Kitabı oxu: «Гром над пионерским лагерем»

© Шарапов В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Пролог

Холод. Полночь. Ад.

Небо черное, опрокинутое, и место ему внизу, в преисподней. Новолуние, потому темно, и звезды редкие, жалкие, похожие на дыры в брезенте, отражаются в чернильной ледяной воде моря. Снег, жесткий, как наждак, хрустит под ногами, как брошенные, раздробленные кости.

Тихо. Только внезапно взревел, будто спросонья, буксир в порту. Звенит воздух от мороза, стужа впивается в голые пальцы, забирает последнее тепло из легких. Каждый вдох – точно глоток битого стекла. Трясет замерзшими полами вертухай на вышке.

Тьма густая, как мазут, сквозь нее живым огнем то и дело вспыхивает окно котельной, в тот момент, когда истопник открывает дверцу ревущей топки.

И вдруг – взрыв. Жахнуло так, что стекла в корпусе брызнули картечью. Котельная разорвалась изнутри, медленно падали стены, рвалось наружу ликующее пламя. Труба корчилась, изрыгая клубы едкого дыма.

Огонь весело лизал небо длинными языками, жрал доски, перекусывал бревна, которые трещали. Искры взлетали вверх и тотчас гасли в морозном воздухе. Жар от этого огня был ложный, он не грел, не давал тепла, а запускал по земле густой удушливый дым. Снег вокруг котельной таял, обнажая покрытую угольной пылью землю, и лужи тотчас замерзали, становясь похожими на зеркала.

Люди высыпали из бараков, вопили: «Пожар!», «Не подходите!», «Горючка!», «Рванет!», – и все равно носились с баграми да ведрами. Покачивался на горячем ветру кусок ватника, прилипший к горящему бревну.

Холопья, презрев опасности, тушили пожар, дворянство – администрация колонии – собралось на собор. Барин¹ в тулупе, надетом прямо на пижаму, смачно выругался, сплюнул в снег.

– Твою ж… минус тридцать, дуба дадим.

Скряга², опухший после вчерашнего возлияния, икал от мороза:

– С-сейчас, дровец подгон… ик… м.

Коновал³ напомнил:

– Макар Ильич, там неактированные жмуры были сложены.

– А почему там? Не греет печь – греет хата на костях?

– Места нет в покойницкой.

– Да пес с ними.

– Котельную жаль, – переживал скряга.

Барин спросил:

– А кто виноват-то в том, что лом безрукий у тебя там нынче дежурил?

Скряга похлопал себя по карманам, которых в кальсонах не было, стало быть, и блокнот отсутствовал. Тогда он крикнул зека, отвечающего за дрова и котельную, спросил об истопнике. Тот доложил:

– Князев, пятьдесят восемь – четырнадцать, пятьдесят девять – три, еще⁴.

– Короче, – приказал барин.

– Крыс музейный, гражданин начальник.

Замнач по оперработе заключил со знанием дела:

– Беды все от интеллигенции.

– Вылетел в трубу на небеса, все проще, – подвел черту разговора барин. – Михалыч, на жмуров сегодня же накатай актировку, понял? И крыса впиши.

Лагерный врач молча козырнул. Добрый барин вспомнил, что забыл, и обратился к скряге:

– Придурку своему накажи, чтобы дрова тащил прежде не на баню, а чтобы и по баракам распределил, а то все к утру перемерзнут. Усек?

…В стороне от суматохи и воплей, где тьма снова была густая, ползла себе телега. Лошадь – пузатая, сверху от хребта – сплошные ребра, как на заборе, зевала и шаркала копытами. Фальшивый парашник (настоящий как раз летел себе на небо) в сторону огня и не смотрел.

Главное теперь – не заснуть, а то лошадь-то дойдет, дорогу знает, а он замерзнет к чертям. После жаркой котельной с непривычки холодно…

Глава 1

Обычно гвоздь в сапоге – это пустяк и ерунда. Это есть у тебя пара сапог. А если нога одна и сапог единственный, то беда.

Такая напасть постигла почтальона Гаврилова, Геннадия Ивановича. Причем как ладненько все начиналось: с вечера заскочил фронтовой дружок с боевой «подругой» – заветной бутылью, только вот в ней такой оказался хоттабыч, что до сих пор дым в голове.

Посидели. Утром имело место тяжелое похмелье.

Гаврилов, отлепившись от подушки, глянул в окно и запаниковал – на улице лежал снег. Иваныч засомневался, уж не помер ли он, но сообразил: не умер и не проспал он полгода, это погода фуфло. Весна в этом году крайне неопределенная. То парит, как в июле, то мороз прохватывает – чистый ноябрь.

Выпавший снег породил больной вопрос: в чем бежать на службу? За ночь в сапоге вдруг выскочил гвоздь, идти в нем невозможно, ничего на смену нет. А заведующая когда еще предупредила: еще одно опоздание – вышибу с работы за прогул. До недавнего времени можно было плевать на эти ее тявканья, но тут приняли на работу второго почтальона, так что да, может выгнать. К тому же сегодня первое число, надо деньги разносить. Точно убьет.

Но тут – постучала в дверь удача в виде сварливой соседки. Она колотила и орала: «Натоптали, надымили, убирать кто будет – и сапог бросили!» Гаврилов удивился и, обождав, пока она уйдет, высунул нос в общий коридор – и точно! Дружок-то делся невесть куда еще с вечера, а сапог свой оставил, и, как по заказу, нужный, левый.

Гаврилов утащил в комнату подарок судьбы, намотал на ногу портянку, влез в сапог и потопал – в ажуре. Ну да, они ж друг другу перед боем всегда сапоги завещали. Сапог как на продажу! Гаврилов еще прошелся бархоткой раз-другой-третий – и обновка засияла, аж глазам больно. Иваныч бодро упаковал потроха в надлежащие одеяния и, жених женихом, поковылял трудиться.

Настрой у него был бодрый, ощущался мальчишеский задор: «А ну и нехай увольняет. Не по закону. Дура». По закону или нет – было неизвестно, Иваныч понятия не имел, который час. Ходики давно продал, радио подлюка соседская обрезала. Часов Гаврилов не наблюдал, просыпался и прыгал на одной ноге на работу, потому нередко опаздывал.

На улице было пусто и сумрачно – то ли слишком рано, то ли уже все на работе, потому нет никого. От быстрой ходьбы кровь разогналась, веселее побежала по жилкам, хмель испарялся на морозе. Холодно было, но от леса перло весенней сыростью, бодрящей, как скипидар. Иваныч думал: «Болота-то уже вскрылись, сходить бы». Очень он жаловал подснежницу, весеннюю клюкву. И слаще она, и собирать проще, не надо толкаться среди базарных теток, которые не жалуют сладкую ягоду, поскольку «пользительности» меньше.

Вспомнил Гаврилов, как раньше он еще на двух ногах и всем семейством ходили за подснежницей, и рот тотчас наполнился терпкой слюной, и перед глазами поплыли светлые и прозрачные, как тонкий, весенний лед, образы жены Ляльки, сынков Сашки и Алешки, веселые, замурзанные.

Ляля, смеясь, грозилась: потоните – домой не приходите, бутузы вопили воробьями: далеко до Зыбунчика. И сигали с кочки на кочку, пока Сашка не плюхнулся задницей в холодную грязь, выронил кузов с ягодой, рассыпал ее и заревел медведем. А спелая клюква алела на снегу, расползаясь красными пятнами.

Почта была в тупике у леса, нормальным шагом до нее – двадцать минут, Гавриловским – вдвое дольше. Иваныч уже настроился на покаяние, приготовил множество умиротворяющих слов. Сняв картуз, дернул дверь – закрыто.

Еще раз рванул – тот же итог. «Заперто», – догадался Гаврилов, к тому же вот за стеклом табличка «Закрыто».

«Что за новости? – соображал он. – Рано, что ли, приперся? Или… мать честная, какой день-то нынче?!»

Но на улице никого не было, и, даже если бы и был, как с таким вопросом обратиться к прохожему? Как быть? Вернуться и завалиться спать?

Тут подгребла какая-то гражданка средних лет – и тоже на одной ноге, только у нее не было левой. Гаврилов оценил: сероглазая, свежая, толстая коса в тугой узел скручена, видно, что шустрая – вишь ты, как бодро хромает, и приветливая, не бука. Поздоровались. Та спросила:

– Я что же, рано? Нет никого. – И показала ему часы. Было на них четверть восьмого.

– Нет, – подтвердил Иваныч и вежливо спросил, какое сегодня число.

Тетка ответила без никакой издевки:

– Первое.

Он осторожно уточнил:

– Правда ли?

– Святая. Я вот специально пораньше пришла, очередь занять. Чего это они. Тараканов, что ли, морят? – И она в свою очередь подергала ручку, по-женски деликатно.

Геннадий спросил, что за тараканы, гражданка охотно пояснила, что, скорее всего, прусаки, и принялась рассказывать про этих паразитов, причем с подробностями, свидетельствующими о давнем с ними знакомстве. Она как раз толковала о слабо выраженных признаках полового диморфизма⁵, когда Иваныч взмолился:

– Отпустите душу на покаяние.

– Нет – так нет, я тоже брезгливая, – покладисто отозвалась гражданка, ей-богу, славная женщина, – просто в дезинсекции долго трудилась. А чего вы тут топчетесь? Далеко домой идти?

– Ну это…

– Так пошли ко мне, тут недалеко. Все равно денег нам хватит, постоим чуть позже. А так чайку погоняем, поболтаем. – И она пояснила, улыбаясь: – Я недавно переехала, никого не знаю. Тоскливо!

На собственное счастье, Иваныч предложение принял. И дело не только в том, что вскоре они поженились, жили ладно и померли в один день (а может, и до сих пор живы). Дело в том, что в этот момент почту вооруженным образом грабили.

Как раз принимали деньги, и краснощекий участковый Семенов, улегшись грудью на стойку, шуточками отвлекал от пересчета новенькую почтальоншу Милу, молоденькую и смазливую, и тут в помещение ввалились двое. Как вошли, кто дверь не запер – вопрос открытый. Спрашивать было некому: Семенов пикнуть не успел, как получил рукоятью по затылку и, обливаясь кровью, рухнул на пол. Заведующая Зинаида Ивановна вздернула руки. Мила удивилась.

Один нахал – кепка на глаза, на узкой морде платок – бросил на пол брезентовый баул, приказал:

– Наполняйте, как в аптеке, – четко, плотно и аккуратно.

Принялись перекладывать. Тут как раз Гаврилов начал ломиться в дверь, Зинаида дернулась, хотела крикнуть или хотя бы что-то сделать. Но налетчик в платке ловко дернул к себе Милу, уткнул ей под подбородок ствол пистолета – и на всякий случай еще и головой покачал: не надо!

Зинаида застыла столбом. Так все и стояли. А потом двое счастливчиков на двух ногах уковыляли навстречу новой жизни. Второй налетчик, одетый попроще и в чулке на морде, из-под которого топорщилась щетина, проследив за ними в окно, просипел:

– Ушли.

– Чрезвычайно хорошо, – одобрил первый и нежно шепнул Миле на ушко: – Вам хорошо, моя роскошная шери́?⁶ – И его голос, чуть гнусавый, звучал, однако, как признание в любви за пыльной бархатной занавеской.

В другое бы время Мила согласилась, что да, неплохо, но, когда одна рука заломлена за спину, а в подбородок упирается ствол, уместнее ответить, что черт его знает.

Гад одобрил:

– Люблю дерзких, – и, отпустив, повел дулом «вальтера», – займитесь нашим делом, да поскорей, без пауз.

Женщины принялись бросать в чужой мешок чужие деньги. Колючий налетчик, что стоял на стреме, маялся и потел, а тип с манерами стоял в небрежной позе.

Странно. Творились такие черные дела, а на почте было чинно, прилично, подобающим образом пахло сургучом и чернилами, и участковый Семенов с разбитым затылком так тихо лежал в углу.

Только чулочная рожа дергалась, то и дело глядя в окно. Приятель его приструнил:

– Глаза на дело. Держи на мушке.

Чулочный пробурчал:

– Время же! Народ сейчас подвалит.

– Верно. Дамы, завершаем упаковку. – Подойдя к женщинам, он забрал мешок и передал колючему. – Засим позвольте откланяться.

Он умудрился и поклониться, и к выходу пойти, но ни взгляда, ни дула от женщин не отводил. Отвлекся лишь на миг, пытаясь повернуть ключ в закисшем замке, а тот не подчинялся. Колючий снова дернулся:

– Дай я. – И полез своими лапищами.

Вот когда оба отвлеклись на замок, Семенов успел попытаться совершить подвиг. Делая вид, что он продолжает находится в беспамятстве, участковый сумел незаметно открыть кобуру, вытянуть револьвер, успел прицелиться – и это все.

Мерзавец в платке пальнул не глядя. Оглушающе грохнуло под низким потолком. Семенов рухнул на пол. Страшно, плоско лежала на полу его голова, и из-под нее растекалась красная лужа. Теперь воняло порохом и медью крови. За окном гневно орали вороны. Колючий взвыл:

– Что за… валим!

– Пожалуй, пора. – Убийца вышел первым, затылком вперед, продолжая держать под прицелом помертвевших женщин.

Но только он вышел, а колючая харя снова торганула варежкой, повернувшись спиной, Мила метнулась к трупу, выхватила револьвер из его руки, прицелилась и выстрелила.

Плоскомордый взвизгнул:

– Князь!

Взмахнув руками, сам вывалился за порог, выронил мешок, пошел косо, собираясь упасть. Но подельник подхватил его и мешок, взвалил на плечи и бросился бежать.

Мила выскочила на порог, выдохнула, смиряя трясущиеся руки, старательно прицелилась в дергающуюся фигуру. Выстрелила она еще два раза, но обе пули ушли куда-то в сторону. Налетчики скрылись в лесу.

Стало тихо-тихо. Вороны черной рваной тучей снова опустились на лохматые сырые тополя, вновь мирно загомонили синицы. Опять начал таять под весенним солнцем выпавший с ночи снег, на котором теперь расплывалась клюквенно-красная клякса. Плакала соком раненая береза.

…Весенний лес стоял мокрый, шумный, стлался туман от снега, хлюпнула под сапогом сонная лягуха, от тропинки вильнул в сторону «ручеек» – Князь прошел по нему и уткнулся в сочную, ровнехонькую полянку, которая так и стлалась под ноги, как зеленый ковер.

Подельник, томно вися на плечах, все нудил, а Князь потянул носом – точно, пахнет болотом, тухлыми яйцами, прелью, сладковато и липко. Болота он знал, как никто, даже когда нянька-чухонка⁷ на даче под Гельсингфорсом пугала пейками подколодными, чтобы не ходил по топям, он все равно лез. Правда, такие полянки всегда обходил – это погибель.

«Дурная была идея с ограблением. Нахрап, бред и шум. А теперь тащить этот мешок с костями…»

Идти было непросто, ноша дергалась и скребла по снегу кривыми ногами. Князь скинул подельника с плеч, приказал:

– Сам дальше.

Тот заныл:

– Не могу!

– Прекрасным образом можешь.

– Князь, не было такого уговора. Не договаривались… мусора-то… можно ж было… ох! Чего ты пистолет у него сразу не забрал, ведь очень просто же…

– Просто, – отозвался Князь, соображая: «Что теперь? Сейчас нагонят. Патрон на него тратить – нет, и так осталось только три. И выстрел услышат. Времени в обрез, и все до такой степени деструктивно…»

Возникла идея. Князь заботливо спросил:

– Больно?

– Спрашиваешь, – простонал тот, – прям под лопатку угодила, стерва. Аж горит все. Попить бы.

– Давай, давай, – проворковал Князь, бережно подтаскивая его поближе к полянке, – вот тут сядь, и водица рядом. А можно и клюковки.

– Клюковки! – повторил тот со щенячьим восторгом. – Она лечебная, мигом все снимет. – Тут он увял и спросил плаксиво: – Или хана мне, а?

Он жалко ухмылялся, и рот у него был несвежий, обметан белым, Князя передернуло, он отвернулся. Раненый, осознав, что помогать ему не станут, подобрался на брюхе к воде и принялся хлебать холоднющую воду.

– Во, и силенок прибавилось. Весна же, а? Такой на севере нет.

– Нет, – подтвердил Князь, прислушиваясь.

Погони пока не слыхать, но она близко. Вот вверху каркнул ворон. Прилетел, носатый, в широких неопрятных штанах, сел на корявую ветку, точно в ожидании. Раненый неловко повернулся, охнув, снова оперся на пень, принялся причитать:

– Клюковки бы, а. Вон же она, рукой подать. И полянка вот какая чистая, хорошая полянка, ни кочки.

Князь согласился:

– Ни кочки. Ровнехонькая полянка.

Тот посидел, по хамству и глупости полагая, что друг ринется ему клюковки набирать. Потом дошло, кряхтя, поднялся сам, пошел по чистой этой полянке, покрытой такой плотной густой травой, даже лужиц не видно.

Сделал шаг, другой, третий.

Почуяв, что ноги утопают, он замешкался – и тотчас ушел по колено, помедлил еще – и вот уже холодная жижа засосала выше колена. Он завопил, начал рваться – и сразу оказался плотно охвачен жижей по самую грудь. Осторожно выдохнул, тихо-тихо, сообразив наконец, что сейчас не то что кричать – дышать нельзя, так тянуло за сапоги вниз.

– Помоги…

Князь отозвался с края полянки:

– Чем же мне помочь тебе?

Он уже омыл лицо, а теперь какой-то щепкой вычищал под ногтями грязь.

Раненый торчал в трясине, умирая, – так грешников, утягиваемых чертями, изображали на соловецких фресках – рот киноварью, глаза вылезают из орбит. Князь усмехнулся: «Падший ангел Дионисия, разве без золотого фона…»

– С-сука, – прошелестел «падший», совершенно не думая о том, что тратит последнее дыхание. – Я ж за тебя…

– В огонь и воду, помню, – подтвердил Князь. – Так вот вода, как раз кстати. Теперь просто тони. – И пропел негромко: – Со святым упокой…

Обезумев, утопающий дернулся наугад – и все, его засосало. Последний вздох, поднявшись пузырем, схлопнулся в весеннем тумане.

Князь перекрестил топь, проговорил:

– Грязь к грязи. – И принялся стягивать свой сапог.

Ворон недовольно каркнул и полетел по своим поганым делам.

Глава 2

Снова та же почта, только людей прибавилось и внутри, и снаружи. На улице волновался народ, в основном пенсионеры и свободные трудящиеся, желающие переправить деньжата родичам в условную Тьмутаракань. Внутрь никого не пускали.

Капитан Волин, прибыв, первым делом отправил Яковлева прочесать лесопарк. Яковлев унесся со своей командой по кровавым следам. Волин принялся за дело. Медик из ближайшей больницы завершил свою скорбную работу, сказал:

– Пулевое ранение в голову, пуля попала в переносицу, смерть наступила сразу. Сама пуля внутри, что-то об оружии можно сказать после вскрытия.

– «Вальтер» это был, – сказала почтальон Мила.

– Спасибо, Самохина, – сказал Волин.

Само собой «вальтер», с первого раза узнала. А когда прибыла группа, то долго пыталась вспомнить, куда дела Семеновский пистолет, из которого стреляла по налетчикам, причем сам пистолет держала в руках.

Яковлев еле сумел отобрать у девушки оружие, медик дал ей нюхнуть нашатырю, и только тогда товарищ Мила пришла в себя, и то не до конца. Ни с того ни с сего начинала что-то болтать и, даже вымыв руки, продолжала принюхиваться. Голосом густым и низким, как у молодой коровы, причитала:

– Порохом пахнет.

– Перестань, – приказала начальник отделения Фокина, Зинаида Ивановна.

Она держалась куда спокойнее Милы, но и это было показное, судя по тому, что к моменту прибытия опергруппы покойный Семенов был ею аккуратно и очень умело перевязан.

– Успокоились? Продолжать можем? – спросил Волин и, получив заверение, что да, пригласил Фокину в ее собственный кабинет.

Тут было образцово простенько, одно окно с фикусом, репродукция картины с изображением двух вождей после дождей. Плакат «Связь – нерв страны», причем телефонные провода, уходящие в светлую даль, порядком засижены мухами. График дежурств на стене, начерченный от руки, с пометками красным карандашом.

– Присаживайтесь, – пригласила Фокина, машинально протирая стол.

Виктор Михайлович указал ей на стул:

– Вы ж хозяйка, не тушуйтесь. – И, заняв табурет для посетителей, достал ручку, бланк, принялся заполнять протокол.

Из-за двери были слышны приглушенные голоса, щелканье фотозатвора, скрипели половицы. Фокина спросила, не желает ли он чаю, Волин поблагодарил, отказался, пригласил:

– Приступим.

Он уточнил по минутам, кто что делал, выяснил пропавшую сумму, далее перешли на личности. Волин уточнял, как долго Фокина на этом посту, расспрашивал о сотрудниках и прочем, задавал необходимые вопросы, в том числе и стандартный:

– Подозреваете кого-нибудь?

Фокина открестилась:

– Боже упаси. У нас все люди порядочные, вот разве что Самохина эта. Новенькая. Из жалости ее оформили.

Волин уже встречался с упоминаемой особой, способности ее представлял, признал, что да, Самохина человек оригинальный.

– Оригинальный – это вы очень мягко сказали, – пробормотала Фокина.

– Раньше она была куда хуже, – сообщил капитан.

– Уж не знаю, как можно хуже.

– А что не так? Недостатки по работе? Нескромность в быту?

– Скорее первое. Хотя и второе, знаете ли… до мужиков прямо бесстыжая.

– Аморальное поведение?

– Нет, но…

– Тогда давайте по сути.

– По сути, по работе то есть, претензий к ней нет. Хотя вот что запишите: этот, главный у разбойников, сцапал ее, как колбасу с прилавка, и что-то ей интимно нашептывал.

– Когда это?

– А вот когда опоздавший, Гаврилов… я говорила.

– Помню.

– Вот он дверь дергал, я решила крикнуть, а бандит Самохину эдак к себе притянул…

– Схватил?

– Да какой схватил, ее обхватишь! Притащил к себе, как на танцах. Приставил пистолет, а мне головой покачал: не надо, мол. Она смирно так стоит, а он ей что-то нашептывает, а она отвечает.

– Что он говорил? Что отвечала?

– Я не слышала. Как будто все в тумане было.

Волин, которому дамские «коли да кабы» порядком надоели, резюмировал:

– То есть вы без особых оснований утверждаете, что ваша сотрудница Самохина и эти бандиты были заодно.

– Нет! – возмутилась Фокина, но тотчас поправилась: – Хотя да.

– Что заодно?

– Вам виднее.

– Но мне надо понимать ваше мнение. Вот, например, то, что она пыталась задержать преступников – это как к вашим словам пристегнуть?

Фокина решительно заявила:

– Это режьте меня на куски – не знаю к чему.

Пора закругляться, решил Волин, выставил Фокину из кабинета и позвал Самохину.

Мила держалась смирно, памятуя о прошлых их встречах, но ногу на ногу все-таки заложила и папироску попросила. Волин сурово отказал:

– Вредно для здоровья. – И предписал заодно: – Сядьте прилично. Начнем.

Задавая общие вопросы, уточняя уже услышанное, Волин нет-нет да поглядывал на девицу. В целом социальная педагогика работает, но не до конца. Конечно, краски на лице нет, и волосы зачесаны гладко, и одета скромно, но душок прежней бесстыжей гулены все же ощущается. Само собой, это не повод для подозрений, но взять на заметку стоит.

Мила толково, без запинки и вполне складно поведала, как было дело. Причем вроде бы говорила спокойно, но, закончив повествование на том, как выстрелила в убегающих, начала уже по второму кругу, далее по третьему описывать то же происшествие, придумывая какие-то новые детали. Волин ее остановил:

– Хватит. А вы что же, хорошо стреляете?

– Раньше не жаловались.

– Где научились?

– На хуторе заведовала заготовками харчей. Пришлось популять.

– Понятно. Начальница сказала, что…

– Врет.

– Я про другое, – успокоил капитан. – Опишите внешность разбойников.

– Один, в которого я попала, был небритый, с чулком на роже.

Она замолчала. Волин спросил:

– Это все, что ли?

– Хороший чулок, розовый. Дорогой.

– А рост, приметы, может, что-то говорил…

– С ним мы не говорили, – сказала Мила, но тут спохватилась и поправилась: – Только я его голос слышала! Вот я овца. Когда в него пуля попала, он крикнул: «Князь!»

– Кому это?

– А второму, который его утащил.

«Интересно. Крайне интересно» – Волин записал и обвел это слово.

Мила между тем поежилась, принялась тереть запястье.

– Разрешите?

Не дожидаясь позволения, Виктор Михайлович взял ее за руку, развернул на свет. На розовой свежей коже проступали, чернея, синяки.

– Второй вас захватил и угрожал оружием, все верно?

– Да.

– Пишу?

Мила почему-то заупрямилась:

– Ну а это не получится, что я с ним заодно?

«Однако она стала соображать куда быстрее», – отметил Волин и возразил:

– Почему же заодно?

– Так вы сами раньше говорили про это… как это. Что жертва тоже виновата.

Капитан успокоил:

– Не всегда, не волнуйся. Я тебе верю. Не вижу оснований не верить. Говори смело.

Мила, чуть хмуря белый лоб, с сомнением поддакнула:

– Да, он меня схватил и в подзубальник дуло упер.

– Это куда?

Она ткнула пальцем под челюсть.

– Записал. Продолжай.

– Ну вот, пока Иваныч ломился, так и держал.

– Так вы говорили или нет?

– Было дело. Называл «мадам», и какие-то листья падают, осень в чем-то там…

– Смертельном бреду?

– Во-во. Я еще подумала: скаженный какой-то, весна ж на дворе.

«Опять фантазии», – подумал Волин и, чуть подтрунивая, спросил:

– Так, а может, он еще и картавил?

Мила обрадовалась:

– Ну вы как будто рядом стояли! Пишите – картавил.

– Это вот так? – Волин, картавя, воспроизвел фразы из песни, содержащие звук «р».

Но Мила не согласилась с этой трактовкой:

– Нет же! Вот так. – И повторила слова, только совершенно другим образом.

Волин, вздохнув, заметил:

– Значит, гнусавил.

– Ну пусть так.

– Хорошо. Как он выглядел?

Мила немедленно набычилась и забормотала:

– Что мне за него, замуж выходить? Не всматривалась я.

– Я не сомневаюсь, – успокоил Волин, – так как выглядел?

И Мила, которая не всматривалась, вывалила, как самосвал:

– Высокий, ладный, блондин, волосы короткие, но волнистые…

Волин поднял бровь, Самохина спросила:

– Что? Из-под кепки виделись.

– Ничего, ничего. Продолжай.

– Книзу лицо узкое. Глаза не разглядела, но такие… большие. Руки – вот, – она взмахнула лапками, точно пытаясь вытянуть свои коротковатые пальцы, – как у музыканта. Одет уж очень аккуратно. И сапоги такие прекрасные.

Волин качнул рукой:

– Это последнее что означает?

– Не кирза тупоносая, а кожа, и носы острые. И начищены уж очень хорошо.

– Чистые то есть.

Мила поправила:

– Начищенные! Отдраенные! Вот у того, второго, ужасно грязные чоботы были.

Она замолчала, потому что за дверью послышались громкие разговоры, возгласы, началась какая-то возня.

Там посреди зала пылал сигнальным фонарем Яковлев. Мокрый, грязный – на галифе коркой стыл ил, сапоги в грязи, – он нежно прижимал к груди брезентовую сумку. И сам лейтенант, и сумка распространяли густейший запах сырости, тины и тухлых яиц.

Лейтенант начал было, как следует:

– Товарищ капитан, разрешите обратиться. – Но сбился и восторженно отрапортовал: – Нашли, Виктор Михайлович!

– Кого нашли, лейтенант?

– Сумку! Деньги! Ни синь пороху не тронуто!

Фокина взвизгнула, подалась вперед, чтобы броситься, выхватить драгоценную сумочку, пересчитать, перещупать, – но не посмела. Капитан сам отобрал торбу у подчиненного, унес обратно в кабинет, поставил на стол, который Фокина невесть как успела застелить газетой.

– Дверь закройте, – приказал Волин, женщина подчинилась. – Сумка та самая?

– Его, его сумка, ворюги. Брезент из вещмешков, а пряжки трофейные, немецкие.

Все пачки были свежими, чистыми, лишь некоторые чуть влажные, и одна заляпана пальцами. Похоже, на радостях кто-то из оперов схватил, скорее всего Яковлев.

Фокина чуть не стонала:

– Разрешите пересчитать?

Волин сделал успокаивающий знак, кликнул в коридор:

– Понятых, живо. – И лишь потом ответил: – Сейчас пересчитаем.

Фокина любовно пересчитывала купюры, понятые стояли и внимательно смотрели. Заведующая оживала на глазах: все тридцать пять тысяч рублей семьдесят пять копеек были налицо.

Волин отвел Яковлева в сторону:

– Докладывай.

– Прошли в лес, к болоту. Шли по следу крови. Снег выпал ночью, так что хорошо сначала было видно. Потом, как углубились в лес, туман стал гуще, грязь началась, следа уже не стало, может, раненого и перевязали. Ну, думаю, сбились со следу, а потом глядь – у Чертова Зыбунчика черное видно…

– У кого чего видно?

– Зыбунчик Чертов. Это местные рассказали – топь страшная. Шагнешь – и все, мигом утянет, не выберешься. Деревьев вокруг нет, уцепиться не за что, проваливаешься, как к черту в преисподнюю. Я ж, Виктор Михайлович, потому и следы увидел, что они там одни были, нет там тропы…

– Поподробнее.

– Болото вскрылось, лед хлипкий, ну оба туда и ухнули. Сумка только плавала ближе к берегу, где только-только топь начиналась. Наверное, как тонуть начали, бросили или пытались опереться о нее.

– Так, а почему решили, что оба утонули? Выходных следов не было?

– Н-нет. А вот еще. Разрешите? – И Яковлев, получив позволение, позвал одного из тех, с кем бегал по болотам.

Тот подал сапог.

– Вот его и выловили.

– Годный сапог, – одобрил Волин, рассматривая его, – кожа, тонкая, нос острый… Гражданка Самохина!

Мила отозвалась:

– Тут я.

Волин поднял сапог:

– Похож?

– Он, гражданин капитан, – сказала она и отвернулась.

Волин вернулся к Яковлеву:

– Где он был?

– В аккурат там же и торчал, как поплавок, утопший. Рядом с сумкой.

– А второго не было?

– Всплывет, – уверенно пообещал Яковлев, – местные так говорят, что все, что в Зыбунчик попало, обязательно вылезет. Последний раз фриц с парашютом всплыл.

– Это-то откуда?

– Не могу знать.

– А раз не можешь, то нечего и болтать… Все у тебя?

Тут налетела чайкой Фокина – сияющая, растрепанная, ликующая, – кинулась Яковлеву на шею. Тот обалдел, а женщина тормошила, целовала, жала руки и снова лезла обниматься.

– Все цело, все! – причитала она. – Спасибо, родненький, дай Бог тебе всего-всего, жены хорошей и детей побольше. – И прочее в том же духе.

Яковлев, фронтовик и бывший особист, засмущался и стал безуспешно отстраняться. Капитан, улучив момент, хлопнул подчиненного по плечу и ободрил:

– Заслужил – получай почести.

И пока все прочие отвлеклись на чествование героя, капитан сам пересчитал деньги, заодно и осматривая.

Ну, положим, сумма на месте. К семидесяти пяти копейкам вопросов нет, а вот с купюрами что-то не так. Волин взял один червонец, потер между пальцами, понюхал, поднес один червонец к глазам, ловя косой свет: «Бумага вроде правильная, водяные знаки на месте, серия, номер… ну “р” бледновата, хотя, может, и кажется. А вот Ильич…»

Покосившись на ликующий народ – никто не смотрел, – он достал маленькую лупу. Вроде правильный вождь, но не вполне. Всем известно, что Ленин живее всех живых, а тут лицо как посмертная маска, зрачки без бликов, плоские. И казалось, что Ильич косит – вроде бы его прищур, но как-то чрезмерно запанибрата, что ли.

Тут Фокина, отлепившись от Яковлева, подобралась к столу и даже протянула бледную лапку к сумке.

– Мы же все формальности уладили? Можно открывать? А то там на улице уже очередь волнуется.

Волин руку женщины вежливо отвел:

– Придется повременить. Деньги изымаются.

Начальница отделения побелела, позеленела, казалось, слилась с крашеными стенами. Шелестя губами, прошептала:

– Как же, товарищ капитан? Вот же деньги… все в порядке?

– Не в порядке.

Фокина, жалко улыбаясь, пролепетала:

– Народ волнуется. Почту разнесут.

Может, это и было преувеличение, но за окнами в самом деле назревал стихийный митинг. Какие-то кликуши завывали в голос: «Почтарье! Отдайте наши деньги!», «Внуки голодают» и прочее.

– Разнесут – отстроим, – ободрил Волин, спокойный, как могила, снял трубку, назвал номер телефона и, ожидая соединения, удивленно спросил: – Яковлев, что ожидаете? Восстановите общественный порядок.

Багровый до черноты лейтенант, который мысленно явно видел себя героем и благодетелем, четко повернулся на каблуках и вышел к народу. Не так он собирался предстать перед ним. Но хоть душу отведет. Был слышен на улице его мощный рев, который без труда перекрывал неорганизованные выкрики из толпы.

Капитан, снова позвав понятых, зачитал им акт изъятия денег, а после того, как они проставили свои подписи, протянул Фокиной. Та с готовностью заявила:

– Не стану подписывать.

– А что станете? – с живым интересом спросил Волин.

– Жалобу на вас подам. У нас люди без денег…

– То есть предлагаете раздать, – уточнил капитан, – ага. Вы, Зинаида Ивановна, вроде бы не похожи на круглую дуру. Или жить надоело?

– Что вы…

– То, что совершено разбойное нападение, погиб милиционер – ну это так, по-вашему, мелочи. А вот насчет того, что вы настаиваете на том, чтобы запустить в оборот фальшивые деньги, – это как понимать? Глупость или диверсия?

– Настоящие они!

– Вот как только эксперты подтвердят – тотчас раздадим и нищим, и бедным, и убогим. – И, видя, что она снова что-то хочет сказать, Волин встал, показывая тем самым, что разговор окончен.

– Через двадцать минут прибудут из седьмого отдела⁸. К этому времени надо все заактировать. Спрашиваю прямо: да или нет?

Разумеется, Фокина сдалась и все, что требуется, подписала.

К тому времени, как прибыл транспорт седьмого отдела МГБ и из него выбрался уполномоченный и двое в сопровождении, вокруг почты уже никого из демонстрантов не было.

Глава 3

Порядка двух месяцев прошло, жизнь шла своим чередом. Снега окончательно сошли, птички распевали.

Директора текстильной фабрики Веру Акимову постигла трагедия. Все от беспорядочности: бес дернул Веру в воскресенье заскочить «на минутку» на работу за кое-какими бумагами.

Хотя да, откуда выходные у директора? Вот трудящиеся работают, у молодежи воскресник. Не у всей, само собой, только той, которая сбежать не успела. И теперь эта бригада, сколоченная неугомонной Латышевой, шебаршится по хозяйству.

Солнце разогрело фабричный двор, напоив разнообразными весенними запахами: теплого дерева, которым злой, сонный Рубцов подбивал скамейку для курения… свежей побелки, коей Яшка Канунников размалевывал все деревья, которые попадались под руку, и всех, кто не успевал смыться. Белые брызги летели, как лепестки черемухи… воды, которой Колька проливал асфальт и тех, кого «освинил» приятель-неряха.

Сама Тося Латышева и Ольга высаживали на клумбе бархатцы из сбереженных прошлогодних семян. Если взойдут, то к лету тут будет самое благоустроенное место «по мнению райкома».

На спортивной площадке турники, уже наспех покрашенные, горели под солнцем. Соня Палкина, поставив Светку Приходько в один турник как в ворота, пыталась закатить ей обтрепанный кожаный мяч – откуда он взялся? Ребята из ночной смены гоняли в футбол при луне?

У стены котельной, где зимой сугробы по пояс, зеленела травка, пробивалась сквозь асфальт, и ее объедала пестрая кошка. Древняя яблоня набухала почками, вот-вот запенится белыми цветами, и рабочие будут выходить на перекур специально «под яблоню», как на личную дачу.

Вера, вдоволь налюбовавшись, уже собиралась уходить. И вот тут-то началась трагедия. Заверещала красная прямая «вертушка». Звонил Сам – первый замминистра.

– Товарищ Акимова?

– Так точно.

– Удачно, что я вас застал. Есть партийное задание.

– Слушаю…

– В планах визит на вашу фабрику делегации индийских товарищей.

– Что? – переспросила Вера.

– Индийских, индийских, – заверил Сам. – В Дели на выставке советских товаров наша продукция произвела отличное впечатление. Обсуждаются контракты, но до подписания-то надо же что-то показать. Вот товарищи и приедут посмотреть.

На языке вертелось: «Что же показать-то им?» – но усилием воли Вера смогла ограничиться банальными словами:

– Да, но мы…

Это было универсальное начало, но продолжения не последовало. Сам оборвал:

– Ваша фабрика до революции выпускала экспортный шелк. Грех не повторить.

– Но ведь у нас соцсоревнование…

– У всех соцсоревнование. Центральные фабрики перегружены заказами, а у вас к тому же хозяйство уже подновленное, чистое, к приезду гостей только цеха подбелить.

– Да, но шелк… как же? Нужны узоры. Наши печатные валы для тонких линий не подходят.

– А вы так нарисуйте, чтобы подходили. И помните: индийские товарищи, сбросив колониальный гнет, ожидают от нас братского национального колорита. Иначе говоря: никаких серых ситчиков.

– А сроки? – внутренне дрожа, спросила Вера. И услышала ужасный, но единственно возможный ответ:

– Стандартные. Вчера.

– У нас красителей нет, нет анилина, пока доставят – это минимум недели две…

– Откуда красители, с Камчатки?

– Из Ленинграда.

– Ну так за две недели с рыбным обозом можно дойти. – И, понимая, что сейчас снова последует непродуктивное нытье, «сам» поставил чугунную точку: – Товарищ Акимова, надо. Выделю вам полтора месяца. Выдайте нам образцы для шелка в восточном стиле, но с советской душой. И приготовьте на согласование. Конец связи.

В трубке щелкнуло, раздались короткие гудки. Вера еще какое-то время стояла, держа ее в руках.

За окном смеялись ребята, дурачась, брызгались из шланга – такая простая и совершенно несвоевременная счастливая суета.

«Что ж такое-то?! Снова аврал и тушение пожаров. А ведь уже пашем в три смены, чертово соревнование… так, спокойно. Коллектив пойдет навстречу, не впервой, но ведь каникулы!»

Штаты фабрики расширились за счет оргнабора, ехали семьями, а теперь вопрос: родители пашут в три смены, а детей куда девать? Пойдут шариться по району и обязательно начнут хулиганить, и начальник отделения милиции Сорокин устроит скандал. Народ неместный, неработающих бабуль-дедуль под руками нет, давать им всем отпуска затем, чтобы детишек отвезти в деревню, – нет и нет, совершенно невозможно.

И ведь с путевками в пионерлагеря в этом году профком допустил форменное головотяпство, только сейчас поставили в известность: места только деткам ударников. До звонка Самого это было просто некстати, после – уже катастрофа.

Есть еще момент. Ему там легко говорить – нарисуйте, чтобы подходили, и всего делов. Рисовать кому? У художественного отдела нет такого опыта да и, что греха таить, дарований! Они не по этой части.

Вера постояла у окна, чтобы остыть, подумать и успокоиться.

Ребята уже почти закончили работать. Даже Колька Пожарский поливал уже не дорожки, а норовил окатить Канунникова, грязного, как белый черт.

«Так, спокойно, – решила Вера, опытный директор, – решаем вопросы постепенно, исходим не из того, что все невозможно, а из того, что можно сделать прямо сейчас».

Мысли завертелись: «Есть законсервированный относительно новый корпус в сквере, на хорошем отдалении от цехов». У Веры была мысль устроить этим летом дневной дом отдыха – но взрослым будет не до отдыха, так можно детям устроить.

«Итак, есть помещение… Но там только коробка, двери и окна – все. Стоп. Ватные матрасы есть в избытке. На складе с осени были закуплены лакокрасочные материалы и лес. Брали по случаю для других целей, но теперь можно сколотить мебель. Питание – ну это как раз ничего, устроим в столовой фабрики. Все хорошо, но кто это все делать-то будет? Рук нет. Нет душевых, туалеты – сортиры на улице. Хотя как раз этим ребят из общаги не напугать. Нужно пробросить электричество, сделать проводку, организовать внешнее освещение – вроде недолго. А сколько же ребят будет, и кого мамы будут на ночь оставлять – неведомо. Надо собираться и разговаривать… Но рук нет! И двор у корпуса – не двор, а просто пара полян. Лес, правда, хороший, годный лес – дыши-гуляй – не хочу. Только все равно нужен полигон для спортивных подвигов, турники, песочницы, ворота, мячи – скакалки и прочее. Придется потратиться на инвентарь и обустройство, но как раз это подъемно.

Рук нет!!! И кто их всех пасти будет?! Доплачивать педагогам со стороны – невозможно! Разве оформить отношение в педучилище, позвать девчат на практику… но поздно, все планы согласованы. Попытаюсь. Но… до этого времени надо как-то продержаться. Снять кого-то с производства – нет. Та же Латышева, она нужна у станков…»

Ольга, увидев ее в окне, задрала голову, свистнула, сунув в рот пальцы, помахала рукой.

– Мама, принимай работу!

«Что ж, придется жертвовать своими», – поняла Вера. Она забрала из сейфа документы, за которыми шла изначально, и, поколебавшись, прихватила еще одну, нужную и тайную папку. Выйдя, закрыла кабинет.

Ох, что-то сейчас будет. Ведь предстоит объявить дочери, что отпуска у нее не будет. То есть не пойдет она ватагой в запланированный поход то ли вдоль канала имени Москвы, то ли в Загорск. Зря она накопила под кроватью консервы, насушила сухарей, накупила крупы. Напрасно выпросила у отчима его ужасно удобный трофейный вещмешок.

Не пойдет Оля – не пойдет и Коля. Верная Светка Приходько подругу не оставит… а между прочим, вот еще один воспитатель, Светик и так со всеми детишками района возится. Возможно, подтянется Настя Иванова, подружка Светки.

Так. Не пойдет Светка – без отпуска остается Канунников. А раз Латышева будет занята на производстве, то и она никуда не пойдет – и, надо полагать, и Рубцов тоже. Даже не из-за Тоси, а потому, что и все остальные останутся дома.

«А кому легко-то?» – подумала товарищ Акимова и, вздохнув, позвала:

– Ребята! Можно вас… на минутку?

Глава 4

Вера сначала похвалила и поблагодарила, и уже потом вылила ушат ледяной воды, сообщив новости.

Ребята выслушали, не перебивая и не возражая, – им все было понятно, но больно.

Ольга увяла, и Светка, всем всегда довольная, померкла. Канунников – тот был просто ошарашен, он известный любитель путешествий, у него хроническая охота к перемене мест. Рубцов лишь плечами пожал. Колька – ну это Колька, взрослым не понять, о чем он думает.

Только Латышева привычно возгорелась восторгом и принялась лопотать о том, как это правильно и как хорошо, что наконец будет такой замечательный детский дом… Ольга с раздражением поправила:

– Летний лагерь.

– Так еще лучше! Я с детками помогу…

– У тебя не будет времени, – заметила директор.

– Тем лучше, – проворчала Оля. Не жаловала она вечно восторженную Тосю. Меж бровей прорезалась складка, но дочь, не раздумывая, заявила: – Я готова. Сколько детей будет?

Мать с болью призналась:

– Не знаю.

Но Ольга сказала:

– Неважно… Ребята, вы как?

Колька ожидаемо пожал плечами: дескать, участвую. Рубцов спросил:

– Что с материалом?

– Все есть.

Рубцов кивнул. Канунников маялся, было видно, что ему хочется узнать подробности – прежде всего по оплате. Вера решила, что пора начать умолять:

– Товарищи, я понимаю, что нарушаю ваши планы, но совершенно не к кому обратиться за помощью, кроме вас.

– Да понятно все… – начал было Колька, но Вера перебила:

– Подожди, Николай. – И обратилась к Канунникову и Рубцову: – Ребята, отгулы я обещаю. В понедельник точно можете не приходить.

Рубцов начал было:

– Отгулы… ну что отгулы.

Канунников скривился и заявил:

– Только мы с молодняком возиться не станем.

За мать ответила Ольга:

– Да я тебя к детям на пушечный выстрел не подпущу. Ты их научишь, пожалуй, всякому.

– Я и не спорю, – заметил Яшка, – у меня иные таланты. Просто сразу уточняю.

Рубцов грубовато прервал:

– Сроки какие?

– Как можно быстрее.

– Чего тогда стоим? Пойти нужно посмотреть.

– Конечно. В парке. Там все открыто, – подтвердила Вера, ощущая, что от сердца несколько отлегло.

Начал решаться один вопрос – не основной, но без него основной решить точно нельзя. Теперь надо как-то подступиться к основному. Директор обратилась к Соне:

– Сонечка, мама дома?

Соня, белокурая, голубоглазая, – ангел, а не ребенок! – взмахнула необычно темными ресницами, буркнула:

– Ну. А где ж ей быть?

Светка сконфуженно одернула:

– Соня, как не стыдно!

Акимова, пропустив мимо ушей, уточнила:

– Если мама дома, ты почему тут?

– Что же мне, вечно за мамину юбку держаться? Я не грудная.

Вере подумалось: «А ведь она чем старше, тем хуже. Нагличает. И так странно говорит, точно на равных. В кого у нее такой характер? Вот ей-то самая дорога в лагерь, пообтесаться в коллективе. А Наталье – немедленно освободить мозги и руки, с такой оторвой она точно ничего не успеет. Если она согласится, конечно».

Под ложечкой очень противно сосало. Гнуснейший будет разговор. Выдав последние просьбы – больше для порядка, было ясно, что тут дураков нет, без нее разберутся, – директор отправилась на Третью улицу Красной сосны.

Ребята пошли к тому деревянному ящику, который невесть как надо было превратить в дворец детства.

Зашли, посмотрели. Девчата поужасались, потом ушли за тряпками, ведрами, мылом.

Мужики устроили перекур с совещанием. Яшка был всем недоволен, Пельмень – недоволен частично, в основном тем, что сегодня обещался поработать у заведующего Эйхе.

– Я тоже, – уныло подтвердил Анчутка.

Колька спросил:

– А чего ж тогда на воскресник поперлись?

Пельмень буркнул:

– Разве от этого репья отлепишься? «Андрей, надо», «мы на фабрике хозяева». – Он сплюнул и, спохватившись, растер плевок ногой.

Яшка пожал плечами: а он чего, чего? Ясное дело, за компанию.

– Так пошли на склады, что ли? – предложил Колька. – Что нам надо? Мы на фасаде наляпаем для красоты, а ты давай проводку делай.

– Смайстрячить-то недолго, – признал Пельмень, – только жарко и хорошо бы того…

– …мастеров подогреть, – завершил мысль приятеля Яшка, – банку на каждого ну очень надо, Коля.

– Холодненького, а? – добавил Андрюха. – Давай, Никол, так: мы на склад, завхоза раскулачивать, а ты метнись к цистерне, будь другом? Деньги вот.

Колька отмахнулся:

– Имеется.

Пельмень с деловитым видом кивнул:

– Если прям сегодня приступим, то в понедельник закончим, если начальство над душой стоять не будет.

– И как раз на отгуле Витюше все доделаем, – заметил Яшка. – Ну, по рукам?

– Да не вопрос, – легко согласился Колька. Ему-то никакого интереса нет показывать трудовой задор, он в отпуске и так. Чего не сгонять, пока другие пашут.

Он отправился к платформе, где обычно базировалась цистерна. К тому времени, как Колька вернулся с банками, в будущем детском лагере царило невероятное оживление.

Тоська надраивала полы, на улице Светка подметала последний мусор. Андрюха, взобравшись на столб, прилаживал над входом фонарь. Сонька, утратив всякое высокомерие, любовалась, открыв рот, и поскуливала в том смысле, что тоже хочет попробовать повесить фонарь. Анчутка, снова весь в известке, как белый медведь, наводил марафет на фасаде и пытался выяснить у Ольги, где красить красный угол. Она носилась – косы в стороны – и отмахивалась.

Колька успел спрятать пиво в холодке за подходящей липой – и тотчас налетела Ольга, вцепилась клещом:

– Где ты ходишь? Марш койки сколачивать!

– Сейчас, – пообещал Колька и, уходя, сделал знак Анчутке.

Тот все понял и теперь отслеживал действия Ольги с тем, чтобы, когда она уйдет, пробраться к хранилищу пива.

Много было всякой суеты, и дел наделали много.

К вечеру девчонки валились с ног, но ребята, регулярно наведываясь за чудотворную липу, ощущали невероятную бодрость и легкую недосказанность. Содержимое последней банки близилось к концу, а две уже опустели и уже даже высохли. Яшка, который имел в районе пару тайных адресов, где можно было «достать», с мужской прямотой спросил боевых подруг:

– Де́вицы, домой не пора?

Даже железобетонная Тоська согласилась, что еще как пора. К тому же завтра на работу. Светка спохватилась, что и Соне пора, и уставшая Ольга предложила ее проводить.

– А ты оставайся, провожать не надо, – предписала она Кольке.

Тот воевал с очередной койкой. Сухой лес гадюка-завхоз куда-то дел, взамен выдал, что было, а был лес сырой, так что и койки выходили кривые. Это все бесило страшно. И потому Колька грубо ответил:

– Я и не собирался.

– Вот и ладненько, – мирно одобрила Оля, и они, собравшись, разошлись.

Мужики, переведя дух, устроились на стопке ватных матрасов – единственное, что не пришлось тащить самим, поскольку рухлядь эту подвезли на машине. Допили, что оставалось, разделив по-братски, по три глотка на личность. Яшка отправился за пивом, Колька вернулся к проклятым койкам, но уже с совершенно другим, приподнятым настроением. Пельмень продолжил работу с проводкой.

Вскоре пришел посвежевший Яшка, принес еще пива и после дружеского перекуса приступил к покраске уличного туалета.

У Пельменя не ладилось: дежурный энергетик, который не знал, что за поднятый рубильник, отрубил подачу, Андрюха бегал с ним ругаться. Яшка выкрасил сортир в ярко-белый цвет, а потом зачем-то навел побелку с синькой, поэтому получились полоски, точно волны в начале шторма.

Спать легли – точнее, свалились – уже на рассвете. Зато, когда Ольга с утра пришла проведать мастеров, выяснилось, что практически все готово, и даже красный уголок.

– Все просто замечательно, – чистосердечно признала Оля, деликатно поправляя портрет Ильича, который и висел косовато, и имел особенно хитрый вид из-за чрезмерно косившего глаза… И лишь спросила: – А это что?

Ребята, морщась и хмурясь, соображали, к чему бы этот кусок пустой фанеры на стене, но догадливый Яшка, нежно-синий от недосыпа, уверенно заявил:

– Это доска почета, для портретов примерных детей.

– А где такие?

– А вот воспитай и развесь, – приказал Пельмень, и они с Яшкой отправились в заслуженный отгул.

Глава 5

На Третью улицу Красной сосны Вера шла с большой неохотой.

Воскресенье ведь. Человек занимается домашними делами, а может, отсыпается – иначе почему Наталья, страшная наседка, позволила уйти Соньке со Светкой. К тому же она дома одна: золовка Катерина Введенская с сыном Мишкой убыли в отпуск. Так что у Натальи полноценный выходной, а тут директор собственной персоной, да еще во внеурочное время.

Но воскресенье – это еще ничего. Была еще одна, она же основная, причина: Наталья была обижена, и обидчиком была Акимова.

Наталья задержала эскиз из-за того, что директор неоднократно просила переделать, и в итоге вернулись к первому варианту. Тогда прилюдно прозвучало от Веры: «Надомный труд не освобождает от обязанности соблюдать график». Потом на собрании кто-то из стахановцев заявил о том, что рисунок должен быть попроще, чтобы темп не сбавлять, и Акимова, которая сама настаивала на сложных элементах, заявила: «Товарищ Введенская! Перед тем как что-то нафантазировать, надо выслушать мнение тех, кто будет это воплощать в жизнь».

Вере было чем оправдаться: ей постоянно ставят на вид попустительство любимчикам, к тому же надомникам, к тому же беспартийным, так недалеко до потери классовой бдительности. Но сказанному нет оправдания – это было гнусно, по́шло и не по-партийному. Точнее, не по-людски.

Непросто после этого идти с просьбой к преданному тобой человеку. Но поговорить надо немедленно. Есть на фабрике художественный отдел, есть просто художники, а есть Наталья. Сейчас нужна она. И ее надо уговорить, потому что нельзя ведь приказать человеку сотворить шедевр.

Добравшись до единственного дома на улице Красной сосны – можно уже без нумерации, двух других давно нет, – Вера поняла: ну да, так и есть, отдыхает. Занавески задернуты, тихо.

Во дворе Введенских пусто. Ни собак, ни кур, ни иной живности тут нет, предупредить хозяйку о непрошенной гостье некому. Надо же, Наталья научилась огородничать: разбиты какие-то грядки, из них что-то зеленое выползает, торчит пугало, наряженное в рваный пиджак, позвякивает на ветру навешанным на него хламом.

Поднявшись по дряхлому, скрипучему крыльцу, Акимова постучала. Никто не ответил. Вера, подождав пару минут, постучала снова.

Зашевелилась наконец. Внутри что-то упало, заскрипела дверь, половицы – и вот уже Наталья на пороге. Какая-то невыспавшаяся, но ужасно чем-то довольная, глаза, обведенные черным, блестят, на бледных щеках – по клюквенному пятну. Непривычно растрепанная, пепельные волосы наспех скручены в узел, шаль на голых плечах – видать, только с кровати. Увидев начальство, колко спросила:

– Товарищ директор, вы? Чем обязана?

С глазу на глаз они давно были на «ты», если обращается по регалиям – значит, не забыла, не простила. Смешно и надеяться на это.

Вера выпалила:

– Наташа, прости. Была не права. Сплоховала. Струсила.

Наталья, видимо спросонья, поняла не сразу. Но вот бледные губы дрогнули в улыбке.

– Ладно. Все этим грешим. Чем могу?

– Надо поговорить.

Наталья, мельком глянув через плечо, посторонилась, впуская:

– Прошу.

По небольшому темному коридору, заставленному какими-то ящиками, свертками в бумаге, прошли в комнату, которую занимали они с Соней. Там было чисто прибрано, а покрывало на топчане, служившем кроватью хозяйке и ее дочке, аккуратно заправлено.

Наталья, указав на табурет, спросила:

– Чаю?

Вера машинально согласилась, но тут же спохватилась:

– Много хлопот.

– Оставь.

Наталья начерпала воды из бочки в чайник, поставила на керосинку, на выскобленный стол выложила хрустящую салфетку, выставила миску с хлебом, несколько кусов сахара, две чашки, горшочек с маслом, нож, ложечку. Хозяйничала уверенно, умело, привычно. Руки у Натальи умопомрачительные – белые, кожа чуть ли не прозрачная, вены едва подсвечены, как узор на морозном стекле. Странно смотреть, как ловко они управляются со всем этим грубым хозяйством. Ей бы волшебную палочку, взмахнула – и все устроилось.

А так даже представить трудно, как она управляется с этим своим хозяйством. Чистенько они живут, но бедненько. «И куда только Сорокин смотрит? Его сотрудник с ребенком обитает в таком-то бараке! Хотя… а куда ты-то смотришь?» Справедливо. Введенская, если по-честному, в хлеву без света разрабатывает основу для продукции, которая приносит государству многие тысячи.

Квартал значился под снос и застройку, остались тут только Введенские. Электричество им давно отрезали, так что из источников освещения – керосиновый фонарь «летучая мышь», а вода – в колонке, на полпути в соседний квартал. Но все-таки в доме сухо, очень чисто и пахнет не сыростью, а полынью, красками, немного скипидаром.

Сняв с керосинки чайник со вскипевшей водой, Наталья заварила чай и, не спрашивая гостью, бросила в чашки по щепотке какой-то травы, наверное, собранной в новолуние на тайных заимках. Злющие тетки за глаза называют Введенскую бледной немочью, снулой рыбой и почему-то ведьмой крымской.

– Выкладывай.

Акимова размеренно, не пропуская ничего, рассказала о звонке Самого, о разговоре, объяснила, что от них ждут, подчеркнула, что «ситчик» под запретом. Наталья сидела, как тогда, на пропесочивании, уткнув глаза в чистейший пол. И когда директор замолчала, спросила прямо:

– Почему я?

– Кроме тебя, никто не сможет.

– У тебя целый отдел, пусть наклепают гробов на колесах, слонов и огурцы. Это всем нравится.

– Гробы. Это ты про тракторы?

– Назови «Триумфом Индиры-колхозницы на фоне электростанции». И кобальта побольше, для дерзости.

– Наташа…

– У меня масса работы.

– Все иные работы побоку.

Наталья сощурила глаза, обычно синие, теперь как зимнее небо – серые с морозом.

– А кто отвечать будет за несоблюдение графика при надомном труде?

– Все беру на себя.

– Да ну? – Введенская усомнилась спокойно, без капли горечи, и предсказала: – Худсовет меня будет рвать в клочья, а ты свалишь на меня. Как всегда.

Вера, вздохнув, повторила:

– Как всегда? Да нет, далеко не все как всегда.

И, развязав тайную папку, она разложила содержимое – забракованные эскизы Натальи. На каждом – синий гриф «Принято», подпись Акимовой, и поверх – красная печать «Отклонено» с росчерком «Убрать поповские мотивы» и подписью…

Наталья вздернула брови:

– Ма-лен-ков?

Вера молча развела руками. Введенская пробормотала:

– Смотри-ка, до каких высот дошло. И ты, значит, одобряла?

– Само собой.

– Прощения прошу. И что теперь?

– Я считаю – вот это. – Вера пододвинула один из эскизов, произнесла, как программу или как заклинание: – Наташа. Шелк. Для индийцев.

– Придется советоваться с передовиками? – спросила Наталья колко, но Вера видела, что в синих глазах уже прыгают искорки. Задела задачка, захватила! Ну-ка, добавим соблазну…

– Наташа, не придется советоваться ни с кем, кроме меня. Я разрешаю все, что считаешь нужным: золото, ультрамарин, киноварь. Будут любые красители.

– Ой ли? – прищурилась Наталья, но воодушевления скрыть было уже нельзя. – Сроки?

– Месяц.

– Смешно.

– Согласна.

Снова молчание. Наталья взяла эскиз, указанный Верой, с начальственным росчерком того, кто Самее Всех Самих, чуть склонив голову, прищурившись, присмотрелась. И наконец сказала единственно необходимое:

– Постараюсь.

– Спасибо, Наташа.

– Не обещаю, – напомнила Наталья, – просто постараюсь.

Вера кротко отозвалась:

– Хорошо.

Она услышала то, что хотела. Если не обещает, значит, точно сделает. Будет эскиз.

– Все, что нужно, – отгулы, премии…

– Оставь, что за пошлости. Меня беспокоит Соня.

Акимова немедленно сообщила:

– При фабрике организован летний лагерь.

– Что за новости?

– Ребята будут под присмотром, с питанием, играми и дневным сном.

– И кто присматривать будет?

– Я лично попросила Ольгу и Светлану, чуть позже будут будущие педагоги…

– Нет, – отрезала Наталья, встав.

Поднялась и Вера. Все, что хотелось, сказано и услышано, теперь не перегнуть бы. Распростились на крыльце, прохладно, но все-таки теплее, почти по-прежнему.

Введенская вернулась к столу, поскребла подбородок и, опершись кулачками о столешницу, принялась изучать свою собственную работу – пытливо, критично, точно чужую, как будто впервые увидев.

Удивительное идеологическое чутье у этих хамов. Не могли они знать, что это эскиз аж от 1913 года, для королевской выставки в Лондоне – а ведь поди ж, отловили. И никаких поповских мотивов тут и в помине не было, но печенками бычьими своими почуяли подвох. И у Акимовой, лисицы, губа не дура, пусть от станка, а стоящую вещь поняла.

Значит, шелка для красных раджей, хорошо же.

Очинив карандаши, Наталья принялась дополнять, исправлять, придавать новые смыслы эскизу. В центр она поместила древо жизни симметричными ветвями, расходящимися вверх, а внизу – «корни», переплетающиеся в реку (сойдет за Ганг). Линиям утонченным, как на ярославских иконах XVII века, Наталья придала дрожи – получились почти как на раджпутских миниатюрах, ветвям дерева – причудливость в изгибах, чтобы по желанию можно было увидеть как молитвенные мудры⁹, так и танцующие фигуры.

Над деревом вместо короны засияла звезда с завитками, сирины на ветвях обросли павлиньими перьями, яблоки переродились в плоды гранатов, град небесный сменил купола на чатри¹⁰. Фон она оставит глубоким синим, как на иконе «Спас в Силах», а вместо сусального золота будет желтая охра…

Глава 6

Наталья c головой погрузилась в душистые волны с лотосами и даже не услышала, как приоткрылась дверь на половину Кати. Прохладные губы скользнули по шее, над порозовевшим ухом раздался шепот:

– Львов на тигров замени. И по синему пусти белые точки с золотом.

Она, невольно прикрыв глаза, спросила:

– Почему?

Андрей Николаевич Князев, он же Трубецкой, бывший князь, профессор, искусствовед, ныне – официально погибший заключенный, объяснил:

– А-ля вышивка зардози¹¹. Аборигены будут счастливы.

Голый по пояс, довольный, растрепанный, он сел на «свой» табурет, освобожденный Акимовой, подпер рукой подбородок, некоторое время любовался ее работой. Потом спросил:

– И все-таки согласилась. Как же ты так?

Введенская чуть раздраженно ответила:

– Ты же все слышал. К чему дурака валять.

– Ты золотой души женщина. Достаточно, стало быть, предателю единожды покаяться…

– …а убийце – сказать, что не хотел.

Князь напомнил:

– Я не до конца тебя убил.

– Ну и я не хотела, – напомнила Наталья, избегая смотреть на него. – Андрей Николаевич, ты мне мешаешь.

Князев беспечно отмахнулся:

– Успеется. – И, встав, притянул к себе. – Пошли в комнату.

…Он долго не унимался, а угомонившись, немедленно заснул.

Наталья же, опершись на локоть, разглядывала его с мрачным восторгом.

Кто поймет душу утонченной женщины, обитающей в сарае на окраине? Раньше он казался ей просто самым красивым на свете, теперь, на ее искушенный взгляд, он был прекрасен. Появились характер, острота! Раньше была в чертах раздражающая мягкость, смазанность, точно по резким фамильным чертам прошлись губкой – ну а что поделаешь, последний отпрыск вымершего рода.

А теперь он Князь настоящий, пусть щеки ввалились, зубы поредели, отросшие волосы уже не золотятся, как пшеница, а подернуты мертвой проседью. И переносица, давным-давно покалеченная Мишкой, курьезно вдавалась внутрь, искажая линию носа, узнаваемого, как клеймо на семейных портретах. И голос, по-прежнему красивый, лекторский, гнусавит – не сильно, но тому, кто восторженно слушал его раньше, режет ухо.

…Он заявился в своем стиле, вычурно и эклектично. Темной ночью застонало крыльцо, стукнули по-особому в окно – четыре стука с перерывом. Так делал только он. Наталья обмерла, свет керосинки стал желтым, ядовитым, а ноги сами понесли к двери.

Он лежал, уткнувшись лбом в ступени крыльца, одной рукой цепляясь за раму, второй зажимал живот. Оборванный, лицо искажено от боли. Наталья, не раздумывая, – и откуда только силы взялись? – втащила в дом, без колебаний открыла дверь на половину Кати, уложила на диван Мишки, обмыла, перевязала. И тотчас увидела, что рана, такая кровавая, страшная, как на полотнах Караваджо, и не опасна, и нанесена, скорее всего, собственноручно.

Не ей судить. Она тоже сама, своими руками запустила в дом упыря.

Живописно пометавшись пару дней в горячке – само собой, фальшивой, – он ожил и принялся хозяйничать. По-детски порадовался, что сохранился его подстаканник – вычурный, неудобный, красивый, в точности как он сам. Когда гоняли чаи, прямо по-мещански, Князь как о забавном приключении поведал о своей огненной «кончине», о том, как добирался из Норильска в угольном вагоне, вымазав ноздри солидолом, чтобы ненароком не чихнуть и не получить штыком промеж лопаток. Как оттирался от жирной копоти колючим снегом так, что кожа начала слезать, как в Москве уже ночевал в сортире у Казанского вокзала, среди «сливок общества», где было тепло и не проверяли документы…

Наталья не могла насмотреться и слушала с ненормальным, истеричным восторгом. Боже, неужели это Андрей, профессор, чистоплюй, дворянчик, ничего тяжелее указки в руках не державший? Как он изменился, каким стал умным, опасным… свободным?! Прям граф Монте-Кристо, смеющийся над классом-гегемоном.

Прошел первый морок, и Введенская – прежде всего светлый ум и уже потом одинокая влюбленная женщина – смекнула: не восторгаться надо, а молиться, чтобы он куда-нибудь делся к чертовой матери.

Ведь Князь способен… да на что угодно! Его же нет, его не ищут, и он свободен так, как может быть свободен только покойник. Что ему придет в голову, что уже пришло? Что ему надо именно тут, хотя, судя по его рассказам, он способен выживать в любых условиях, пристать к любой компании. Зачем пришел? «Уж наверняка не за кровом, Мишкиными рубахами и хорошей компанией», – смекала Наталья и была абсолютно права.

Князь прочно обосновался на половине Мишки и Кати, чем-то там ночами занимался, запирая дверь изнутри. А потом он нарочито посвятил ее в свою тайну – изящно заляпал, повязал, как бы невзначай, в шутку:

– Посмотри-ка, Наташенька, как на твой острый глазок?

Как не посмотреть. Наталья, проглотив ледяной ком, смотрела на червонцы, раскинутые шикарным веером.

Она сразу все поняла. У Мишки были расходные, пигменты, резцы, пресс – богатый инструментарий делателя фальшивок. Он не раз выправлял сопроводительные документы на картины, иконы. Сестра потребовала, чтобы он все это уничтожил, – и он клялся, что так и сделал. Врун.

И вот Князь, каким-то образом отыскав арсенал Мишки, ночами, как сам зубоскалил, «делал деньги» – увы, это была не фигура речи. Этот крыс музейный и записной чистоплюй штамповал почти идеальные червонцы.

Наталья взяла одну купюру, достала увеличительное стекло.

Фальшивки отменные, разве что у Ленина глаза мертвые, без блеска, и один чуть косит, но если не присматриваться и как следует затереть, то никто и не заметит. Она попыталась изобразить непонимание:

– А что я должна увидеть?

Андрей рассмеялся, облобызав ее, попросил пожелать удачи и ушел с полным баулом фальшивых червонцев.

Наталья робко надеялась, что навсегда. Однако он снова заявился среди ночи, вновь грязный, воняющий болотом и порохом, в одном сапоге, вторая нога обмотана тряпьем – с полной торбой снова червонцев, только уже настоящих.

И вновь впустила, безропотно нагрела воды, помогла вымыться, Князь, млея, указал на свою добычу:

– Прячь в закрома и трать сколько хочешь.

Смешно! Он прекрасно знал, что она не решится тратить их в районе. Все знают, что она живет бедно. Наталья осмелилась спросить:

– Откуда это?

Андрей отшутился:

– Сеанс экспроприации.

И снова по ночам кипела работа на половине Кати. Стало ясно, что он никуда не собирается, он тут живет. Раньше от этого Наталья умерла бы от счастья. Раньше она этого желала до смерти, а теперь это все до смерти страшно.

Что будет? Куда идти? А ведь скоро вернется Катя с Мишенькой.

Князь, конечно, увидел, что на половине «папеньки» живет какая-то женщина с ребенком – Наталья наврала, что квартирантка.

Господи, а если он узнает, что это та самая ментовка, подстреленная им сто лет назад, а ныне – жена мифического «папаши» Натальи.

Катя… ей нельзя сюда, но как перехватить, сообщить? Если прямо сейчас они заявятся с чемоданами – что сделает Князь?

Эти мысли жгли, будили по ночам, от них трясло самым осязаемым образом. Прошлая жизнь вернулась, перевернула все кверху дном и странным образом тянула к этому же дну, в самую топь.

Интересно, что в хибаре мучилась только Наталья. Князь хозяйничал, как право имеющий. Соня, позабыв обиды на него, так и льнула. Будь Наталья поглупее, она бы порадовалась: надо же, все как при Мише – Соня слушается, не огрызается, тихая. Но сейчас с ней легко управлялся не Миша, а Князь. А он может такое внедрить в голову, да еще незаметно, мягко, по-змеиному, что и не заметишь.

Введенская как-то вечером отбежала в больницу к Маргарите, покалякать за чаем и попросить еще снотворного, и Князь остался с Соней. Наталья снисходительно надеялась, что этот урка рафинированный забьется в угол и будет послушно читать на память сказки Пушкина. Но, взойдя на крыльцо, она случайно услышала ужасное.

– …В одном холодном большом молчаливом городе жила-была София. Все считали, что ее папа – рабочий, грязный, колотящий гаечным ключом, а ее мама – дура набитая. Но как раз она-то была женщина непростая…

«Подлец. Какой подлец». – Ведь только взрослые понимают, что можно сказать слово «непростая», имея в виду «сволочь», «гулящая» и прочее.

– И вот к ним пришел издалека человек, было в нем что-то далекое и печальное. И он сказал Соне…

– «Я твой папа».

– Верно. Конечно, Соня не поверила, она-то думала, что отец их бросил. Но пришелец знал, о чем она плачет, что видит во сне, а еще – глядя на тень огня на стене…

– Что, правда знаешь?

– Конечно. Но если ты будешь перебивать…

– Не буду.

– Папа ей рассказал, что Соня – дочь князя, что по глупости ее прятали у простых людей, боясь за нее. А на самом деле бояться ей нечего, она умнее всех.

Сонька, здравомыслящий ребенок, засомневалась:

– Ну это как-то…

– Так и есть, – твердо сказал Князь, – дуру Соней не назовут. София – это, если хочешь знать, божественная премудрость.

– Если премудрость, то почему не слушают?

– Потому что им надо не ума, а жрать, бояться и делать то, что им говорят.

– Ага… а почему не слушают тогда умных?

– Потому что дураки. Мир создан для умных, а дураки должны делать то, что говорят умные…

«А вот тут ты просчитался, – злорадно подумала Наталья, – это не для семи лет». И угадала. Соня, пропустив мимо ушей непонятные ей слова, спросила:

– А если скажут: брешешь?

Скотина. Он уловил на лету и снизил планку:

– Пусть квакают. Ты же знаешь, как по правде.

Боже, как гладко у него получалось. Андрей все говорил, и голос его убеждал и обволакивал по-прежнему. Наталья чуть не плакала от злости и бессилия.

– …не бойся, не слушай тех, кто кричит или заставляет. Послушай того, без кого тебя не было бы…

Наконец он замолчал. И Соня даже не спросила о маме – хотя без мамы-то ее не было бы точно! А Князь будто услышал этот вопрос:

– Мама – это важно, но не все. Она любила, отдавала все, она молодец. Но она для этого и рождена, не будь тебя – так и жила бы она впустую, дура дурой…

«Подлец же. Падаль. Дрянь, дрянь!» – Наталья запрокинула голову, загоняя обратно злые, кипящие слезы. И уже сквозь пелену услышала вкрадчивое, страшное:

– Хочешь знать, что будет дальше?

– Хочу.

– А все от тебя зависит.