Kitabı oxu: «Азеф. Антигерой русской революции»

Я не знаю в русском революционном движении ни одного более блестящего имени, чем Азеф. Его имя и деятельность более блестящи, чем имена и деятельность Желябова, Созонова, Гершуни, но только… под одним условием,

если он – честный революционер.

В. Л. БУРЦЕ

Я решительно утверждаю: если бы я не имел в это время своим сотрудником такого человека, как Азеф, занимавшего в партии центральное положение, политической полиции, несмотря на все ее старания, почти наверно не удалось бы так успешно и так систематически расстраивать все предприятия террористов.

А. В. ГЕРАСИМОВ

В нем было какое‐то почти необъяснимое, страшное сочетание добра со злом, любви и ласки – с ненавистью и жестокостью, преданности и дружбы – с изменою и предательством.

А. И. СПИРИДОВИЧ

 
Эту ночь глазами не проломаем,
Черную, как Азеф.
 

В. В. МАЯКОВСКИЙ

© Валерий Шубинский, 2025

ISBN 978-5-04-227088-8 © ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Individuum ®

У слова «замечательный» есть два смысла. Один – оценочный. Замечательный – то есть прекрасный, достойный восхищения и подражания. Другой смысл – нейтральный: «замечательным» является все заслуживающее внимания и интереса. В том числе и неоднозначные, скажем так, исторические деятели.

Фигуру Азефа трудно назвать даже «неоднозначной». В российской истории она традиционно рисуется черной краской без всяких оттенков. И, надо сказать, для этого есть основания.

Азеф участвовал в борьбе двух жестоких и непримиримых сил: революционных подпольщиков-террористов и тайной полиции. И у тех, и других были свои идейные и моральные основания и оправдания, свои герои и мученики. Но как относиться к двойному игроку, равнодушно обрекающему на смерть доверившихся ему людей? Как отнестись к предателю, к дважды предателю? Тем более, если за его предательством не просматриваются (по крайней мере на первый, невооруженный взгляд) никакие идейные цели, никакие высокие мотивы.

А какие просматриваются? Низменные, денежные? Авторы многочисленных книг про Азефа именно это пытались доказать. Но если перед нами обычный продажный негодяй, что заставляло историков (Бориса Николаевского, первого биографа Азефа, а уже в наше время – Л. Прайсмана, А. Гейфман) и писателей (далеко не последнего разбора – например, Марка Алданова, Алексея Толстого, Романа Гуля) снова и снова обращаться к его фигуре? Про обычных низких мерзавцев книги в таких количествах не пишут.

В борьбе революции с полицией была тьма перебежчиков (зачастую многократных) и двойных агентов. Но никто из них не привлекал и сотой доли внимания, которое вызвал Азеф.

Почему?

Просто из-за масштабов его деятельности? Да, масштабы впечатляют. Агент полиции не просто внедрился в террористическую сеть – он ее возглавил. От него в немалой степени зависело соотношение сил в борьбе правительства и его вооруженных врагов. Чем ниже оценивали современники моральные качества Азефа, тем выше – его интеллект и организаторские способности.

Однако дело отнюдь не только в этом. Какая-то остается тайна – не в эпопее Азефа, а в нем самом, в его личности. Тайна, к которой он сам не оставил никакого ключа. Тайна, в которой хочется разобраться, хотя она наверняка мрачна и неприятна.

Но эта неприятная тайна – не только в самом Азефе. На поверку его эпопея – только часть запутанного и переплетенного клубка полудетективных историй. И когда начинаешь его распутывать, вдруг понимаешь, что какая-то частичка Азефа была в очень многих почтенных и почитаемых политических (и не только политических) деятелях той поры. В азефовщине отразилось многое от «духа времени» и «духа места».

Так или иначе, речь идет о знаменательной (или, если хотите, замечательной) странице в том, что Х. Л. Борхес называл «всеобщей историей бесчестья».

Часть первая
Осведомитель

Евно Меер

Евно Мееру, второму (из семи) ребенку и первому (из трех) сыну мещан Фишеля и Сары Азефов, родившемуся 11 июля 1869 года в местечке Лысково Пружанского уезда Гродненской губернии, с самого начала не повезло.

Начать с того, что он родился в Российской империи в семействе иудейского вероисповедания – со всеми общеизвестными правовыми последствиями.

Но и евреям в России жилось по-разному. Для образованных, богатых, квалифицированных людей граница черты оседлости в благоcловенное время Александра II приоткрылась. Да и в самой черте (это, заметим, был миллион с четвертью квадратных километров – территория нескольких вместе взятых больших европейских держав) возможны были разные жизненные положения. Одно дело – какой-нибудь хлебный экспортер из Одессы, другое – бедный портной из белорусского местечка…

Увы! Азеф (и это второе невезение) родился именно в маленьком белорусском местечке в семье бедного портного. В очень маленьком местечке. В 1897 году население Лыскова составляло всего 876 человек, из них 658 – евреи. Тридцатью годами раньше было, видимо, еще меньше.

Местечко, торгово-ремесленный городок с деревню величиной – порождение особой цивилизации, возникшей на восточных рубежах Речи Посполитой. Почему большинство населения в этих городках в XVIII, XIX и первой половине XX века составляли именно евреи – долгий разговор. Христианскими были окраины, слободы. Центр был моноэтничен. Там звучал в основном идиш, «еврейский жаргон», как его называли тогда. В Пружанском уезде говорили на литовском диалекте идиша. Это и был, видимо, родной язык Азефа. Он был из литовско-белорусских евреев, из литваков. Кроме наречия, это означало еще и принадлежность к определенному религиозному течению. Литваки чаще были миснагедами (противниками хасидизма). Но в Гродненской губернии были и хасиды, приверженцы слонимского, карлинского или коцкого ребе. Суровый рационализм миснагедов, их безрадостная духовная трезвость и хасидизм, с его экстазом и культом всезнающего цадика, здесь сходились друг с другом.

Статус ремесленника в еврейской общине был низок. Мельчайший и беднейший торговец, посредник-фактор, шинкарь, коробейник стоял выше. Считалось, что торговля оставляет больше времени, чем ремесло, на изучение Торы – единственное по-настоящему достойное еврейского мужчины занятие. На самом деле за этой иерархией в известной мере стояло извечное, присущее почти любой человеческой цивилизации презрение к ручному труду. Социалисты XIX–XX веков попытались перевернуть пирамиду, поставив рабочего и крестьянина на ее вершину. С их точки зрения, проблемой евреев был как раз переизбыток людей, занимающихся «непроизводительной» торговлей.

Но именно ремесленники, а не торговцы составляли большинство евреев Гродненской губернии, пусть не абсолютное, но относительное – примерно 48 процентов. А из этих 48 процентов примерно 30 процентов составляли портные, белошвейки, шапошники. Самая распространенная профессия.

Как им жилось? Художественной и мемуарной литературы предостаточно – ну а вот сухая статистика. К концу XIX века еврей-портной в данной губернии зарабатывал в среднем примерно 200 рублей в год, или 17 – в месяц. Что приблизительно соответствовало среднему по России заработку индустриального рабочего, но в 5–7 раз уступало доходам, например, квалифицированного петербургского слесаря. Местечковый портной страдал от того же, от чего местечковый лавочник – от узости рынка. Некому было продавать, некого было обшивать.

Другими словами, Евно Азеф по рождению принадлежал к самым бедным, самым скромным, обделенным жизнью подданным русского царя. Пожалуй, он мог бы говорить, что «вышел из народа» (к тому времени, когда он вырос, российские прогрессивные люди, после долгих колебаний, почти включили еврейскую бедноту в состав обожаемого, подлежащего освобождению и принудительному облагодетельствованию «народа»), если бы его отец так и продолжал оставаться портным в Лысково.

Но неудачи его на этом не кончались.

Азеф родился в эпоху Великих реформ. А в сознательный возраст вступил, когда реформы эти кончились, и, наоборот, начались «контрреформы». Не то, чтобы Александр III так уж решительно повернул назад государственный корабль – нет, скорее он просто бросил якорь. Но многим стало труднее. В том числе евреям. Особенно – бедным евреям.

В трудную эпоху опора человека – семья. Про семью Азефов известно только одно: она была не только бедной, но и недружной. Постоянные ссоры, драки. В какой-то момент мать сбежала из дома. В еврейской мещанской семье мать сбежала из дома, бросив детей! Эту семейную драму скрывали. Любовь Григорьевна Азеф-Минкина, супруга нашего героя, узнала о ней из случайно подслушанных разговоров мужа с братьями.

И, наконец, неудача совсем уж личная, персональная. Азеф, мягко говоря, не был красавцем. Описания его внешности можно коллекционировать – одно к одному:

Грузный, толстый, очень некрасивый человек с тяжелым, набухшим лицом, с оттопыренной нижней губой. (М. Алданов)¹

Высокого роста, толстая широкая фигура его опиралась несоразмерно с туловищем на тонкие ноги. Длинные руки женской формы, вялые, мягкие, вызывали при прикосновении неприятное ощущение чего-то склизкого, холодного, точно прикоснулся к холодной лягушке или слизняку. (П. И. Ивановская)²

Грандиозен, толст, с одутловатым желтым лицом и темными маслинами выпуклых глаз… Над вывороченными жирными губами расплющивался нос. (Р. Б. Гуль) ³

Высокий тучный господин с короткой шеей, толстым затылком и типичным лицом еврея. (В. Н. Фигнер)⁴

Он был высокого роста, плотный, широкоплечий, широкоскулый, с врозь торчащими крупными ушами, с низким тяжелым лбом, плоским носом и толстыми отвислыми губами; он представлял собой резко выраженный монгольский тип. Пискливый тонкий голос как-то странно-нелепо соединялся с его крупным телом. (Ж. Лонге, Г. Зильбер)⁵

Если посмотреть на фотографии Азефа (их немного), то лишь на одной или двух из них он выглядит более или менее респектабельно (хотя все равно малоприятно). На остальных – просто ущербно-криминальный тип из Ломброзо. (Этого автора уроженец местечка Лысково читал в тюрьме Моабит незадолго до кончины).

Можно с уверенностью сказать, что и маленький Евно Азеф не блистал красотой, да и обаянием не отличался. Видимо, он был неловок, неуклюж. Говоря, картавил, пришепетывал, «словно у него кончик языка был обвязан марлей» – эти недостатки дикции сохранились и во взрослые годы. Конечно, его травили, обижали.

Евно Азеф в молодости / Детский рисунок Азефа

Существуют детские рисунки Азефа, воспроизведенные в книге А. Гейфман «В сетях террора» (2002). Рука хорошая. Один (повторенный дважды) рисунок: толстый мальчик в коротких штанах, с плоским, курносым, косоглазым, не еврейским, а каким-то азиатским лицом («монгольский тип»), ощетинившийся, с нелюдимым взглядом. Автопортрет?

Итак: некрасивый, толстый, нелюбимый сверстниками мальчик. Из бедной семьи. Из неблагополучной семьи. Из пораженного в правах меньшинства. В неудачную эпоху.

Только один дар положила фея в его колыбель. Только одно качество было ему дано – качество, которого никто не мог за ним отрицать даже после его разоблачения.

Ум. Цепкий практический ум.

Ростов-папа

В 1874 году, когда Евно Меер должен бы пойти в хедер (традиционную еврейскую начальную школу), судьба семьи резко переменилась. И в хедер Евно, скорее всего, не пошел.

Портной Фишель Азеф решил переселиться из Гродненской губернии к Азовскому морю, на юго-восточную окраину черты оседлости. В Новороссии искали лучшей жизни многие бедные евреи. Иные меняли мещанскую участь на крестьянскую: в Тавриде было немало еврейских земледельческих колоний. Кому-то из них, как Давиду Бронштейну, отцу Троцкого, земледелие принесло достаток. Другие, переселяясь в молодые торговые и промышленные города, оставались верны традиционным еврейским занятиям.

Ростов-на-Дону – это те места, где (повернись европейская политика в начале XVIII века иначе) мог бы находиться Петербург. Но ростовчане (тогда говорили «ростовцы») гордились, что их город, в отличие от соседних Новочеркасска и Таганрога, построен не на петербургский манер, по царскому указу, а вырос органически.

Ростов-папа в южном фольклоре – пара Одессы-мамы. Считалось: где побывали ростовские жулики, одесским делать нечего. Одесса обязана была своим бурным развитием хлебному экспорту. Ростов (бывшая приграничная крепость святого Димитрия Ростовского, основанная при Елизавете) тоже стал центром хлебной торговли. Но не только. Город был необыкновенно удачно расположен: в устье Дона сходились пять почтовых трактов. Здешние ярмарки были знамениты еще при Николае I. И уже тогда там продавалось не одно лишь сельхозсырье, а и донецкий уголь, металлоизделия…

Потом настала эра железных дорог. Которые строит в этих краях, кстати, не кто иной, как Самуил Соломонович Поляков – один из тех нескольких евреев-миллионеров, входивших в финансовую элиту империи, на которых никакие ограничительные законы уже не распространялись. Поляков жил в Петербурге не где-нибудь, а в бывшем дворце графов Лавалей, был действительным тайным советником, а следовательно – потомственным дворянином, и мечтал о баронском титуле. Но его кипучая деятельность (быстрее него и, правда, дороже него не строил железных дорог никто в мире) сказывалась и на судьбах его полунищих единоверцев. Не забудем при том, что владельцем Азовского пароходства был Яков Соломонович Поляков. А Лазарь Соломонович, третий брат (самый авантюрный и амбициозный) был соучредителем Азовско-Донского банка.

И вот Ростов-на-Дону, между Азовским морем, древней Меотидой, Харьковско-Ростовской (открыта в 1869) и Ростовско-Владикавказской (1875) железными дорогами, стал расти как на дрожжах. За тридцать лет (1863–1893) его население выросло в 6 раз: с 17 до 100 тысяч человек. Плюс тридцать тысяч рядом, в Нахичевани, городе переселенных Екатериной из Крыма армян. В Ростове и Нахичевани один за другим возникают заводы: чугунолитейные и механические, пивоваренные и табачные. И, конечно, судоверфи.

В общем, тут было больше индустриального напора, чем в Одессе, но меньше средиземноморского шика. «Русское Чикаго», как тогда писали, а не «русский Марсель». И, конечно, иной национальный колорит: больше армян, меньше греков и евреев. Гораздо меньше. 10 процентов еврейского населения – это не одесские 34. Но все равно, конечно, немало. И это были люди веселые, энергичные, жуликоватые – таврические люди. Дети Ростова-папы, совсем не похожие на анемичных¸ печальных, одухотворенных местечковых жителей.

И жили они совсем иначе. Помнил ли Евно Азеф белые глинобитные стены, острые черепичные крыши, вплотную стоящие дома без палисадников, тесные улицы, по которым шляются тощие козы – самый распространенный, и, как правило, единственный домашний скот в местечковых еврейских домах? Или первым впечатлением, которое сохранила его память, были каштаны и акации вдоль пыльных, еще не мощеных мостовых, фруктовые сады хозяйственных южан, на глазах строящиеся затейливые особнячки провинциальных скоробогачей, пароходные и железнодорожные гудки и сухой ветер из степи?

Евно Фишелев сын

Фишель Азеф в Ростове держал галантерейную лавку – поднялся, стало быть, на социальную ступень выше.

Евно Фишелев сын (отчество официально полагалось лишь высокочиновным людям) поступил в Ростовское Петровское реальное училище. В каком году – трудно сказать. Но скорее всего, около 1880-го года.

Это было тогда единственное полноценное среднее учебное заведение города (гимназии в Ростове еще не было – преобразована из четырехклассной прогимназии в 1884). Плата за обучение составляла 108 рублей 83 копейки в год. Очень много – обычно годовая плата в реальных училищах не превышала 70 рублей. 108 рублей в год, 9 рублей в месяц – для настоящего купца, для доктора, инженера подъемно. А для мелкого лавочника… Тем более, если эту сумму умножить на три (напомним, в семье Азефов – три сына). Получается в полтора раза больше среднего дохода лысковского портного. А ведь четырех девочек тоже где-то учили!

В училищах было, как правило, семь классов. С пятого класса во всех училищах было два отделения – механическое и коммерческое. Седьмой класс (в который принимали с разбором, с учетом успеваемости) был «дополнительным» – для желающих получить образование в высших технических учебных заведениях. С 1888 можно было поступить и в университет (сперва – только на медицинский и физико-математический факультеты), если сдать экзамен по латинскому языку (древним языкам реалистов не обучали).

В 1880 году в училище было 407 учеников, потом их количество снижалось (1884 – 316), потом снова начало расти. В 1890 году – 442 ученика. Евреев из них – 60 человек, более 13 процентов – и, что примечательно, больше, чем армян. Можно не сомневаться: десятью годами раньше доля евреев среди учеников была еще выше. Почему?

Дело в том, что между 1880 и 1890 годами произошли важные исторические события.

1 марта 1881 года «Народная Воля» наконец осуществила свою безумную цель: убила Александра II. Среди арестованных была и еврейка, Геся Гельфман – что дало повод к многочисленным погромам в Западном Крае. «Народная Воля» и «Черный Передел» их горячо и неоднократно приветствовали – что было в своем роде логично. Смысл цареубийства был в провоцировании крестьянской революции – что же делать, если никакого крестьянского движения, кроме погромного, не возникло? Да народники, сторонники общинного аграрного социализма, и сами в то время не особенно жаловали «жидов» (для своих товарищей-революционеров делая, само собой, исключение).

А власти? Их позиция выражалась знаменитой формулой Александра III: «Мне лично нравится, когда бьют жидов, но допускать этого ни в коем случае нельзя». Но как не допустить? Собранная под председательством графа Константина Ивановича Палена комиссия решила, что первопричина погромов – в экономических противоречиях между евреями и христианами, порожденных «чертой оседлости», и что единственный путь разрешения вопроса – в постепенной отмене всех ограничений и гражданском равноправии. Но тут сработала бессмертная логика бюрократии: выслушать умных экспертов и поступить ровно наоборот. Евреям при Александре III запрещено было вновь селиться в деревнях, и – что более непосредственно касается нашего сюжета – принята была ограничительная процентная норма на обучение в средних и высших учебных заведениях. Сколько сил потратили в свое время на привлечение евреев в христианские школы! А теперь оказалось, что там их слишком много.

Ростов-на-Дону был в черте оседлости. Пока. Следовательно, процентная норма составляла 10 процентов.

Но уже в следующем году – опять нововведение: Ростов включен в состав Области Войска Донского, а значит, выведен из состава черты оседлости. (Хотя род Поляковых был записан, между прочим, именно в дворянскую книгу Области Войска Донского – петербургские и московские дворяне брезговали выскочками-иудеями).

Это значило, что евреям (кроме купцов первой гильдии, обладателей университетского диплома, цеховых ремесленников) более селиться в Ростове не полагалось. Тех, кто уже жил, правда, не выселяли. И процентная норма в реальном училище автоматически снизилась до 5 процентов для вновь поступающих. Уже учившимся давали доучиться и получить аттестат.

Как это затрагивало Евно Азефа? Скорее всего, в 1887–1888 годы его уже не было в стенах Петровского училища. Добрался он как будто до шестого класса. На каком отделении был в пятом – механическом или коммерческом? Что изучал – бухгалтерию и счетоводство или приложение алгебры к геометрии, механику, геодезию, механическую технологию, строительное искусство, моделирование? По диплому он стал инженером, но потом, позже, превратился в коммерсанта. Инженером он был хорошим, а коммерсантом в конечном итоге оказался не очень удачливым.

Если, конечно, не считать коммерцией главное дело его жизни – службу двум господам, и далеко не бесплатную.

«Толстая свинья» (юность героя)

О юности Азефа сохранилось мало свидетельств.

Его считали скрытной душой и фискалом. Соседи, относившиеся с большим уважением к старику Азефу, выбивавшемуся из сил, чтобы дать детям образование, тоже недолюбливали грубого и черствого Евно, которого школьные товарищи окрестили нелестным прозвищем «толстая свинья»⁶.

Это один отзыв. Второй – тоже с чужих слов:

Е. Азеф и его брат часто бывали в Ростове в дружеской компании с С. Я. Рыссом, но тогда же бросалось в глаза большое между ними различие. Азеф всегда был крайне грубым, хитрым, расчетливым и холодным. С. Рысс всегда был «огонь и пламень» – порывистым, неуравновешенным, экзальтированным, увлеченным и увлекающимся⁷.

Рысс, он же Мортимер – интересная фигура, странный «полудвойник» Азефа. Судьба этих двух людей до конца (до гибели Рысса в 1908 году) связана между собой. Только вот мог ли Азеф оказаться с ним в одной компании в Ростове? Дело в том, что Соломон Рысс родился в 1876 году. А значит, в момент отъезда Евно Азефа из города (1892) ему было всего шестнадцать лет. (При том Рысс был ровесником Натана, младшего брата Евно – возможно, в очерке Берлина имеется в виду именно он).

Как называл себя Азеф в эти годы?

Мы перечисляли его прирожденные невезения, а одно забыли. Паспортное имя – Евно. Транскрипция имени Иона. Иона – пророк, извергнутый китом в грешной Ниневии. Главный Иона российской истории – Якир, красный военачальник, герой, жертва сталинизма…

Но разве «Евно» ассоциируется на русский слух с этим почтенным именем?

А с чем ассоциируется?

С евнухом. Тонкий голос при высоком росте и тучности… Да, ассоциация возникает. И даже густая растительность на лице не разрушает ее.

А вторая ассоциация – и вовсе убийственная. Достаточно сдвинуть ударение…

Саша Черный после разоблачения Азефа иронизировал так:

 
                   Вам все равно —
                   Еврей ли, финн, иль грек,
                   Лишь был бы только не «Евно»,
                   А человек.
 

Ассимилированные евреи обычно русифицировали свои имена: Борухи становились Борисами, Гирши – Григориями или Георгиями. Как называл себя Евно в Ростове? Евгением («благородный»!), как позднее? Иваном, как тоже позднее, но в другом кругу? Ионой?

Русифицировалась и фамилия. Азефа звали (по жандармским донесениям) «Азов». В честь близкого Азовского моря? Позднее он иногда называл себя Азев. Или Азиев. Тоже говорящая фамилия – у обладателя «монгольского типа».

Вообще ценность и без того малочисленных свидетельств о детстве-отрочестве-юности Азефа снижается тем, что все они относятся ко времени после разоблачения двойного агента.

Взять для сравнения, к примеру, Георгия Аполлоновича Гапона. Весной 1905 года, когда харизматический священник был главным российским революционным героем, его бывший семинарский преподаватель И. М. Трегубов умиленно вспоминал о том, каким чистым, благородным и любознательным юношей был молодой Георгий. А год спустя, после бесславной гибели отвергнутого революцией вождя, о нем пошли мемуары совсем иного рода… В совокупности удается создать более или менее объективную картину. К сожалению, в те годы, когда «Иван Николаевич» (Азеф) был гордостью русского революционного подполья, никому не пришло в голову поделиться воспоминаниями о его молодых годах. Негативные отзывы поздней поры ничем не уравновешиваются. Приходится давать волю воображению.

Конечно, товарищи его не любили. Кто ж полюбит такого красавца. Конечно, он, никем не любимый, бывал груб. Это за ним и потом водилось. Бывал и сентиментален. Как учился? Наверняка хорошо. Азеф все всегда в своей жизни делал на совесть, по первому разряду. Учился хорошо, а училище почему-то вынужден был оставить, не получив аттестата. Бедность?

Вот еще одно свидетельство из книги Ланге и Зильбера:

Азеф еще в старших классах реального училища был замечен в предательстве: так он якобы выдал несколько тайных кружков, которые в Ростове-на-Дону, как и во всех других городах России, составлялись из наиболее пылкой, великодушной и развитой части учащейся молодежи. На деньги, получаемые от полиции, ему удалось, по словам некоторых, кончить свое учение.

Но в том-то и дело, что Азеф не закончил учения. И, оставив Петровское училище, он зарабатывал на жизнь не доносами, а честным и при том очень разнообразным трудом.

Был конторщиком. Был репетитором. Был коммивояжером. Был секретарем у фабричного инспектора. Был актером (актерские способности у него были) в какой-то труппе, гастролировавшей в Ялте. Вероятно, играл комических злодеев (с его внешними данными!). Был репортером газеты «Донская пчела».

Газета эта была сугубо провинциальной и безыдейной, рассчитанной на обывателя, но избегающей опасной сенсационности. Издатель (присяжный поверенный Тер-Акопян) и основной обозреватель (Чахрушьян) были армянами, но на содержании газеты это почти не сказывалось. Огромное место занимали в ней реклама и официоз (законоположения, отчеты о заседаниях городской думы). Серьезных аналитических статей не было. Мир вне Ростова в основном ограничивался соседними городами Восточной Новороссии: Таганрог, Мариуполь, самое дальнее – Ялта. Центром мировой культуры и учености был Харьковский университет. Всероссийские новости почти сводились к известиям о перемещениях членов высочайшей фамилии.

Статей, подписанных именем или инициалами Азефа (Азева, Азиева, Азова), найти не удалось. Соблазнительно было бы думать, что один из постоянных обозревателей «Донской пчелы», «Аргус» или «Прометей» – это он. Но скорее всего, он просто писал хроникальные заметки без подписи: о занесении снегом путей Курско-Харьковско-Азовской железной дороги, о бенефисе госпожи Горской, об «ужасном случае в цирке Соломонского» (лев покусал укротительницу), о злоупотреблениях перекупщиков на Затемерюкском рынке, о празднике иконы Казанской Божьей матери и об открытии новой Талмуд-Торы⁸.

Впоследствии он не писал ничего, кроме писем. Деловых, сухих, толковых – товарищам по Боевой Организации и начальникам из Охранного Отделения. И сентиментальных – двум женам, первой – революционерке, и второй – кафешантанной певице.

А вот что он читал?

Интересный вопрос.

По словам революционерки Марии Селюк, «он знал сочинения Михайловского, которого мы в то время очень почитали, читал Канта в подлиннике, умел умно и интересно говорить, когда был в ударе».

Итак, Кант.

Профессиональным философом-кантианцем был Соломон Рысс. Между прочим, он говорил вот что, полемизируя с Плехановым (Бельтовым):

Взять хотя бы эту злосчастную идею… о переходе количества в качество. Ведь это – философская бессмыслица. Количество не может перейти в качество… Никакое количество вашего пролетариата не заменит качественного акта.

Можно попытаться описать спор эсеров и эсдеков как полемику кантианцев с гегельянцами (поскольку марксизм наследует гегелевской диалектике). Читал ли Азеф Гегеля? Он, который весь – вещь в себе… и в то же время отрицание отрицания.

Ну а Николай Константинович Михайловский (1842–1904) был главным идеологом, если угодно, главным философом русского народничества. Упование на крестьянский общинный социализм сочеталось у него с культом героев, ведущих за собой толпу – в духе Томаса Карлайла.

По свидетельству эсера Андрея Александровича Аргунова, в 1899 в Москве Азеф «на одном из журфиксов <…> взволнованным голосом» защищал Михайловского, «упирая в особенности на теорию „Борьбы за индивидуальность“». Речь продолжалась довольно долго и произвела на окружающих довольно сильное впечатление своей искренностью и знанием предмета.

«Борьба за индивидуальность» (1875) Михайловского – достаточно серьезный и оригинальный философский и социологический труд. Социум предстает под пером Михайловского сложной структурой, состоящей из разновеликих, стремящихся к самопроявлению индивидуальностей. «Органическое» развитие общества ведет к подавлению индивидуальности. «Как и всякое целое, общество тем совершеннее, чем однороднее, проще, зависимее его части, его члены». Для Михайловского эта ситуация трагична. Вероятно, в революции он разумел возможность ухода от «органического» пути развития, специализирующего и уплощающего человека.

Может быть, и стоит подумать, как соотносится все это с личностью и судьбой Азефа. С его несколькими личностями и одной судьбой.

Но, конечно, Азеф был не теоретик, а практик. К политической партийной казуистике он всегда был более или менее равнодушен. О «теоретической малообразованности» вождя эсеровских боевиков говорила в показаниях комиссии по его делу его жена, Любовь Григорьевна, урожденная Минкина: «Он нигде не мог двух слов связать как следует». На каком-то собрании в Дармштадте читал свой реферат – Минкиной-Азеф «стыдно было слушать». Но очень скоро от участия в теоретических спорах он вовсе отошел.

Современная художественная литература?

Дешевые романы? Нет, все-таки наверняка что-то еще.

Диккенс? Шпильгаген? Тургенев? Толстой? Достоевский?

Азеф, читающий Достоевского? Что-то в этом есть.

Стихи? Азеф и стихи?

А почему нет?

Дни его юности – дни славы Семёна Яковлевича Надсона, чахоточного красавца. В мелодраматическом слоге, который порою позволял себе Азеф, отразился общий язык эпохи, когда он созревал. Язык, средоточием и символом которого стали самые знаменитые из плохих русских стихов:

 
                   Друг мой, брат мой, усталый, страдающий брат,
                   Кто б ты ни был, не падай душой,
                   Пусть неправда и зло полновластно царят
                   Над омытой слезами землей,
                   Пусть разбит и поруган святой идеал
                   И струится невинная кровь —
                   Верь, настанет пора и погибнет Ваал
                   И вернется на землю любовь!
 

Нет, это Азеф, пожалуй, читал. И обливался над этим слезами. Он был вообще слаб на слезы.

И, конечно, читал – в немалом количестве – популярную техническую литературу. Это была эпоха грандиозных, переворачивавших всю жизнь изобретений. В 1876 году Александр Белл получил патент на изобретение телефона, а десять лет спустя телефоны появились уже даже в Ростове-на-Дону. В конце 1870‐х Джозеф Уилсон Суон, Александр Лодыгин, Павел Яблочков создают экспериментальные модели лампы накаливания – пока в 1880 году Эдисон не предложил вариант, имеющий коммерческую перспективу. В 1885 году в Царском Селе строится первая в России электростанция: электрические лампочки появляются в Александровском дворце. В 1880 году инженер Пироцкий демонстрирует в Петербурге рельсовые повозки на электрической тяге. Год спустя трамвай начинает регулярно ходить в Берлине (а Петербургу приходится ждать аж до 1907 года: к тому времени трамваи ходили не в одном десятке российских провинциальных городов). Наконец, в 1888 году Генрих Герц доказал существование электромагнитных волн, создав первые радиопередатчик и радиоприемник (которые его последователи, в том числе Попов и Маркони, лишь усовершенствовали).

Это все относится только к электричеству, с которым связана профессиональная работа Азефа-инженера. А ведь были еще и воздухоплавание, и первые автомобили, и фотография!

Азов, молодой революционер

Азеф готовится к технической карьере. Но интересуется и политикой. В начале 1890‐х годов он входит в подпольный кружок, имена участников которого известны из полицейских источников: Дмитрий Фридман, Василий Алабашев, Острогулов, Равель. С этого кружка начинается путь Азефа-революционера.

Что это мог быть за кружок?

К середине 1880‐х «Народная воля» была практически разгромлена. За 1 марта 1881 (и казнью главных вождей террора, Желябова и Перовской, и главного технического специалиста, Кибальчича) последовала странная история Судейкина и Дегаева, отчасти рифмующаяся с азефовской эпопеей.

Подполковник Георгий Порфирьевич Судейкин, блестящий сыщик, напористый вербовщик и изощренный провокатор (в прямом, словарном смысле слова), был назначен в 1882 году на специально для него созданную должность инспектора секретной полиции. В числе десятков завербованных им людей был член «Народной Воли» Сергей Петрович Дегаев, за несколько месяцев выдавший все руководство организации (то, что от него оставалось) и по существу ставший во главе ее. По убедительным свидетельствам, исходящим из разных источников, Судейкин не собирался ликвидировать террористическое подполье сразу. У него был хитрый, подробно продуманный план, включавший, между прочим, устранение руками подконтрольных террористов министра внутренних дел Д. А. Толстого. Дегаев должен был расчистить своему патрону дорогу к власти, к исключительному положению у трона. Но в какой-то момент он был разоблачен товарищами-народовольцами. Ему дали возможность «искупить вину». Самолично, вместе с двумя товарищами, он убил Судейкина, а после бежал в Америку, где стал (под именем Александр Пелл) довольно крупным математиком. Из этой истории и полиция, и революционное движение вышли деморализованными. Однако потери и без того обескровленной «Народной воли» были больше⁹.

Окончательный удар был нанесен директором Департамента государственной полиции Вячеславом Константиновичем Плеве, арестовавшим в 1884 году последнего лидера народовольцев, Германа Лопатина, с полным списком участников организации в руках.

На смену террористической сети пришли изолированные кружки. Идеи террористов были живы. Более того, их имена, имена мучеников, были окружены ореолом в глазах пылких юношей и девушек. Одни из молодых людей, как Александр Ульянов и его друзья, по-дилетантски планировали новые теракты. Другие ограничивались свободолюбивыми разговорами. Наряду с народническим возникало мало-помалу марксистское подполье – начиная со знаменитой группы «Освобождение труда» (Плеханов, Игнатов, Засулич, Дейч, Аксельрод – именно в такой последовательности запоминали их имена советские студенты; непристойный, но действенный мнемонический фокус). Потом был кружок Бруснева. Марксисты и народники начинали постепенно соперничать и спорить друг с другом.

Надо сказать, что власти не очень эффективно сопротивлялись революционной пропаганде. Вот отрывок из воспоминаний И. П. Ювачева (отца Даниила Хармса), относящихся, правда, к более ранней эпохе – еще к последним годам существования «Народной воли»:

Я сам позволял себе, например, такие вещи. Попала в мои руки фотография Софьи Перовской. Иду в первую попавшуюся фотографию к незнакомому человеку и прошу его сделать дюжину снимков, с наклейкою их на чистый картон без указания фирмы фотографии (потому что это изображение известной преступницы). Или, бывало, иду к незнакомому переплетчику и даю ему переплести книгу с предупреждением, чтобы он шил ее сам, а не давал бы своим подмастерьям, потому что эта книга запрещенная. И все сходило благополучно¹⁰.

Так обстояло дело в Николаеве в 1882 году. Скорее всего, примерно так же все было в Ростове-на-Дону пять-семь лет спустя.

Кружок, к которому принадлежал Азеф, был скорее марксистским, чем народническим. Большинство его членов составляли рабочие, «предводительствуемые некоторыми интеллигентными лицами». Велась пропаганда в рабочих районах. Азеф «весьма деятельно» в ней участвовал. А кроме того, по данным полиции, он, «имея возможность постоянно разъезжать под видом торговых дел в разные города империи, оказывал немаловажные услуги „Ростовскому кружку“ доставлением нужных сведений и помощью тайной переписке иногородних единомышленников». Видимо, в этот период Евно был коммивояжером.

В свое время Ювачев, глава офицерского кружка в Николаеве, переписывался с петербургскими народовольцами, что и стоило ему каторги. В конце 1880‐х никакого петербургского революционного центра не было. Но можно было устанавливать связи с другими кружками, в других провинциальных городах. Именно это и делал Азеф.

Наконец, была эмиграция. Фридман и Алабашев переписывались с членами кружка, находившегося в Карлсруэ.

Об этом мы знаем из первого донесения Евно Азефа.

Но – всё по порядку.

Покорный ваш слуга W. Sch

В 1891 году Азефу наконец удалось сдать экстерном экзамен за реальное училище. Ему было двадцать два года. Немало для абитуриента. И все-таки первый шаг к полноценной самореализации был сделан.

Год спустя Азеф оказывается в числе студентов Фридрицианы – Высшей технической школы в Карлсруэ. Того самого Карлсруэ, с которым переписывались Фридман и Алабашев. Той самой Фридрицианы, профессором которой был Генрих Герц.

Что же произошло в промежутке?

Во-первых, полиция напала на след ростовского марксистского кружка. За Азефом следили. Знал ли об этом он сам? Судя по дальнейшим его поступкам – нет.

В Германию Евно уехал не потому, что спасался от слежки.

Во-первых, он, видимо, просто хотел учиться на инженера, и учиться в хорошем месте. Блестящая система высших технических институтов предреволюционной России (сверх которой, собственно, потом почти ничего в этом смысле в стране и не было создано) только начинала складываться. Кроме того, он, как все тянущиеся к образованию молодые евреи, хотел как-то обойти процентную норму.

А во-вторых…

Перед отъездом Азефа в Германию произошло одно событие – примечательное… и не вполне ясное.

Что-то, касающееся денег.

Жена Азефа говорила (со слов его брата): «Он украл деньги там, где служил…» Владимир Азеф рассказал об этом невестке только в роковом для Евно Азефа 1909 году. Сам он, «попросту глупый», благоговел перед старшим братом, но этой истории с деньгами стеснялся.

А вот две справки, представленные в 1893 году, почти одновременно, ростовской полицией:

Уехал в Германию, продав предварительно по поручению какого-то мариупольского купца масла на 800 руб. и присвоив эти деньги себе.

По агентурным сведениям, между Азефом и его бывшими товарищами в настоящее время возникла вражда, вследствие того, что некоторые из них, выманив у него чужие деньги, поставили в необходимость бежать за границу, и не только не оплатили долга, но обманули в обещании помогать в жизни за границей¹¹.

Так как все-таки было дело?

Конечно, нравы Ростова-папы вполне допускали некоторое мошенничество, и революционная этика – тоже. Соломон Рысс заработал на обучение за границей, основав мастерскую по производству поддельных аттестатов зрелости, и совершенно впоследствии этого не стеснялся.

Но все-таки история туманная: «то ли он украл, то ли у него украли». Все, общавшиеся с Азефом в Карлсруэ, подтверждают: он был весьма беден. Но на 800 рублей можно было бы прожить в одиночку года два – очень скромно, без излишеств, но отнюдь не впроголодь.

Значит, этих денег у него не было?

Если все-таки Азефа обманули, «для пользы дела» выманив у него чужие деньги – это в каком-то смысле объясняет его последующие поступки.

А поступки, собственно, такие.

24 марта (6 апреля) 1893 года из Карлсруэ ушло в Петербург письмо, адресованное жандармскому управлению Ростова-на-Дону. Четыре дня спустя – почти такое же, слово в слово, письмо, на адрес Господина Директора Департамента полиции.

В письмах сообщалось о существовании в Ростове-на-Дону социалистического кружка. Азеф не знал, стало быть, что кружок уже раскрыт. Сообщалось о переписке со «здешним карлсруйским кружком революционеров, задающихся целью сорганизовать революционные силы как за границей, так и в России, для каковой цели в Ростов-на-Дону высылается сочинение Кауцкого (sic) «Программа социал-демократической партии». Переписка ведется непосредственно с лицами Мееровичем, Самойловичем и Козиным».

Подпись: «Готовый к услугами покорный слуга W. Sch. (poste restante¹²)».

Что за В. Ш.? Вильям Шекспир, что ли?

Ветеран революции, последний глава «Народной Воли» Герман Лопатин говорил про Азефа после его разоблачения, давая показания следственной комиссии Партии социалистов-революционеров:

Это человек, который совершенно сознательно выбрал себе профессию полицейского агента, так же как другие выбирают себе профессии врача, адвоката и т. п. Это практический еврей, почуявший, где можно больше заработать и выбравший себе такую профессию¹³.

Неправда. «Практический еврей» выбрал профессию инженера. Он долго и старательно учился и стал отличным специалистом.

А сотрудничество с полицией он выбрал… зачем же?

Деньги? Да, конечно, – но может быть также обида.

Молодой Сергей Зубатов, будущий знаменитый охранник и социальный реформатор, известный человек в российской истории и заметный – в судьбе Азефа, по собственным словам, пошел на службу в полицию из ярости: оказалось, что революционеры использовали публичную читальню, которую Зубатов держал вместе с женой, как явку, не ставя хозяев читальни в известность и «втемную» подвергая их опасности.

Можно осторожно предположить, что и Азефом двигало что-то подобное. Не будем забывать: это был, видимо, очень закомплексованный молодой человек. А значит, гораздо острее воспринимающий оскорбления.

Ратаев недоумевал позднее: как мог пойти на предательство давний агент, который «до поступления на службу не был революционером»? Полицейский чиновник забыл подробности. Революционером молодой Азеф или Азов был. Очень маленьким, рядовым, но… Ведь не затем же он пошел в революционную организацию, чтобы сразу ее предать?

Революция – это была гвардия поколения, ее элита, ее рыцарский орден. Так, по крайней мере, казалось большинству. И вот толстый уродливый парень где-то с пятью классами реального училища, нищий, поневоле пронырливый неудачник без определенных занятий и с неважной репутацией вступает в этот «орден», орден погибающих за великое дело любви, и рад, что его взяли. Ему нет никакого дела до рабочих, но он пропагандирует Маркса в рабочих районах, он, рискуя, разъезжает по городам с заданиями организации… И каков результат? Благородные товарищи по подполью обманывают его, толстого Евно, на отборный ростовский лад. Обманывают – потому что не считают своим. А с чужими – можно все. Так Сергей Геннадьевич Нечаев учил.

Ну так ужо он, черненький, покажет им, якобы беленьким.

И еще. Азеф, конечно, не знал фразы Пушкина про «неразлучные понятия жида и шпиона». Но про существование этих «неразлучных понятий» – знал еще как. Принять на себя роль «жида-шпиона» по гнуснейшим стереотипам – так могла выразиться его еврейская обида. Хотя не будем забывать, что и среди тех, за кем он в первые годы шпионил, где-то три четверти составляли евреи: это же была русская академическая колония в Германии, а из кого она состояла и почему, мы уже писали.

Конечно, в нем были задатки авантюриста, обманщика, двойного игрока. Но их надо было разбудить. Эта честь досталась ростовскому марксистскому кружку. Знали бы юноши, что они разбудили.

Вербовка

В письме, обращенном в Департамент полиции, была такая фраза:

Если сведения, которые я могу для Вас доставлять, найдете полезными, то прошу об этом меня уведомить заказным письмом.

Это уж было прямое предложение услуг.

Как известно, в КГБ СССР не очень любили «инициативников». В царское время смотрели на вопрос шире. Ни от чьей помощи не отказывались. Впрочем, ничто не предвещало, что скромный W. Sch., доносчик из Карлсруэ, вырастет в суперагента (и в суперпредателя).

Департамент государственной полиции был создан в 1880 году, во время «оттепели» накануне убийства Александра II – «диктатуры сердца» Лорис-Меликова. До этого существовало две полиции: политическая (Третье Отделение с прикрепленным к нему Корпусом жандармов) и обычная (находящаяся в ведении Министерства внутренних дел). Их компетенции пересекались, они соперничали друг с другом, это сказывалось на результатах работы.

Департамент полиции объединял политический и общеуголовный сыск. При нем в крупных городах с 1890‐х годов стали создаваться отделения по охранению общественной безопасности и порядка, в просторечии – охранные отделения. Работа этих отделений координировалась третьей канцелярией Департамента полиции. Именно это именовалось и именуется «царской охранкой». Но это не была цельная общегосударственная структура вроде петровской Тайной канцелярии или ЧК-ОГПУ.

«Охранка» ведала политическими делами – точнее, розыском государственных преступников. Дознание же было делом корпуса жандармов, который теперь подчинялся непосредственно министру внутренних дел.

Короче говоря, вместо прежней сложной и конфликтной системы была создана система еще более сложная, хаотическая и конфликтная. Положение спасали таланты отдельных сотрудников. Но на беду, самые талантливые из них (как тот же Судейкин) оказывались карьеристами и авантюристами. Полицейская служба, в отличие от революционной борьбы, считалась делом малопочетным. Рыцари без страха и упрека редко шли туда. А в секретные сотрудники – особенно…

Итак, 3 апреля в Департаменте полиции делу W. Sch. был дан ход. Вице-директору департамента С. Э. Зволянскому было доложено, что «какое-то лицо в Карлсруэ» предлагает свои услуги и что в его утверждениях «есть кое-что правды».

Зволянский распорядился «войти в сношения» с «этим господином» – «он все-таки что-то знает». И вот 20 апреля (3 мая) в Карлсруэ господину W. Sch. до востребования было отправлено следующее письмо:

Милостивый государь!

Существо и деятельность кружка в Карлсруэ нам известны, и единственное, что нам может быть полезно, – это доставление достоверных и точных сведений об отправке в Россию транспортов запрещенных изданий с указанием – когда, куда, по какому адресу и через кого именно они пересылаются. Если Вы можете и желаете доставлять эти сведения, то благоволите написать об этом, но предварительно назовите себя и объясните, чем Вы занимаетесь, т. к. с неизвестными лицами мы сношений не ведем. Вы можете быть совершенно уверены, что Ваше имя будет известно только лицу, пишущему Вам, как ровно Вы можете рассчитывать на солидное вознаграждение за всякий своевременно указанный транспорт книг¹⁴.

Письмо было подписано «Н. Виноградов», но писать рекомендовалось на имя Безрукова.

Почувствовав себя уверенней, Азеф ответил длинным и подробным письмом:

…Я со временем сумею доставлять Вам достоверные сведения о транспорте в Россию изданий нелегальных, так как кружок здешний задается целью завязать сношения с революционерами в России, для чего необходимо: объединить всех живущих по различным городам за границей русских, создать новую серию изданий рабочей литературы (первый выпуск выйдет в непродолжительном времени), препровождать эти издания в те места России, где имеются рабочие революционные кружки и получать для всей этой деятельности материальные средства из России. Об этих целях кружка я сообщаю Вам потому, что, как я полагаю, вряд ли Вам знакомы именно эти цели, несмотря на то что Вам знакома деятельность кружка. Эту задачу поставил себе кружок сравнительно недавно. По моему мнению, сведения о том, как завязываются кружком сношения, с кем, посредством кого, в каких местах, кто из России сюда приезжает, кто отсюда едет в Россию для завязывания сношений и добывания средств, как эти средства доставляются, какая литература печатается, кто занимается этим делом и где в России есть революционные кружки – все эти сведения, по-моему, гораздо важнее, чем достоверные и точные сведения о транспортах, которые бывают очень редки; обнаруживание одного транспорта прекращает на долгое время траспортирование, а печатный материал отдельными экземплярами перевозится единичными лицами…¹⁵

Поразительно, как деловито и толково 24-летний Азеф берется за дело шпионства!

За свою будущую работу молодой человек просит месячное вознаграждение в 50 рублей. Не солидная сдельщина, а скромная месячина. Здесь видна его бедность, а значит – уязвимость. Но в остальном – обращает на себя внимание уверенный и независимый тон, которым кандидат в сексоты говорит со своими потенциальными нанимателями.

Имя свое назвать он отказывается, пока полиция не примет его условий¹⁶ – сообщает только, что он «студент здешнего политехникума».

Ответ не заставил себя ждать. Виноградов любезно сообщил, что принимает программу и условия студента из Карлсруэ, попросил добавить, «кроме сведений о сношениях кружка с Россией, и сведения о сношениях с Швейцарией и Германией» и «для начала перечислить состав кружка с краткими биографическими сведениями о каждом члене» (Азеф это исполнил оперативно и точно).

…Относительно качества сведений должен сообщить наши требования: многословия и теоретических рассуждений не требуется. Мы ценим сведения только фактические, с возможно точным указанием имен, адресов или таких данных, которые могут быть материалом для исследования…¹⁷

И наконец – можно представить себе ехидную усмешку, с которой это писалось: «Я думаю, что не ошибусь, называя Вас, г. Азеф, именем, и прошу Вас уведомить, не следует ли писать Вам по адресу» (адрес следует).

Имя Азефа выяснили так: в родном Ростове, где все члены кружка, включая «Азова», были под колпаком, быстренько провели графологическую экспертизу присланного им письма. И тут же переслали в Петербург это письмо, вместе с результатами экспертизы и подробными сведениями о мещанине Азефе, человеке «весьма неглупом, пронырливом и имеющем обширные связи между проживающей за границей еврейской молодежью», о его семье, его революционной деятельности, о денежных делах с мариупольским купцом и товарищами по кружку.

Спецслужбы дали понять самоуверенному юнцу, что играть с ними в прятки не стоит. Никто не догадывался, какая партия предстоит и кто в ней будет победителем.

Но первые два хода были сделаны. Вербовка состоялась.

Евгений Филиппович и его знакомые

Удивительно – но, кажется, стоило Азефу пойти на позорную службу, как он начал приобретать респектабельность, уверенность в себе, вызывать у окружающих не отвращение и презрение, а уважение и, пожалуй, что-то вроде симпатии. Тональность воспоминаний о нем, относящихся к 1890‐м годам – совершенно не та, что у немногочисленных мемуаров о его юности. Скорее всего, именно в эти годы он окончательно «облагородил» свое имя и отчество. Под именем Евгений Филиппович он жил «в миру» (вне революционного подполья) до самого разоблачения и краха – до 1909 года.

Как будто человек легко, на ходу, продал душу – и сразу же стал получать бонусы.

Впрочем, не будем сгущать краски. Ничего особенно инфернального в полицейской службе Азефа в первое десятилетие не было – как и в деятельности тех, за кем он следил.

В конце 1870‐х – начале 1880‐х в России шла террористическая война. Жертвы с обеих сторон исчислялись десятками. Народовольцы-предатели, такие как Иван Окладский или уже помянутый Дегаев, своими показаниями отправляли своих товарищей на виселицу или на вечную каторгу – которую те в большинстве случаев, надо сказать, честно заработали. Каждый человек, хоть как-то служивший в те годы революции или, наоборот, политической полиции, прямо или косвенно обагрял свои руки кровью. При этом рискуя и собственной жизнью. Работа осведомителя в то время была почти такой же опасной, как участие в революционной деятельности. Шарашкин и Жарков были убиты, недоубитому Гориновичу облили лицо серной кислотой, и он ослеп.

Но Азеф начинал в другое время. Он следил не за террористами, а за теоретиками и не очень успешными пропагандистами, причем находящимися в эмиграции. Да и по возвращении в Россию большинству из них ничего не грозило. Взять хотя бы помянутых в первом доносе Мееровича, Самойловича и Козина: один впоследствии потихоньку служил себе начальником трамвайного управления в Смоленске, другой на чугунолитейном заводе в Новороссийске, третий держал магазин швейных машинок во Владикавказе, и никто не побывал даже в административной ссылке. Полицейская служба молодого Азефа была мерзкой, но пока что совсем нестрашной, ибо – мелкой.

Адресовался он с 1898 года к Леониду Александровичу Ратаеву, начальнику Особого отдела, высокопрофессиональному, опытному и честному сыщику, хорошо понимавшему внутренние проблемы своего ведомства и не боявшемуся докладывать о них начальству, но, пожалуй, не очень глубокому и далекому человеку. Первый оперативный псевдоним – «Виноградов» – Азеф унаследовал у своего вербовщика.

Чтобы представить, в чем именно заключалась работа Азефа – вот несколько примеров его сообщений:

…Кружок здешний предложил мюнхенскому заняться совместно изданием брошюр для рабочих, и для более удобной выработки программы деятельности предполагается съезд. Теперь это решено устроить в Швейцарии, так как на предстоящем конгрессе в Цюрихе приедут много русских социалистов. Связи здешнего кружка следующие: Мюнхен, Вена, Цюрих, Берн. Со всех этих мест приедут в Цюрих. Отсюда едет Баранов. Съезд, вероятно, будет не в самом Цюрихе, а в какой-нибудь деревне для того, чтобы не обратить на себя внимание. Из всего этого, известного мне, я, не получив от Вас ответа на мое письмо от 8/VII сего года, самостоятельно решил, что мое присутствие в Швейцарии будет небесполезно, тем более что для этого на расходы понадобятся всего 25–30 рублей. По получении этого письма прошу выслать мне за август 50 рублей, так как мне это время понадобится прожить в Швейцарии, и на расходы, если считаете, что мое желание поехать туда благоразумно и необходимо. (26.07.1893)¹⁸

Меерович на днях в кружке прочел реферат приблизительно следующего содержания. Русские за границей увлекаются социал-демократизмом. Эта форма революционного движения, насколько он знает, не имеет в России значительного числа последователей. Обыкновенно социал-демократы в России – это люди, дорожащие своей шкурой; искренний социалист всегда сумеет поставить на карту свою личную жизнь для того, чтобы содействовать устранению того, что препятствует развитию нашего народа и переходу к более справедливому строю. А потому он просит принять программу народовольческой партии, которая поставила себе задачей устранить и т. д. (02.12.1893)¹⁹

Книга Бельтова «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю» произвела шум, выразившийся в созывании собраний для диспутов об этой книге. Г-н Керкис (из Киева) прочел реферат, в котором между прочим говорил о том, что ему хорошо известно, что в Киеве большинство студентов сочувствует социал-демократическому движению и что там довольно сильная организация среди рабочих… Бельтов – это псевдоним. Автор этой книги – известный революционер Г. Плеханов. (27.04.1895)²⁰

Здесь получено известие о смерти лондонского эмигранта С. Степняка. Эмигрант Лазарев прислал письмо Б. Петерсу, в котором он сообщил, что Степняк задавлен паровою конкой. Петерс собирал по листу на венок Степняку от «друзей-карлсруйцев». (26.12.1895)²¹

Сергей Михайлович Степняк-Кравчинский в 1878 году заколол стилетом шефа жандармов Мезенцева, ухитрился бежать с места преступления и перейти границу. (Это было еще до раскола «Земли и Воли», на самой заре массового политического террора). Он поселился в Лондоне и занялся литературой. Он дружил с Элеонорой Эвелинг, дочерью Маркса (на которого сам он был, кстати, необычайно внешне похож), но оставался верен народнической доктрине; его «Андрей Кожухов», роман-агитка про народовольцев, был в России в числе популярнейшего нелегального чтива. Сбит он был не паровою конкой, а поездом дальнего следования.

А вот примечательное сообщение:

Как мне сообщают из Швейцарии, должен в феврале или марте приехать в С.-Петербург бежавший из Сибири Владимир Бурцев, проживающий теперь в Лондоне… (25.01.1897)²²

Азеф не мог и предположить, что будет значить в его жизни это имя – одно из десятков, походя упомянутых в его донесениях.

Он не знал, а мы знаем – и сейчас наведем объектив.

Владимир Львович Бурцев был старше Азефа на семь лет. Родился в забытой Богом крепости на Мангышлаке, там, где томился на солдатской службе Шевченко, вырос в Бирске, на Южном Урале. Русский, православный. По отцовской линии – из дворян (батюшка был штабс-капитан), по матери – из купцов. Закончил Казанскую гимназию, учился в Санкт-Петербургском и Казанском университетах. Входил в «Народную волю» на самом ее закате. Год отсидел в крепости, побывал в ссылке в Иркутской губернии, бежал в Швейцарию.

Еще в ранней юности Бурцев стал участником детективных дел, связанных с борьбой между полицией и революционерами. В 1884 году он пытался донести до руководства «Народной Воли» (тогда это был Лопатин) информацию о двух завербованных Дегаевым и после его бегства оставшихся в партии агентах. Одним из них был некто Авраам Гаккельман. Народовольцы не поверили – более того, разуверили самого Бурцева. В 1889 году Бурцев встретил Гаккельмана, жившего (под фамилией Ландезен) в Париже и пользовавшегося большим авторитетом в среде эмиграции. Вскоре Бурцев уехал из Парижа, надеясь попасть в Россию. Среди нескольких людей, знавших о его отъезде, был Гаккельман-Ландезен. Вскоре Бурцев обнаружил за собой слежку. Тем временем в Париже были арестованы русские эмигранты – много, несколько десятков. Оказалось, что Ландезен готовил теракт к приезду Александра III в Париж… и в нужный момент выдал всех участников этого конспиративного дела французской полиции. Давние сведения о нем были справедливы. Это был агент русской полиции, уже заслуженный, с многолетним стажем. Потом он (как в свое время и его шеф, глава заграничного сыска Петр Иванович Рачковский, как Зубатов, Гурович и другие видные полицейские чины) перешел из секретных сотрудников на гласную службу, для этого крестившись и сменив фамилию – на Гартинг.

Революционеры начиная с 1890‐х годов употребляли слово «провокатор» в расширительном смысле, разумея любого полицейского осведомителя. Это было подменой понятий. Но то, что осуществил в Париже Гаккельман по заданию Рачковского, было именно провокацией – с целью заставить французскую полицию заняться русскими эмигрантами. Это был не единственный случай такого рода. Петр Иванович, как и его покойный друг Судейкин, ничем себя в смысле методов не стеснял. Это не говоря уж о «двойной игре» – в этом смысле Рачковский тоже вполне походил на своего друга, если и не обладал его амбициями.

Владимир Бурцев, «Шерлок Холмс русской революции» и одновременно ее историк. Начало 1900-х гг.

Бурцев, вероятно, был раздосадован тем, что уже разоблаченный полицейский агент сумел обвести его вокруг пальца. Это повлияло, вне всякого сомнения, и на его дальнейшую жизнь – на то, что он выбрал путь «революционного Шерлока Холмса».

Впрочем, это потом, в будущем. Пока, в 1890‐е годы, Бурцев – просто публицист. В Лондоне он издавал журнал «Свободная Россия». А в 1897 году в Париже затеял новое издание – «Народоволец».

Уже передовая статья содержала вызывающие утверждения:

«Народная Воля» не погрешила ни перед «естественным ходом вещей», ни перед историей, ни перед русской действительностью… Но «Народная Воля» не завершила своего дела. Она не вынесла страстного напряжения борьбы, и, оставшаяся без вождей, погибших в бою, покинутая слабодушными друзьями и атакованная сзади вчерашними союзниками, ослабела, растерялась и приостановилась в своем победном движении как раз накануне своего триумфа.

Временное прекращение систематических нападений на правительство, какие были в 1879–1881 годы, вызваны не истощением сил, нужных для борьбы, а неверными расчетами руководителей боевой организации «Народной Воли», которые погубили ее дело и привели ее вместо победы к поражению и гибели…²³

Положение осужденной и по пятам преследуемой жертвы невыносимо для всякого. Александр II… не выдержал и нескольких лет борьбы и уже склонялся на капитуляцию. Александр III продержался бы, может быть, годом или двумя больше – вот и все. В конце концов он – так же как и всякий другой на его месте – был бы вынужден пойти навстречу революции и начал бы «реформы сверху» во избежание «революции снизу»²⁴.

Цели Бурцева были очень умеренными. Он не мечтал пока что ни о социализме, ни о республике, ни даже о «черном переделе». Все экономические вопросы, по его мнению, можно решить через обычные парламентские процедуры. Но для начала необходимо сделать Россию конституционной, демократической страной. Это вполне можно осуществить «реформами сверху». В сущности, на первых порах Владимира Львовича вполне устроило бы нечто вроде «диктатуры сердца» М. Т. Лорис-Меликова 1880–1881 годов – только более последовательной.

А вот чтобы вынудить правительство к этим реформам, необходим террор, решительный и безоглядный. Бурцев вспоминал дворцовые перевороты XVIII века. Под его пером возникали имена старинных заговорщиков, таких, как граф Пален. А пропаганда… В широкую пропаганду он особенно не верил. Какая пропаганда в несвободной стране?

Бурцев был, в сущности, не революционер, а «либерал с террором». Так его называли. Он особенно не возражал. И, естественно, его идеи вызывали резкую критику – и слева, и справа. Некоторые просто боялись – и не зря: после первого «Народовольца» Владимир Львович был арестован в Лондоне за «подстрекательство к убийству лица, не состоящего в подданстве Его величества» (разумелся Николай II). Отсидев год, он выпустил еще три номера журнала. В последнем – горячо приветствовал («Браво, сербы, браво!») садистское (с глумлением над трупами) убийство короля Александра и королевы Драги, осуществленное Драготином Димитриевичем, известным как Апис, тем, который одиннадцать лет спустя организовал выстрел в Сараево.

Но это было потом. А в 1897 году Бурцев получил одно-единственное письмо с выражением согласия, поддержки и благодарности за ценные мысли, и с предложением содействия. От Евгения Филипповича Азефа.

К тому времени Азеф уже отошел от эсдеков и перешел к народникам. Это был простой расчет: сведения о поклонниках террора и наследниках народовольцев были интереснее полиции; марксистов она пока что боялась меньше. Книга Бурцева заинтересовала Азефа как осведомителя. Четыре года ловивший мелкую рыбешку, он инстинктом хищника почуял жирную, полнокровную жертву.

Но возможно, дело было не только в этом. Судя по дальнейшей эпопее Азефа, парадоксальные идеи Бурцева должны были врезаться в его сознание, отложиться в нем…

Азеф предлагал Бурцеву помощь в распространении «Народовольца», предлагал связать его с революционными кружками в России. Бурцев не ответил. Почему?

До этого он один раз видел Азефа – в Карлсруэ в 1893 году, издалека. Понятно, что на первый взгляд студент Политехнической школы ему не понравился (кому он мог понравиться с первого взгляда?). А рекомендации… Рекомендации были такие:

Указывая на него, один мой знакомый тогда сказал мне:

– Вот крупная сила, интересный человек, молодой, энергичный, он – наш!

– Вот грязное животное! – сказал мне другой²⁵.

Это было как раз в момент превращения грязного животного Евно в интересного человека Евгения Филипповича²⁶. В общем, Бурцев не доверился своему корреспонденту и не ответил ему.

Зато с другим идеологом возвращения к народовольческому террору Азефу удалось довольно тесно подружиться.

Речь о Хаиме Осиповиче Житловском, тоже, как и Бурцев, в юности народовольце (организаторе ячейки «Народной воли» в Витебске). В эмиграции он учился в Бернском университете и получил там степень доктора философии. Житловский был одним из основателей Союза русских социалистов-революционеров (1893) – первого предшественника партии эсеров. Он был (под псевдонимом С. Григорович) постоянным оппонентом Плеханова-Бельтова. В отличие от Бурцева, Житловский признавал значение «организации народных масс», подчеркивал, что «мы социалисты, и наше место у рабочих», признавал, что «Народная Воля» слишком увлеклась террористической деятельностью, которая «в конце концов поглотила все остальные функции народовольческой программы». И все-таки «никакие стачки, никакая уличная борьба» не могут, подчеркивал он, сделать то, что делал старый добрый террор, который «дезорганизующим образом влиял на русское правительство» и «развенчивал идею неприкосновенности царской особы, беспрерывно возбуждал в народе вопрос об отношении царя к нему и будил критическую мысль»²⁷.

Азефу сойтись с Житловским (и с его другом Шломо Раппортом) помогло, возможно, еврейское происхождение. Житловский и Раппопорт были не просто выходцами из черты оседлости, как многие революционеры и многие заграничные российские студенты – это были, что называется, хорошие евреи. Житловский был неутомимым борцом за национально-культурную автономию. Раппопорт (псевдоним С. Ан-ский) знаменит не столько как русский революционер, сколько как еврейский этнограф и фольклорист. Азефа «хорошим евреем» не назвать, но и равнодушен к еврейским делам он не был никогда. Национальные чувства, обиды, комплексы играли, возможно, не последнюю роль в его мотивации. Об этом мы уже говорили и еще скажем.

Во всяком случае, участие (в качестве гостя-наблюдателя) в 1‐м Сионистском Конгрессе в Базеле (1897) не было связано с полицейской службой. Охранка сионистами не интересовалась – вообще царская власть, не в пример советской, скорее благоволила последователям доктора Герцля, считая самостоятельное государственное обустройство еврейского племени где-нибудь не на российской территории в принципе идеальным, если и не очень реалистичным, решением проблемы. Герцль в свой приезд в Россию удостоился даже аудиенции у столпов режима – Плеве и Витте. Вполне возможно, что интерес Азефа к сионизму как-то связан с его общением с Житловским и Раппопортом. Правда, оба они не были сионистами, а представляли другие, противоположные по направленности еврейские политические течения. Да и Азеф идеями Герцля не увлекся.

Так или иначе, Житловский и Азеф одно время были почти неразлучны. Они быстро перешли на «ты». И конечно, уроженец Ростова стал членом основанного Житловским Союза.

К этому времени в его жизни произошли важные изменения. Он переехал из Карлсруэ в Дортмунд, чтобы продолжить обучение в тамошнем политехникуме. Что им двигало – соображения академического или служебно-полицейского характера?

В Дортмунде Азеф, по воспоминаниям одного из тамошних знакомых, Менделя Левина, довольно быстро приобрел авторитет и влияние в кругу революционно настроенной русской молодежи. В этом ему помогли работодатели. Перед приездом в город молодого императора Николая II Азеф с некоторым шумом был из Дортмунда выслан. Об этом сразу же стало известно через читальню, которая была центром местной русской колонии. Через пару недель Азеф как ни в чем не бывало вернулся. На вопросы о причинах своей высылки он глухо, но со значением отвечал: «очевидно, полиция прознала, что он вез русский шрифт из Франкфурта-на-Майне в Берн»²⁸.

Об авторитете Азефа свидетельствует следующая подробность. В 1897 году – уже не в Дортмунде, а в Гейдельберге – Азефа выбрали председателем товарищеского суда, который лишил права пользования читальней одного молодого ученого-юриста, приехавшего из России для подготовки к профессорскому званию. Молодой ученый, человек в то время весьма правых взглядов, обвинялся в антисемитских выходках. Звали его Михаил Андреевич Рейснер – да-да, тот самый, впоследствии эсдек, отец поэтессы-комиссарши. (Между прочим, у Рейснера в некий момент тоже были большие неприятности с Бурцевым. По словам последнего, розовый – а потом, после 1917, и красный – профессор пытался в 1904 продать свои услуги охранке – однако та почему-то побрезговала. На сей раз Шерлок Холмс русской революции, правда, ничего доказать не смог.)

Особенно аккуратен в посещении занятий Азеф не был, пропускал и экзамены, но «немецкие профессора проявляли по отношению к нему необычный либерализм и назначали особую экзаменационную сессию для него одного²⁹» Судя по всему, способный, ценный был студент.

Не все, конечно, относились к Азефу одинаково. Левин припоминает отзыв доктора Барнаса, директора интерната для еврейских детей в окрестностях Дармштадта. Один из его бывших воспитанников при нем упомянул Азефа, и Барнас ответил: «А, этот русский шпион, который выдает себя за революционера!» Эти слова запомнились – в показаниях Л. Г. Азеф и в книге Алданова они приписаны «одному из профессоров». Левин вспоминает и столкновение Азефа с одним из русских студентов, по фамилии Коробочкин, который тоже обвинил его в «шпионстве». Азеф добился изгнания этого бедняги из русской читальни – та же репрессия, которая постигла Рейснера.

И все-таки людей, действительно подозревавших что-то скверное, было не в пример меньше, чем три-четыре года назад. «Грязное животное» осталось в прошлом.

«Энергичная подруга»

В эти же годы Азеф встретил любовь. Дурной каламбур: встретил Любовь Григорьевну Минкину, дочь хозяина магазина писчебумажных принадлежностей из Могилева (ее паспортное, еврейское имя нам неизвестно – никто и никогда его не упоминал).

Знакомство состоялось так.

Минкина жила в Дармштадте. Там же жил социал-демократ Б. Петерс, изучавший, как и Азеф, инженерные науки. «Он сказал, что к нему приезжает его товарищ из Карлсруэ. Я, конечно, была очень рада, так как там русских совсем не было…»³⁰.

Это был специфический революционный роман, начавшийся с совместного чтения социалистических книг («История Коммуны 1871 г.» П. Лиссагарэ) и газет (Vorfarts). Однажды во время прогулки Люба заговорила о себе, рассказала, что хочет ехать в Швейцарию, изучать там философию, что рассчитывает получить стипендию, что ее знакомые, «буржуазная семья» из Берлина, могут ей в этом поспособствовать…

Азеф, видимо, воспринял это как сигнал к сближению. Тем же вечером Люба получила от него «ужасное», по ее словам, письмо – любовное, с обращением на «ты».

Затем, помню, вечером я пришла к нему, и он меня спросил, получила ли я его письмо? Я говорю: «Да». Ему, как видно, не понравился мой ответ, он подошел к столу, вынул какую-то тетрадь, разорвал ее на мелкие кусочки. Я не знаю, что это было.

И все же Евгений Филиппович своего добился: Люба Минкина стала его невестой, затем женой. Это произошло в 1895 году.

Много лет спустя, уже зная о своем муже все, давая показания следственной комиссии ПСР, Любовь Григорьевна не без гордости вспоминала о тех «любвеобильных письмах», которые писал ей Евгений (а не получив немедленного ответа, посылал телеграмму!), о том, как он ревновал ее «чуть ли не ко столбу». Это была ее женская жизнь. Ничего другого и лучшего в ней не было.

Сама она особой любви к своему внешне малопривлекательному избраннику, кажется, не испытывала, но была покорена его напором… и польщена его страстью. Она не была красавицей и тоже, вероятно, не лишена была комплекса неполноценности. По воспоминаниям она была с виду типичной «нигилисткой». Вероятно, коротко остриженная, просто одетая, ненакрашенная, строгая, застенчивая девушка – так выглядела она в 1890‐е годы. Впрочем, она мало менялась. Вот какой увидел ее С. Басов-Верхоянцев: «На вид лет 25. Русые волосы подстрижены. Под светло-серой шляпой обыкновенное веснущатое лицо». А шел уже 1904 год – жене Азефа было хорошо за тридцать. А вот свидетельство Веры Фигнер: «Факультет на оставил… следов на ней – это было ясно с первого взгляда. С простым, почти русским лицом, она была проста и симпатична, без всяких претензий»³¹. Это еще через три года.

Сыграла свою роль и своего рода женская жалость к одинокому, бедному, неустроенному мужчине. «Он был вечно голоден, и вечно было ему холодно»³². Когда Люба приходила в комнату к своему поклоннику, тот либо мерз, либо что-то себе готовил на конфорке. Толстый Евгений Филиппович казался девушке чем-то, вероятно, вроде пушкинского Евгения.

Что касается «любвеобильных писем», то некоторые из них (1894–1896 годов, до и после свадьбы) процитированы в книге Б. Никольского. Вот образчики стиля:

Что я в тебе люблю – это твою благородную, прекрасную душу… Почему тебя здесь нет возле меня… Мне так нужно твое присутствие…

…Для великой борьбы нужны великие силы, нужно работать, работать… Береги свое здоровье… Я хочу, чтобы та, кого люблю, была сильной и энергичной подругой, которую не страшили бы никакие опасности борьбы…

Буду ли всегда похож на того молодого человека с самыми смелыми надеждами, который для того, чтобы добиться успеха, должен совершить большое путешествие, но который во время переезда терпит кораблекрушение? Осужденный оставаться на необитаемом острове, он чувствует, как трудно ему вернуться к жизни и приходит в отчаяние перед окружающими силами, которые мешают ему… Он мечтает об избавлении, но всё, что кругом, так мало похоже на его мечты³³.

Удивительная особенность Азефа заключалась в том, что, упиваясь такого рода возвышенной риторикой, он, похоже, искренне «входил в роль» и казался себе иным – благородным, честным, красивым, доблестным. Членом Ордена. Рыцарем Революции. Без этого – по Станиславскому! – вхождения в образ многолетняя изощренная игра Азефа была бы невозможна.

Писать писем приходилось много, потому что Люба получила-таки стипендию и уехала в Берн. Жила она там трудно, нуждалась, болела, залезала в долги. Потом жаловалась, что любящему мужу, кажется, до этого особенно дела не было. Но одно из только что процитированных писем свидетельствует как будто о противоположном. Левин пишет, что Азеф много помогал жене в учебе; например, по его просьбе дармштадтские товарищи переводили для Любы с французского книгу К. Валишевского о Петре Великом.

Деньги? Это было важной проблемой для молодой семьи. Тем более, что в 1896 году у Азефов родился старший сын Владимир.

Стипендия Любови Григорьевны была – 80 франков. У ее мужа было… Да, полицейское жалование. 50 рублей, по тогдашнему курсу где-то 150 франков в месяц. Но и эти небольшие деньги надо было как-то «обосновать» перед женой. Азеф рассказывал, что отец посылает ему по 15 или 20 рублей ежемесячно. Выдумал себе приятеля-благодетеля Тимофеева, который якобы положил в банк несколько сотен или тысяч рублей на его, Азефа, имя. Люба верила.

Денег все равно не хватало (жизнь порознь, разъезды – это удорожало быт), и Азеф подавал – видимо, без особого успеха – прошения о вспомоществовании в различные еврейские фонды. А Любовь Григорьевна устроилась на работу в какую-то «мастерскую» – видимо, швейную.

Была и еще одна проблема. Нужно было скрывать от жены переписку с работодателями.

Вот что вспоминает Любовь Григорьевна:

Когда я была его невестой, и мы жили первый год на даче, я замечала так. Получает он от кого-нибудь письмо… и читает его, держа перед самыми глазами, как будто пряча, чтобы никто не мог прочитать, что там написано. Иногда даже так бывало, что он уходит в клозет и там его читает. Можно было не давать мне этих писем, да ведь я их и не добивалась, но читать таким образом – это ужасно. И у нас были крупные ссоры на эту тему³⁴.

И позже, поженившись, Азефы жили непросто – не только в материальном отношении.

Опять слово Любови Григорьевне:

Он вообще не мог быть без меня. Но стоило нам хоть неделю прожить вместе, начинались ссоры.

И все-таки они оставались вместе. Мечтали о возвращении в Россию, о работе… И, само собой, о революционной борьбе. Евгений говорил жене, что «будет делать все не так, как делают теперешние революционеры. Эти "обтрепанные революционеры", как он выражался… Он будет очень хорошо одет и т. д. Вообще он страшно мечтал о своей внешности, как он будет хорошо одеваться, как поставит себя с другими и т. д.»³⁵.

Нет, статус несчастного Евгения из Коломны не прельщал закомплексованного портновского сына! (Не связано ли повышенное внимание именно к хорошей одежде с первоначальной профессией отца?)

В 1899 году эти буржуазно-революционные мечты наконец-то начинают сбываться. Нищая студенческая жизнь кончилась. Азеф получил диплом инженера.

Да и в полиции жалованье, кстати, увеличили – до ста рублей в месяц, плюс премии к праздникам.

Часть вторая
Лицо интеллигентной профессии

Москва, или любовь к электричеству

В первый год после получения диплома Азеф часто менял службы. Некоторое время он работал в фирме Шюккерта в Нюрнберге. Затем переехал во Франкфурт-на Майне, где служил уже в другой фирме – с большим жалованием.

И, наконец, Всеобщая компания электричества во главе с Эмилем Ратенау, отцом Вальтера Ратенау, знаменитого политика Веймарской республики, павшего в 1922 году от руки немецкого националиста. Первоначально Азеф работал в берлинском офисе кампании, но уже в конце 1899 года он перебирается в Москву. Сперва один (Любовь Григорьевна хотела доучиться).

Компания Ратенау соперничала с крупнейшей германской промышленной компанией Сименс. Интересно, как это соперничество проецируется на историю российского революционного движения. Во Всеобщей компании электричества, в том числе в ее российском представительстве, работал Азеф, будущий глава боевой организации эсеров. В российском представительстве фирмы Сименс работал, а с 1913 года возглавлял его Леонид Борисович Красин, бывший глава Боевой технической группы большевиков – структуры, в известном смысле симметричной эсеровскому БО. Азефа и Красина сближала не только профессия и место службы. Красин тоже был не чужд сибаритству, любил хорошо одеться и заметно выделялся среди «обтрепанных революционеров»³⁶.

Биография инженера и революционера Красина, написанная Василием Аксеновым, называлась «Любовь к электричеству». У инженера и революционера Евгения Филипповича Азефа тоже была, вероятно, такая любовь.

Но у Азефа было еще одно поприще. Переселение именно в Москву было связано как раз с ним.

Московское охранное отделение в это время – не по формальной иерархии, а по факту – стало главным в России. Из Москвы направлялись полицейские операции, осуществлявшиеся в разных углах империи – от Западного Края до Сибири. Это связано было с личностью человека, возглавившего Московское отделение в 1896 году, Сергея Васильевича Зубатова.

Мы уже упоминали его имя. Да, тот самый Зубатов, который стал полицейским агентом от обиды на обман, на пренебрежение его и его семьи безопасностью. Сначала – секретным сотрудником. Потом, после «разоблачения», официальным чиновником. Карьера Сергея Васильевича, человека даже без аттестата зрелости (отец забрал его из гимназии: ему не понравилось, что сын водит дружбу с евреями), но очень начитанного, была стремительной. Московскую охранку он возглавил в тридцать два года.

Зубатов был полицейским профессионалом высшего класса, сравнимым с Судейкиным, но гораздо более высокого нравственного и культурного уровня. Он защищал российскую монархию, потому что был принципиальным противником кровавых потрясений. Возможно, в республике он был бы стражем республиканского порядка и грозой монархических заговорщиков.

Сергея Зубатова считают основателем так называемого «полицейского социализма»

Впрочем, ничего особенно «грозного» в этом мягком человеке, на первый взгляд, не было. Он предпочитал репрессиям то, что позднее в СССР называли «профилактикой». Он вел с арестованными задушевные разговоры, склоняя их если не к «сотрудничеству», то к диалогу. Довольно часто это удавалось.

Но, конечно, вдобавок к этой нравственно-политической составляющей в распоряжении Зубатова были самые современные по тем временам методы сыска (например, дактилоскопия), была образцовая служба наружного наблюдения, организованная начальником московских филеров – Евстратием Медниковым. На фоне патриархального разгильдяйства, царившего в охранке по всей России, Московское отделение заметно выделялось. Это уж не говоря о сексотах, с которыми Зубатов учил своих подчиненных обращаться бережно, смотреть на них «как на любимую женщину, с которой находитесь в тайной связи… Один неосторожный шаг – и вы ее опозорите»³⁷.

Идеалом Зубатова была надсословная монархия, играющая роль арбитра в споре социальных групп и политических партий. Он был практиком; идеологом тут был Лев Тихомиров, бывший террорист-народоволец, перешедший в правительственный лагерь. Если Плеве, его заместитель Дурново и другие неколебимые консерваторы стремились подавить любую инициативу снизу, то идея Зубатова была противоположна: не подавить, а возглавить. Рабочий класс, «четвертое сословье», может стать опорой революционеров? Стало быть, надо создавать рабочие организации под отеческим контролем полиции. Среди евреев «противоправительственные организации всегда находили наиболее энергичных и даровитых пособников»? Значит, надо специально работать с еврейскими массами – не в Москве, конечно (там их нет), а в Западном крае.

Результат оказался, однако, противоположен чаемому. Созданная под покровительством Зубатова «Еврейская независимая рабочая партия» приняла в 1903 году участие в организации массовой забастовки в Одессе. Зубатову (к тому времени уже главе Особого отдела Департамента полиции) это стоило отставки, а затем и ссылки. Харизматический священник Георгий Гапон, привлеченный Зубатовым к работе среди петербургских рабочих, после отставки своего патрона за считанные месяцы создал грандиозный профсоюз, изящно вывел его из-под полицейского контроля – и довел дело до 9 января 1905 года.

Дав толчок карьере Гапона, Зубатов, со своей государственнической точки зрения, ошибся. Так же ошибся он в отношении Азефа.

Судя по всему, Сергея Васильевича заинтересовали дельные и точные показания гейдельбергского агента, и он решил предоставить ему новое поле работы.

Была одна проблема.

Иудеи с высшим образованием могли жить в России повсеместно. Но только с российским высшим образованием. Иностранный диплом не считался. Была одна лазейка: статус квалифицированного мастерового тоже был выходным билетом из черты оседлости. Инженер или врач с парижским или геттингенским дипломом поселялся в Петербурге, Вологде или Саратове в качестве нецехового ремесленника. Но не в Москве. В «исконно русской столице» генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович евреям-ремесленникам и «отставным нижним чинам, служившим по прежнему рекрутскому набору» в 1891 году вновь селиться запретил. Понятно, что евреев великий князь не любил вообще никаких, однако же еврейских магнатов (того же Лазаря Полякова, с которым его предшественник, князь Долгоруков, покидая столицу, прилюдно расцеловался на железнодорожном перроне) он не тронул, средний класс (купцов, интеллигентов) – тоже, пострадали только ремесленники и старые николаевские солдаты. Простые, трудовые люди, народ – как будто специально напоказ для революционной пропаганды.

Нет, конечно, Департамент полиции мог исходатайствовать (и исходатайствовал) право жительства для своего сотрудника. Но надо было еще как-то объяснить это его близким и знакомым.

Проще всего было бы, конечно, если бы Азеф крестился. Это, кстати, открывало бы ему в случае провала путь к официальной, классной, чиновничьей полицейской службе, как, например, Михаилу Гуровичу, ближайшему помощнику Зубатова.

Азеф, кажется, попытался прозондировать почву. Как-то он сказал жене: «А знаешь, я крестился». Любовь Григорьевна отреагировала резко. «Когда он в конце концов почувствовал, что я стала возмущаться всерьез, он расхохотался и говорит: как ты всегда веришь всему, что бы я ни сказал»³⁸. В конечном итоге Евгений Филиппович объяснил жене, что право жительства в Москве выхлопотала для него компания при условии, что он сдаст экзамены в Петербургском электротехническом институте. То же рассказывал и знакомым: что градоначальство дало ему отсрочку для сдачи экзаменов. Но почему-то институт, по формальным причинам, отказал ему в экзамене, что сделало его положение двусмысленным и небезопасным. Об этом он сокрушался в письме к Ратаеву от 17 марта 1900.

Сначала в Москве Азеф занимался всего лишь проектированием электростанций, получая сравнительно скромное³⁹ жалование – 175 рублей в месяц, – но «так быстро двигался по службе, что чуть ли не директором там стал»⁴⁰. «Инженер я не скверный» – так написал он десятилетие спустя, мечтая (после разоблачения краха) вернуться к своей первой профессии. Видимо не то что не скверный, а просто очень хороший. Коллеги позднее с почтением вспоминали об «азефовских традициях», долго державшихся в компании. С его организаторскими способностями, с задатками лидера он и впрямь мог бы, вероятно, стать со временем директором – как Красин.

Пока что он – сразу же по приезде в Первопрестольную – постарался «обрасти» связями. Рекомендации Житловского и других помогли ему в этом.

Он появился в кружке интеллигенции, собиравшемся на квартире Е. Немчиновой. Он произвел впечатление своим «необычным внешним видом» – и именно там произнес поминавшуюся уже длинную и страстную речь в защиту Михайловского и борьбы за индивидуальность. Он сразу же стал активным членом Общества взаимной помощи лиц интеллигентных профессий, старательно посещал собрания, записывался в «комиссии». (Общество было политически нейтральным, но вскоре его на всякий случай прикрыли.) Энергичного молодого инженера включили и в состав редакции просветительного журнала «Общедоступный техник», выпускавшегося в это время в Москве М. К. Приоровым.

Но, конечно, в первую очередь Азефа-осведомителя интересовали московские революционные кружки.

Сложный мир протоэсеров

К рубежу столетий из хаотической массы революционных и полуреволюционных кружков, рассыпанных по всем сколько-нибудь крупным городам России, стали образовываться структуры более организационно сложные и идеологически внятные.

После 1898 года (когда была формально создана РСДРП) водораздел между группами народнического и марксистского характера стал отчетливее. Наследники народовольцев явочным порядком повсеместно принимали имя социалистов-революционеров.

Один из кружков возник в Саратове и в 1897 году перебазировался в Москву. Он гордо назывался «Северный союз социалистов-революционеров». Это были супруги Аргуновы, сестры Селюк (Мария Фроловна и Клавдия Фроловна), Барышев, Чернова, Куликовский, Чепик.

В пару к Северному, как у декабристов, существовало Южное общество – точнее, Южная партия социалистов-революционеров. В нее объединились маленькие группы, существовавшие в городах Черноземья и Малороссии (Воронеж, Харьков, Киев, Полтава). Южная партия была менее последовательна в своем «эсерстве», склонна к компромиссу с марксизмом (в ее манифестах делался упор на пропаганду среди рабочих и реже упоминался террор).

В Минске учреждена была Рабочая партия политического освобождения России. Минск был важным с точки зрения будущего городом. На рубеже веков там жили два важнейших для последующего эсеровского движения человека: Григорий Андреевич (Гирш Ицкович по паспорту) Гершуни и Екатерина Константиновна Брешко-Брешковская.

Первая женщина-политкаторжанка в истории России Екатерина Брешко-Брешковская занималась политической борьбой на протяжении шестидесяти лет. Фото 1918 г.

Брешко-Брешковская, известная как «бабушка русской революции», родилась в 1844 году, в молодости участвовала в революционном подполье, в «хождении в народ», в общей сложности 22 года провела в крепости, на каторге и в ссылке (срок увеличивался из-за побегов) и по возвращении в Европейскую Россию с прежней энергией возобновила политическую деятельность. Забегая вперед, заметим, что политическую деятельность эта неугомонная женщина не прекращала до самой своей кончины в 1934 году: живя после Октября в эмиграции в Чехословакии, она энергично боролась за автономию Закарпатья. Нас, разумеется, интересует эсеровский, самый известный период ее долгой жизни.

«Бабушка» была из дворян, а Гершуни – из той же среды, что Азеф: из самых низов еврейского среднего класса. Сын арендатора, в пятнадцать лет (в 1885 году) оставивший гимназию по недостатку средств и лишь через десять лет сумевший сдать экзамены – нет, не на аттестат зрелости, а на звание аптекарского ученика, и поступить на аптекарские курсы при Киевском университете. Наконец, молодой человек выбился в провизоры, в фармацевты, то есть в некую, пусть не самую высокую, страту российского интеллигентского сословия. Фармацевт в европейской культуре – флоберовский пошляк-прогрессист мсье д’Оме. А в России «фармацевтами» презрительно называли посетителей, чуждых миру модернистского искусства, в знаменитом кабаре «Бродячая собака». Походил ли Григорий Гершуни на этот типаж?

Он ведь пробовал перо и имел литетатурные амбиции. Одно его стихотворение в прозе, «Разрушенный мол», неоднократно переиздавалось и даже приписывалось Горькому. Ограничимся небольшой цитатой:

Как вольные птицы на воле, были волны морские свободны… Буря-мать их баюкала песней, и в весельи беспечном они катились в безбрежную даль, но мрачный и злобный тиран-человек, завидуя участи волн, их свободы лишить захотел…⁴¹

Именно тот вульгарно-романтический стиль, который импонировал «фармацевтам», поклонникам раннего Горького, Леонида Андреева и Бальмонта вперемешку с Надсоном.

Но Гершуни… Скажем так: банальные идеи и стертые слова в устах этого яркого человека действительно приобретали «крылья», озарялись неким трагическим пафосом.

Вот что пишет о нем, например, знаменитая эсеровская деятельница Мария Спиридонова, общавшаяся с ним в ранней юности, на каторге:

Казалось, в нем сконцентрировалось все прекраснейшее, что имеет в своей духовной сокровищнице еврейская национальность. Он происходил по прямой линии от того колена, которое родило Христа. Чувство долга, чувство правды, взыскующей града, чувство любви, часто контролируемое сознанием, – все в нем поглощалось одним чувством, одним сознанием ежечасного, ежеминутного пребывания на служении своей идее.⁴²

А вот суждение противоположное по духу. Оно принадлежит Михаилу Мельникову, члену Боевой Организации, разошедшемуся с Гершуни и разочаровавшемуся в нем:

Основа характера Гершуни: хитрость, расчетливость, никогда его не покидавшие, склонность к рекламе, большое честолюбие и гипертрофированное самолюбие… очень большая склонность к «позе» и «фразе», большая предприимчивость и энергия, беззастенчивость в выборе средств, окрыляемая уверенностью: «ничего, вывернусь! и никто ничего не узнает!» – очень большая доля бесстыдства, хотя, может быть, и меньшая сравнительно с Азефом.⁴³

Наконец, вот холодный взгляд умного врага – жандармского офицера А. И. Спиридовича:

Убежденный террорист, умелый, хитрый, с железной волей, Гершуни обладал исключительной способностью овладевать той неопытной, легко увлекающейся молодежью, которая, попадая в революционный круговорот, сталкивалась с ним. Его гипнотизирующий взгляд и вкрадчивая речь покоряли ему собеседников и делали из них его горячих поклонников⁴⁴.

Основатель Боевой организации ПСР Григорий Гершуни при жизни стал легендой для эсеров. 1901 г.

В 1898–1900 годы Гершуни еще не был, впрочем, террористом: он заведовал организованной им в Минске бактериологической лабораторией, занимался «культурно-просветительной работой» и подумывал о революционной пропаганде. Результатом попытки устроить подпольную типографию стал арест, доставка в Москву и несколько недель задушевных бесед с Зубатовым.

«Художник сыска» был по-своему увлечен личностью того, кого он впоследствии назовет «художником террора». Правда, пока он не мог предвидеть такой эволюции. Гершуни стал еще одной ошибкой Зубатова. Как впоследствии писал другой виднейший лидер эсеров, Виктор Чернов (о нем чуть ниже), «формально Зубатов от всех требовал лишь одного: письменных показаний на имя Департамента полиции о том, что они признают и чего не признают из предъявленных обвинений. Потому Зубатову «разговорить» Гершуни было нетрудно. И спрашивая сам себя, чего же добивается тот в «свободных частных беседах», он понемногу понял: иллюстрации своего основного тезиса и доказательств, что большинство евреев-революционеров лишь под давлением полного бесправия сбиваются с легально-культурного пути»⁴⁵. Другими словами, Зубатов нуждался в инструменте давления на своих тупых соратников по царской администрации.

По предложению Зубатова Гершуни письменно заявил, что «ни к какой партии не принадлежал, ни в каких организациях участия не принимал, в сколько-нибудь систематических сношениях с революционерами не состоял». В принципе это было нарушением революционной этики в ее старом, народовольческом варианте. Отрицать свою принадлежность к Ордену не полагалось. Но на смену прежним принципам приходили новые, более гибкие…

Так или иначе, Григорий Андреевич благополучно вернулся в Минск. Через год с небольшим бывший «культурник» стал заправским террористом. Пока – только по убеждениям. Летом 1901 он совершил поездку по «городам коренной России», посетил Самару, Саратов, Уфу, Воронеж, везде встречаясь с местными сторонниками народнической доктрины, количество которых заметно увеличилось к тому времени. Как объяснял Азеф Ратаеву в письме от 27 декабря 1900, «успех, замечаемый у с.-р., объясним тем расколом, который произошел среди социал-демократов»⁴⁶. Имеется в виду раскол между «искровцами» и «впередовцами» – будущими меньшевиками и большевиками. Так или и иначе, Гершуни вернулся в Минск окрыленным. Как пишет один из его товарищей, «он впервые увидел своими глазами настроения русской деревни, русской революционной интеллигенции на местах и еще больше проникся верой в русскую революцию. Его письма оттуда, а впоследствии его личные рассказы дышат таким восторгом, таким подъемом, что представляют собой настоящий гимн Волге, ее природе, ее трудовым массам и грядущей русской революции»⁴⁷.

В общем, эта поездка минского бактериолога стала важной вехой в деле объединения партии.

Вершиной политической карьеры Виктора Чернова стало кресло председателя Учредительного собрания. Фото 1900-х гг.

В эмиграции преемницей Союза русских социалистов-революционеров Житловского и Ан-ского стала Аграрно-социалистическая лига. Кроме ветеранов-народовольцев (Волховского, Шишко) в ее руководство вошел талантливый молодой публицист, главный идеолог обновленного народничества – уже упомянутый Виктор Михайлович Чернов. Чернов был волжанин (родился в 1873 году в Хвалынске), из дворян, но с крестьянскими по отцу корнями. Коренной русский человек, обаятельный, образованный, с хорошим пером, собственными политико-экономическими идеями, но достаточно гибкий, без догматизма, непосредственно непричастный к терактам (но все про них знающий), он отлично сгодился после 1905 года на роль официального «лица» партии. Вершиной его карьеры стало председательство в Учредительном собрании – увы, взлет был оборван матросом Железняком.

В ранней юности Чернов тоже, как и Гершуни, прошел через руки Зубатова. Как будто он проявил неуступчивость – но его какая-то особенно страстная ненависть к «хитрому жандарму», а потом его памяти немного подозрительна…

Толчком к реорганизации заграничных протоэсеров стали похороны Петра Лаврова (1823–1900), ветерана российского революционного движения. Лавров успел перед смертью благословить поднимающееся движение.

В 1900 году появился «Манифест» эсеров и был отпечатан написанный еще в 1896 году Житловским текст под названием «Наши задачи. Основные положения программы партии социалистов-революционеров».

Это был достаточно четкий и внятный документ, фиксирующий отличия молодых социалистов-революционеров от былых народников и от марксистов. С первыми их разделяло отсутствие твердой веры в социалистические перспективы общины и в крестьянский бунт. Гораздо больше уповали Житловский и его единомышленники на интеллигенцию («авангард русской революции»), фабричный пролетариат, городских кустарей. Крестьянам, по мысли теоретика, предстояло сыграть грандиозную роль, но лишь в будущем.

Но главным (с учетом противоречивых упований нашего героя) было вот что:

Систематический террор, совместно с другими, получающими лишь при терроре огромное решающее значение формами относительно массовой борьбы (фабричные и студенческие бунты, демонстрации и т. д.) приведет к дезорганизации врага.

Партия еще формально не сложилась как целое, но уже заявила о себе. Именно в этот момент Азеф переехал из Германии в Москву.

История с типографией

С Аргуновым, главой московского кружка, Азеф познакомился у Немчиновой и вскоре нанес ему визит. Он сумел произвести благоприятное впечатление (а мы знаем, чего ему это стоило). Азефу, видимо, помог случай: у Аргунова как раз был один из членов его кружка, Чепик, с которым Азеф за границей познакомился и чем-то ему помог.

Евгений Филиппович поведал заграничные новости, рассказал между прочим об Аграрно-социалистической лиге. Сообщил, что скоро приедет И. З. Дижур с транспортом нелегальщины (и действительно он вскоре приехал). Медников, то ли перестаравшись, то ли не доверяя Азефу, устроил за Дижуром слежку. Революционеры назначили Дижуру фиктивное свидание в полночь на Патриаршьих прудах и таким образом разоблачили шпика. Азеф во всем этом участвовал и тем поднял свои акции.

В Москве Азеф жил в трех- или четырехкомнатной квартире «за 30–40 рублей» на Воздвиженке. Весной 1900 года сюда приехала жена (Азеф встречал ее в Могилеве, где жили ее родители; перед этим он ездил в какую-то командировку от Всемирной электрической компании). Она взяла с собой новорожденного младшего сына (старшего оставили в Лозанне «в знакомой французской семье»).

Любовь Григорьевна вспоминает:

Еще до моего приезда у него была готова вся обстановка, он нанял двух прислуг. Словом, так я прожила два года. И в такой нелепой обстановке: эта квартира, две прислуги, муж с утра уходит на службу, приходит, я ему даю завтрак, он опять уходит, и потом мы с ним совсем не видимся, и больше ничего⁴⁸.

На самом деле – года полтора, по ноябрь 1901-го.

Лето 1900 года Азефы проводили на даче в Сокольниках. Соседом их был московский казенный раввин Яков Исаевич Мазе. Должность «казенного раввина» предусматривала прежде всего ответственность перед властями за порядок в общине и ее лояльность, исправную регистрацию рождений, смертей и браков и вообще – соблюдение законов империи. Казенным раввином был человек с образованием не только духовным, но и светским, очень часто – маскиль (сторонник Просвещения, религиозный рационалист). Далеко не обязательно такой человек был истинным духовным вождем общины, особенно в черте оседлости. В Москве – другое дело. Мазе был видным общественным деятелем, известным на всю Россию (достаточно сказать, что в 1913 году он выступал как эксперт на процессе Бейлиса, а в 1917-м был депутатом Учредительного Собрания).

Тесть Азефа, узнав о том, какой человек живет по соседству с его дочерью, написал ему письмо с деликатной просьбой: убедить Азефов сделать обрезание их маленькому сыну. Евгений Филиппович сперва был непреклонен: «Где это слыхано, чтобы взяли в 8 дней невинного младенца и сделали ему тяжелую операцию». Мазе (тоже просвещенец!) пытался аргументировать желательность обрезания медико-профилактическими соображениями. Азеф резко возразил: «…Почему бы не сделать несчастному еврейскому ребенку еще несколько операций. Почему бы и не отрезать ему и слепую кишку, которая известна своей склонностью к заражению, почему бы не вырезать и полипы и так далее, таким образом еврей будет прооперирован от начала до конца»⁴⁹.

Но обрезание всё же сделали.

Все это весьма характерно. Специалист, стремящийся наладить «мещанский» семейный быт, в котором как-то по-чеховски тоскует идеалистка-жена. При этом презирающий «религиозные предрассудки». Сочувствующий революции (а кто ей не сочувствовал?). Связанный с революционными кружками и чем-то помогающий им.

И при этом, при этом…

Азеф по-прежнему посылал донесения своему петербургскому куратору Ратаеву; в то же время он был подчинен Зубатову, непосредственно руководившему его работой. Это двойное подчинение (еще и в условиях общей административной неразберихи, царившей в Охранке) создавало сложности. Азефу приходилось объясняться с Ратаевым:

С самого начала моего поселения здесь я предлагал Вам все сведения непосредственно сообщать Вам и отклонял от себя частые встречи с Сергх[еем] Вас[ильевичем], но Вы это отклонили и были за то, чтобы иметь дело с здешним нашим знакомым. Я надеюсь, Сер[гей] Вас[ильевич] не замедлит Вам подтвердить, что все сведения, которыми я его снабжал, отличались весьма и весьма точным характером. Если же эти сведения до сих пор не реализованы – в том не моя вина. (Письмо от 15.01.1901)⁵⁰

Ратаев в самом деле получал отдельные отчеты от Зубатова, в которых Азеф фигурировал как «Новый Приятель», и от самого «Виноградова». Последний уже в марте 1900 рапортовал:

Со здешними социалистами-революционерами я познакомился. Народ, по-видимому, очень серьезный и способный… Имею основания думать, что буду работать успешно среди них⁵¹.

Были бы польщены Аргунов и другие такой характеристикой полицейского агента?

Фотографии Азефа из архива Департамента полиции, 1900‐е годы

Сосредоточившись на социалистах-революционерах, Азеф, впрочем, время от времени освещает и деятельность московских эсдеков. Например, в его письмах несколько раз фигурируют супруги Елизаровы – Марк Тимофеевич и Анна Ильинична, урожденная Ульянова. Последняя должна была интересовать полицию хотя бы как сестра своих братьев – Александра, героя «второго первого марта», и Владимира, как раз отбывшего ссылку в Шушенском и выехавшего в эмиграцию с краденным паспортом на имя Николая Ленина. Но Аргунов и его союз занимали мысли работодателей Азефа явно больше. Да и ему самому явно казались более лакомой добычей.

19 июля (Азеф как раз живет в Сокольниках и общается с Мазе) уже Зубатов доносит:

Новый Приятель видел на днях (на даче) Аргунова и у последнего в это же время был Чечик. Получил от них для прочтения брошюру «Наши задачи» и минскую брошюру «О свободе». Говорят, что где-то ими ставится типография, так как необходимо выпускать ежемесячный орган. Узнав об отъезде приятеля за границу, высказал желание дать ему поручение к Житловскому…⁵²

Для этой поездки (видимо, опять-таки командировки от компании) Азеф обратился к Аргунову с просьбой помочь в получении паспорта. («Здесь приходится исходатайствовать в иностранном отделе, который может начать разбираться в моем праве на жительство в Москве».) Паспорт Азефу выдали, дали и кое-какие поручения. Но когда в ноябре, вернувшись, Азеф попросил возместить ему потраченные «на дело» 150 рублей, Ратаев ответил отказом («мы его за границу не посылали»). Азефу пришлось вступать в объяснения:

Неужели Вам не известно, что со всех сторон стараются собрать в пользу революционной литературы и т. д.? Я же приехал не студентом каким-нибудь, а инженером – поймите, что отделаться рублями я не могу, а я был во многих местах и виделся со всеми вожаками. (Письмо от 12 декабря.)⁵³

Пристрастие к мещанской роскоши (дорогим костюмам, ресторанам, роскошным кокоткам) сочеталось у Азефа со столь же мещанской денежной мелочностью и прижимистостью. Между тем он уже получал только в качестве инженера больше 200 рублей в месяц (даже если не принимать в расчет тщательно скрываемое полицейское жалованье). В этом сказывалось, видимо, бедное детство. Но, конечно, не только оно.

Тем временем ситуация вокруг типографии продолжала развиваться.

Идея возникла еще в 1899, до появления Азефа в Москве. Станок (деревянный, как указывает Аргунов) был получен из Минска, от Гершуни, а тот раздобыл его у бундовцев. В то время марксисты и социалисты-революционеры еще не считали зазорным помогать друг другу. Об этом, видимо, и рассказал Аргунов Азефу в ту летнюю встречу, о которой докладывает Ратаеву Зубатов. О чем Зубатов, возможно, не все знал – это о том, как отреагировал известие о типографии Азеф. Он стал (по Бурцеву!) убеждать своих новых знакомых, что от пропаганды мало проку, что только террор может помочь делу.

Аргунов и Чечик не согласились.

Мы были принципиальными сторонниками террора, но отводили место ему в ближайшем будущем, после предварительного организационного и идейного объединения, и признавали террор не единичным и случайным, а как систему ударов. Террор Азефа поэтому показался нам достаточно узким, беспочвенным, продуктом заграничных споров и заграничных выводов о русской действительности⁵⁴.

Никто, однако, не заподозрил толстяка-инженера в провокации.

Типографию решено было устраивать в Сибири – подальше от глаз.

В сентябре (когда Азеф был в Германии) супруги Аргуновы повезли оборудование за Урал. «По пути мы – вспоминает Аргунов – заехали в Екатеринбург, ехали по Волге и не видели за собой слежения». Но при попытке испытать станок в переселенческом пункте в Томске оказалось, что он не работает.

Станок перевезли в Петербург. «Решили обзавестись самыми первобытными орудиями (доска и ручной вал)». За технической помощью Аргунов обратился к Азефу.

Я попросил его сделать тяжелый, но не громоздкий вал (у старого станка был деревянный, огромных размеров). Он согласился, сославшись на то, что у него, как у инженера, есть знакомые на заводе, да и для своих надобностей он может заказать, и это не будет никому казаться подозрительным. Где и каким образом мы думаем ставить типографию, Азеф не интересовался, но он горячо убеждал не делать этого в России, а перенести все за границу. Вообще все наши хлопоты с печатаньем называл «пустяками». «Главное ведь – террор», прибавлял он обычно.

Металлический вал (фунтов в 15 весом) был скоро готов. Его приготовили, по словам Азефа, на каком-то заводе. Я зашел за валом в контору, где служил Азеф, и унес вал в портфеле. Застал я Азефа в отдельном рабочем кабинете, среди электрических лампочек и приборов. Это было в ноябре 1900⁵⁵.

О просьбе Аргунова Азеф информировал Зубатова. Вал был предоставлен с его ведома и по его рекомендации.

Типографию устроили в Финляндии (великое княжество пользовалось автономией, полиция там была местная и не особенно усердная в преследовании врагов империи, так что для русских революционеров за Сестрорецком начиналась своего рода вольготная полуэмиграция), в неком «имении», хозяйка которого сочувствовала русской революции.

Работали втроем – Аргуновы и Клавдия Селюк. Женщины за наборщиц, мужчина орудовал 30-фунтовым валом для ручной катки (тем самым, который изготовил Азеф).

Станка не было. Была доска и 30-фунтовый вал для ручной катки. Вот и вся «типография». До остального надо было доходить опытом. Приступили к работе. Набрали первую страницу, и начался опыт. Ничего не получается. Вместо передовой статьи, ряда ее строчек – выходит какая-то мутная грязь с кое-где торчащими буквами и фразами. Начинается отыскиванье первопричины. Растирается иначе краска. Подбивается тут и там шрифт и т. д. <…> Опыты продолжаются. И вдруг из-под валика вышла страница с напечатанным рядом строчек⁵⁶.

В конце 1900 первый номер революционного периодического издания появился. Название было звучным – «Революционная Россия». Первоначально предполагалось – «Свободная Россия», но в шрифте не хватило нужных букв заголовочного размера. Тираж составил 700–800 экземпляров. Печатали его месяц. За это время газету таким тиражом можно было переписать вручную.

Передовица начиналась так:

В двадцатый век мы вступаем при апогее царской власти. Никогда еще гнет деспотизма не ощущался так сильно, никогда еще издевательства над самыми элементарными правами личности не доходили до таких неслыханных размеров. И конца этом полному обеззакониванию страны пока не предвидится…

Эта преувеличенная риторика должна была служить моральному приготовлению к системе ударов.

Но некоторые не ждали сигнала.

14 (27) февраля в Петербурге Петр Владимирович Карпович, бывший студент Московского и Юрьевского университетов, явился на прием к министру просвещения Николаю Павловичу Боголепову, изложил ему прошение об открытии в Чернигове реального училища, дождался, пока министр повернется спиной – и хладнокровно выстрелил в него. Он даже не пытался скрыться. Карпович был одиночкой, только связан с заграничными кругами социалистов-революционеров. Стрелял он не в какого-нибудь полицейского сатрапа, а в кабинетного ученого, автора учебника римского права. Поводы – определение в солдаты участников студенческих беспорядков, увольнение прогрессивных профессоров и т. д.

Царская власть, что бы ни писали в «Революционной России», находилась в своей мягкой фазе. Если в 1880‐е годы, после 1 марта, за революционную болтовню, случалось, ссылали на Колыму, а за переписку с террористами пожизненно сажали в крепость, то Карпович за дерзкое убийство безоружного человека при исполнении им государственных обязанностей получил всего двадцать лет каторги, из которых отсидел шесть. Он был почти разочарован: он собирался пожертвовать жизнью.

А в Москве Азеф, явившись в больницу к захворавшей жене, радостно сообщил ей:

– А знаешь, начался террор!

Чему он радовался? Возможности развернуться на полицейской службе? Или уже предвидел свою двойную игру?

(Карпович потом, после каторги, некоторое время работал в Боевой организации эсеров (БО) под началом Азефа и оставил революцию после разоблачения своего командира.)

В это же время был подготовлен второй номер «Революционной России». В подготовке материалов кроме Аргунова участвовали журналисты А. В. Пешехонов и В. А. Мякотин. Это уже было время консолидации эсеровских сил. Гершуни совершал свой объезд России и встречался с Аргуновым («в лесу, у стога»).

Летом 1901 Аргуновы жили на даче в Кирилловке, а Азеф неподалеку, в Малаховке. У него гостили две сестры и брат (Владимир или Натан?) из Ростова. Отношения становились все более сердечными. Приятели оказывали друг другу небольшие услуги. Например, Азеф (вот еще один пример его мелочной скупости) попросил у Аргунова, служившего на железной дороге, бесплатный билет для прислуги, и пользовался им в поезде по пути с дачи в город и обратно⁵⁷.

Евгений Филиппович теперь принимал регулярное участие в технической стороне аргуновских затей: «Взялся он делать металлическую доску (на которую кладут шрифт), резиновый рукав для вала и небольшой валик». Он знал, что типография в Финляндии, подробностей не разузнавал. Между тем в донесении Ратаеву сообщал, что типография «практически у нас в руках», но что торопиться с арестами не надо. Помогал он и в доставке из-за границы изданий «Аграрной лиги» – тоже, разумеется, с ведома Зубатова и Ратаева.

Второй номер выпустили. Но в Петербурге Аргуновы заметили за собой слежку. Трудно сказать, было ли это «заслугой» только Азефа. Аргунов и его товарищи были со всех сторон окружены полицейской агентурой. Среди людей, контактировавших с ними, были агенты Паули, Серебрякова. Но Азеф стоял к «Северному союзу» ближе всего.

Аргунов снова решил перенести типографию в Томск, во все тот же переселенческий пункт, который теперь (кстати!) перебрался в новое место, подальше от города. Транссибирская магистраль строилась споро, Томск уже был связан со столицами железной дорогой. Новая типография обладала достаточным штатом работников и была неплохо оборудована. Азеф сделал новую доску и валик. Он ничего не выспрашивал, но все постепенно узнавал из разговоров – и местоположение новой типографии, и имена связанных с ней людей. Для конспиративных сношений с Томском он предложил адрес своего московского знакомого – инженера Зауера.

В сентябре Аргунов, получив обнадеживающие известия из Томска, отправился в Саратов – устанавливать связи с тамошней подпольной группой. Там он узнал о крахе. В ночь на 21 сентября полиция явилась на переселенческий пункт и захватила типографов с поличным – за работой над третьим номером «Революционной России».

Жандарм-интеллектуал Александр Спиридович – автор аналитических работ о революционном движении и содержательных мемуаров

В помощь местной полиции в Томск был послан молодой способный жандарм Александр Иванович Спиридович. Он разговорил одну из участниц группы, Ольгу Вербицкую. Она знала довольно много про сеть протоэсеровских кружков в России. Дальше аресты шли уже по ее показаниям – в Петербурге, Ярославле, Чернигове, Киеве, Нижнем Новгороде. Часть потом выпустили, двенадцать человек были сосланы (на срок от трех до восьми лет).

Аргуновых довольно долго не арестовывали. Андрей Александрович и его жена не знали, что предпринять. Командировали за границу, к эмигрантам, Марию Селюк. Она беспрепятственно, легально переехала границу. Сами Аргуновы эмигрировать не хотели, рассчитывали сохранить группу и «Революционную Россию». «Ободряюще и успокаивающе действовала полицейская обстановка; слежения совсем не было; никогда мы не чувствовали себя так свободными от шпионов, как в эти месяцы». Но в конце концов Аргунову пришлось признать, что дело провалено: остается только «апеллировать к загранице» и ждать ареста.

Разумеется, ни малейшая тень подозрения не падала на Азефа. За все время он не совершил ни единого шага, который позволил бы его заподозрить. Более того: теперь он сблизился с Аргуновым как никогда прежде.

Из пассивного соучастника он превратился в активного члена нашего союза. Торжественного вступления не было; сделалось это само собой. Виделись мы с ним конспиративно. Помню свидание в Сандуновских банях: обсуждали дело голыми. Он настаивал на том, чтобы нам всем немедленно эмигрировать и продолжать дело за границей. Сам он тоже собирался за границу по своим личным делам (командировка в Берлин конторой) и предлагал свои услуги там…

…Азефу мы поручили все, как умирающий на смертном одре. Мы ему рассказали все свои пароли, все без исключения связи (литературные и организационные), всех людей, все фамилии и адреса и рекомендовали его заочно своим близким.⁵⁸

В 1880–90‐е годы полиция, помня об опасных судейкинских авантюрах, предпочитала пресечь крамолу в самом начале: обычные полицейские дуболомы – дальними ссылками, тонкий Зубатов – увещевательными беседами. Сейчас тот же Зубатов действовал иначе. Он дал ситуации развиться, вызреть. Для чего? Думается, ответ очевиден.

Вред для власти от двух номеров революционной газеты был несравнимо меньше выгоды. Агента удалось внедрить в самое сердце формирующегося эсеровского подполья. Теперь заграничное путешествие «Виноградова» имело для охранки гораздо больше смысла, чем год назад. Для самого осведомителя путешествие тоже могло быть приятным. Он был теперь человеком при деньгах: ему было назначено исключительное для осведомителя жалование – 500 рублей в месяц. Правда, афишировать наличие этих денег не следовало, даже перед близкими, а Азеф ехал с семьёй.

Интересно, что финляндская типография, точный адрес которой Азеф узнал лишь накануне ареста Аргунова, ликвидирована так и не была. Скорее всего, Азеф не счел необходимым сообщать эту информацию Зубатову и Ратаеву, а те особо не настаивали: ведь без Аргуновых типография все равно работать не могла, а взаимодействие с автономной финляндской полицией было делом долгим и хлопотным. Зато Иван Николаевич, вождь Боевой Организации ПСР, позднее активно пользовался этой явкой в финляндском имении.

Можно сказать, что двойная игра Азефа началась с этой маленькой недомолвки.

Командировка

Аргуновы были арестованы только 9 декабря.

Азефа к тому времени давно уже не было в Москве.

9 ноября выехал в Петербург, к Ратаеву, за инструкциями, а 20 ноября (по старому стилю) выехал в Берлин. Он предпочитал, чтобы Аргуновы поехали с ним («…Ему было мало морального авторитета одной М. (М. Ф. Селюк – В. Ш.) для утверждения себя на заграничной почве, среди тех людей, с которыми он решил связать себя. С нами ему было бы лучше»). Но лидер Северного Союза и его жена твердо решили рискнуть собой, и Евгений Филиппович не стал настаивать.

Как раз накануне произошли важные события.

Минская группа и Южная партия достигли соглашения об объединении. Как их общий представитель в Берлин выехал Гершуни. Там он должен был вести переговоры с Аграрно-социалистической лигой и другими эмигрантскими организациями. И в это же время в Берлине оказываются полномочные представители Северного Союза (того, что от него осталось) – сначала Селюк, а вслед за ней Азеф.

По свидетельству Селюк, «Азев очень заинтересовал Гр. Андр. Последний не мог не отметить его характера, энергии, знаний и практической сметки… Несколько раз мы собирались втроем и решали, куда и к кому ехать»⁵⁹.

И вот уже 17 (30) декабря Ратаев получает следующее письмо от своего друга-путешественника Виноградова:

В Берлин приехал один господин, который живет уже давно в России нелегально… Этот господин очень деятелен. Он объезжает всю Россию несколько раз в год. Ему удалось объединить теперь воедино все группы с. р. – Харьков, Киев, Саратов, Тамбов и Козлов. В Москву он не заезжал ввиду того, что после провала в Тамбове он не решился приехать, тем более что в Саратове ему говорили, что в Берлине он найдет меня, который сумеет объяснить дело Москвы. Кроме того, он нашел здесь Марию Селюк, с которой ему и раньше доводилось встречаться. Он предложил нам присоединиться к партии с. – р…

Этот господин называет себя

(имя написано шифром – В. Ш.)

ГРАНИН

Он скоро поедет в Россию⁶⁰.

В следующем письме от 26 декабря (8 января) Азеф излагает биографию Гранина: жил в Минске, заведовал бактериологической лабораторией, «имел длительные беседы» с Зубатовым. «По этим данным я уверен, что Вам возможно будет узнать, кто этот Гранин, и следить за ним; брать его пока не следует, он будет полезен нам». 10 (23) января Азеф получает фотографию Гершуни, и подтверждает: «Фотография соответствует лицу, только он тут без бороды… Брать его ни под каким видом не следует пока».

Так началась дружба Азефа и Гершуни – одна из самых странных дружб в истории.

Горький назвал Азефа «чудовищно простым человеком». Это несправедливо. Азеф был человеком достаточно сложным – по поведению, по мотивации, по рисунку взаимоотношений с окружающими. Он был очень умен, а это уже не совместимо с «чудовищной простотой». Но, конечно, он был человеком низким. Низким – однако тоскующим по высокому, тянущимся к высокому, пытающимся его имитировать доступными ему способами. А главное – стремящимся поставить «высоких» людей в зависимость от себя и таким образом самоутвердиться. Своего рода набоковский «мсье Пьер», палач Цинцинната Ц., влюбленный в свою жертву.

Гершуни, в свою очередь, был человеком не всегда глубоким и проницательным, но он был несомненно очень сильной личностью, и личностью (на взгляд большинства общавшихся с ним людей) высокой, героической. Впрочем, мы уже приводили отзыв Мельникова. На Гершуни можно было смотреть и иначе. Не было ли в этом рыцаре без страха и упрека черт, втайне роднивших его с Азефом, плебеем и двурушником?

Несомненно одно: Гершуни был одним из очень немногих людей, которых Азеф, по свидетельству его жены, ставил выше себя. Евгений Филиппович любил презрительно, насмешливо отзываться о людях. Но не о Гершуни. Дружить с ним, делать общее дело, а при этом контролировать его, ставить на грань провала, а потом спасать – это было для Азефа особым наслаждением. Ратаев, считавший влияние «Гирша Гершуни» одним из факторов, обусловивших «предательство» честного осведомителя Азефа, был отчасти прав. В свою очередь, смерть Гершуни в каком-то смысле обусловила закат и крах его сподвижника и преемника.

Уже первое письмо Ратаеву было послано не из Берлина, а из Парижа.

Пишу отсюда, куда приехал из Берлина по очень важному делу – для переговоров с редакцией «Вестника русской революции», чтобы они печатали свое издание от имени партии социалистов-революционеров⁶¹.

«Вестник русской революции» издавался при участии Чернова и ветеранов-народовольцев – Феликса Волховского и Леонида Шишко. Важнейшую роль в этом издании играл появившийся в 1900 году в Париже Михаил Рафаилович Гоц.

«Он был занозистый, но очень хороший человек, к тому же стойкий боец, с которым, находясь на разных полюсах, мы дрались добрый десяток лет» – это написал в 1906 году, вскоре после смерти Гоца, не кто иной, как Зубатов, не кому иному, как Бурцеву.

Фактический лидер партии эсеров Михаил Гоц был единственным человеком в ЦК, который знал о Боевой организации всё. Точнее, думал, что знает всё

Двадцатилетний Миша Гоц был одним из тех друзей Сережи Зубатова, которые использовали его библиотеку как явку. Вскоре после вербовки Зубатова полицией Гоц, как и многие, был арестован.

Гоц был выходцем не из еврейской бедноты, как Азеф и Гершуни, а из еврейского патрициата. Его дедом был Калонимус Вольф Высоцкий – знаменитый на всю Россию чаеторговец-монополист, поставщик Двора Его Императорского Величества. Это позволяло Михаилу Рафаиловичу (и в молодости, и позднее) не только лично активнейшим образом участвовать в революционном движении, но и участвовать в его финансировании⁶². Кстати, другие внуки Высоцкого пошли по его стопам. Младший брат Михаила, Абрам Рафаилович, был участником публицистического триумвирата, ославленного как Гоцлибердан (при том, что Либер и Дан были эсдеками-меньшевиками, а Абрам Гоц, естественно, эсером). В той же партии состояли и их кузены: Александр Давыдович Высоцкий был депутатом Учредительного собрания от ПСР, а Амалия Осиповна Гольданская в юные годы была своего рода эсеровской Прекрасной Дамой. В нее был влюблен известный Владимир Зензинов, на ней женился знаменитый Илья Фондаминский. Однажды нежная двадцатилетняя Амалия ненадолго попала в Бутырку. Родители подняли на ноги всю Москву и устроили барышне довольно комфортабельное заключение. Камеру оклеили дорогими обоями, духами из этой камеры пахло на весь коридор, тюремный повар готовил по специальному заказу вегетарианские блюда, конфетами Амалия от избытка делилась со всей тюрьмой, но от чисто лингвистического соприкосновения с тюремным бытом «благородное дитя» оградить не удалось – и она долго смущала своих поклонников вопросами о том, кто такая Евгеньева мать.

Тюремная эпопея самого Михаила Гоца была не в пример более драматичной. В 1886 году власть не шутила. Гоц два года отсидел в крепости, а в итоге получил «всего лишь» административную ссылку, но не куда-нибудь, а в Среднеколымск. По дороге в ссылку он стал участником знаменитой «Якутской трагедии». Прибыв в Якутск, ссыльные просили разрешения дать им перезимовать здесь, а не отправляться в арктический холод по пустынной тайге в дальние остроги, или хотя бы дать время закупить все необходимое в пути – полушубки, пимы, провизию. Власти, коли уж не желали пойти навстречу этим естественным просьбам, могли просто отказать. Но они решили наказать ссыльных за «действия скопом»: им велели собраться в одном из домов и ждать ответа. В назначенный час в дом ворвалась полиция и попыталась взять бунтовщиков под стражу. На беду, у некоторых из ссыльных было с собой огнестрельное оружие – и они пустили его в ход. Итог – пять убитых, трое повешенных по приговору военного суда, несколько раненых. (В основном ссыльные, прибывшие в этот раз в Якутск, были евреями – 29 из 34; возможно, отчасти это и предопределило бессмысленную суровость местного полицейского начальства.)

В числе раненых был и Гоц. По излечении он предстал перед судом. Ссылка была заменена ему вечной каторгой. Но вечность оказалась условной, власть быстро опять подобрела, и через десять лет Гоц жил в Париже.

Переговоры (которые Азеф и Гершуни вели вместе) прошли успешно.

В начале 1902 года в наконец вышедшем третьем номере «Революционной России» было провозглашено:

Ввиду состоявшегося соединения «Союза социалистов-революционеров» с «Партией социалистов-революционеров» официальным органом объединенной партии, посвященным вопросам текущей жизни, становится «Революционная Россия», выход которой мы постараемся сделать ежемесячным.

Теоретическим же органом Партии будет, в силу состоявшегося соглашения, издающийся за границей «Вестник русской революции».

Этот номер газеты уже украшал впоследствии знаменитый девиз: «В борьбе обретешь ты право свое».

Позднее, в девятом номере газеты (которая действительно стала ежемесячной) был напечатан «федеративный договор» между Партией социалистов-революционеров и Аграрно-социалистической лигой, а Рабочая партия политического освобождения России объявила о прекращении самостоятельного существования.

Эсеры объединились. В Центральный комитет объединенной партии вошел Е. Ф. Азеф.

Рождение БО

В третьем номере «Революционной России» на тему, более всего интересовавшую нашего героя, говорилось уклончиво:

Признавая принципиальную необходимость и целесообразность террористической борьбы, партия оставляет за собой право приступить к ней тогда, когда при наличии определенных условий она признает это возможным⁶³.

Зато много места было посвящено описанию «преступлений» министра внутренних дел Дмитрия Павловича Сипягина. Собственно, главное преступление заключалось в следующем. В 1902 году некоторые губернии были признаны «неблагополучными по урожаю». Во время предыдущего голода, в 1891–1893 годы, интеллигенция рвалась помогать голодающим. Правительство, опасаясь, что эта помощь может сопровождаться агитацией, ставило палки в колеса, предпочитая сосредоточивать помощь страдающим от недорода в руках чиновников – с точки зрения интеллигенции, поголовных жуликов и воров. В 1902 году в неблагополучных по урожаю губерниях все пошло по тому же сценарию, хотя до большого голода дело так и не дошло.

И вот 2 апреля 1902 года в Петербурге произошло следующее.

В Мариинский дворец, где должен был заседать Комитет министров, явился молодой человек в офицерской форме с депешей министру внутренних дел от великого князя Сергея Александровича, московского губернатора. Пока министр распаковывал конверт, офицер дважды выстрелил в него, после чего произнес: «С этими людьми так следует поступать». Он не пытался скрыться и был схвачен на месте. Прибывший на место управляющий делами министерства Куломзин спросил у террориста: «Вы, наверное, не офицер?» – «Нет, офицер, потому что умею стрелять» – ответил тот.

Он не был офицером. Личность его установили быстро. Степан Петрович Балмашов, двадцати одного года без одного дня, из дворян, потомственный революционер-народник, выпускник саратовской гимназии (одноклассник и лучший друг – Алеша Рыков, будущий Предсовнаркома), студент Казанского, потом Киевского университета. Участвовал в студенческих беспорядках, но как-то по-детски: 23 января 1901 года, к примеру, раздавил ногами в шинельной университета несколько трубок со зловонными жидкостями – «с целью прекращения лекций».

Сипягин умер через час. На извлеченных из его тела пулях была обнаружена специальная крестовая нарезка, призванная «усилить их разрушительное действие». Это было непохоже на действия мстителя-одиночки. Как будто пули были еще и отравлены, что наводило на мысль о соучастии некоего фармацевта.

Балмашов, однако, отказался давать показания о своих сообщниках, заявив, что «единственным помощником его было русское правительство». Отказался он и ходатайствовать о помиловании (несмотря на уговоры товарища, министра внутренних дел Дурново, и начальника управления полиции Зволянского) и 3 мая был повешен. Он был первым человеком, казненным в России в правление Николая II.

Боевая Организация Партии социалистов-революционеров тем временем официально⁶⁴ взяла убийство на себя. Это вызвало резкую полемику между «Революционной Россией» и «Вестником русской революции» с одной стороны и «Искрой» – с другой. Эсдеки пытались доказать, что Балмашов все же был одиночкой, мстившим за притеснения студенчества, и что эсеры напрасно приписывают его подвиг себе. Эти усилия были понятны. Убийство министра внутренних дел – серьезный успех, который мог укрепить позиции партии и ослабить «ленинцев» и «плехановцев». Эсеры негодовали: «Мы <…> вряд ли и могли себе представить, что явятся люди, которые потребуют от кого бы то ни было нотариального удостоверения, паспортного свидетельства о принадлежности к революционному приходу»⁶⁵. В самом деле – открыть подробности своего участия в «сипягинском деле» эсеры не могли по соображениям конспирации. Впрочем, уже через год с небольшим они были раскрыты полицией и оглашены на суде над Гершуни и его сподвижниками.

История создания Боевой организации Партии социалистов-революционеров и ее первого удачного предприятия вкратце выглядела так.

Первоначально Гершуни вербовал людей в организацию по собственному почину, за спиной ЦК, с помощью только Брешко-Брешковской.

Состав и структуру этой первой Боевой организации Чернов в показаниях по делу Азефа описывал так:

Собственным центром БО, диктатором ее, в настоящем смысле этого слова, был Гершуни. Что касается остальных членов ее, то хотя число их достигало до 12–13 человек или может быть даже до 15, то они были в большинстве своем, так сказать, потенциальными членами БО, т. е. им было дано со стороны Гершуни принципиальное его согласие на участие их в террористических делах БО, причем они должны были, соответственно этому, устранившись от местных дел и соблюдая величайшую конспирацию, быть готовыми в любой момент быть вызванными для совершения какого-либо дела. В то же время из состава всех этих лиц двое были его ближайшими помощниками, и им он передавал время от времени свои функции, функции организаторства. Эти лица были: Крафт, которого он называл помощником № 1, и в отсутствие Крафта Мельников⁶⁶.

О втором и третьем лице в первой БО известно не так много.

Павел Павлович Крафт, ровесник Гершуни, сын надворного советника, бывший студент Московского университета, в 1890 году исключенный за участие в студенческих беспорядках, сосланный в Пензу, а потом в Саратов. Потом он жил в Киеве и Харькове, но тесные связи с саратовским эсеровским кружком сохранил.

25-летний Михаил Михайлович Мельников, из селенгинских мещан, бывший студент Горного института. Высланный в 1900 году на родину за все те же студенческие политические шалости, он бежал с дороги и жил на нелегальном положении. Человеком был, судя по всему, горячим и нервным.

На «акт» бывший киевский студент Балмашов вызвался сам. В декабре 1901 года он уехал из Киева в Саратов. Там Крафт по заданию Гершуни снабдил его оружием. В Петербурге его встретил Гершуни, жил с ним в Выборге, инструктировал, готовил и лично проводил до Мариинского дворца. Он следил за подъездом, пока не увидел выбегающего оттуда чиновника без фуражки.

Одновременно с убийством Сипягина предполагалось покушение на обер-прокурора Синода Константина Петровича Победоносцева, семидесятипятилетнего старца, личность несравнимо более яркую, чем убитый министр.

Ведь кем был Сипягин? Всего лишь исполнительным чиновником, плечистым, крепко сбитым русским барином, не добрым, не злым, не умным, не глупым, прежде всего – лично близким и преданным царю. Между прочим, он был главным проводником лубочного «русского стиля» в окружении Николая: носил одежду XVII века, пытался следовать придворным ритуалам времен Алексея Михайловича. Был, само собой, за неограниченное самодержавие, но в патриархально-московском, а не петровском духе.

Второй отобранный Гершуни боевик (чье имя осталось тайной) должен был уничтожить воспетого Блоком зловещего «чародея», простершего над Россией «совиные крыла». Молва окружала личность Победоносцева мрачным ореолом, его влияние преувеличивали. Уничтожение его стало бы символичным и вознесло бы партию на недосягаемую высоту. Но неизвестный террорист не явился на дело, так как не получил шифрованной телеграммы с инструкциями – а не получил якобы из-за нелепой ошибки телеграфиста. Странная и темная история.

Тем не менее даже частичная удача была чудом. Воодушевленный Гершуни решил завершить начатое. Теперь убийство было назначено на 5 апреля. Победоносцева, а заодно и петербургского губернатора Николая Васильевича Клейгельса предполагалось застрелить во время похорон Сипягина. Гершуни любил театральные эффекты и считал себя выше обывательской морали. На роль исполнителей были выбраны поручик Евгений Константинович Григорьев и его гражданская (а впоследствии и венчанная) жена Юлия Феликсовна Юрковская, дочь польских революционеров, участников восстания 1863 года.

Как утверждает в своих воспоминаниях («Из недавнего прошлого») Гершуни, «Григорьев с целой группой своих товарищей-офицеров был рекомендован как „сочувствующий“. При ближайшем знакомстве с ними группа эта оказалась совершенно никчемной, типично „офицерской“, и ее забросили». Но сам Григорьев «заброшен», видимо, не был и оставался, так сказать, в кадровом резерве формирующейся БО.

Григорьев должен был стрелять в Победносцева, Юрковская (переодетая гимназистом) – в Клейгельса.

Как описывал Григорьев в 1904 году на суде, «за все время перед покушением Гершуни навещал его, старался поддерживать соответствующей беседой, рисуя перед ним картины славы народного героя-мученика и благодарность потомства, тут же сказал, что через неделю после этого Боевая Организация пошлет правительству ультиматум, за которым последует ряд систематических покушений».

Под пером самого Гершуни все выглядит несколько иначе. Григорьев и Юрковская прямо-таки рвались в бой. Молодая женщина обижалась, что убийство Сипягина доверили не ей («Я ведь все время с вами серьезно говорила, думала, если будет дело, то мне поручат»). Покушение на похоронах – собственная инициатива экзальтированной четы, на которую Григорий Андреевич с неохотой согласился («Люди хотят идти, рвутся напролом. Оставить их так – пожалуй, еще глупостей наделают. Их дело – пусть идут: не маленькие!..»). Если так (а в это верится с трудом) – для руководителя террористической организации поведение Гершуни кажется крайне легкомысленным. Но ни в кого Григорьев и Юрковская в итоге не выстрелили: не хватило духа.

…Но все это стало известно только в следующем году, во время следствия по делу Гершуни. А пока полиция была в замешательстве и не знала, кому и чему верить. И, естественно, с напряженным интересом ждала известий от агента Виноградова.

Что же он сообщает?

5 (18) апреля:

Ясно, конечно, что организация, если она окрепнет, перейдет непременно на террористическую борьбу. Нельзя отказаться от мысли, что и последний факт исходит, может быть, от какой-нибудь организации, или, по крайней мере, преступник имеет какого-нибудь сообщника⁶⁷.

7 (20) апреля:

Я склонен думать, что события второго апреля есть дело организации, но насколько причастны к этому Гершуни или саратовцы, понятия не имею. Думаю, что кроме сочувствия с их стороны ничего нет⁶⁸.

17 (30) апреля:

Здесь появилось изданное в России 4 апреля партией социалистов-революционеров извещение о событии 2 апреля, из которого следует, что Балмашов действовал от партии социалистов-революционеров, во всяком случае, при содействии членов или члена партии… Надо полагать, что в России есть какая-то довольно сильная группа социалистов-революционеров, которая действует, непосредственно не сносясь с заграницей⁶⁹.

7 (20) мая:

Только что получил из Парижа от Гершуни письмо, в котором сообщает о запоздалом получении из Питера прокламации от 2 апреля «от боевой дружины социалистов-революционеров». Прокламация подписана 3 апреля, выслана из Питера 5 апреля, получена в Париже только на днях. Все это дает мне основание думать, что Гершуни, пожалуй, к этому делу причастен⁷⁰.

23 мая (5 июня):

Мое пребывание в Берне и Цюрихе дало мне следующие, вполне установленные факты: партия социалистов-революционеров выделила террористическую организацию, которая получила название боевой организации… Балмашову помогали лица из партии, нужно полагать, что и Гершуни, но утверждать этого не могу. Во всяком случае, он теперь состоит членом боевой организации. На этот счет у меня имеются доказательства, которые я получил после того, как заявил, что у меня имеются пожертвованные 500 рублей на террористические предприятия, тогда Михаил Гоц мне сообщил, что Гершуни скоро будет в Швейцарии, что эти деньги можно будет ему передать…⁷¹

Эти 500 рублей Азеф попросил ему возместить. Евгений Филиппович не стеснялся.

Просьба Рачковского о выделении средств на пожертвования революционерам вызвала недоумение у нового начальника Департамента полиции А. А. Лопухина. По возвращении в Россию Азеф был вызван к нему для отчета.

Так, из-за своей жадности, встретил он второго (наряду с Бурцевым) человека, которому суждено было сыграть в его судьбе роковую роль.

Алексей Александрович Лопухин, выходец из старинного дворянского рода, состоявшего в свойстве и с царской семьей (Евдокия Лопухина, первая жена Петра Великого), был назначен на пост начальника Департамента полиции в довольно молодом для чиновника возрасте, в 38 лет.

К сорока годам Алексей Лопухин сделал блестящую карьеру чиновника. 1900-е гг.

До этого он служил в суде и в прокуратуре. Человеком он был образованным, тонким, по взглядам – умеренным либералом, по типу личности – что называется, добрым барином. Марк Алданов, общавшийся с Лопухиным в более поздние годы, характеризует его так: «Русский интеллигент с большим, чем обычно, жизненным опытом, с меньшим, чем обычно, запасом веры, с умом проницательным, разочарованным и холодным, с навсегда надломленною душою».⁷² Слово «интеллигент» здесь вызывает сомнения (немного иной социальный типаж), да и душе еще предстояло надломиться – но все-таки у Лопухина начала 1900‐х годов было больше общего с князем-профессором С. Н. Трубецким (они и дружили), или с В. Д. Набоковым, или с П. Н. Милюковым, чье дело он в свое время, в качестве прокурора, вел, чем с большинством сослуживцев по ведомству внутренних дел.

Придя в полицию со стороны, Лопухин старался искоренить то, что не соответствовало его представлениям о государственной службе. Не в последнюю очередь это касалось двусмысленного поведения и статуса внедренных в революционные партии агентов. Лопухин категорически настаивал на том, что эти агенты не должны участвовать ни в какой противозаконной деятельности, а тем более – выступать организаторами и застрельщиками преступлений. Никакой провокации в словарном смысле слова и никакого покровительства этой деятельности со стороны чинов охранки!

Азеф, впрочем, в этот раз сумел убедить Лопухина, что лично он всего лишь жертвует эсерам деньги и дает «некоторые указания». По крайней мере, так все выглядит в изложении самого директора Департамта Полиции.

Между тем, скорее всего, никаких 500 рублей Азеф и не тратил. О роли Гершуни и БО в убийстве Сипягина он узнал уже «через несколько дней после акта» (письмо Савинкову, 1908)⁷³. А значит, долго водил своих работодателей за нос, постепенно и дозированно открывая им информацию. Зачем? Как резонно предполагает Прайсман, Азеф ждал, пока Гершуни выедет из России. Вождь террористов нужен был ему живым и на свободе.

Ваш Иван

В эти месяцы Азеф был, по свидетельству близко наблюдавших его людей, возбужден, взволнован. Вот свидетельство Любови Григорьевны:

Когда был убит Сипягин, он страшно волновался и страшно радовался, как ребенок. Надо сказать, что если я когда-нибудь его любила, то именно этот период, потому что человек просто горел… Тогда это был настоящий революционер. Раньше он очень любил ходить по театрам, по кафе-шантанам, теперь все это совершенно забросил⁷⁴.

Что возбуждало Азефа? Чему он радовался, если его радость была искренней? Тому, что у него, как осведомителя, появился простор для работы? Или его всерьез увлек террор против правительства? Или он впервые почувствовал возможности большой двойной игры?

Весной он активно участвовал в переправке третьего номера «Революционной России». По свидетельству Марии Селюк, «он лично вел сношения с чемоданщиком, проявлял большую сообразительность в выборе разнообразного материала для этих ящиков, их формы и т. д.»⁷⁵. Чемодан с двойным дном везла отпущенная в Россию кормилица Азефов.

С мая 1902 года начинается его работа собственно в БО. С этого времени он участвует практически во всех акциях. Первой из них было покушение на харьковского губернатора князя Ивана Михайловича Оболенского. Выбор на сей раз был более или менее случаен. Вроде бы Оболенский проявил «жестокость» при подавлении каких-то крестьянских волнений.

На роль исполнителя был избран Фома Корнеевич Качура, 25-летний слесарь, бывший социал-демократ, «характерный пример так называемого сознательного рабочего», читающий, склонный к самодеятельному наивному философствованию (при обыске у него были изъяты рукописи с характерными названиями – «Мыслящее животное и человек», «Впечатление в поездке по России» и т. д.).

В 1901 году Качура познакомился с А. Вейценфельдом – членом Рабочей партии политического освобождения России. Под его влиянием он перешел от эсдеков к эсерам и сам предложил себя на роль исполнителя терактов. В Киеве его свели с Гершуни. Григорий Андреевич предложил ему вступить в БО и взять на себя «дело Оболенского».

Гершуни мистифицировал молодого столяра, рассказывая о каком-то петербургском центре, заграничном центре, разведке Боевой Организации, выслеживающей Оболенского. На самом деле петербургского центра никакого не было, а заграничный центр, если так можно его назвать, состоял из одного человека – Гоца. Формально Гоц был всего лишь членом ЦК (как, впрочем, и Гершуни, и Крафт) и БО – ее «заграничным представителем», фактически же он был первым лицом в партии, или одним из двух первых лиц (наряду с Черновым). И. А. Рубанович, например, утверждал, что до 1905 года ЦК не выбирался, а по существу «назначался одним больным, лежачим человеком». Речь, несомненно, о Гоце, страдавшем прогрессирующей опухолью спинного мозга и уже в 1903–1904 годы передвигавшемся с трудом, а позднее и вовсе прикованном к инвалидному креслу. Гоц был единственным, кроме Гершуни, кто знал о складывающейся террористической сети более или менее все. Все планы обсуждались с ним и получали его одобрение.

А что касается разведки, то никто особенно Оболенского не выслеживал. Гершуни с присущим ему лихим авантюризмом воспользовался известными человеческими слабостями стареющего (но еще не старого – 49 лет) генерала. Оболенский получил письмо от незнакомки, признававшейся ему в любви и приглашавшей на свидание в городской сад «Тиволи» вечером 29 июля. Он был настолько простодушен, что пошел. В саду уже ждали Гершуни и Качура. У последнего был пистолет с отравленными, как обычно у Гершуни водилось, пулями. Во избежание инсинуаций со стороны социал-демократов⁷⁶ на пистолете было написано «Боевая организация социалистов-революционеров» и еще два девиза: «За пролитую народную кровь» и «Смерть царскому палачу». Без пышной риторики Гершуни не мог. Загодя были приготовлены «партийный приговор» губернатору и письмо Качуры к товарищам (им только подписанное). Другими словами, пропагандистскому обеспечению акта уделялось не меньше внимания, чем техническому.

Да только вот беда – Качура промахнулся. Пуля только контузила Оболенского. Второго выстрела столяр сделать не успел. По ходатайству доброго контуженного губернатора смертная казнь террористу была заменена пожизненной каторгой.

Благородством Оболенский, сам того не зная, спас себе жизнь. Не падающий духом Гершуни начал (при активном участии Азефа) уже планировать новое покушение на харьковского губернатора, но после помилования Качуры его сочли крайне пропагандистски невыгодным – и проект был закрыт.

К этому времени БО была уже официально партией. За ней был признан особый статус. Фактически с ЦК ее связывала только, по выражению Чернова, «личная уния» Гершуни (а также, конечно, кураторство Гоца). Ни с какими местными организациями она не взаимодействовала. Касса у нее была отдельная. При этом «на террор» жертвовали охотнее, чем на что-то другое, и Гершуни делился деньгами с мирным крылом ПСР: «Партия начинает жить за счет БО», – не без самодовольства говорил он.

После неудачного покушения на Оболенского было задумано несколько акций, более или менее грандиозных и малоосуществимых: убийство преемника Сипягина, Вячеслава Константиновича Плеве (об этом человеке, которому суждено было-таки пасть от руки эсеров, мы поговорим поподробнее чуть дальше); взрыв автомобиля в подъезде Мариинского дворца; наконец, предполагалось взорвать Охранное отделение. Понятно, что эти грандиозные акты были чреваты большой кровью – кровью совершенно посторонних людей, случайных прохожих. Чернов, явно идеализируя своего покойного друга, писал о нем: «Гершуни от революции требовал того же, чего гуманные люди требуют от полководцев: избегать ненужных жертв, щадить побежденных, уважать интересы и жизнь нейтральных». Увы, это – лишь в теории. Впрочем, разве некогда «Народная воля», взрывая царский дворец или царский поезд, «щадила жизнь и интересы нейтральных»? Если чем-то Гершуни отличался в этическом отношении от Желябова и Перовской, то это отношением к своим «подчиненным» по БО. Так использовать товарищей-революционеров «втемную», как Гершуни использовал Качуру, вожди «Народной воли» себе не позволяли. Это была не желябовская, а нечаевская традиция. И эта сторона практики Гершуни-террориста сближает его с его преемником на посту руководителя БО. Который, конечно, довел эту «темную игру» до дьявольской изощренности.

И вот этот грядущий преемник, Азеф, делает первые шаги в террористической организации. О которой сообщает Ратаеву (в письме от 4 (17) июня), следуя своей тактике – смесь полуправды и лжи:

Гершуни сам непосредственного участия не принимает, а его деятельность заключается только в разъездах, приобретении денег для боевой организации и приискании людей, способных жертвовать собой из молодежи. Остальные члены организации занимаются, так сказать, топографией, т. е. выслеживанием лиц, изучают местности и т. п., необходимое для приведения в исполнение задуманного предприятия. Теперь эти господа находятся в Петербурге с целью выполнить покушение на министра внутренних дел Плеве. Ввиду того, что достать голыми руками, как думает организация, трудно, то будет применена система бомб. Очевидно, последние будут привезены из-за границы⁷⁷.

Азеф был прекрасным психологом. Он понимал, что возможное покушение на его собственную особу напугает нового министра больше, чем предполагаемый «акт» против какого-нибудь губернатора. Тем более, что ему уже прямо грозили – в листовке по поводу убийства Сипягина. А раз начальство напугано (призраком, об убийстве Плеве пока говорили только теоретически), можно прямо сказать: «Я занял активную роль в партии социалистов-революционеров. Отступать теперь уже невыгодно для нашего дела, но действовать следует весьма и весьма осмотрительно»⁷⁸.

Какую именно – не уточняется. О членстве в БО речь не заходит. Но… Как представляла себе полиция эту его «активную роль» в революционном движении? Это ведь только в фильме «Семнадцать мгновений весны» Штирлиц дослуживается до штандартенфюрера, занимаясь исключительно передачей шифрованных радиограмм в Москву. В жизни так не бывает. Пуриста Лопухина, пришедшего в полицию со стороны, еще можно было обмануть (или он рад был до поры до времени обманываться). Но Плеве, Ратаев, Зубатов и другие должны были понимать, что «активная роль в партии» – это как минимум активное участие в изготовлении и распространении пропагандистских материалов. И где же отчет об этой деятельности? В письмах первой половины 1902 года его нет. В дальнейшем о работе Азефа в ПСР вплоть до 1906 года его кураторы узнавали ровно столько, сколько он сам хотел, и постольку, поскольку он этого хотел. Но полиция получала от своего осведомителя так много достоверной информации, что предпочитала не задавать лишних вопросов.

Правда, иногда эта информация предоставлялась таким образом, чтобы ее нельзя было использовать. Типичный пример – Гершуни. Именно от Азефа первого Ратаев и его начальство узнали кое-что (хотя и далеко не все) о его роли в ПСР и БО (при том, что в Германии параллельно работало семь постоянных агентов Охранного отделения, в том числе такой квалифицированный и заслуженный сотрудник, как Зинаида Жученко). Но благодаря сложной игре Евгения Филипповича его друга так и не смогли в 1902 году арестовать.

Другой пример. 3 (16) июня Азеф посылает Ратаеву телеграмму о том, что некий Беккер едет с товаром через Александрово. На следующий день послано уже процитированное письмо. Основной текст написан симпатическими чернилами. Текст для прикрытия – такой: «Дорогая Генриетта! Я тебе вчера телеграфировал относительно отправки Беккер товара, было ли все понято и товар получился ли известным тебе способом». Сначала полицейские чиновники, видимо, вообще не придали значения этому тексту, потом спохватились, вспомнили про вчерашнюю непонятную телеграмму. 7 июня Ратаев телеграфировал Азефу, прося объяснений. Азеф обиженно отвечает:

Под товаром я имел в виду литературу в чемоданах. Г-жа Беккер провезла «Революционную Россию» № 6 в количестве 600–700 экземпляров. Отправляла ее Мария Селюк… Теперь уж, конечно, поздно что-нибудь предпринимать⁷⁹.

Ратаев и его подчиненные, естественно, чувствовали виноватыми себя: не поняли конспиративное сообщение своего исправного агента. Такими трюками Азеф обеспечивал себе надежное алиби и в революционном, и в полицейском мире. А если бы Беккер и взяли – тоже ничего: ведь пока литературу отправлял сам Азеф, все было прекрасно. А взялась Селюк – и вот результат…

И еще. Берлинские письма (и последующие) Азеф подписывает «Иван». «Ваш Иван». Иногда – «И. Н.» Между тем, вероятно, именно в это время появляется его революционный псевдоним: «Иван Николаевич». Несомненно, о существовании видного революционера с таким именем в полиции довольно быстро узнали. С другой стороны, письма, подписанные таким образом, могли попасть в руки революционеров. Что же это за неосмотрительность? А если не неосмотрительность, а – напротив? Ведь никому же не придет в голову, что человек может пользоваться одним и тем же псевдонимом в двух разных лагерях. Тогда уж проще подписываться настоящим именем. Такое как бы сверхпростодушие – лучшая хитрость.

Сообщая о готовящемся покушении на Плеве, Азеф преследовал еще одну цель. Он хотел на время вернуться в Россию: непрерывное пребывание за границей могло показаться однопартийцам подозрительным.

Когда я приехал сюда, то, как уж я Вам сообщал, распространился слух, что фирма меня сюда командировала на 6–8 месяцев, а потом придется поехать обратно. Теперь, значит, со всех сторон идут об этом вопросы, когда я уезжаю. Там, где я работаю, служат и русские, так что не исключается возможность, чтобы в колонии узнали, что я вовсе не командирован и работаю как волонтер без жалования. Благодаря этому – необходимо мне или переехать в Россию (я бы мог получить занятия в Питере у нашей фирмы), или затеять тут какое-нибудь дело⁸⁰.

И вот в июле 1902 Азеф вернулся в Петербург. Он в самом деле получил место в местном представительстве ВЭК, но на сей раз работал без особого увлечения. Подумывал он и том, чтобы уволиться из компании и затеять собственное дело.

Такая попытка была предпринята. Вместе с Менделем Левиным, старым однокашником, которого он встретил в Берлине, Азеф учредил в Петербурге маленькую фирму «Электрическая энергия». Кроме Азефа и Левина, в фирме был один служащий – некто Шарга, которому прижимистый Азеф неохотно, понемногу выделял средства на жизнь и текущие расходы. Разумеется (в этом и заключался замысел), фирма использовалась и для революционных дел…

Дела эти заключались в том, что Иван Николаевич налаживал поступление из Финляндии в Петербург пропагандистской литературы и активно организовывал в столице эсеровские кружки. Самому ему эта работа была малоинтересна, но она повышала его акции в глазах ЦК. Видимо, в основном эта – сравнительно безобидная – часть революционной деятельности Азефа секрета для полиции не составляла. Многие кружки (особенно рабочие) были фиктивными: они сплошь состояли из специально к тому приставленных агентов. Полученная для таких кружков литература сдавалась в полицию. В конце концов эти скромные игры чуть не привели к раскрытию Азефа (но об этом чуть ниже). При этом Иван Николаевич не терял связи с Гершуни и БО.

А уже осенью он снова уехал за границу по осведомительским делам. Зима-весна 1902–1903 годов прошла в разъездах: Азеф мелькает в Одессе, в Берлине, в Киеве, опять в Петербурге… В конце концов Всемирной электрической компании надоели эти постоянные отпуска без сохранения содержания, и инженеру Азефу пришлось уволиться. Революционер-любитель и осведомитель-совместитель стал профессионалом. С электротехнической карьерой было навсегда покончено.

Часть третья
Ванька-Каин

Первые подвиги Ивана Николаевича

Был в России в XVIII веке такой персонаж – Иван Осипов, Ванька-Каин, лихой разбойничий атаман и одновременно высокопоставленный агент сыскного ведомства. Пятнадцать лет был он королем московских воров и московского сыска: одних грабил и убивал, других «крышевал», третьих выдавал на расправу. Был он негодяем лихим, талантливым, обожал, а по слухам, и сам сложил великую песню «Не шуми ты, мати зеленая дубравушка…». В 1756 году он был сослан в арестантские роты в Рогервик, а потом в Сибирь.

Никто не знал, что Ванька вернется полтора века спустя, и в самом неожиданном обличье, какое только можно придумать: в обличье тучного еврея с высшим техническим образованием, читателя Канта и любителя кафе-шантан.

Но не сразу, не сразу стал Иван Николаевич Ванькой-Каином. Логика судьбы, можно сказать, мягко подтолкнула его к этому.

Итак, у нас – осень 1902.

В сентябре Азеф в Берлине. Он продолжает в письмах морочить Ратаева подробными планами несуществующего проекта покушения на Плеве.

21 октября он уже в Киеве, где в одной из гостиниц участвует в импровизированном совещании руководства БО, на котором кроме него присутствуют только Гершуни, Крафт и Мельников.

Сначала обсуждалась разного рода ненасильственная рутина – типография, транспортные дела. Потом перешли к главному, к террору. И тут Азеф попросил Гершуни перечислить всех членов БО («не одному же вам это знать»).

Зачем он сделал это в присутствии Мельникова и Крафта? Ведь это могло вызвать подозрения! Гершуни доверял Азефу. Тот мог помаленьку вытянуть у Григория Андреевича полный список. (В конце концов этот список ему и достался в руки). Но Азеф стремился, видимо, спровоцировать недоверие между Гершуни и двумя его заместителями. Он знал, что отношения между Гершуни и Мельниковым стали портиться. При Мельникове Гершуни не стал бы раскрывать карты. Он и не стал – назвал Григорьевых, Федора Бартошкина (на самом деле выполнявшего незначительные поручения Гершуни, скорее кандидата в БО, чем действительного члена), Николая Блинова… «А остальных Коля знает».

Николаю Ивановичу Блинову в 1902 году был 21 год. Он был студентом Киевского университета, рядовым членом организации. Никого или почти никого из БО он, разумеется, не знал. А Гершуни знал всех. Он прибег к несложной уловке, чтобы не раскрывать карт перед своими ближайшими сподвижниками.

Но если Азефу и удалось посеять недоверие к лидеру, он и себя поставил под удар. Тот же Мельников испытал к новому товарищу острую антипатию и недоверие.

…Некоторые слова, им произнесенные (помимо общего неприятного впечатления, которое он на меня произвел), вызвали вдруг в моей душе страшное подозрение: «А что если это шпион?» – подозрение тем более понятное, что Азеф солгал относительно одного очень важного обстоятельства, давая тем повод подумать, что его сведения шли из каких-нибудь полицейских источников. Подозрение было в тот памятный вечер настолько сильно, что я чуть было не высказал его Крафту⁸¹.

В показаниях комиссии по делу Азефа Мельников объясняет свои подозрения гораздо подробнее – и иначе по существу.

Заговорили о Плеве и о том, что ему часто приходится встречать карету гр. Плеве, т. к. он живет около здания финляндского статс-секретариата и каждый день проходит мимо него; что Плеве вскоре отправится в Ялту к царю, чтобы иметь возможность всегда на месте разрушать направленные против его диктаторской роли интриги придворных⁸².

Осведомленность Азефа показалась Мельникову подозрительной:

Вовсе не так легко увидеть карету Плеве, так как охрана сейчас же взяла бы на замечание человека, который взялся бы ежедневно гулять вокруг здания финляндского статс-секретариата. Еще более странно, что он знает о предполагаемой поездке Плеве, о которой вероятно известно очень и очень немногим⁸³.

Еще один эпизод касался самого Мельникова. Несколькими месяцами раньше, в апреле 1902, вскоре после убийства Балмашева, с ним приключилась следующая история. В Саратове он заметил за собой слежку и, недолго думая, кинулся на агента с ножом, «нанес ему несколько ран на голове» и скрылся, однако при этом ухитрился оставить на месте сверток с 32 экземплярами «Революционной России», 25 фунтами «совершенно нового типографского шрифта» и несколькими рукописями «террористического содержания».

Теперь, в октябре, Азеф участливо посоветовал ему «взять на себя разъездную функцию не то для боевого дела, не то для партийной организации… А сидеть вам на одном месте опасно: очень вас разыскивает один зубатовский сыщик»⁸⁴.

А откуда, подумал Мельников, Азеф знает, что сыщик именно зубатовский?

Подозрений своих Мельников тогда не высказал. А если бы и высказал, они звучали бы, скорее всего, не слишком убедительно. Откуда Азеф знает то, откуда знает это… Хороший специалист революции, мастер своего дела – оттуда и знает! Когда позднее, уже на каторге, Мельников все-таки поделился своими сомнениями с Гершуни, тот решил, что заключение подорвало психику Михаила Михайловича. В результате соратники стали врагами.

Удивительно, что ни экзальтированный, но хитрый и ловкий Гершуни, ни такой опытный и трезвый человек, как Гоц, не подозревали Азефа и отметали все обвинения в его адрес. А какой-то Мельников, какие-то другие, совершенно случайные люди все видели насквозь с первой же минуты. Все дело, возможно, именно в том, что они доверяли первому впечатлению. Азеф умел его рассеять. Человек, который начинал с ним сообща работать, больше ни в чем не подозревал его и стыдился тех подозрений, которые были прежде. Между тем именно первое впечатление было справедливым.

Одной из удивительных черт Азефа было сочетание «шахматного», логического ума с каким-то животным инстинктом. Ничего не зная о подозрениях Мельникова, он почувствовал, что время нанести упреждающий удар – убирать прежнее ядро БО.

Уже 5 ноября арестовали Крафта. 26 января настала очередь Мельникова, которого арестовали в Киеве во дворе, куда он, по собственному признанию, «зашел по небольшой надобности». В принципе, этого было достаточно. Азеф так же расчищал себе дорогу к к руководству террористическим подпольем, как в свое время Дегаев. Но он, в отличие от будущего мистера Пелла, играл за себя и только за себя.

В феврале по указаниям Азефа арестовали Григорьева с Юрковской. Зачем ему было убирать их? Но почему нет? Каждый лишний выданный человек шел ему как агенту полиции в актив, а от нервных супругов толку в БО все равно было мало.

Однако тут Азеф просчитался.

В конце февраля в Петербурге он виделся с фельдшерицей Исидоровского епархиального училища Л. А.Ремянниковой, связной БО, и передал ей пакет с пропагандистской литературой. И чуть ли не в тот же день Ремянникову арестовали – по показаниям Григорьевых! На Ивана Николаевича невольно легла тень, хотя в данном конкретном случае он не был непосредственно виноват. Азеф негодовал – могли бы начальники согласовать свои действия с ним. Тем более, что сама по себе Ремянникова никакой опасности для властей не представляла.

Полиция же, в лице Лопухина (письмо к Ратаеву от 21 февраля), считала, что Азеф сам во всем виноват:

Он был нам полезен, но меньше, чем могли ожидать, вследствие своей конспирации, к тому же наделал много глупостей – связался с мелочью, связи эти скрывал от нас, теперь эту мелочь берут, а та, того гляди, его провалит. Он теперь все время около провалов, ходит по дознаниям, и не будь прокуратуры, с которой мы спелись, скандал давно произошел бы…⁸⁵

Тем не менее, чтобы защитить Азефа, его на короткое время (на недельку) командировали за границу. Вернувшись в Россию, Евгений Филиппович не стал сразу возвращаться в Петербург, а отправился в Москву, где провел три дня на квартире инженера Зауера в обществе Гершуни. Главный террорист передал ему полную информацию обо всей своей огромной и громоздкой «сети», все адреса и явки, имена всех состоящих «в запасе» потенциальных террористов. С этого времени, с марта 1903, Азеф – второе лицо в БО. Гоцу Гершуни официально назвал его как своего преемника на случай провала, и Гоц одобрил выбор.

Григорьевы тем временем подробно рассказали следствию о настоящей роли Гершуни в покушениях на Сипягина и Оболенского. Теперь у полиции не было сомнений – Григорий Андреевич не просто член террористической организации, как утверждал агент Виноградов, а ее «диктатор». Плеве приказал Зубатову: пока Гершуни не будет арестован, его портрет должен стоять на столе у главы Охранного отделения.

А вот Азеф о Гершуни по-прежнему не сообщал ничего нового. Почему?

Ведь это наверняка принесло бы ему только повышение жалования, но, вероятно, и очень крупную единоразовую премию. Среди полицейских ходили (по словам Спиридовича) слухи, что за поимку вождя террористов начальство обещает 15 тысяч рублей. Якобы Азеф признавался Бурцеву, что требовал за голову Гершуни награду еще более экстраординарную – 50 тысяч⁸⁶. Сомнительно: Азеф был человеком на жаловании, по умолчанию предполагалось, что он говорит работодателям все что знает и узнает все, что может узнать. «Торг здесь неуместен».

Так почему же Азеф не выдавал Гершуни? Даже если откинуть в сторону тонкие психологические детали – он был нужен. Под его крылом легко было работать. В качестве (неофициального) второго лица в БО, «серого кардинала», Иван Николаевич мог участвовать в организации одних терактов, расстраивать другие, выдавать одних исполнителей, беречь других, не опасаясь ответственности ни с той, ни с другой стороны.

Впрочем, первый теракт, задуманный по меньшей мере при участии Азефа и осуществлявшийся под его прямым руководством (в этот уже упомянутый приезд в Россию в апреле-мае 1903 года), был доведен до результата почти случайно.

Речь шла об уфимском губернаторе Николае Модестовиче Богдановиче. Поводом послужило подавление беспорядков 13 марта 1903 на Златоустовском заводе. Беспорядки были вызваны недоразумением: рабочие получили зачетные книжки нового образца, в которых не было ссылки на манифест 19 февраля 1861 года, и решили, что их опять прикрепляют к заводу. Началась забастовка. Зачинщики ее были арестованы. Теперь рабочие требовали их освобождения.

Губернатор лично приехал в Златоуст, принял из рук мятежников прошение, вполне ласково поговорил с ними и ушел в здание Горного управления; возбужденная толпа попыталась вломиться туда вслед за ним. Кто-то начал стрелять из пистолета. В конце концов взводом охраны был дан залп, убивший 45 (по другим сведениям – 69) человек. Богданович при известии об этих жертвах упал в обморок: мягкий, чувствительный был человек.

Выбор объекта покушения принадлежал как будто самому Азефу. Им мог двигать особый расчет. Ходили слухи о скверных отношениях Богдановича и Плеве, о том, что жена уфимского губернатора – любовница нового министра. Он имел основания предполагать, что Плеве не спросит строго за то, что он «не сумел» предотвратить убийство в Уфе.

Азеф направил в Уфу трех исполнителей – Л. Д. Варенова, Я. Г. Загороднего и еще одного; все они нелегально жили в Двинске. Но они были выслежены филером Палием по указаниям агента Розенцвейга. Гершуни срочно выехал в Уфу. Но уфимская организация, не дожидаясь его, организовала покушение самостоятельно, тем более что отпечатанный «приговор БО» уже был у них на руках. 6 мая 1903 слесарь железнодорожных мастерских Егор Дулебов двумя выстрелами в спину убил Богдановича в городском саду (губернаторы и через год после покушения на Оболенского прогуливались в парках без охраны!) и сумел, отстреливаясь, уйти от погони. Видимо, днем или двумя позже в Уфу приехал Гершуни и задним числом одобрил «акт». И Дулебову, и Гершуни удалось быстро покинуть город. Григорий Андреевич уехал так: к вокзалу, оцепленному полицией, подъехала веселая свадебная процессия. Полицейские тоже не звери – новобрачным позволили сесть в поезд без досмотра; «женихом» был Гершуни, кто сыграл роль невесты, неизвестно.

Дулебова переправили за границу. Все это было осуществлено оперативно, в считанные дни, и, видимо, этим занимался уже лично Азеф.

(При этом, по воспоминаниям Спиридовича, в Петербурге о намеченном покушении узнали за несколько часов. Телеграмма, посланная в Уфу, опоздала.)

Гершуни остался в России. 13 мая он прибыл из Саратова в Киев. И здесь произошло то, что никак не входило в планы Азефа: Гершуни арестовали.