Kitabı oxu: «Темные гастроли»

© Шарапов В., 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Глава 1

Сентябрь 1978 года для воронежцев выдался на редкость удачным в плане погоды. Учебный год отсчитал первые две недели, а столбик термометра в полуденные часы все еще держался на отметке 18–20 градусов тепла. Даже ночью воздух остывал лишь до комфортных плюс 10. От контраста температур в утренние часы на Воронежское водохранилище опускался густой туман. В нем, как в зеркале, отражались крыши многоэтажек, придававшие городу мистический вид.

По городским улицам спешили по своим делам горожане: заводчане в рабочих комбинезонах мерно вышагивали к проходной, женщины в цветастых платках несли из гастронома авоськи с хлебом и молоком, школьники в пионерских галстуках бежали в школу.

Вечером городские парки и скверы заполнялись приверженцами активного отдыха. По велосипедным дорожкам кружили счастливые обладатели двухколесных «друзей», блестящих хромом под лучами уходящего солнца. Все те же школьники, побросав портфели на увядающую траву, носились с громким гомоном вокруг тополей и кленов, стараясь «запятнать» товарищей быстрее, чем это сделают они. Чуть в стороне, держась за руки, прогуливались влюбленные парочки. Чувствовался дух любви и умиротворения. Казалось, все жители города радовались задержавшемуся лету и старались насладиться последними теплыми деньками в этом году.

Не был исключением и парк Авиастроителей, расположенный на левом берегу Воронежского водохранилища. Этот парк был заложен в 1934 году силами рабочих авиационного завода. Занимавший 7 гектаров зеленых насаждений, он был излюбленным местом отдыха не только для работников завода, но и для всех жителей Левобережного района, и не без основания. Окруженный промышленными зонами, он среди них казался настоящим чудом: тенистые аллеи, расцветающие золотом осенней листвы, чередовались с прудами, поросшими лилиями, где тихо плескалась вода, принося в души горожан покой и счастье. Многочисленные фонтаны, появившиеся в парке в шестидесятых годах, выбрасывали в воздух серебристые струи, расцвеченные закатными лучами солнца, а летний кинотеатр (особая гордость левобережцев) предлагал культурный досуг не только в праздничные, но и в будние дни.

Однако двух молодых людей, чей возраст едва-едва перевалил за 25, в этот вечер прелести паркового отдыха явно не интересовали. Они вошли в парк через центральные ворота, намереваясь использовать его всего лишь как кратчайший путь, которым воронежцы могли попасть с улицы Осипенко на улицу Циолковского и дальше, к окраинным улочкам, минуя многочисленные промышленные зоны, сплошь огороженные заборами с колючей проволокой, пущенной поверху. Бодрым шагом они прошли по центральной аллее, миновали знаменитый фонтан-ракету, даже не взглянув на красочный вид ниспадающих вниз водяных струй, перебежали через прочный мост над прудом, обогнули памятник вождю пролетариата и, выйдя через боковую калитку, оказались на улице Циолковского.

Стрелки часов приближались к девяти вечера, и в это время обычно оживленная улица казалась необитаемой, что было весьма странно, особенно если учитывать, что день был выходной. Молодые люди остановились на тротуаре, огляделись по сторонам.

– Ну и? – с вопросительной интонацией в голосе произнес один из них.

Он был невысок, но широк в плечах. Пиджак из тонкой шерсти едва сходился на могучей грудной клетке. Грубоватые, словно высеченные из камня, черты лица выдавали в нем уроженца северных регионов. Иссиня-черные, аккуратно остриженные волосы обрамляли смуглое лицо, а карие глаза смотрели на мир умным, проницательным взглядом.

Его товарищ был полной противоположностью ему. Долговязый, худощавый, с копной рыжих кудрей, в беспорядке торчащих на вытянутом черепе. Светлая кожа лица сплошь усыпана веснушками. Очки в черной пластиковой оправе и беспокойный бегающий взгляд светло-зеленых глаз придавали лицу какой-то беспомощный вид. Это ощущение усиливал полосатый, вытянутый на локтях и горловине свитер ручной вязки.

– Сейчас, Гера, сейчас. – Отвечая на невысказанный вопрос товарища, долговязый полез в карман серых брюк и выудил оттуда скомканный тетрадный листок. Расправив лист двумя руками, он поправил очки и принялся изучать листок. – Тут все подробно нарисовано.

– Надеюсь что так, Сеня. – Тот, кого звали Гера, терпеливо наблюдал за суетливыми движениями товарища. – Спросить дорогу нам явно не у кого.

– Не беда, Гера, не беда. Мы легко разберемся в схеме. Да. Разберемся, – заверил Сеня и вновь уткнулся в схему, начерченную на листке. Рассматривая чьи-то каракули, он начал вслух комментировать рисунок. – Так! Мы добрались до улицы Осипенко. Теперь перешли через парк и сейчас должны быть на улице Циолковского. Мы ведь на Циолковского?

– Похоже на то, – бросив взгляд на жилой дом, расположенный на противоположной стороне улицы, Гера сверился с табличкой. – Точно. На Циолковского. Куда дальше?

– Дальше, дальше… А дальше по Циолковского три квартала, – сообщил Сеня, отрываясь от листа.

– В какую сторону?

Вопрос товарища поставил Сеню в тупик. Он растерянно поморгал, дважды перевернул лист и озабоченно огляделся. Гера терпеливо ждал ответа.

– Слушай, когда она рисовала схему, все казалось таким простым и понятным, – произнес Сеня. – На деле выходит не так просто.

– Ты не знаешь, в какую сторону нам идти, – догадался Гера. – Отлично.

– Что же в этом отличного? – Сеня вздохнул. – Улица в оба конца довольно длинная, а мы не знаем, куда нам нужно: направо или налево.

– Значит, пойдем направо, – заявил Гера и решительно зашагал в выбранном направлении.

– Постой, постой, – заволновался Сеня. – Не так быстро!

– Ну, что еще? – Гера остановился и повернулся к товарищу.

– Почему ты решил, что нужно идти направо? Там ведь нет указателей.

– Налево тоже нет, – заметил Гера.

– И все же…

– Сеня, открою тебе секрет: нам без разницы, в какую сторону идти, потому что мы не знаем направления. Хоть туда, хоть обратно – результат один: мы заблудились.

– Думаешь, мы ее не найдем?

Голос Сени дрогнул, вызвав приступ жалости у его товарища. В Левобережном районе они оказались по причине патологической скромности Сени. В свои 25 ему еще ни разу не довелось встречаться с девушкой, а тут вдруг весьма симпатичная, по словам самого Сени, девушка обратила на него внимание. И не просто обратила внимание, а пригласила к себе в гости (как надеялся Сеня, для продолжительных отношений). Такую возможность он упустить не мог, а идти к девушке самостоятельно решимости не набрался, вот и попросил товарища составить ему компанию. Для первого раза, как сам он выразился. Гера, у которого, несмотря на низкий рост и вполне заурядную внешность, с противоположным полом проблем никогда не было, сочувствовал другу и был бы счастлив, если бы его личная жизнь наконец наладилась, потому и не отказал товарищу в его просьбе. Однако и Гера и Сеня всю жизнь прожили в Центральном районе, расположенном на правом берегу, и совершенно не ориентировались в левобережье, что и привело к сложившейся ситуации.

– Не дрейфь, Сеня. Мы ее найдем, – выдержав паузу, заявил Гера. – Даже если нам всю ночь придется плутать по боковым улочкам, к твоей Светлане мы обязательно придем.

– Правда? Ты действительно в этом уверен? – все еще сомневаясь, переспросил Сеня.

– Если не будем стоять столбами посреди дороги, то успех нам обеспечен, – Гера бросил взгляд на часы. – Вот увидишь, не пройдет и десяти минут, как ты будешь лицезреть свою Светлану.

Но и через двадцать, и даже через сорок минут к дому потенциальной невесты они не вышли. Они трижды меняли направление, заходили в проулки, читали надписи на домах, но найти нужную улицу им не удавалось. Товарищи потратили больше часа на блуждание по незнакомым улочкам и за все время не встретили ни одного прохожего, у которого могли бы справиться относительно нужного адреса. В четверть одиннадцатого вечера они окончательно вымотались, и даже оптимистично настроенный Гера потерял надежду на успех.

– Слушай, может, ну ее к лешему, эту затею? – остановившись у очередного поворота в проулок, выдал он. – Далась тебе эта Светлана.

– Тебе легко говорить, – Сеня обиженно поджал губы. – У тебя каждую неделю новая подруга, а мне, может, единственный шанс встречаться с девушкой выпал.

– Если бы выпал, нам бы не пришлось столько времени по чужим дворам таскаться, – проворчал Гера.

– Давай еще хотя бы полчасика походим, – просительно произнес Сеня. – Я чувствую, она где-то рядом!

– Ладно, полчаса потерплю, – согласился Гера. – Тридцать минут и ни минутой больше.

– Вот и отлично, – обрадовался Сеня. – Спасибо, друг! Если бы не ты…

– Да брось, – засмущался Гера. – Ты бы на моем месте поступил так же.

– Кажется, в этот двор мы еще не заходили. – Сеня свернул за угол, увлекая за собой друга.

– И правильно делали, что не заходили, – оглядевшись, заметил Гера. – Здесь же одни склады, ни одного жилого дома.

– А там, в конце улицы? – Сеня продолжал тянуть друга за рукав. – Видишь, окна светятся. Наверняка нам туда.

– Надо было, как я предлагал, в дома стучаться, – следуя за другом, ворчал Гера. – Давно бы уже адрес узнали.

– Неудобно людей беспокоить, – в сотый раз за вечер завел «шарманку» Сеня. – Люди с работы пришли, устали, отдохнуть хотят, а тут мы с тобой: адресок не подскажете?

– Ничего бы с твоими людьми не случилось, – возразил Гера. – Уж они-то должны знать расположение улиц в своем районе.

– О! Смотри! Там кто-то есть. – Сеня замедлил шаг. – Какие-то парни. Может, они нам подскажут, где эта проклятущая улица Крайняя?

Гера тоже остановился, но энтузиазма не выразил. В конце улицы действительно стояла группа мужчин, но что-то в их позах настораживало. Он уже собирался сказать другу, что не стоит беспокоить незнакомцев в таком глухом месте, но не успел. Доведенный до отчаяния, Сеня вдруг позабыл о природной робости и решительно замахал руками, привлекая внимание незнакомцев.

– Эй! Привет, ребята! Не могли бы вы нам помочь? – закричал он.

– Погоди, Сеня, не спеши, – понизив голос, остановил его Гера.

– В чем дело? – обернувшись к товарищу, спросил тот.

– Не нравятся мне они, – прошептал Гера. – Странные какие-то. Стоят в тупике, о чем-то перешептываются.

– Ничего плохого в этом нет. Подумаешь, разговаривают тихо, – возразил Сеня. – Может, не хотят соседей беспокоить в такой поздний час.

– Каких соседей, Сеня? Тут на всю округу ни одного жилого дома, – заметил Гера. – Что они вообще здесь забыли?

– А мы что забыли? – не согласился Сеня и вновь замахал руками. – Ребята, помощь ваша нужна!

Пару минут, пока незнакомцы перешептывались между собой, Гера надеялся, что его интуиция сыграла с ним нехорошую шутку и его опасения напрасны. Затем от группы отделился один мужчина, довольно крепкий на вид, и развязной походкой направился к Сене. И в тот же миг Гера понял, что добром встреча не закончится. А Сеня, ничего не подозревая, уже спешил навстречу незнакомцу.

– Здорово, приятель, – на ходу выкрикнул он. – Не знаешь, где тут у вас улица Крайняя?

– Заблудился, корешок? – услышал он в ответ.

Голос незнакомца звучал гнусаво и как-то гаденько. Сеня остановился, он уже жалел о своем порыве обратиться к неизвестному. «Надо было послушать Геру», – подумал он, а незнакомец между тем приближался.

– Ничего удивительного, в наших краях такое случается, – продолжал гнусавить незнакомец. – Честным людям, таким как мы с тобой, кореш, Крайнюю улицу сложно найти. Но сегодня тебе фартит, как никогда.

– И почему же? – вступил в разговор Гера. Внутренне он весь подобрался и приготовился к драке. По опыту он знал, что теперь, когда незнакомец завел подобного рода разговор, драка неизбежна.

– Да потому что ты на ней стоишь, – выдал гнусавый и захихикал. – Считай, эта самая улица для тебя и есть крайняя.

– Послушайте, нам не нужны неприятности, – начал Гера. Краем глаза он наблюдал за тем, как остальные обходят их с флангов, и понимал, что они собираются отрезать им путь к отходу, и это мешало ему сосредоточиться на гнусавом. – Давайте сделаем вид, что нас здесь не было. Чем бы вы здесь ни занимались, нас это не касается.

– Ошибаешься, корешок, вас это как раз очень даже касается, – гнусавый снова гаденько засмеялся. – Тебя и твоего краснорожего дружка.

– Не надо хамить, – не вовремя вмешался в разговор Сеня. – Мы просто искали мою девушку.

– Девушку? Ну надо же, – растягивая гласные, прогнусавил незнакомец. – Оказывается, у краснорожего есть девушка! Повезло же тебе, кореш. Вот у меня нет девушки. Не хочешь поделиться?

– Слушай ты, отвали, – Гера перешел в наступление. – Чтоб ты знал: я мастер спорта по самбо, и если ты и твои дружки задумали недоброе, то лучше бы вам передумать.

– Ох, ох, ох, как страшно! – принялся паясничать гнусавый. – Перед нами мастер гребаного спорта. А что ты скажешь на это?

В руках гнусавого как по мановению волшебной палочки появился обрубок металлической трубы. Он взмахнул им перед собой, труба разрезала воздух с резким звуком. Лицо Сени побелело, он отшатнулся. Гера сжал губы, оценивая ситуацию и понимая, что расклад не в их пользу. «С двумя я еще как-то справлюсь, но вот остальные, – пронеслось у него в голове. – Нет. Идти на конфликт не лучший вариант».

– Чего вы хотите? – сменив тактику, спросил Гера.

– Чего мы хотим? – повторил его вопрос гнусавый. – Чего же мы хотим…

– Если вам нужны деньги, – не дав ему закончить, продолжил Гера, – мы вам отдадим. Еще у меня неплохие часы. Берите и уходите. Преследовать вас мы не станем. И даже в милицию заявлять не будем. Такой вариант окончания нашей встречи вас устраивает?

– Не-а, – протянул гнусавый. – Лично меня не устраивает. Знаешь, чего хочется мне? Выпустить твои поганые кишки и посмотреть, какого они цвета. Такой вариант тебя устраивает?

Гера видел, что кольцо вот-вот сомкнется, и понимал, что у них единственный шанс из миллиона выбраться из передряги. Он больше не раздумывал. Бросившись на гнусавого, он крикнул, обращаясь к товарищу:

– Сеня, беги! Беги, тебе говорят!

Но Сеня не побежал. Он, что называется, впал в ступор. Открыв от удивления рот, он смотрел, как к нему с двух сторон несутся приятели гнусавого. Он видел, как тяжелая труба, которой орудовал гнусавый, опустилась на голову Геры и из рассеченного лба брызнула кровь. Он слышал его крик, понимал обращенные к нему слова и даже внутренне осознавал, что он действительно должен бежать, чтобы успеть позвать на помощь. И все же сдвинуться с места так и не смог.

Применив пару приемов, Гере удалось обезоружить гнусавого в тот самый момент, когда двое его приятелей почти добрались до Сени. Оттолкнув гнусавого, он бросился наперерез тому, что был ближе. Размахнувшись куском трубы, он сбил того с ног и, обогнув упавшее тело, оказался возле товарища. Перехватив трубу в левую руку, свободной рукой Гера ухватил Сеню за плечо и как следует тряхнул.

– Соберись! Слышишь? Соберись, иначе мы оба погибнем прямо здесь и сейчас, – выкрикнул он. – Давай же, ноги в руки и беги!

Он подтолкнул Сеню по направлению к выходу из проулка, и тот даже успел сделать пару неуверенных шагов, когда кто-то из дружков гнусавого сбил его с ног. Сеня упал и машинально закрыл голову руками. Но это не помогло. Какое-то время он осознавал, что его бьют, жестоко и неистово, но вскоре сознание помутилось, и он стал погружаться в небытие. Последнее, что он успел увидеть, был тяжелый кованый каблук. Медленно и неумолимо он приближался к его лицу. В последний момент Сеня закрыл глаза. Хрустнула, ломаясь, носовая перегородка. В горло полилась кровь, наполняя рот тяжелым привкусом железа. Сеня сглотнул и отключился.

* * *

Здание Главного управления внутренних дел по Воронежской области, расположенное в Центральном районе города на улице Володарского, гудело, как растревоженный улей. По узким, длинным, как кишка, служебным коридорам, пропитанным запахом чернил, махорки и чего-то приторно-сладковатого, сновали патрульные в форменных кителях, оперативники в повседневной одежде, следователи и криминалисты в строгих костюмах и отутюженных рубашках.

Сжимая потрепанные от многократного использования папки с материалами текущих дел, следователи заглядывали в кабинеты, бросали пару слов оперативникам и вновь спешили по своим делам. Из открытых дверей кабинетов вырывались обрывки фраз: «Облава в Подлетной, живо!», «Кто дежурит по Железке?», «На Парковую наряд отправили?». Телефоны трещали не умолкая, двери распахивались, чтобы вновь захлопнуться. В курилке, святая святых поклонников табачного дыма, оперативники спорили о результатах субботнего футбольного матча, не замечая, как пепел сыплется на надраенный пол. За окнами, выходящими на шумный проспект, сентябрьское солнце высвечивало мигалки милицейских машин, припаркованных на стоянке с надписью: «Только для служебного транспорта». Обычный рабочий ритм советской милиции в обычном городском отделе в обычный будний день.

Старший оперуполномоченный по особо важным делам майор уголовного розыска Александр Девяткин привык к этой суете и даже в какой-то мере скучал по ней, когда в городе выдавались относительно спокойные дни. Не то чтобы он мечтал о громких делах, кровавых преступлениях или сериях грабежей и убийств, расследованием коих занимался его отдел. Напротив, он бы хотел, чтобы преступность в городе упала до такого уровня, когда с работой может справиться и новичок участковый. Просто, как ни парадоксально это звучит, бешеный ритм работы управления вселял в него уверенность в завтрашнем дне. А все потому, что за годы сыскной работы он понял одну простую вещь: если на криминальном фронте случилось затишье – жди настоящей беды.

В Воронежском УВД Девяткин проработал восемнадцать из двадцати лет службы, и за все это время он помнил всего два таких периода. В январе шестьдесят шестого и в мае семьдесят первого, и оба раза после непривычного спокойствия в мире уголовных преступлений наступал переломный момент и убийства начинали в буквальном смысле сыпаться на головы оперативников.

О службе в уголовном розыске Девяткин мечтал с детства. Он буквально грезил тем, как вырастет и станет ловить бандитов, отравляющих жизнь честным людям. Лежа на продавленном диване в каморке без окон, выделенной ему в скромной комнатушке воронежской коммуналки дедом, он, двенадцатилетний пацан, разыгрывал целые спектакли о подвигах «сыскаря» Девяткина. Погони, перестрелки, рукопашные схватки – и из всех он, Девяткин, неизменно выходит победителем. А как иначе? Ведь зло не может победить, верно?

В школу милиции он пошел сразу из рядов Советской армии, еще будучи на службе написал рапорт командиру, и тот расстарался, написав ему такую характеристику, что в учебное заведение Девяткин, можно сказать, как на салазках въехал. После обучения его отправили на обязательную отработку в Сибирь, где он нес службу участкового уполномоченного в районных деревнях. В Воронеж Девяткин вернулся, не отработав и двух из трех положенных лет, и сразу был зачислен в штат Главного управления. Так уж вышло, что там, в Сибири, ему посчастливилось раскрыть местонахождение банды грабителей, убивших трех сторожей, и это сыграло ключевую роль в его карьере. Тогда, в далеком пятьдесят девятом, ему казалось, что он провел гениальную сыскную операцию, и только отработав в уголовном розыске десять лет, он до конца осознал, насколько в том деле сыграло роль везение.

Так или иначе, Девяткин обосновался в Воронежском УВД и стал медленно, но верно продвигаться по службе. В свои сорок три он дослужился до майора милиции, получил должность старшего оперуполномоченного по особо важным делам и возглавлял отдел уголовного розыска. На личном опыте он убедился, что работа сыскаря состоит не столько из погонь, перестрелок и рукопашных схваток, сколько из кропотливого труда, наблюдательности, умозаключений и огромного терпения. Однако несбывшиеся юношеские представления и высокое положение не сделали майора Девяткина черствым или ленивым. Будучи начальником уголовного розыска, он все так же, как когда-то участковым, лично участвовал в оперативно-розыскных мероприятиях, все так же болел за каждое дело и прилагал максимум усилий для раскрытия как банальной бытовухи, так и более серьезных дел.

Вот и сейчас, отгородившись от суеты служебных коридоров прочной дверью, обитой толстым войлоком для лучшей звукоизоляции, он сидел за рабочим столом и размышлял. Перед ним лежала папка с материалами дела о преступлении, совершенном в прошедшую субботу. Это было дело Левобережных, но по установившейся практике информация обо всех преступлениях, совершенных в городе и области, стекалась в Главное управление. Конечно, майор Девяткин рассматривал далеко не каждое из них, но это дело, по мнению майора, выбивалось из общего списка.

Информация о преступлении поступила накануне в понедельник: в промзоне Левобережного района обнаружены тела двух мужчин. Отсутствие денег и документов позволило классифицировать происшествие как грабеж с нанесением тяжких телесных повреждений, приведших к смерти пострадавших. По мнению судмедэксперта, смерть наступила в ночь с субботы на воскресенье, однако тела обнаружили только в понедельник, когда на склады, где хранились строительные материалы местного строительно-монтажного управления, начали прибывать грузовые автомобили для погрузки. Вроде все логично. Безлюдное место, выходной день, поздний вечер и исчезновение денег, и все же…

Все же преступление не походило на классическое ограбление. Девяткин изучил материалы дела, пересмотрел фотоснимки с места преступления и даже не поленился съездить в морг, чтобы лично осмотреть тела, и пришел к выводу, что для ограбления дело слишком кровавое. Зачем нужно было избивать жертв до смерти, когда и пары ударов хватило бы, чтобы сломить сопротивление, даже если таковое имело место?

После того как удалось опознать тела, вопрос этот стал еще более актуальным. Пострадавшие, Герман Бергер и Семен Макаров, среднестатистические, ничем не выделяющиеся личности. Оба работали на Коминтерновском заводе, специализирующемся на изготовлении деталей для экскаваторов. Бергер трудился токарем, а Семен – электромонтером. И если Бергер, выходец из поволжских немцев, хотя бы в школьные годы занимался борьбой, то Семен спортом не интересовался вовсе. И тот и другой жили с родителями и собственными семьями не обзавелись, что также говорило в пользу теории Девяткина. Одно дело отдать деньги, на которые кормятся твои дети, и совсем другое – из личных сбережений.

Опознать жертвы удалось так быстро благодаря бдительности родителей. И Бергеры, и Макаровы обратились в милицию уже в воскресенье, когда их сыновья не вернулись домой. И опять же, если для Бергера проводить ночь у друзей было делом привычным, то Семен Макаров считался домоседом и вообще редко покидал квартиру в вечернее время. Из всего этого следовало, что, столкнувшись с преступниками, молодые люди вряд ли стали бы нарываться на конфликт. Скорее, они добровольно отдали бы деньги и другие ценности грабителям. Но тогда почему они все же мертвы?

Зрелище, представшее Девяткину в морге, повергло в шок даже видавшего виды оперативника. Бергеру досталось сильнее: череп проломлен в трех местах так яростно, что мозговая жидкость вытекла из носа и ушей. Одно это должно было привести к отеку мозга и почти мгновенной смерти, но его все равно продолжали бить, уже после смерти. Об этом говорили многочисленные переломы костей конечностей, гематомы и рваные раны. Кроме того, Бергеру сломали несколько ребер, раздробили тазовые кости, а ступни превратили в сплошное месиво из обломков костей. Семен Макаров, по утверждению судмедэксперта, умер от болевого шока за считаные минуты. Его сердце попросту не выдержало боли, но нападавшие и его отделали так, что на опознании мать жертвы потеряла сознание, а отец смог опознать сына только по родимому пятну в подмышечной впадине.

Все это наводило на мысль, что ограбление не было целью преступников. Жестокость ради жестокости – вот о чем думал майор Девяткин, сидя в рабочем кабинете перед папкой с материалами дела. Как такое возможно? Криминальная обстановка в его родном городе многие годы оставалась на довольно приличном уровне. Если оперировать статистическими данными, то доля тяжких преступлений не превышала 5 процентов от общего числа правонарушений. Да, ему было известно о росте так называемой «бытовухи» и о преступных бандах, имеющих место в крупных городах. Но ведь они не в Казани и не в Ростове. Они в Воронеже! Спокойном в криминальном плане городе Советского Союза! Так откуда взялись эти выродки, забившие до смерти двух парней за гроши в их худых кошельках?

Размышления майора прервал стук в дверь. Почти сразу после этого дверь открылась, и на пороге возник давний друг и соратник Девяткина капитан Губанов. С Дмитрием Губановым майор работал уже 5 лет и был весьма высокого мнения о его оперативных способностях. Как-то само собой так сложилось, что их рабочие отношения быстро переросли в крепкую мужскую дружбу, подкрепленную тем обстоятельством, что и супруги оперативников поладили, что называется, с первой встречи.

Причиной такой всесторонней привязанности, как считал майор, послужило поразительное сходство Губанова и Девяткина. Оба высокие, спортивные, светловолосые и голубоглазые. Если бы не разница в возрасте, их можно было бы принять за братьев-близнецов. Да и характеры у мужчин оказались весьма схожими: оба не терпели подхалимства, бездельников и приспособленцев и крайне щепетильно относились к служебным обязанностям.

– Скучаем? – входя в кабинет, поинтересовался Губанов.

– Вроде того, – пожал плечами Девяткин. – А ты чего не при деле?

– Так закрыли все, – сообщил Губанов. – Дело Гаджиева ушло в прокуратуру, материалы по Тульчееву закрывает наш стажер, а по краже из парикмахерской лейтенант Червяченко еще вчера следователю отчитался.

Лейтенант Николай Червяченко был третьим сотрудником отдела майора Девяткина. В отличие от Губанова, он служил в управлении всего полгода, но уже успел снискать благосклонность как капитана, так и майора своим трудолюбием и въедливостью в делах. Что касалось стажера Айбара Малгаджарова, то его прикрепили к отделу на время прохождения практики месяц назад, и представление сослуживцев о его оперативных способностях еще предстояло составить.

– Что ж, твой оптимизм вселяет надежду, – улыбнулся Девяткин. – Значит, ты свободен и можешь в полной мере насладиться приготовлениями к празднованию юбилея.

Девяткин подмигнул капитану, а тот при упоминании о юбилее недовольно скривился. Через месяц Губанову исполнялось тридцать пять, и его супруга решила во что бы то ни стало организовать пышное празднество в честь круглой даты, собрав под крышей дома капитана весь личный состав управления. Идея эта Губанову совершенно не понравилась, но обычно покладистая жена в этот раз категорически пресекла все его попытки отказаться от этой затеи. Три недели в доме Губановых шли непримиримые споры, и в итоге супругу пришлось капитулировать и согласиться с женой. С тех пор, кто бы ни упоминал при нем о злополучной дате, Губанов кривился и переводил разговор на нейтральную тему. Так он поступил и сейчас.

– Что это? – ткнув пальцем в папку на столе майора, заинтересованно спросил он. – Ограбление со смертельным? Решил взять дело под свой контроль?

– Пока не решил, – помявшись, майор подтолкнул папку капитану. – Не желаешь взглянуть?

– Почему бы и нет, если это избавит меня от разговоров о том, сколько говядины взять на отбивные и будут ли еще в продаже свежие огурцы, – шутливо проговорил Губанов.

Он уселся напротив майора и принялся изучать отчеты судмедэкспертов и криминалистов. Майор терпеливо ждал. Когда Губанов поднял глаза, от шуточного настроя не осталось и следа.

– Когда ребята из лаборатории трепались в курилке о том, с каким зверством им пришлось столкнуться, я, честно говоря, подумал, что они преувеличивают, – начал капитан. – Оказалось, что нет.

– Это ты еще в морге не был. – Майор тяжело вздохнул и забрал у Губанова папку. – Так что скажешь?

– Дело паршивое, – начал Губанов. – С таким я еще не сталкивался, это точно. И главное, непонятно, ради чего такая жестокость?

– Думаю, это ключевой вопрос, – согласился Девяткин. – Ради чего такая жестокость…

– Первое, что приходит на ум, – это что-то личное. Месть или ревность заставили этих людей так измордовать безоружные жертвы, – помедлив немного, поделился впечатлением Губанов. – Только вот, насколько я понял из рапортов опроса родственников и коллег, парни эти ничем особым не выделялись. Невест ни у кого не отбивали, на работе начальство не подсиживали и зависти у коллег и соседей вызвать не могли. Тогда что остается?

– Да ничего, – закончил за товарища Девяткин.

– Вот и я так думаю, – согласился Губанов.

– Однако парни убиты, – Девяткин постучал костяшками пальцев по столешнице. – И думаю, найти убийц будет не так-то просто.

– Значит, все же хочешь забрать дело?

– Не знаю, Дима. Не знаю. – Девяткин тоже помедлил, прежде чем продолжить. – Сдается мне, от перемены мест слагаемых сумма не изменится. Неважно, кто будет заниматься расследованием, левобережные или мы. Быстрых результатов ждать не стоит.

– Тогда в чем вопрос? Колись, Саша, я ведь тебя не первый день знаю и интонации твои досконально изучил. Говори, что тебя смущает?

На этот раз Девяткин молчал долго, словно взвешивая все за и против. А когда заговорил, голос его звучал настолько уверенно, что у его собеседника и тени сомнения не возникло в достоверности выводов майора.

– Думаю, нам следует ждать продолжения, – тихо проговорил он. – Я почти уверен, что одним инцидентом дело не ограничится. Вот что меня гложет!

Ответить Губанов не успел. Как только роковая фраза была произнесена, на столе майора ожил аппарат внутренней связи. Звонок телефона прозвучал резко и неожиданно, отчего оба оперативника невольно вздрогнули и переглянулись. Майор протянул руку и поднял трубку.

– Слушаю, – бросил он.

Губанов понял, что вызов поступил от дежурного по части. Он старался вслушиваться в то, что тот говорил, но не смог разобрать ни слова. И все же по выражению лица майора он безошибочно угадал: слова Девяткина оказались пророческими. Как только майор положил трубку, догадка Губанова подтвердилась.

– Началось, – произнес Девяткин.

– Что? – переспросил Губанов, ожидая от майора подробностей.

– В Ленинском районе на улице Старых Большевиков, неподалеку от проходной Научно-исследовательского института электронной техники, произошло нападение, – пояснил Девяткин. – Три жертвы, у всех множественные ножевые ранения. Один скончался на месте, двух других везут в Первую областную на Студенческую. По словам медиков, состояние критическое.

– Думаешь, это наши молодчики? – с сомнением переспросил Губанов. – Поножовщина – это ведь не то, что было в Левобережном.

– Узнаем на месте, – коротко ответил Девяткин. – Собирай ребят, поедем сами.

…Когда милицейская «Волга» с работающей мигалкой припарковалась у проходной НИИ, криминалисты уже вовсю работали. Майор Девяткин первым шагнул за оцепление, организованное патрулем передвижной милицейской группы, за ним следовал капитан Губанов. Лейтенант Червяченко со стажером остались за линией ограждения, получив задание еще в пути. В их задачу входил опрос свидетелей, и справиться с ней было не так-то просто. Сигнал о происшествии пришел в управление спустя сорок минут после нападения, когда на вызов уже выехали и криминалисты, и «скорая», и оперативная группа ОВД Ленинского района, так что зевак и сочувствующих набежало прилично. Для начала лейтенанту и стажеру предстояло отсеять из толпы в несколько десятков человек тех, кто действительно что-то видел, и только потом приступать к опросу.

Криминалисты в серых халатах и резиновых перчатках методично обрабатывали место преступления. Фотограф, вооруженный фотоаппаратом «Зенит» с блиц-лампой, фиксировал периметр: общий план проходной с двух ракурсов, делал крупные снимки меловых силуэтов там, где лежали тела, фиксируя диаметр пятен крови с помощью масштабной линейки, следы обуви, уходящие к забору, разбитое стекло из двери проходной, разлетевшееся во все стороны. Второй криминалист, вооружившись лупой и набором щипцов, ползал на коленях, осматривая трещины в асфальте, осторожно извлекая одному ему видимые улики и упаковывая их в бумажные пакеты. Еще один эксперт, с рулеткой и планшеткой-блокнотом в руках, тщательно вырисовывал схему: расстояние от тела до пятен крови, траекторию разброса капель (индикатор направления удара), позицию трупа относительно различных предметов.

– Ого, сколько их сегодня, – удивленно прошептал Губанов. – Обычно и двух-то еле допросишься, а тут целая бригада.

Отвечать Девяткин не стал. Он присел над телом, машинально отметил раны на ладонях парня, павшего жертвой дерзкого нападения, и другие, более старые шрамы, чуть выше запястий. Его грудь и живот были в прямом смысле усеяны колото-резаными ранами, какие оставляет нож или кинжал. Лицо же оказалось нетронутым: ни царапин, ни ссадин, ни ушибов, лишь брызги крови, обильно усеявшие кожу. «Умылся собственной кровью, – вспомнил Девяткин расхожую фразу, которую часто использовали бандиты в пылу ссор. – Так вот как это выглядит». Поднявшись, майор отошел от тела и направился к группе мужчин в штатском, стоявших в дверях проходной института. Увидев его, от группы отделился приземистый мужчина с залысинами на некогда пышной шевелюре.

– Здравия желаю, товарищ майор. – Поравнявшись с майором, он протянул ладонь для рукопожатия.

Это был капитан Сечинов из Ленинского ОВД. Девяткин был с ним знаком по паре-тройке дел, пересекающихся с расследованиями, которые проводил УУР под его началом. Сечинова майор считал довольно способным сыскарем: аккуратным, методичным и напористым, но не в меру амбициозным.

– И тебе привет, капитан, – Девяткин пожал руку Сечинова. – Что здесь произошло?

– Вам с подробностями или вкратце? – уточнил Сечинов.

– Лучше с подробностями, – ответил Девяткин.

– Звонок в дежурную часть поступил в тринадцать двадцать две, – начал докладывать Сечинов. – Звонил вахтер с проходной. Из его сбивчивой речи дежурный понял, что у НИИ происходит драка с применением холодного оружия. Дежурный сразу же отправил сюда патруль. Ближайшая патрульная машина находилась в десяти минутах езды, но, когда милиционеры прибыли на место, все уже закончилось.

– В каком смысле закончилось? – прервал капитана Девяткин.

– Жертвы нападения лежали на асфальте, а налетчиков и след простыл, – пояснил Сечинов.

– Вот как? Хочешь сказать, все это они успели провернуть за десять минут? – Девяткин удивленно приподнял брови.

– Даже быстрее, – подтвердил Сечинов. – Наша опергруппа приехала минуты на три раньше медиков. Когда я прибыл на место, то увидел следующее: три тела лежали на асфальте в трех-пяти метрах от дверей проходной. У всех троих серьезные ножевые ранения. На проходной начал собираться народ, здесь, на тротуаре, тоже. Прохожие останавливались, не в силах пройти мимо. Картина, надо сказать, выглядела и впрямь шокирующе. Я успел проверить пульс у двоих, когда прибыла машина «скорой помощи». Передав пострадавших в руки медиков, я направился на проходную, чтобы опросить вахтера.

– Он видел, как все произошло?

– Так точно. От начала и до конца, – Сечинов указал на мужчину предпенсионного возраста, с опущенными плечами стоявшего у разбитой двери. – Он, конечно, потрясен случившемся, но излагает довольно связно.

– Так что он говорит? – поторопил Девяткин.

– Институт начинает работу в девять утра, соответственно, обеденный перерыв для сотрудников длится с тринадцати до четырнадцати часов, – начал Сечинов. – Бо'льшая часть сотрудников обедает в институтской столовой, но иногда кто-то выходит за территорию НИИ, чтобы перекусить в пельменной за углом, или по каким-то личным делам. Правилами института это не возбраняется, нужно только сдать пропуск на проходной и не опоздать с обеденного перерыва.

– Это понятно, что насчет инцидента? – вновь поторопил Девяткин.

– Примерно в тринадцать пятнадцать к пропускному пункту подошли трое: старший научный сотрудник Вениамин Семенович Здражевский и два его ассистента, Сергей Увеков и Александр Фурманов. Как и положено, они сдали пропуска и прошли через контрольно-пропускной терминал. Вахтер, Иван Матвеевич Аничкин, перебросился парой слов с Вениамином Здражевским. Кажется, они были знакомы. То ли на почве любви к футболу, то ли жили по соседству, сейчас не вспомню.

– Это не столь важно, – отмахнулся Девяткин.

– Так вот, – продолжил Сечинов. – Здражевский задержался буквально на пару минут, пока болтал с вахтером. В это время оба ассистента вышли из дверей проходной и остановились, поджидая наставника. Вахтер отлично видел их сквозь дверь и застекленную стену. Здражевский уже поворачивался, собираясь присоединиться к ассистентам, когда к проходной подбежали двое мужчин. Не говоря ни слова, они с ножами набросились на ассистентов. Вахтер говорит, это было настолько неожиданно, что оба, и он и Здражевский, на какое-то время застыли на месте. Минута, может, две, и все это время неизвестные наносили удары помощникам Здражевского. Много ударов. Парни пытались убежать. Одному это даже почти удалось. Видите тот силуэт? – Сечинов указал в нужном направлении. – Там лежал Фурманов. Он увернулся от нападавшего и бросился к дороге. Вахтер говорит, он кричал, звал на помощь прохожих.

– Здесь были прохожие? Хочешь сказать, на улице были люди, а они все равно напали? – история все больше и больше настораживала майора.

– Так и есть. Прохожих хватало, да только все они или застыли от удивления, или убежали прочь от страха. Понять их можно, товарищ майор. Такое кровавое месиво не каждый день увидишь.

– Что было дальше? – Девяткин поморщился, он не любил, когда сотрудники милиции использовали в речи жаргонные выражения, когда речь шла о жертвах.

– Здражевский вышел из ступора и бросился на выручку, – продолжил рассказ Сечинов. – Вахтер попытался было последовать за ним, но Здражевский крикнул, чтобы тот оставался внутри и звонил в милицию и в скорую. Уже тогда он понимал, что без врачей тут не обойтись. Башковитый, видать, мужик был.

– Был? Разве там, на асфальте, его тело? – вспомнив лицо жертвы, которую только что осматривал, Девяткин засомневался, уж больно молод был тот парень для звания старшего научного сотрудника.

– Нет. Там лежит тело Сергея Увекова, – подтвердил догадку майора Сечинов. – Здражевского, как и Фурманова, увезли медики.

– Тогда почему «был»? – Девяткин сердито сдвинул брови. Больше, чем жаргонные словечки, он не любил, когда оперативники делали прогнозы относительно того, выживет жертва или нет.

– Простите, оговорился, – смутился Сечинов. – Просто после такого вряд ли кто-то сможет выжить, вот я и…

– Не нужно этого делать, – резко оборвал его майор. – Пусть о них позаботятся врачи, а наша с тобой задача – найти преступников… Итак, ты остановился на том, что Здражевский побежал на выручку своим подчиненным. Что произошло, когда он оказался на улице?

– Здражевский выскочил на улицу, а вахтер схватился за телефон, – Сечинов поморщился, недовольный тем, что его прервали. – Пока вахтер набирал номер, у проходной появились еще двое. Откуда они взялись, он не видел. Он буквально на пару секунд опустил взгляд, а когда поднял, то увидел, что нападавших уже четверо. Помощники Здражевского уже лежали на земле и не пытались сопротивляться, поэтому все четверо набросились на старшего сотрудника. Один схватил его за грудки и бросил на дверь. Удар был такой силы, что дверь разлетелась на мелкие осколки. Здражевский попытался увернуться, но они сбили его с ног и добивали, когда он уже лежал на земле. Затем, когда стало понятно, что сопротивление жертв сломлено, эти молодчики спокойно обчистили их карманы и убежали.

– Обчистили карманы? – в третий раз за время рассказа Девяткин был удивлен до крайности. – После того как расправились с ними? Ты это хочешь сказать?

– Говорю как есть, – Сечинов пожал плечами. – По крайней мере, именно это рассказывает вахтер.

– Они не пытались расправиться и с вахтером? Ведь он как-никак свидетель, – уточнил Девяткин.

– Нет. Не пытались. Они просто ушли. – Сечинов перевел взгляд на вахтера и неожиданно проникновенно произнес: – Повезло ему. Крупно повезло. По сути, этот Здражевский спас ему жизнь.

– Да уж, с этим не поспоришь, – согласился Девяткин. – Если бы он выбежал на улицу, сейчас у нас на руках было бы на одну жертву больше.

Какое-то время оперативники молчали, задумчиво оглядывая площадь перед институтом. Затем капитан Сечинов достал из кармана пачку сигарет и спросил:

– Не возражаете, товарищ майор?

– Кури, – разрешил Девяткин.

Сечинов выбил из пачки сигарету, помял в руках и, зажав фильтр губами, прикурил. Сделав пару затяжек, он как бы между прочим поинтересовался:

– Дело вы у нас забираете?

– Почему ты так решил? Думаешь, сам не справишься? – Девяткин не спешил давать ответ.

– Не в том дело, – охотно стал пояснять Сечинов. – Просто раз вы здесь, значит, начальство решило передать дело в управление. Разве нет?

– Признаться честно, я здесь по личной инициативе, – Девяткин решил быть с капитаном откровенным. – Оно меня заинтересовало, поэтому мне хотелось увидеть все своими глазами. Чтобы иметь представление, с чем мы столкнулись. Понимаешь?

– Думаю, да, – так же откровенно признался Сечинов. – Сдается мне, здесь орудовали не простые грабители. Они будто в ограблении вовсе не заинтересованы. Скорее, то, что забрали, дополнительная выгода. Не основная цель. Как думаете, товарищ майор?

– Похоже на то, – согласился Девяткин и тут же перевел разговор на более насущные вопросы. – С чего собираешься начать?

– Опрос свидетелей, – поняв, что минута откровенности прошла, спокойно ответил Сечинов. – Налетчиков должны были видеть десятки людей. Кто-то да сумеет описать их внешность. Составим фотороботы, а там как знать, может, удастся найти их в картотеке. Или же кто-то узнает в них соседей или коллег по работе. Хотя лично мне не кажется, что эти субчики станут горбатиться «на дядю».

– Не будешь возражать, если мои ребята помогут тебе с опросом свидетелей? – Девяткин решил соблюсти формальности. – Раз уж мы все равно здесь, почему бы не приложить усилия и не поработать совместно?

– Возражать против помощи в опросе пары десятков людей? – Сечинов рассмеялся. – Кто же в здравом уме откажется от такой помощи?

– Вот и славно, – произнес Девяткин, подводя итог разговору. – Пойду, скажу своим, пусть начинают.

Сечинов кивнул и вернулся к группе оперативников, терпеливо дожидавшихся, когда капитан освободится. Девяткин еще раз окинул взглядом площадь, затем тряхнул головой, точно прогоняя видение, и поспешил к скамейке, на которой расположились лейтенант Червяченко и тучная женщина, которую он опрашивал.

Глава 2

Утро среды майор Девяткин начал с посещения Первой городской больницы. Приехал он туда еще до восьми утра, прекрасно понимая, что в такую рань вряд ли застанет кого-то из администрации на месте. И все же поехал, просто не мог усидеть на месте. По большому счету в его личном присутствии не было никакой необходимости, так как справиться о состоянии пострадавших мог любой из его подчиненных. Пошли он в больницу стажера Малгаджарова, результат был бы тот же, и когда его супруга, поднявшись вместе с ним в шесть утра и собирая нехитрый завтрак, состоявший из вчерашних макарон и куска поджаренной колбасы, принялась ворчать о том, что его положение позволяет майору делегировать полномочия, возразить ему было нечего.

Теперь же, сидя в узком больничном коридоре, пропахшем антисептиком и хлоркой, он размышлял над тем, так ли уж приятно быть начальником среднего звена, иметь подчиненных и нести ответственность за принятые решения. Когда-то в далекой юности его представления о том, что значит быть начальником, быть главным, носили скорее утопический характер. Ведь как он себе это представлял? Сиди себе в уютном кабинете и бумажки подписывай. Никто тобой не командует, никто не поучает. А нет желания в кабинете сидеть, так иди расследуй убийства, гоняйся за преступниками. Почему бы и нет? Как говорится, своя рука владыка. И только теперь, получив кабинет, подчиненных и большую звезду на погоны, он осознал простую истину: насколько большим начальником ты бы ни стал, всегда найдется тот, кто выше тебя по званию, старше по возрасту или главнее по должности. Такова проза жизни. Над тобой всегда будет стоять тот, кто станет поучать, командовать и рушить твои планы.

Он был недоволен тем, как складывались обстоятельства. Вчера, после посещения места преступления, он отправился прямиком к заместителю начальника управления по уголовным делам, полковнику Яценко. Будучи майором, Девяткин вот уже полгода занимал должность начальника областного отдела УР и для соответствия звания должности должен был со дня на день получить повышение до подполковника. Между ним и Яценко не было промежуточных инстанций, так что майор и его люди входили в подчинение к Яценко. Входя в кабинет полковника, Девяткин и представить себе не мог, чем обернется его визит. Да и как он мог предположить то, что его там ожидало. Он ведь шел не с личной проблемой и не ради того, чтобы выхлопотать себе какие-то поблажки. Он имел намерение взять на себя расследование жестокого убийства, и даже не одного, а целых двух. За такие дела многие брались неохотно, а избавиться от возможного «висяка» желал любой начальник. Так как же он мог предположить, что полковник Яценко на его просьбу отреагирует негативно?

А он не просто негативно отреагировал, он отказал Девяткину в просьбе, причем в весьма категоричной форме. И все потому, что майору, видите ли, не позднее следующего дня нужно было ехать с докладом о состоянии преступности в Воронежской области в Москву! Решение это было спущено «сверху», и кандидатура Девяткина одобрена еще месяц назад. Начальство мотивировало выбор тем, что молодой начальник будет выгодно смотреться на фоне более маститых представителей других областей, а это, в свою очередь, покажет всю область в выгодном свете. Яценко так прямо и сказал: эта поездка полезна для твоей карьеры в частности и для всего управления в целом. Как будто ему есть дело до того, как воронежские оперативники будут выглядеть в глазах московских коллег!

Если честно, он, конечно, тоже погорячился, когда высказал столь крамольную мысль вслух, но разве правда не на его стороне? Разве в сложившихся обстоятельствах есть что-то более важное, чем поимка преступников, отправивших на тот свет уже троих горожан? Лично он, майор милиции Александр Девяткин, так не считал, хотя говорить об этом вышестоящему начальству было не слишком корректно. Спор Девяткин проиграл и ушел из кабинета полковника злой и разочарованный.

Остаток дня он провел в кабинете, разбирая бумаги, которые давно требовали его внимания, но до которых постоянно не доходили руки. Домой ушел ровно в шесть и весь вечер просидел у телевизора, глядя в голубой экран, но не воспринимая исходящую из него информацию. Спать лег рано, так и не найдя выхода из сложившегося положения, а наутро проснулся с готовым решением: пусть он и не сможет заняться расследованием в полной мере, но до полудня, пока не придет время ехать на вокзал, он волен распоряжаться личным временем по своему усмотрению. Вот он и распорядится: поедет в больницу и попытается пообщаться с пострадавшими.

Теперь же, сидя в коридоре Первой городской больницы, у дверей кабинета главврача, он размышлял о том, успеет ли что-то предпринять, если разговор с пострадавшими принесет свои плоды. Ожидание затягивалось: стрелки часов приближались к девяти утра, и коридоры больницы постепенно оживали, а двери кабинета все еще оставались закрытыми. Когда терпение майора подошло к концу и он встал, намереваясь добиться встречи с пострадавшими немедленно, в конце коридора возникло какое-то оживление. Выждав минуту, майор увидел, что в коридор вышел высокий мужчина в строгом костюме, при галстуке и в до блеска начищенных ботинках. Вокруг него суетилась группа, состоящая из мужчин и женщин. Они наперебой совали мужчине в костюме какие-то бумаги, сыпали медицинскими терминами и вообще всеми силами боролись за его внимание. Девяткин понял, что это и есть главврач, и решительно двинулся ему навстречу.

– Доброе утро. Майор Девяткин, уголовный розыск, – поравнявшись с процессией, громко и властно произнес майор. Он намеренно представился именно так, по опыту зная, что слово «уголовный» привлекает внимание всех людей без исключения и заставляет их волноваться. В данный момент он этого и добивался: внимания главврача и беспокойства его подчиненных.

– Утро доброе, – за всех поприветствовал его главврач. – Васильев Николай Николаевич, заведующий хирургическим отделением. Чем могу быть полезен представителю правопорядка?

– Вчера к вам привезли пострадавших с улицы Старых Большевиков, – начал Девяткин. – Хотел узнать, каково их состояние.

– Ради этого не стоило приезжать, – заметил главврач. – Можно было просто позвонить, дежурный администратор сообщила бы вам все, что нужно.

– Ну, раз уж я уже здесь, не могли бы вы просветить меня в этом вопросе? – попросил Девяткин.

– Думаю, нам лучше поговорить в кабинете, – заметил главврач и, повернувшись к сопровождающим его врачам, объявил: – На сегодня все. Остальные вопросы решим завтра на планерке. Прошу не опаздывать.

– Но как же, Николай Николаевич, – воспротивилась женщина в белом медицинском халате и со стетоскопом на шее. – Мы же еще не решили, что делать с южным крылом!

– У кого остались экстренные вопросы – прошу оставить их в письменном виде у моей помощницы, – отмел все возражения главврач, после чего решительно зашагал к кабинету.

Свита последовать за ним не посмела, лишь майор Девяткин, виновато улыбнувшись, поспешил за хирургом. Главврач вынул из кармана ключ, открыл замок и пригласил майора внутрь. Кабинет главврача представлял собой скромное, но функциональное пространство, типичное для советского медицинского работника: стандартная мебель, потертый паркет, окно с деревянными рамами, выходящее на больничный двор.

Стены, выкрашенные масляной краской светло-зеленого цвета, украшали плакаты на медицинскую тематику. Массивный письменный стол, отделанный лакированным шпоном, заваленный историями болезни в серых папках с надписями от руки, над ним портрет Ленина. На тумбочке возле стола радиоприемник «ВЭФ» и настольная лампа с зеленым плафоном, по неизвестной майору причине убранная с рабочего стола. На подоконнике кактус в жестяной банке из-под яблочного пюре и стопка свежих медицинских газет, а поверх стопки более маститое издание, журнал «Вестник хирургии». В углу примостился старенький диван, обитый дерматином. На стене над ним – дипломы на имя главврача, орден Отечественной войны и график операций, нацарапанный мелом на фанерной доске.

– Вот так и живем: скромно, но со вкусом, – перехватив внимательный взгляд майора, пошутил главврач. – Присаживайтесь. Как, вы сказали, вас зовут?

– Девяткин Александр Евгеньевич, – представился майор, устраиваясь на жестком стуле с высокой спинкой.

– Могу я обращаться к вам по имени-отчеству? – поинтересовался главврач. – Или лучше «товарищ майор»?

– Как вам будет удобнее, – позволил Девяткин. – Так вы в курсе состояния пострадавших?

– Разумеется, – главврач энергично кивнул. – Как ведущий хирург и заведующий отделением экстренной хирургии я обязан держать подобные дела под контролем. Но здесь речь не только о контроле и обязанностях. Вчера я оперировал одного из пациентов, которые вас интересуют.

– Вот как? Это замечательно, – почему-то обрадовался Девяткин. – Кого именно?

– Здражевского. Его состояние вызывало большие опасения, поэтому я принял решение лично провести операцию. Второго, Фурманова, оперировал не менее квалифицированный хирург из нашего штата. – Во время разговора главврач то и дело перекладывал папки, лежавшие на столе. Руки его постоянно находились в движении, и это создавало не слишком хорошее впечатление.

– Вы нервничаете? – в лоб спросил майор.

– Почему вы так решили? – не слишком удивившись, спросил главврач.

– Ваши руки, – пояснил майор. – Вы не находите им места, а такое происходит по двум причинам: либо у вас неврологическое расстройство, из-за которого у человека возникает непреодолимая потребность двигаться, либо вы находитесь в состоянии нервозности от страха, неуверенности или тревоги. Предположить, что ведущий хирург страдает от неврологического расстройства сложно, поэтому остается всего одна причина для подобного поведения… Итак, спрашиваю второй раз: Николай Николаевич, вы нервничаете?

Главврач улыбнулся, руки его почти сразу расслабились и спокойно легли на столешницу. Глядя майору в глаза, он произнес:

– Признаться, Александр Евгеньевич, не ожидал услышать из уст сотрудника милиции столь точную характеристику нервозных состояний. Кто-то из ваших родственников причастен к медицине?

– Сестра жены, – улыбнувшись в ответ, признался Девяткин. – Только она еще учится. Знаете, совершенно неожиданно в тридцать лет она решила сменить профессию и поступила в медицинский институт. Не так давно она сдавала курс неврологических расстройств.

– Теперь все прояснилось. – Главврач откинулся на спинку стула и произнес: – Что ж, должен признаться: насчет волнения вы угадали. Я действительно нервничаю, и довольно сильно. Хотите знать почему?

– Не хотел бы – не спрашивал, – ответил Девяткин.

– Дело в вашем визите, Александр Евгеньевич, – честно ответил главврач. – Мое отделение не так часто принимает в своих стенах жертв насильственных действий. Не стану скрывать, поножовщины у нас хватает, но почти все случаи относятся к травмам бытового порядка и совершаются в состоянии алкогольного опьянения. Муж с женой не поладили, телевизор во время трансляции футбольного матча не поделили. Друзья-приятели перебрали лишнего, зацепились слово за слово, и спор перерос в пьяную драку. Армейские товарищи влюбились в одну и ту же девушку и на фоне ревности порезали друг друга. Вот как в нашей больнице выглядят классические жертвы ножевых ранений.

– Так вас заставил нервничать характер травм, полученных пострадавшими? – слегка удивился Девяткин.

– Не совсем так, – главврач тщательно подбирал слова. – Дело не в самих травмах, хотя и это, конечно, выбивает из колеи. Дело в том, что не прошло и суток, а на пороге моего кабинета уже появился представитель правоохранительных органов, да еще не лейтенант на посылках, а целый майор уголовного розыска. Такое нечасто происходит и невольно выбивает из колеи. Вы со мной согласны?

– Не понимаю, чем мой визит мог выбить вас из колеи, – сказал Девяткин. – Вы выполняете свою работу, я – свою, вот и все.

– Так-то оно так, да только… Впрочем, к делу это отношения не имеет. Вы ведь хотели узнать, каковы прогнозы на выздоровление пациентов Здражевского и Фурманова. Так вот, прогнозы неутешительны. Оба потеряли слишком большой объем крови ввиду многочисленных травм внутренних органов, и вчера их едва удалось откачать. На шесть утра этого дня положение не изменилось.

– Николай Николаевич, не могли бы вы объяснить поподробнее, – попросил Девяткин, решив, что не стоит продолжать развивать тему чрезмерного беспокойства главврача. – И лучше, если по каждому пострадавшему отдельно.

– Что ж, это нетрудно, – согласился главврач. – Сначала по Фурманову: его доставили с массивной кровопотерей ввиду обширных ран внутренних органов. Пациента отправили в операционную, где сразу начали процедуры по восстановлению объема крови. Одновременно с этим действующий хирург провел операцию по восстановлению печени и селезенки. Думаю, только благодаря быстрой реакции медперсонала Фурманов все еще жив. И все же его состояние не внушает оптимизма.

– Поясните, – попросил Девяткин.

– Если простыми словами, то, даже если Фурманов не умрет, в сознание он не придет. Глубокая кома или, что более вероятно, смерть мозга в результате длительного кислородного голодания. Вчера мы провели все необходимые тесты, и они нас не порадовали.

– Родственники знают?

– Да. Здесь были мать Фурманова и старший брат. Думаю, сегодня они снова придут, но вчера я настоял на том, чтобы они ночевали дома. Знаете, Александр Евгеньевич, столько лет работаю в хирургии, смертей повидал побольше вашего, но до сих пор не привык к той растерянности, которая охватывает близких пациента, попавшего к нам внезапно. Просто сердце кровью обливается, и все это усугубляется осознанием того, что помочь ничем не можешь. Все твои знания, весь опыт, все старания и умения перечеркивает слепая случайность. В такие минуты понимаешь, насколько мы, люди, беспомощны перед причудами природы, судьбы или как ее ни назови.

– Согласен, это тяжело, но руки опускать нельзя. Вам ли об этом не знать, Николай Николаевич.

Девяткин этого не хотел, но фраза невольно прозвучала как упрек. От неожиданности главврач растерянно заморгал, а майор поспешил исправить положение.

– Не подумайте, я не осуждаю. И в мыслях этого не было, – заверил он хирурга. – Эта фраза относится скорее к работе оперативников, чем к медикам. Это нам нельзя опускать руки. Конечно, жизнь человека это не вернет, но осознание, что правосудие восторжествовало и преступник, который отнял жизнь дорогого тебе человека, понес заслуженное наказание, в какой-то мере помогает родственникам пережить потерю близкого. Поэтому-то я и пришел.

– Хотите пообщаться с близкими? – насторожился главврач. – Право же, не думаю, что им будет полезно сейчас обсуждать с вами случившееся.

– Нет, нет, не с близкими. Возможно, позже потребуется и их помощь, но на данном этапе расследования ничто не указывает на то, что пострадавшие знали тех, кто на них напал, – поспешил с ответом Девяткин. – Пообщаться я хотел именно с вашими пациентами. Знаете, как бывает, даже в пылу драки человек может запомнить какую-то важную деталь, которая наведет на след преступников.

– Вряд ли вам это удастся, – главврач с сомнением покачал головой. – Относительно Фурманова я вас уже просветил, и на его помощь вы можете не рассчитывать.

– А Здражевский? Насколько нам известно, он стал последней жертвой преступников. На Здражевского напали после того, как разделались с двумя его ассистентами. Смею предположить, что он пострадал не так сильно…

– И ошибетесь, – прервал майора главврач. – Как раз на Здражевского обрушился весь гнев этих… этих… простите, не могу подобрать эпитета для того зверства, что они сотворили с пациентом.

– Я вас понимаю, – Девяткин пришел на выручку хирургу. – Видел тело третьей жертвы. Зрелище ужасающее.

– Странно, но несмотря на более серьезные ранения, состояние Здражевского несколько лучше, чем у Фурманова, и тем более у того, третьего, – внезапно заявил главврач. – Не знаю, чем это объяснить, но он даже в сознание приходил. Дважды, что само по себе удивительно.

– Так значит, с ним можно поговорить? – обрадовался Девяткин.

– Не думаю, что это возможно, – охладил пыл майора главврач.

– Но вы ведь только что сами сказали, что он в сознании, – настаивал Девяткин. – Поверьте, я не стану его утомлять больше, чем это необходимо.

– Не в том дело, – главврач тяжело вздохнул. – Понимаете, когда я говорю: приходил в сознание, то имею в виду вовсе не то, что вы. Первый раз он пришел в сознание всего на две-три секунды. Это было после многочасовой операции, когда пациент отошел от наркоза. Глаза он не открывал, но по рефлексам палатный врач понял, что тот в сознании. Его мучила сильная боль, он морщился и даже стонал. Палатный врач увеличил дозу обезболивающего, и стоны прекратились. Второй раз он пришел в сознание в пять тридцать утра, когда дежурная медсестра пришла проверить состояние пациента. На этот раз он открыл глаза, пытался задать вопрос, но от боли снова отключился. Проблеск сознания длился буквально минуты три – так записала медсестра в истории болезни. Даже при положительном исходе в таком состоянии больной пробудет еще очень долгое время.

– Насколько долго? День, два, неделю? Поймите, Николай Николаевич, я интересуюсь не ради любопытства, – заверил Девяткин. – Убиты люди, и мне нужно поймать преступников. Позвольте хотя бы попытаться опросить Здражевского.

– Я все понимаю, Александр Евгеньевич, но помочь ничем не могу, – отрезал главврач. – В беседе попросту нет никакого смысла. Он не сможет дать вам то, чего вы ждете.

– Ну хоть увидеть его я могу? – сдаваясь, спросил Девяткин.

– Если вы на этом настаиваете…

– Отлично! Кто может проводить меня к нему в палату? – Девяткин сделал вид, что разрешение уже получено, и главврач, как ни странно, не стал противиться.

– Я провожу вас сам, – заявил он и вышел из-за стола. – Пойдемте. Нам на третий этаж.

Прежде чем выйти из кабинета, главврач позвонил в реанимационное отделение и предупредил о своем приходе. У дверей реанимационного отделения их ждала санитарка с халатом и тапками для майора. Облачившись в больничную одежду, Девяткин прошел по коридору до палаты интенсивной терапии. Войдя в палату, он остановился у единственной кровати, на которой лежал больной. Лицо Здражевского имело восковой оттенок, и, глядя на него, Девяткин невольно подумал: «Этот не жилец» и тут же сам себя одернул, заставляя мысли перейти в более позитивное русло. Главврач вошел на пару минут позже майора и привел с собой лечащего врача. Тот услужливо подал главврачу папку, где были собраны результаты последних исследований, которые Васильев бегло просмотрел и вернул обратно. Теперь главврач изучал показатели на мониторах, к которым был подключен Здражевский.

– Давление на критической отметке, но держится стабильно, – комментировал показатели лечащий врач. – Температура в норме, а вот сердечный ритм оставляет желать лучшего.

– Вижу, – согласился с выводами лечащего врача Васильев. – Давайте попробуем добавить кое-какие препараты. – Повернувшись к Девяткину, главврач обратился к нему: – Мы ненадолго отойдем с коллегой, нужно обсудить план дальнейшего лечения. Здесь останется медсестра, вы можете тоже побыть в палате до моего возвращения. Можете осмотреть раны, если думаете, что вам это поможет. Только прошу вас, не нужно его беспокоить. Сами видите, насколько он плох.

Майор, соглашаясь, кивнул и посторонился, пропуская медиков к выходу. Когда в палате остались только он, пострадавший и медсестра, Девяткин приблизился к постели больного. Откинув тонкую простыню, он принялся изучать характер ран. Раневые отверстия, заштопанные хирургом и старательно обработанные медсестрой, выглядели не слишком опасными, особенно если сравнивать с теми, которые майор видел на теле убитого ассистента Сергея Увекова, осмотренного на месте происшествия. Но вот их количество просто пугало. Майор насчитал 34 раны и еще продолжал счет, когда почувствовал какое-то движение. Он перевел взгляд на лицо пострадавшего и чуть не отшатнулся от неожиданности: Здражевский смотрел на него вполне осознанным взглядом.

– Сестра, посмотрите, – обратился майор к медсестре, которая в это время набирала лекарство в шприц. – Кажется, он очнулся.

Медсестра подошла ближе, встретилась со взглядом больного и улыбнулась.

– А вы, молодой человек, оказывается, боец! – бодро произнесла она. – После таких травм мало кто может оправиться, а вы, смотрите-ка, прямо в бой рветесь. Ну, ну, – заметив беспокойство в глазах Здражевского, успокаивающим тоном продолжила медсестра. – Сейчас мы вам укольчик сделаем, и вы снова поспите. Сон, как вам известно, лучшее лекарство.

– Не… не… – промычал Здражевский, нервничая еще больше. – Ппп… ппу…

– Не старайтесь что-то сказать, сейчас это неважно, – настойчиво потребовала медсестра. – Для вас главное – покой. Вот и товарищ милиционер подтвердит. Правда, товарищ милиционер?

– Конечно, конечно, – вынужден был согласиться майор. – Поговорить успеем позже. А сейчас вам следует отдыхать, – повинуясь порыву, Девяткин сжал ладонь Здражевского. – Выздоравливайте, а бандитов, которые сделали это с вами, мы обязательно поймаем и накажем. Это я вам обещаю!

Он еще раз сжал ладонь Здражевского и попытался высвободить руку, но почувствовал, что тот пытается удержать ладонь в своей руке. Вместе с этим Здражевский перевел взгляд на майора и вновь попытался что-то сказать.

– Что такое? Вы хотите мне о что-то сообщить? – предположил майор.

Он увидел, как Здражевский едва заметно кивнул, и перевел беспокойный взгляд на медсестру, но та пожала плечами, занятая шприцем. Здражевский вновь шевельнул рукой, привлекая внимание майора.

– Вы вспомнили что-то? Хотите сообщить мне о нападавших? – спросил Девяткин.

Он почувствовал странное возбуждение, будто сейчас, сию минуту, прямо здесь, в реанимационной палате, должно было произойти что-то важное, что изменит ход расследования. Губы Здражевского зашевелились. Майор склонился к самому лицу, пытаясь по губам прочесть то, что пытался сказать пострадавший.

– Ппп… Пал… Нет… Бил он…

– Вы помните того, кто вас бил? – перевел невнятные слова Девяткин и увидел, как Здражевский в знак согласия кивнул. – Хорошо. Вы помните, как он выглядел? Как они выглядели? Так? – И снова еле заметный кивок. – У того, кто вас бил, чего-то не было? Чего именно?

Здражевский предпринял еще одну попытку произнести то, что казалось ему таким важным, но как ни силился, как ни старался, так и не смог выжать из себя что-то более удобоваримое, чем непонятное мычание. В этот момент медсестра ввела в вену шприц, и лекарство, попав в кровь, мгновенно сработало. Глаза Здражевского закрылись, рука ослабла, и он вновь отключился. Девяткин еще какое-то время стоял у постели больного, задумчиво глядя на истерзанное болью лицо, затем поправил простыню и вышел. В коридоре его встретил главврач.

– Ну что, Александр Евгеньевич, получили то, за чем пришли? – спросил он.

– Увы, Николай Николаевич, – Девяткин развел руками. – Несмотря на то что Здражевский на короткое время пришел в сознание, ощутимой пользы это мне не принесло.

– Он пришел в сознание? Это хороший знак, – главврач довольно потер руки. – Если и дальше так дело пойдет, денька через три-четыре он у нас плясать будет.

– Шутите? – догадался Девяткин.

– Нам, хирургам, оптимизм необходим как воздух, Александр Евгеньевич, – главврач бросил быстрый взгляд на наручные часы и заторопился. – Простите, у вас еще остались какие-то вопросы? Дело в том, что через час у меня совещание в министерстве, а туда только ехать полчаса.

– Нет, нет, больше никаких вопросов, – ответил Девяткин. – Вы оказались правы: приезжать в больницу не было смысла.

– Не расстраивайтесь, – ободрил майора главврач. – Быть может, в следующий раз повезет.

– Будем надеяться, что Здражевский выкарабкается. – Девяткин помолчал, затем совершенно неожиданно для себя вдруг разоткровенничался. – Знаете, мне показалось, что он хочет мне что-то сказать. Что-то по-настоящему важное. Слов я не разобрал, да это и не было похоже на слова, скорее мычание. И все же ощущение такое… Не могу передать, просто знаю, что прав.

Услышав слова майора, главврач решил задержаться еще на пару минут. Состояние Девяткина было ему знакомо по сотням родственников умирающих пациентов. В какой-то момент каждому из них начинало казаться, что вот сейчас произойдет что-то важное, что-то изменит ход событий. Но это была всего лишь иллюзия, страстное желание увидеть то, чего нет на самом деле. Сначала он собирался высказать свою мысль вслух, но затем передумал. Глядя майору в глаза, он тихо произнес:

– Возможно, вы еще поймете, чем именно он хотел с вами поделиться.

Не говоря ни слова, Девяткин кивнул, затем развернулся и зашагал к выходу.

* * *

Кому из живущих на земном шаре неизвестно, что значит театр для русского зрителя? Театр как река, текущая сквозь века: неизменно бодрящий, волнующий и непостоянный. Подмостки русского театра многолики: здесь и бурные страсти произведений Пушкина, и горькая усмешка повестей Гоголя, и нежная тоска романов Толстого… Театр рождает чудо преображения: в его стенах повседневность тает под софитами, обнажая вечное – любовь, предательство, поиск истины. Советский зритель – явление особое, отличающееся от театралов всех эпох и народов. Он входит в зал не ради мещанских развлечений, а ради одухотворенности. И выходит оттуда иным, с сердцем, полным света, унося частичку бессмертия его создателя. По всему Советскому Союзу инженеры и врачи, сталевары и кровельщики, учителя и их ученики спешили приобщиться к прекрасному, привнести в свою жизнь возвышенные эмоции, которые на протяжении многих веков дарил своему зрителю театр.

Воронежский зритель не был в этом вопросе исключением еще с далекого 1787 года, когда на воронежской земле только-только зародилось театральное искусство. В скромном зале губернского правления, под низкими сводами собирались офицеры и купцы – первые любители сцены. Вдохновленные столичными слухами о московских подмостках, они разыгрывали первые спектакли, где комедия перемежалась с трагедией. В самодельных люстрах от общего дыхания дрожали свечи, бархатный занавес, еще не напитавшийся многовековой пылью, плавно скользил по полозу, выструганному умелой рукой плотника, а помпезные кресла заменяли простые лавки.

Свой первый настоящий дом воронежский театр обрел уже к 1802-му: каменное здание на Большой Дворянской появилось силами энтузиастов и жертвователей. Здесь, среди кулис из кумача и расписных декораций с намеком на петербургскую пышность, впервые были поставлены трагедии Шекспира и комедии Фонвизина. В 1820-х воронежский театр обрел собственного гения, народного поэта Алексея Кольцова, чьи строки о донских степях, крестьянской жизни и любви наполнили подмостки тоской и проникновенностью. Зрители, от мещан в тулупах до генералов в мундирах, замирали в полумраке, чувствуя, как искусство обволакивает город, превращая обыденные истории в симфонию человеческих страстей.

Шли годы, менялся репертуар, приходили и уходили актеры… Большую Дворянскую давно переименовали в проспект Революции, а Шекспира и Фонвизина сменили Горький и Розов, кареты с возничими на козлах вытеснили легковые автомобили. Изменилось все, и лишь зритель оставался неизменно предан своему кумиру – драматическому театру.

В тот день афиша обещала новую постановку современной пьесы. Премьерой сезона главный режиссер, народный артист РСФСР Глеб Дроздов выбрал комедию итальянского драматурга Луиджи Пиранделло, что само по себе звучало интригующе. Еще бы! Во времена, когда театры массово «скармливали» зрителю публицистическую драматургию советских авторов, наполненную напыщенными фразами о прелестях социалистической морали, зажигательная комедия под названием «Подумай, Джакомино» не могла не привлечь внимания.

Билеты на спектакль были распроданы задолго до премьеры. В тот день попасть в театр постарались даже те, кто до этого посещал театр разве что в школьные годы, когда классный руководитель, предпринимая героические усилия привить школьникам любовь к театру, водила класс на театральные постановки вместо школьных занятий. 23 сентября, в день премьеры, весь город находился в возбужденном состоянии. Счастливые обладатели билетов отпаривали парадные костюмы, утюжили лучшие платья, до блеска начищали обувь, собираясь предстать перед друзьями и родственниками в лучшем выходном наряде. Те же, кому билеты не достались, надеялись приобщиться к всеобщему торжеству, просто слоняясь возле театра, чтобы застать тот момент, когда воодушевленные увиденным зрители начнут выходить из театра и делиться впечатлениями.

Работники театра, как и все горожане, с самого утра пребывали в возбуждении. Давным-давно минуло то время, когда сторож открыл тяжелые дубовые двери, впуская внутрь свежий воздух, пропитанный осенними запахами. Давно смолкли приглушенные голоса из гримерок, костюмеры закончили поправлять складки на платьях, художники по свету настроили осветительные приборы, а режиссер затушил последнюю сигарету, наблюдая, как к театру стекаются люди. И вот финальная сцена заставила зал бурно аплодировать. И сразу стало ясно – спектакль удался! Зрители вставали с мест, кричали «Браво!», кто-то вытирал слезы, кто-то бросал цветы на сцену. Актеры ликовали: им еще не приходилось срывать таких оваций в стенах родного театра. Аплодисменты звучали почти четверть часа, восемь раз вызывая актеров на сцену. Восемь раз! Небывалый успех!

Наконец всеобщее ликование пошло на спад, и зрители потянулись к выходу. Люди выходили на театральную площадь, где в сумраке мягко светили фонари. То тут, то там слышались обрывки разговоров, смех и теплые отзывы: «Вот это актер!», «Так правдиво, как в жизни!», «А ту сцену помнишь? Я чуть не лопнула от смеха!». Счастливые обладатели личных фотоаппаратов делали снимки у афиши, желая навсегда запечатлеть столь памятное событие. Люди смеялись и шутили, никто не спешил расходиться по домам. Всем хотелось продлить этот чудесный, не по-осеннему ласковый и теплый вечер.

Для четы Потапченко этот вечер был особенно значимым. Сегодня супруги отмечали десятую годовщину совместной жизни, и им казалось, что посещение театра как ничто иное послужит отражением той сплоченности и взаимопонимания, которые установились в семье за время, прожитое вместе. Держась за руки, как влюбленные школьники, Наталья и Денис стояли на площади и с наслаждением вдыхали свежий воздух, а заодно наблюдали за тем, как их трехлетний сынишка карабкается на высокий бордюр, окружающий летний фонтан, намереваясь пробежаться по нему, как он выразился, «без рук». Он уже дважды слетел с бордюра, издавая победный клич команчей (недавнее «приобретение», позаимствованное у Чингачгука после просмотра фильма), но сдаваться явно не собирался.

Их восьмилетняя дочь Софья считала себя слишком взрослой для того, чтобы бегать по бордюру вместе с братом и выкрикивать глупые словосочетания, но отказать себе в выражении радости все же не могла. Отойдя от родителей на приличное расстояние, она перепрыгивала с одной мраморной плитки на другую, имитируя игру в классики, и при этом звонко смеялась. Каждый раз, когда заливистый смех дочери доносился до ушей матери, губы Натальи растягивала блаженная улыбка.

– Какой все же чудесный вечер! – наслаждаясь жизнью, произнесла она и прижалась щекой к широкой груди мужа. – Просто удивительно чудесный!

И тут до ее слуха донесся голос сына. Что-то в нем заставило ее насторожиться.

– Мама, мама, смотри какой странный дядя, – кричал мальчуган. – Он похож на того бандита из телика.

– Толик, не болтай ерунды, – тут же прикрикнул на сына Денис. – И вообще, слезай с бордюра, пора собираться домой.

– Пусть Соня сперва собирается, – отозвался Толик и тут же вернулся к теме, которая интересовала его куда сильнее, чем сборы домой. – Посмотри же, мамочка, правда похож? Вон тот дядя, он как Граф. И пистолет у него такой же! Смотри, смотри же, мамочка!

Наталья пошарила глазами по толпе, хоть ни на минуту и не поверила словам сына. «Что за вздор! Граф с пистолетом! Нет, пора ввести запрет на просмотр взрослых фильмов для сына. Напрасно муж позволяет ему сидеть допоздна и таращиться в телевизор», – размышляла она, машинально осматривая толпу. И тут она услышала выстрел. Еще до того, как увидела мужчину, про которого твердил сын. «Господи, что это? – сердце Натальи сжалось. – Какие-то съемки? Но почему в общественном месте и почему нет ограждения и кинокамер?» Додумать мысль она не успела, потому что увидела, как ее сынишка, всего минуту назад стоявший на высоком парапете и указывающий пальцем куда-то в сторону центральных ворот, отгораживающих территорию театра от проезжей части, вдруг дернулся и начал заваливаться вбок.

– Толик!

Окрик мужа, громкий и какой-то жалкий, резанул слух. Еще минуту она стояла без движения, а потом сорвалась с места и помчалась к фонтану.

– Толик! Толик! – звучал голос мужа позади, а спустя еще минуту его перекрыли новые выстрелы и крики тех, кто собрался перед театром.

– Денис, забирай Соню и беги, – обернувшись на секунду, приказным тоном бросила Наталья мужу и, не сомневаясь в том, что тот выполнит приказ, продолжила бег.

Путь до фонтана занял больше времени, чем она ожидала. Толпа, еще совсем недавно пребывающая в блаженной неге, теперь вышла из-под контроля. Выстрелы, звучащие, казалось, отовсюду, повергли людей в панику и заставили беспорядочно метаться из стороны в сторону, ища убежища, близких и детей. Ее постоянно толкали, дважды чуть не сбили с ног, и это заставляло Наталью то и дело корректировать направление движения. В какой-то момент она испугалась того, что толпа унесет ее в сторону, что она не сумеет добраться до фонтана, не сумеет найти сына. Страх затопил сердце, и это заставило ее действовать быстрее.

Работая локтями, она прокладывала себе путь к фонтану. Когда до бордюра осталось не более двух метров, она вдруг осознала, что ее больше никто не толкает. Наталья остановилась и осмотрелась по сторонам. Площадь почти опустела. Люди еще бежали прочь от театра, но центральная часть уже очистилась. Нет, не совсем. На земле то там, то здесь лежали тела. Подсознание подсказало ей, что люди мертвы или ранены, и она содрогнулась от ужаса. «Сколько же их тут? – пронеслось в голове. – Десятки? Сотни?» Новое событие не позволило мысли закрепиться в сознании. Она увидела, как мужчина, тот самый, на которого указывал ее сын, неспешным шагом подошел к мужчине в твидовом костюме, лежащему на земле метрах в десяти от того места, где стояла Наталья. Склонившись над телом, он обшарил карманы костюма, вытащив оттуда кошелек. Затем снял с него наручные часы, сунул все это за пазуху и перешел к другому телу. «Господи! Он что, грабит их?» – Суть происходящего просто не укладывалась в голове, и мозг Натальи отказывался в это верить.

– Мама, мамочка!

Наталья вздрогнула и повернулась на звук. Она увидела, как маленькие ручонки цепляются за бордюр фонтана. «Это же Толик. Это мой сынок!» – Облегчение от осознания того, что сын жив, оказалось настолько сильным, что ноги женщины подкосились. «Только не это! Только не сейчас! – приказала она себе. – Держись! Ты сможешь это сделать. Ты обязана!» Наталья сделала два долгих вдоха и поняла, что обморок ей уже не грозит. Она успела сделать два шага по направлению к фонтану и тут увидела, что бандит, который только что обчистил труп в твидовом костюме, повернулся и смотрит прямо на нее. Наталья вновь застыла. Медленно, очень медленно мужчина поднял пистолет и направил дуло в лицо Наталье. «Сейчас он выстрелит, – как-то обреченно подумала Наталья. – Сейчас выстрелит». Но он не выстрелил. Он опустил пистолет и улыбнулся!

– Мамочка! – вновь донесся голос от фонтана.

Материнский инстинкт заставил Наталью забыть об опасности, о трупах и грабителях. Не думая больше о последствиях, она бросилась к фонтану. Перегнувшись через бордюр, она увидела сына. Мальчик цеплялся ручонками за холодный бетон и непрестанно повторял: «Мамочка! Мамочка! Мамочка!» По его щекам текли слезы. Наталья ухватила сына за руки и вытянула из фонтана. Прижав вздрагивающее тельце к груди, Наталья бросилась назад.

– Я здесь, родной! Мамочка рядом, – шептала она на ухо сыну. – Теперь все будет хорошо. Все будет хорошо!