдь не означало разделения России. Опричнина была именно уделом, неотъемлемой частью страны. Только управлял ею лично царь. А для решения общегосударственных дел сохранялись старые приказы, Боярская дума, и в ней, среди прочих сановников, тоже заседали доверенные лица царя – Захарьины, Морозов.

В опричнину – и в войско, и в чиновники, и в слуги людей отбирали после проверок, не замеченных ни в чем предосудительном, не имеющих связей с участниками прошлых измен, после стольких заговоров предосторожность была не лишней. Центром опричнины стала Александровская слобода. Но и говорить о переносе столицы было бы неверно. Правительственные учреждения остались в Москве, а Слобода стала «удельной» резиденцией царя. Кстати, в этом не было ничего экстраординарного. В ту эпоху многие монархи жили в своих загородных замках. А в Александровской слободе старые деревянные стены выложили кирпичом, возвели Распятскую церковь-колокольню на месте прежнего деревянного храма.

Сам термин «опричников» допускал разное понимание. В широком смысле это были все люди, вошедшие в опричнину. А в узком – чиновники опричного двора и «лучшая тысяча» дворян и детей боярских. Их функции не ограничивались охраной царя. Это была первая в России спецслужба, инструмент для очищения страны от измены, ересей, борьбы с коррупцией, злоупотреблениями вельмож и чиновников. Немец Штаден, служивший в опричнине, писал о царе: «Он хотел искоренить неправду правителей и приказных страны. Он хотел устроить так, чтобы новые правители, которых он посадит, судили бы по Судебникам без подарков, дач и приносов» [5, с. 250].

Для опричников была введена черная форма, похожая на монашеское одеяние, знаками отличия являлись метла и изображение собачьей головы – быть верными, как псы, охранять страну и выметать ее от нечисти. Любой человек, желающий сообщить об изменах и неправдах, мог объявить опричнику, что у него государево «слово и дело». Его доставляли в канцелярию, записывали показания, начиналось расследование. Опричники приносили особую присягу, не были подсудны никому, кроме царя, получали вдвое большие денежные и земельные оклады, чем обычные дети боярские, их владения освобождались от ряда налогов и повинностей.

Годуновы в опричнину вошли – и Дмитрий в царской свите, и Григорий, «дядька» Федора. Их род никогда не был замешан в крамолах, всегда служил верой и правдой, для Годуновых это было главным их средством занять и удерживать достойное место среди «второстепенной» знати. А в опричнине-то получались уже не второстепенными! Теперь и царевичи жили в Александровской слободе, и Годуновы с родней. И если Федор еще в Москве не познакомился с племянниками Дмитрия Годунова, Борисом, Василием, своей будущей женой Ириной, то уж здесь наверняка постоянно встречался – в ограниченном пространстве Александровской крепости все были на виду. А Борис Годунов впоследствии упоминал, что Ирина росла при царском дворе с 7 лет.

Но Иван Грозный не хотел, чтобы его выдвиженцы-опричники, получившие значительные привилегии и права, возгордились и занеслись. Сам он воспринимал собственную власть в первую очередь как служение Господу и православному государству. Желал, чтобы его приближенные тоже осознавали себя лишь смиренными слугами. Царь лично взялся воспитывать тех, кого он считал перспективными. Отобрал 300 молодых опричников в своеобразную духовную школу, установил в ней порядки военно-религиозного братства.

Государь считался игуменом, Вяземский келарем, Григорий Лукьянов-Бельский (Малюта Скуратов) – пономарем. Распорядок был монастырским. В полночь все вставали к полунощнице, молились. Короткий отдых – и в 4 утра шли к заутрене. В 8 – Литургия. Церковные службы занимали около 9 часов в день. Опоздание или неявка на них наказывались восьмидневной епитимьей. Царь показывал пример благочестия, сам звонил в колокол, пел на клиросе. Во время общей трапезы читал Священное Писание, а потом обедал один.

Байки о притворстве, о буйных пиршествах опричников относятся к многочисленным голословным домыслам очернителей Ивана Грозного. На праздниках и торжественных приемах, разумеется, надевались парадные одежды, накрывались столы. Но такие мероприятия обычно проходили в Москве. Там был построен опричный дворец на Арбате, жила царица с частью двора, и царь периодически приезжал в столицу. А в Слободе шла совсем другая жизнь. Насчет пиров, попробуйте себе представить – государь читает Священное Писание, а перед ним 300 молодых людей обжираются, напиваются и бузят? Сами трапезы, как в монастырях, были короткими, только утолить голод. От молитвы до молитвы, а все, что осталось не съеденным, отдавалось нищим. Да никто и не выдержит строгий монастырский распорядок, если сопровождать его пьянками и гульбой! По нему живут именно с верой, в заданном режиме, иначе не получится.

Хотя в целом Иван Васильевич не смог выполнить поставленную задачу – вырастить поколение «новой знати», духовно чистой и целиком, по-монашески, отдающей себя высшему служению. Многие из его подопечных лишь подстраивались к условиям «игры», абы угодить царю. Позже среди них обнаружились изменники, как Басмановы и Вяземский (ведь и оппозиция, и литовская агентура целенаправленно искали подходящие фигуры в ближайшем окружении государя). Обнаружились и такие, кого пришлось казнить за злоупотребления и беззакония.

Но в этом же монастырском распорядке жили и царевичи. Ивана отец уже брал с собой в поездки по стране, проводил с ним смотры полков на южных рубежах. Федор оставался в Александровской слободе со своими уроками и церковными службами. Вобрал в себя их дух, полюбил искусство колокольного звона, подражая отцу. Научился радостно отдаваться течению молитвенных песнопений и сливаться с ними. На него пока мало обращали внимания, а у него формировалась особая натура царевича-молитвенника.

Впрочем, и забавы были ему не чуждыми. Сказки и былины народных бахарей, песни скоморохов, удалые кулачные бои, звериные травли – когда богатырь-ловчий выходил один на один с рогатиной против свирепого медведя. В те времена подобные зрелища на Руси были очень популярными (кстати, как и в европейских странах). Их и опричники ценили, и царь, и Федор смотрел с мальчишеским азартом. Хотя в 1566 г. стало совсем не до забав и развлечений. Засуха, неурожай – искали, как спасать голодающих. А тут еще и эпидемия чумы, дороги перекрыли заставы, карантины.

Добросовестную службу Годуновых Иван Васильевич не оставлял незамеченной. В 1567 г. умер Василий Наумов, царский постельничий и глава Постельного приказа. Государь назначил на его место Дмитрия Годунова. Это была великая честь и ответственность. Постельничий обеспечивал отдых государя как во дворце, так и в поездках. И не только удобства, но и безопасность в ночное время. Ему подчинялись внутренние караулы, сторожа, и сам он должен был ночевать в одном помещении с царем. Даже печать «для скорых и тайных его царских дел» хранилась у постельничего.

В его ведении находились и гардероб государя, многочисленные дворцовые мастерские, обслуживавшие одежду, обувь, головные уборы монарха. И певчие царской капеллы тоже относились к Постельному приказу. Через руки постельничего проходили крупные суммы – только на жалованье слугам и мастерам до тысячи рублей в год. Ясное дело, что подобную должность мог занимать лишь человек, безусловно верный, да еще и расторопный, справляющийся со всеми многочисленными обязанностями. Такого слугу Грозный и нашел в лице Дмитрия Ивановича.

Ну а он постарался пристроить родню. Его племяннику и воспитаннику Борису как раз исполнилось 15, он был зачислен на низшую придворную должность стряпчего. Такие дворяне выполняли отдельные поручения, от слова «стряпать» – делать. Но Борис стал стряпчим «с платьем». Попал в подчинение дяди, должен был подавать одежду государю, следить за ее чистотой, ежедневно был на глазах у царя. Для юного дворянина это был завидный успех.

Федор же достиг 10-летнего возраста, и отец стал его тоже привлекать к делам. В 1567 г. повез с собой в Вологду смотреть на «градское строение» нового каменного кремля. 13-летнему старшему брату задачи выпадали уже куда более серьезные. В том же году он впервые должен был вместе с отцом возглавить большой военный поход. Намечалось наступать вдоль Западной Двины до Балтики. Армия уже собиралась в приграничных городах. Но вскрылся заговор боярина Федорова-Челяднина (участника уже многих измен, благополучно избегавшего наказания). Смутьяны намеревались во время боевых действий захватить царя с наследником и выдать Сигизмунду, возвести на престол Владимира Старицкого – он и сдал соучастников в обмен на прощение. Начинать поход в таких условиях было безумием, и после военного совета государь отменил его.

Выявленные виновные поплатились головами. А воевать без расчетов на «пятую колонну», у Сигизмунда была уже кишка тонка, Литва надрывалась и выдыхалась. Но поддержку ей активизировал Ватикан. Католическая церковь как раз в это время разворачивала планы широкой экспансии, силясь возвратить позиции, утраченные в Реформации. В 1563 г. завершил работу Тридентский собор, заседавший с перерывами 18 лет и принявший программу Контрреформации. Точнее, ее называли Католической реформой. То есть, и латинская церковь не оставалась прежней, тоже реформировалась. Но «сверху», под руководством папы.

На словах подтверждалась неизменность устоев религии, но на деле приоритеты стали переноситься на чисто земные, материальные факторы. Для пропаганды католицизма намечалось широко открывать свои учебные заведения, делать ставку на искусство, привлекая талантливых художников, скульпторов, литераторов. Большое внимание обращалось на искоренение пороков, послуживших толчком к Реформации – невежества священнослужителей, их пьянства, блуда, извращений. Впрочем, епископы и кардиналы не отказались от любовниц, балов, карточной игры, но обуздали их рамками «приличий», не смущая народ.

А вот на аскетизме протестантов, их суровых законах со смертными карами за прелюбодеяния католики ловко сыграли. Был взят курс еще мягче, чем прежде, относиться к подобным грехам, легко отпускать их. И люди потянулись к ним. Именно такая политика послужила одной из главных причин, остановивших распространение Реформации! Но Контрреформация предполагала уже не оборону, а решительное наступление всеми методами: карательными, пропагандистскими, агентурными. Для этого мобилизовывались силы инквизиции, монашеских орденов, и в первую очередь иезуитов.

А война Сигизмунда с русскими приобретала ключевое значение. Литву требовалось всемерно поддержать, но и Россия представляла первостепенную цель. Если обратить ее к унии, то уже никуда не делись бы православные на Украине, в Белоруссии. Открылись бы возможности распространять папское влияние среди православных народов Османской империи. Но чтобы русские приняли унию, надо было их «смирить». Разгромить, загнать в безвыходное положение.

Операции развернулись по нескольким направлениям, в разных странах. Но обращает на себя внимание их синхронность – как звенья единого плана. В Швеции король Эрик выбрал сближение с Россией, согласился заключить союз против Литвы, за что Иван Грозный оставлял ему северную часть Эстонии. Но польские и папские агенты появились около его брата Юхана, женатого на сестре Сигизмунда. Закрутился заговор. Эрик разгромил смутьянов, более 300 человек казнил, брата арестовал. Однако выловил далеко не всех.

Союзный договор с царем был уже подписан – а в самый день ратификации король вдруг свалился в беспамятстве, был отравлен. Его изменившие приближенные выпустили из заключения Юхана и в сентябре 1568 г. открыли ему ворота Стокгольма, возвели на трон. Союз с Россией был квалифицирован как «нехристианский», его поставили в вину Эрику в числе прочих «злодейств». Свергнутого короля объявили сумасшедшим, упрятали в темницу, где он очень быстро умер [12, с. 52]. Наша страна вместо союзника получила еще одного врага.

А султан Сулейман Великолепный никогда не был другом России. Но действовал сугубо исподволь, на прямое столкновение не шел. Понимал, что истощение двух держав во взаимной войне будет на руку только Западу. В 1565 г. очередной раз выделил в помощь крымскому хану турецкие пушки и янычар. Но их разбили под Болховом, и Сулейман вообще отказался от агрессии на север. Начал войну против германского императора. Однако в 1566 г. в походе он умер. Султаном стал его сын Селим, которого протолкнула в наследники мать Хюррем – западные дипломаты прозвали ее Роксоланой. Хитрая и коварная, она ради Селима привлекала любых союзников, клеветой и интригами уничтожала других сыновей повелителя и неугодных вельмож.

Теперь стало ясно, какие же силы помогали Селиму и его матери. Его имя не украсили прозвища Великого, Непобедимого, Завоевателя, как у других османских властителей. Его прозвали Селим Пьяница. Конечно, его спаивали не правоверные мусульмане и не патриоты Турции. Его другом и первым советником стал Джао Микуэца, он же Иосиф Наси, богатый португальский еврей. Селим даровал ему монополию на торговлю вином в Османской империи. Но Иосиф возглавил и личную разведку султана, у него была какая-то отличная сеть осведомителей по всей Европе. Почти наверняка он был связан с иезуитами.

Политику отца Селим круто изменил. Немедленно замирился с германским императором, даже уступил ему часть Венгрии. Поворачивал силы против России. В 1567 г. по просьбе царского тестя Темрюка Идаровича на Северном Кавказе была построена первая русская крепость, Терский городок. Турки подняли шум, будто царь влез чуть ли не в их владения, угрожает Закавказью. Крымский Девлет-Гирей снова стал требовать отдать ему Казань и Астрахань. В этих присоединенных к России ханствах появились султанские и крымские эмиссары, подстрекали к восстаниям восстания, обещая скорую помощь [5, с. 261].

Еще одна грандиозная операция осуществлялась в самих Литве и Польше. До сих пор они были связаны «личной унией» – король общий, а государства и правительства разные. И с русскими сражалась, по сути, одна Литва. Поляки особо помогать ей не спешили. Хотя Ватикан уже давно старался слить оба государства. Но сопротивлялись литовские магнаты, справедливо опасаясь, что поляки подомнут их страну под себя. Сейчас в Риме реанимировали эти проекты. И объединить государства требовалось именно так, чтобы католическая Польша поглотила Литву, где значительная часть населения оставалась православной. А для этого нужно было унифицировать законы о передаче власти. В Польше пост короля был выборным, великого князя Литвы – наследственным, и единство обеспечивалось тем, что польские паны постоянно выбирали на престол литовских властителей. Чтобы подвести литовцев под польские порядки, династию следовало прервать.

Король Сигизмунд II был верным проводником католической линии, но в глобальной игре он и сам стал пешкой. Две его жены были отравлены [13]. Потом его обманом женили на бесплодной Екатерине Австрийской. С ней король все-таки расстался, невзирая на возражения папы. Но от замыслов четвертого брака и произведения законного потомства его отвлек проходимец Юрий Мнишек. Сын второстепенного дворянина, он неведомым образом вынырнул при дворе, стал ближайшим доверенным короля. Взялся поставлять ему самых смазливых девиц, даже похищал монахинь. Еще и подогревал страсть Сигизмунда к женщинам, таскал к нему знахарок и колдуний [14, с. 64–66].

Но католические епископы и инквизиция, почему-то «не замечали» вопиющих безобразий во дворце. Кстати, и сам Мнишек состоял в родстве с луцким епископом Бернардом Мацеевском. Свой карман этот тип тоже не забывал, стал одним из богатейших магнатов в Польше – получил воеводство Сендомирское, староство Львовское и управление королевскими имениями в Самборе. Но у короля нездоровый образ жизни подорвал силы, он стал болеть, а советники настраивали его на объединение двух государств.

Еще в 1664 г. при очередных переговорах в Москве литовские послы зондировали у Ивана Грозного – что Сигизмунд плох, жизнь его может оборваться, а с бездетным королем и династия Ягеллонов. Как бы отнесся царь к возможности дать на престол своего второго сына Федора? Но предложения были сугубо неофициальными, туманными при живом короле. Государь осознавал, что послы выражают мнение не всей Литвы, а лишь определенной группировки вельмож. За «дружеское» примирение с короной для Федора потребовались бы ответные уступки вроде возвращения отвоеванных городов. Да и вообще отдавать семилетнего православного сына, совершенно неопытного, в гнездо католиков и их интриг, царь считал неприемлемым, подобный вариант отклонил.

А послы и впрямь забрасывали удочки лишь от одной партии литовской знати. Поляки и католическое духовенство склоняли Сигизмунда к другому решению, и в январе 1569 г. в Люблине был созван общий сейм двух государств. Король на нем объявил, что отрекается от наследственных прав на литовский престол, и зазвучало предложение объединяться. Его обосновывали как раз тем, что Литва терпит поражения, и без слияния с Польшей русские захватят ее. Тем не менее, литовские князья и магнаты встали на дыбы. Отказались даже обсуждать эту идею и в знак протеста покинули сейм.

Но… поляки и папская партия продолжили заседать без них. При этом хитро охомутали мелкую шляхту Украины (в XVI в. этот термин читался в прямом смысле – «окраина»). Ее-то притесняли свои, литовские аристократы. Здешних дворян поманили, что они станут равноправными с польскими панами, будут ездить в великолепную польскую столицу, Краков, служить при богатом и веселом польском дворе. Они клюнули. Сейм принял и король подписал Люблинскую унию, указ об объединении. Причем все земли Украины переходили от Литвы к Польше.

Ошеломленные литовские паны спохватились, примчались обратно на сейм. Кричали, что они не принимали участия в таком решении. Но перед ними разводили руками, что они сами виноваты, уехав с заседаний. В условиях войны поднимать восстание им было никак не с руки, да и шляхту от них откололи. Им пришлось удовлетвориться всякими мелкими уступками. А против России вместо Литвы встала объединенная держава, Речь Посполитая. И она заключила союз с Турцией. Удары на нашу страну обрушились со всех сторон.

Швеция, перейдя во враждебный лагерь, из Ревеля (Таллина) перекрывала морскую торговлю через Нарву. А Селим Пьяница по договоренности с Сигизмундом двинул армию Касима-паши с крымскими татарами из Азова на Астрахань. Спасли ее казаки. Развернули войну по вражеским тылам, отрезали турок от Азова и баз с припасами, разгромили речные флотилии изменивших астраханцев и провели в осажденный город подкрепления. После этого у самих врагов положение стало критическим. Перед ними была сильная крепость с многочисленным гарнизоном, а они остались без снабжения, голодные воины забунтовали. Повернули назад, но казачьи отряды создали впечатление, будто подошло большое царское войско. В панике турки ринулись выбираться по берегу Каспия, по безводным степям и предгорьям Кавказа, под ударами горцев и казаков. Из похода вернулись жалкие остатки армии.

Но планы операций против нашей страны, кроме Польши, Швеции и Турции включали еще одно звено. Заговор. Под прикрытием изменников в руководстве опричнины он разросся, объединял ряд бояр, церковников, новгородскую знать. Связи с Сигизмундом поддерживал кандидат в цари, Владимир Старицкий [2, с. 114]. С королем заключили письменный договор, обещая ему за помощь отдать Новгород и Псков. 6 сентября 1569 г. в разгар боевых действий с турками в Александровской Слободе умерла царица Мария Темрюковна «в муках, в терзаниях».

Убийство было официально подтверждено постановлением Освященного Собора в 1572 г., где указано, что она «вражиим злокозньством отравлена бысть» [15]. Вполне вероятно, что пострадал и наследник Иван. Он тяжело заболел и в 1570 г. послал в Кирилло-Белозерский монастырь сказочный по тем временам вклад, тысячу рублей, указав, «ино похочет постричься, царевича князя Ивана постригли за тот вклад, а если, по грехам, царевича не станет, то поминати» [16].

О Федоре ничего не известно, и по какой причине смерть обошла царя, мы не знаем. Господь уберег. А расследование сразу выявило исполнителя, царского повара. Он назвал заказчика, Владимира Старицкого [17]. Ну а Старицкий, когда ему предъявили улики, стал скопом сдавать сообщников. Точно так же, как он это сделал в 1567 г., надеясь заслужить прощение. Но прощали его уже много раз, и мягкость оборачивалась бедами не только для царя, а для всей России. Поэтому Владимиру предложили скушать то же самое вещество, которое нашли у повара, предназначенное для царской семьи – мышьяк. От арестованных изменников потянулись нити к другим. Вскрылось гнездо крамолы в Новгороде, разоблачили тайных злоумышленников в правительственных органах, в опричнине.

Это были самые масштабные репрессии в правление Ивана Грозного. В Новгороде казнили около 1500 изменников [5, с. 243], в Москве приговорили к смерти 300, но 184 из них, почти две трети, царь все же помиловал, казнил лишь главных виновников [14, с. 65–66]. Кстати, по западным меркам той эпохи количество жертв было достаточно скромным. В Англии, Франции, Германии, Италии, Испании в случаях мятежей нередко уничтожали всех причастных. Но грандиозный заговор, давно разъедавший страну, был наконец-то выкорчеван. И надежды Сигизмунда рухнули – как на турок, так и на изменников. В 1570 г. он предложил перемирие на 3 года. В России положение тоже было трудным, возобновилась эпидемия чумы, и царь согласился.

Федору было уже 13. В отцовской операции в Новгороде он не участвовал, но казни в Москве наверняка видел. Понравиться такое зрелище ему никак не могло – как и другим русским людям (в отличие от европейцев, вот там казни были очень популярными, любоваться ими приходили целыми семьями, зрители заранее занимали, а то и покупали лучшие места). Но царевич знал и причины. Рядом с ним погибла его молодая и жизнерадостная мачеха. Он сам чудом избежал подобной участи. Из разговоров старших он слышал, к чему вело бы торжество изменников для всей России: западные области доставались полякам, Казань и Астрахань – туркам с крымцами, на нашу страну снова обрушились бы татарские набеги с разных сторон. Федор делал свои выводы. Да, жестокость – зло. Но иногда без нее нельзя. Иначе преступления повторятся. Будут новые беды и невинные жертвы. А с кого Бог спросит? С того, кто попустил, не пресек вовремя…

Глава 4. Враги со всех сторон

Перемирие с Польшей Иван Грозный решил использовать, чтобы разобраться со Швецией. Из удобной базы в Ревеле она перекрывала нарвскую торговлю, которая велась уже широко, приносила солидные прибыли. Но со шведами воевал датский король Фредерик, и царь заключил с ним союз. Создал и свою каперскую эскадру капитана Роде с иностранными моряками и русскими поморами, стрельцами.

Битва при Молодях. Художник В. Нестеренко.

В Эстонии датчане захватили Моонзундские острова, там правил брат короля Магнус. Иван Грозный завоевывать всю Прибалтику не собирался, его целью было лишь обеспечить морскую торговлю. Магнуса он предложил сделать «королем Ливонии», даже породниться, сватал за него дочь казненного двоюродного брата Владимира Старицкого. Тот с радостью согласился. В королевство Магнуса должны были войти земли, которые вместе отвоюют у шведов и поляков, а за это принц признал царя «верховным владыкой и отцом», должен был выставлять по его приказам войско, платить небольшую дань и свободно пропускать через свою территорию русских купцов с товарами.

Отряды Магнуса с армией боярина Яковлева осадили Ревель. С моря должен был помочь датский флот. Хотя союзники оказались слишком ненадежными. В Копенгагене тоже поработали агенты поляков и иезуитов, и парламент-риксдаг поднял дружный протест против военных расходов и убытков. В разгар боев под Ревелем Фредерик заключил со Швецией мир, а царя даже не известил. Эскадра Роде, захватив и потопив на море 22 вражеских судна, причалила в Копенгагене, и ее неожиданно арестовали.

А Мангус и Яковлев под Ревелем командовали отвратительно, штурм даже не готовили в надежде взять город осадой. Но датский флот так и не появился, шведы провозили туда припасы, подкрепления. Наши же воины зимовали в шатрах и окопах, не хватало еды, фуража, болели, умирали. Потом в войска проникла и чума, стала косить их. От армии весной 1571 г. вернулась лишь небольшая часть.

А хан Девлет-Гирей в походе на Астрахань, в отличие от турок, благополучно увел орду и сохранил силы. Погромил царских подданных на Кавказе, Кабарду и адыгов. Но Сигизмунд, хоть и сам заключил перемирие, подстрекал его на русских. Упрекал, что ему платят «поминки», а он за три года не причинил царю «никакой шкоты», «в земле московской замку ни одного не взял» [18]. Сообщил, что «на Москве и во всех городах» был мор, а государевы войска отправлены в Прибалтику.

Хан поднял всю конницу, позвал тучи ногайцев. Сперва он намеревался всего лишь захватить и разграбить Козельск. Однако к нему явились две группы изменников, не выловленных соучастников ликвидированного заговора во главе с дворянами Сумароковым и Тишенковым. Рассказали об эпидемиях, арестах, подтвердили, что на южном рубеже войск мало, и звали прямо на Москву, обещали показать удобные дороги и броды на Оке [5, с. 263–264]. Девлет-Гирей решился…

Царь вовремя получил сигналы тревоги. Развернул полки на Оке под Серпуховом и Коломной, где были самые удобные переправы. Командовать, как следовало по традиции, назначил самых знатных бояр, Ивана Бельского и Ивана Мстиславского. Прибыл и сам с опричниками. Выслали разведку, но она, пошарив в ближайших окрестностях, никого не нашла. Доложила – татар нет. Что ж, такое бывало нередко: хан узнал, что его встречают, и повернул назад.

У царя хватало и других дел. 16 мая 1571 г. он оставил в войске часть опричной дружины под началом князя Волынского, а сам уехал в Александровскую Слободу, что потом клеветники изобразили как «бегство». Но разведка не обнаружила хана из-за того, что изменники повели его гораздо западнее. Орда переправилась через Оку в верховьях и появилась внезапно, с неожиданного направления. Опричники Волынского кинулись наперерез, но их было всего около тысячи. Лавина крымцев смела их, оставила русскую армию в тылу, и двинулись на Москву. А там войск не было!

Известия об этом обрушились на царя, как снег на голову. Он погнал в Москву свой личный конвой, поручил князю Вороному-Волынскому вооружать кого можно. А сам выехал в Ростов и Ярославль, собирать местных дворян, отзывать полки с запада. Точно так же в подобных случаях поступали Дмитрий Донской или отец Ивана Васильевича. Татарам придется осаждать столицу, а угроза, что подойдет государь с войсками, заставит их отступить.

Бельский тоже снял армию с Оки, погнал к Москве. Успели, хана опередили на день. Но Бельский, самое знатное лицо России, был совсем не лучшим полководцем. Вместо того, чтобы дать сражение в поле, он ввел полки в город. А столица далеко разрослась за пределы крепостей Кремля и Китай-города. Внешние укрепления были слабенькими – канавы, земляные насыпи, палисады. Большой полк занял оборону на Варламовской улице, полк Правой руки – на Якиманке. Лишь Воротынский расположил полк Левой руки на открытом месте, Таганском лугу, и Передовой полк встал на пустыре за Неглинкой.

24 мая подошел Девлет-Гирей. С ходу бросил татар на приступ. Бельский встретил их контратакой, «за Москву реку забил за болото». Но крымцы подожгли Москву. Стояла сушь, жара. Ветер быстро понес пламя. А в город набились жители со всех окрестностей. Неразбериха и паника парализовали возможности бороться с огнем. Толпы хлынули в Кремль, давя друг друга. От жара рванули пороховые погреба, разнесло две башни, обрушились участки стен. Люди сгорали, набивались в каменные церкви и задыхались от дыма, лезли в реку и тонули. Задохнулся сам Бельский, спрятавшись в погребе.

Но погибли и многие татары, полезшие грабить. А Девлет-Гирей и не рассчитывал на такой успех. Его орда шла грабить налегке, и он действительно боялся, что подойдет царь со свежими силами. Нахватал побольше «ясыря» (пленных) и повел воинство назад. Преследовать его и отбивать пленников кинулся один лишь Воротынский со своим полком. А в Москве после бедствия более-менее уцелел лишь Кремль, остальной город превратился в пепелище, заваленное трупами. Приехавшему Ивану Грозному пришлось мобилизовать крестьян для расчистки города и погребения.

Хан хвалился перед Сигизмундом, что угнал 60 тыс. русских, и 60 тыс. погибло. А к царю он прислал гонца с издевками – я «искал тебя в Москве», а ты не захотел встретиться, сбежал. Но после чумы, голода, татарского нашествия и сожжения столицы положение России стало катастрофическим. Иван Грозный смирил себя, изобразил, будто не заметил насмешек и оскорблений. Снарядил посольства в Крым и Константинополь. Соглашался на серьезнейшие уступки: уйти с Кавказа, приказал срыть Терский городок, раздражавший турок – все равно местные князья покорились крымцам, удерживать крепость было трудно. Соглашался платить «поминки» хану, даже отдать Астрахань. Впрочем, надеялся схитрить. Писал своему представителю в Крыму Нагому – при переговорах надо постараться выторговать, чтобы астраханского хана утверждали совместно крымцы и Москва.

Но в Турции царских послов встретили грубо и заносчиво. После таких успехов Селим Пьяница соглашался на мир лишь в том случае, если Иван Васильевич отдаст ему Казань и Астрахань, а сам станет «подручным нашего высокого порога», перейдет «под начало да в береженье к султану». В Крыму были настроены еще более решительно. Зачем какие-то уступки, если можно взять все? Прошлый поход показал, как легко громить Русь. Остается добить ее! Девлет-Гирей повелел воинам «не расседлывать коней». Заверил султана: с турецкой помощью он возьмет Москву, приведет Ивана Грозного и его сыновей пленными. Царевичи Мехмет-Гирей и Адиль-Гирей уже получили назначения казанским и астраханским ханами, между беями и мурзами распределялись наместничества в русских городах.

Поход спонсировали крымские купцы, работорговцы, и за это получали от хана ярлыки на беспошлинную торговлю на Руси. Султан тоже увлекся, видел себя великим завоевателем. Стало известно, что он просит у Сигизмунда «одолжить» Киев – как промежуточную базу для наступления на Россию. Молдавский господарь получил приказ султана строить мосты на Дунае и запасать продовольствие для большой армии. Речь шла уже не о взятых или потерянных городах. О самом существовании России…

Историки нередко насмехаются над тем, что царь в такой момент вдруг занялся собственной женитьбой. Хотя психология людей XVI в. очень отличалась от нынешней. Семья в ту пору была не прихотью и понятием отнюдь не личным. Это был долг каждого человека, продолжение рода. А царского рода – особенно. Вспомним, что неженатые священники отрешались от служения, должны были принимать постриг. А царь был в первую очередь священной особой. У него было два сына. Но в войнах, заговорах, эпидемиях, жизни обрывались слишком легко. Чем больше наследников, тем прочнее будет династия. Вот и спешил Иван Васильевич укрепить ее (а значит и все царство) именно сейчас, перед лицом нарастающей угрозы.

И не только он. Государев постельничий Дмитрий Годунов женил своего племянника Бориса. Невесту, как и полагалось, выбирал опекун – и такую, чтобы упрочить собственные позиции при дворе. Ею стала Мария, дочка Григория Скуратова-Бельского по прозвищу Малюта. После раскрытия заговора, заточения изменников Вяземского и Басмановых он как раз возвысился на ведущую роль в опричнине. Царь ценил его и за то, что он стал именно таким идеалом опричника, как виделось Ивану Васильевичу. А родство с ним сразу подняло вес Годуновых.

А государь женил наследника Ивана и для себя искал новую супругу. Для этого по обычаю собирали на смотрины лучших девушек на выданье из боярских и дворянских семей. Для Ивана, тоже по обычаям, отец сам выбрал невесту – Евдокию Сабурову. Опять же, родственницу Годуновых. Для себя – Марфу Собакину. Но как только назначили бракосочетание, здоровье девушки стало резко ухудшаться. Жених мало знал ее, но Марфа ему нравилась, царь ее искренне жалел. Понадеялся, что она поправится, что скажется благотворным образом таинство венчания.

Оно состоялось 28 октября. По этикету порядок церемонии был расписан досконально. 14-летнему Федору определили самую почетную роль, «посаженного отца» у собственного отца, за свадебным столом он занимал «большое место». Иван был «тысяцким». И стало ясно, насколько преуспел по службе Борис Годунов. Он удостоился чести мыться с женихом в бане, это значило, что вошел в ближайший круг придворных. А на свадьбе он выступал «дружкой» невесты, сопровождая ее. 4 ноября обвенчали царевича Ивана, и снова Федор занимал «большое место» посаженного отца. Но торжества сменились горем. Надежды выходить новую царскую супругу не сбылись. 13 ноября Марфа умерла. И опять налицо были признаки отравления. Это было официально признано решением Освященного Собора в 1572 г. – «Ей отраву злую учиниша» [2, с. 165]. Хотя виновных на этот раз не нашли. Чьих-либо наказаний не последовало.

Впрочем, для долгого траура и времени-то не было. Видимо, и для тщательного расследования. Татар и турок ожидали летом, а зимой Иван Грозный попытался развязать руки на западе. Мощным ударом принудить к миру Швецию, а потом перебросить все силы на юг. Поход царь возглавил сам вместе с сыном Иваном. Выехал в Новгород. Боярская и опричная думы поредели. Кто погиб в боях, от чумы, при пожаре Москвы, кто попался на измене, и государь объединил обе думы в одну, «походную». Однако при сборе войск открылось, насколько же и они поредели.

Погибли основные силы сразу двух армий – под Ревелем и в Москве. А ведь дворяне и дети боярские с малых лет обучались сидеть на коне, владеть оружием. Заменить таких профессионалов было некем. У других пострадали хозяйства, крестьяне умерли от эпидемии или были угнаны татарами. Они не могли привести положенное число ратников. Той непобедимой армии, которая брала Казань, Дерпт, Полоцк, больше не существовало! По призыву царя стекались жидкие отряды, на худых лошадях. Самым боеспособным оказался корпус касимовских татар служилого хана Саин-Булата.

И тогда Иван Васильевич начал… отчаянно блефовать. В Новгород, где будто бы кипели воинские приготовления, вызвал шведских послов. Насел на них громами и молниями, предъявил вообще немыслимые условия. Отдать не только Эстонию, но и серебряные рудники в Финляндии, признать русского царя «властителем Швеции», а король Юхан должен стать его вассалом. И подействовало! Послы перепугались, а государь как бы снизошел к их просьбам заключить перемирие на полгода, смягчил условия. Если же их не примут, угрожал вторжением [12, с. 79].

Да какое уж там вторжение! В феврале 1572 г. из Москвы в Новгород эвакуировали казну, архивы, ценности. Весной царь вернулся в столицу. Преставился митрополит Кирилл, и был созван Освященный собор для выборов преемника. В заседаниях участвовал и Федор, собор поставил митрополитом епископа Полоцкого и Великолукского Антония. Но Иван Васильевич вынес на собор и свою семейную проблему. Перед лицом решающих событий он желал быть все-таки женатым. Выбрал невестой Анну Колтовскую (по-видимому, она участвовала в тех же смотринах, что и умершая Марфа Собакина). Церковь дозволяла только три брака. Но в виде исключения все же могла разрешить и новый – четырежды были женаты византийский император Лев VI, современник Грозного Филипп II Испанский.

Собор создал комиссию, пришедшую к заключению, что три супруги государя были убиты, и третий брак фактически не совершился. 29 апреля дозволение было дано, но за нарушение церковных правил на царя была наложена трехлетняя епитимья. Хотя она снималась, если государь выступал в поход на врагов Веры Христовой. Никаких документов о венчании, обычной в таких случаях росписи свадебных чинов не найдено. Очевидно, бракосочетание было очень скромным, в узком кругу.

А в это время собирались войска. Но их было слишком мало, их приходилось еще и распылять. Ведь разгромом Руси обязательно воспользовались бы поляки, шведы, восстали бы Казань и Астрахань. Командовать армией Иван Грозный назначил лучших полководцев, Воротынского и Меньшого-Шереметева. Но ратников для них скребли буквально «с миру по нитке» – по сотне, по несколько десятков человек из разных городов [19]. В мае государь на Оке провел смотр полкам. Разрядные записи сохранили точную их численность: «И всего во всех полках со всеми воеводами всяких людей 20.034, опричь Мишки с казаки» [20]. Опричь Мишки с казаки – потому что атаман Михаил Черкашин привел казачий Дон (3–5 тыс.) Оборону самой Москвы Иван Васильевич поручил князьям Токмакову и Долгорукому, но у них воинов практически не было, вооружали жителей.

А царь выехал в Новгород – с сыновьями, молодой женой. Нет, он никогда не был трусом, бывал и в боях, и в эпицентре пожаров. Но требовалось даже в самом крайнем случае, сохранить управление государством – а значит и само государство. Собственной смерти государь не боялся, относился к ней по-православному. Но погибнуть он мог только на последнем рубеже обороны, исчерпав все возможности борьбы. Пока царь был жив – и Россия жила.

А кроме того, Иван Васильевич брал на себя другую важнейшую задачу. Нейтрализовать западных врагов России, чтобы не ударили в спину. Он снова блефовал, будто у него имеются другие полки, сильные и многочисленные. Будто готовится исполнить свою угрозу, напасть на шведов [21, с. 93]. И шведы, и поляки поверили! Считали, будто главные русские силы у царя на западе, готовятся к наступлению.

Но известно и об истинных настроениях Ивана Васильевича. Этим летом в Новгороде он составил духовную грамоту (завещание). Писал: «Ждал, кто бы поскорбел со мною, и не было, утешающих не обрел…» Духовная грамота очень необычна. Здесь и исповедь царя перед Господом, и завещание сыновьям. Старшего он благословлял «царством Русским, шапкою Мономаховой и всем чином царским». Младшему оставлял большой и богатый удел: Суздаль, Ярославль, Кострому, Волок-Ламский и еще 10 городов. Отсюда видно, что отец любил и ценил Федора (уделом брата самого Ивана Грозного, Юрия, был единственный Углич).

Но завещание было и духовным, политическим. Царь требовал от сыновей беречь Веру, Отечество, крепить Самодержавие. Причем из наставлений четко видно, что он вовсе не считал младшего царевича каким-то ущербным, недееспособным, как внедрилось в последующих мифах. Требовал от обоих: «Живите в любви и к военному делу сколько можно навыкайте». Особо обращал внимание, чтобы они не позволяли стравливать себя. Чтобы окружение Федора не подбило его бороться за престол, а окружение Ивана – утеснять брата. Наставлял не прельщаться, младшему – не выходить из воли старшего, слушаться его, как отца. Даже если Иван чем-то обидит, «рати не поднимай». Смиренно бей челом, чтобы разобрался и простил. Иван Грозный допускал даже возможность, что сыновьям не придется царствовать, и они станут изгнанниками. Но и в этом случае заклинал их быть заодно, не допускать себя ссорить [21].

А вероятность лишиться царствования была совсем не пустыми страхами. Сели на коней вся крымская орда, ногайцы, отряды кавказских горцев, присоединились ополчения турецких городов Азова, Очакова, Кафы, Темрюка, Тамани. Султан прислал 7 тыс. янычар, артиллерию, а великий визирь Мехмед Соколович – многочисленных вассалов собственного двора. И поход был не похожим на прежние набеги татар. Раньше они приходили как грабители, не обременяя себя лишним имуществом. Теперь шли завоеватели. С огромными обозами, прислугой. Численность армии достигала 120 тыс. [12, с. 83], а со слугами и обозными до 200 тыс. А на пути у них стояло лишь маленькое войско Воротынского. Надежды отстоять Москву были разве что с Божьей помощью. Чудом.

Массы врагов покрыли всю степь. Крестьяне прятались по лесам, укрывались в крепостях. Но неприятели на них не отвлекались. Их целью была Москва. 27 июля они вышли к Оке у Серпухова, где заняли позицию царские полки. Но Девлет-Гирей заблаговременно разведал переправы и обманул. Изображал, что будет прорываться, а главные силы ночью бросил восточнее, через Сенькин брод. Орда сбила и отбросила русские заслоны. Обошла государеву рать и по Серпуховской дороге покатилось к Москве.

Казалось, прошлогодняя история повторяется. Но Воротынский и его помощники не стали наперегонки с противником мчаться к столице. Они решили оттянуть врага назад, на себя. Опричный воевода Дмитрий Хворостинин с 4 тыс. конницы ринулся в погоню. Настиг и погромил арьергард крымских царевичей, обозы. Хан уже переправился через р. Пахру возле Подольска. Ему доложили о нападении на тылы, и он остановился, дал сыновьям еще 12 тыс. всадников, изрубить дерзких русских. Но врагу подготовили ловушку. От Оки следом за татарами двигался Воротынский с основными силами. Они встали «на Молодех у Воскресенья» – возле церкви Воскресения Христова в селе Молоди. Место было удобное, на холме, прикрытом речкой Рожайкой. Здесь поставили гуляй-город, передвижное укрепление из щитов на телегах, замаскировали его.

А Хворостинин с отрядом помчался от крымцев назад. Удирая по дороге, подвел разогнавшихся татар прямо под батареи и ружья гуляй-города. На броде через Рожайку их покосили огнем. И Девлет Гирей сделал именно то, ради чего предпринимались все усилия. Не дойдя до Москвы 40 верст, повернул обратно. Решил раздавить досаждающую ему русскую рать, а уж потом, без помех, идти на столицу. 30 июля противник обрушился всей массой. В сражении погибли до единого все 3 тыс. московских стрельцов. Русскую конницу оттеснили в гуляй-город. Но сам он устоял, отбил атаки.

Враг понес такой урон, что двое суток приводил себя в порядок. Но и положение наших воинов было тяжелым. Они оказались заперты в укреплении почти без еды и фуража, отрезаны от воды. Люди и кони слабели, мучились. Воины копали колодцы «всяк о своей голове» [20, с. 21–22]. А воевода Москвы Токмаков задумал хитрость. Направил к Воротынскому гонца с ложной грамотой, чтобы «сидели бесстрашно», поскольку царь послал к ним большую новгородскую рать [22].

Мы не знаем, хотел ли он подбодрить своих, или рассчитывал, что грамота попадет к татарам, напугать их. Они перехватили гонца, пытали и казнили. Но дезинформация подтолкнула Девлет Гирея не к отступлению, а наоборот. Он счел, что медлить нельзя, надо уничтожить гуляй-город. Да и огромное войско не могло долго стоять на месте – оно опустошило все окрестности, должно было двигаться, добывая себе пропитание.

2 августа возобновился яростный штурм. Татары и турки устилали холм трупами, а хан бросал новые силы. Уже под вечер, воспользовавшись тем, что противник сосредоточился на одной стороне холма и увлекся атаками, был предпринят смелый маневр. Оборонять гуляй-город остался Хворостинин с казаками, пушкарями, иноземной гвардией, безлошадными детьми боярскими, а конницу Воротынский сумел скрытно вывести по оврагам, двинулся в обход.

При очередном штурме неприятеля подпустили вплотную без выстрелов. А потом из всех ружей и пушек последовал страшный залп – по густой массе в упор, «изо всево наряду», «из пушек и изо всех пищалей» [22]. Сразу же за шквалом пуль и ядер, в клубах дыма, защитники с криком бросились в контратаку. Но и для конницы Воротынского этот залп был сигналом, она ударила в тыл. И орда… побежала. Бросала орудия, обозы. Ее гнали и рубили. Несмотря ни на какую усталость, преследовали. На следующий день прижали к берегу Оки и уничтожили 5 тыс., многие утонули. Вышли из крепостей гарнизоны южных городов, прятавшиеся крестьяне, истребляя бегущих.

6 августа к царю примчались гонцы с вестью о грандиозной победе. «В Новгороди звонили и по всем церквам весь день в колоколы, и до полуночи звонили, и молебны пели по церквам и по монастырем всю ночь». Да, чудо произошло! Бесчисленные полчища рассеялись и погибли. Девлет Гирей «со срамом» бежал «не путми, не дорогами, в мале дружине» [23, с. 119]. Чествовали святых мучеников князя Михаила Черниговского и болярина его Феодора (Воротынский был прямым потомком Михаила Черниговского). Царь распорядился перенести их мощи из Чернигова в Москву, сам написал в их честь тропарь и кондак [21, с. 198–204]. Наверное, и другие святые заступники помогли – победа случилась в день преставления Василия Блаженного.

Федор все это время оставался «на втором плане». Но ведь он тоже прошел через мучительное ожидание, когда судьба России зависла на волоске. Молился горячо, всей душой, как умел. И радость пережил вместе со всеми – это ж какое настроение, какой подъем был, когда колокола звонили до полуночи, а молебны пели всю ночь! Наверняка и младший царевич с отцом, братом, мачехой на этих молебнах стояли, заливаясь слезами благодарности к Господу, свалившейся с души тяжести, счастья.

Присутствовал он и при докладах гонцов, их обсуждении. Про маневры воевод, про гуляй-город – как нехитрое укрепление оказалось неодолимым препятствием для массы врагов. Все это откладывалось в юношеской памяти. Как и очередной урок реальности Божьего чуда, заступничества святых угодников – если твое дело правое, если сам ты этого достоин и твердо уповаешь на Бога. Кто и что мы без Него? И кто нас осилит, если Он с нами?

Одним из побочных последствий победы при Молодях стало и упразднение опричнины. Потому что самих опричников осталось очень мало. Лучшие погибли в сражениях с крымцами. Других унесла чума. А для худших идеал смиренного служения Господу и царю оказался чуждым, они скатились к преступлениям. Как раз во время пребывания Ивана Васильевича в Новгороде открылось, что некоторые опричники, получившие поместья в здешних краях, притесняли земских, изготовляли фальшивые указы о конфискациях чужих имений. За такое государь их «метал в Волхову реку, с камением топил» [23, с. 120].

Но и задачи, стоявшие перед опричниной, были выполнены. Широкий заговор, угрожавший самому существованию России, ликвидировали. Основная база оппозиции, вотчинные боярские гнезда и сформировавшиеся вокруг них дворянские анклавы, была разрушена. Как уже отмечалось, государь еще раньше, в декабре 1571 г., объединил Боярскую и опричную Думы. Это оправдало себя и утвердилось на постоянной основе. Такая Дума, куда вошли опричные выдвиженцы государя, потеряла оппозиционный характер, стала конструктивным органом. А необходимости в опричном войске больше не было, царь не стал восстанавливать его.

Указа об отмене опричнины он не издавал, таких документов не существует. Но фактически чрезвычайный режим был снят. Хотя кое-что сохранилось. Именно опричнина установила настоящее Самодержавие. И его никто не упразднял. Право царя осуществлять свою власть, отвечая только перед Господом, утвердилось незыблемо. Этот урок Федор тоже усвоил, Самодержавие он будет удерживать твердо и не отступит от него никогда.