Kitabı oxu: «Любовь на каникулах»

Случайный поцелуй

Между  строк

кроет истину мрак,

Между  строк

Правит разумом  страх.

Между  строк

чувства прячутся  вновь

Между  строк

 притаилась  любовь.

Таня Снежина

Машенька неловко побежала на высоченных, по последней моде тонюсеньких каблучках, испугавшись, что сейчас этот страшный дядька с грубым шрамом через всю щёку догонит её.

Сердце девушки трепетало, сама она задыхалась. Хорошо, что дальше улица ярко освещена, возле витрин с разноцветной иллюминацией тут и там стояли люди. Если что, она будет сопротивляться, громко кричать.

Она сама не знала, зачем пришла в этот поздний час в центр города. Какое-то неясное томление, ощущение одиночества и ненужности вот уже несколько дней не давало покоя.

Девушке не спалось. Она пребывала в состоянии беспросветной меланхолии, чувствуя пустоту в душе и гнетущие вибрации в теле.

Хотелось, чтобы хоть кто-нибудь развеял её тоскливое настроение, помог преодолеть гнетущую безысходность.

Наверно поэтому она и пришла сюда, где в любое время суток было полно людей, где резвились молодёжные компании и влюблённые парочки.

Удивительно, но вид оживлённых, со счастливыми лицами людей, сделал многократно больнее. Зачем она так нелепо вырядилась? Этот, со шрамом, словно следил за Машей, повторяя маршрут её движения по улице.

Неожиданно он догнал девушку. Подкрался совершенно беззвучно, бесцеремонно схватил за запястье, довольно больно, отчего её сердце сразу провалилось в чёрную бездну страха, развернул к себе и спросил, – сколько стоишь, малышка? За любовь такой шикарной красотки готов отслюнявить сколько скажешь.

Маша попыталась вырваться. Мужчина был сильнее. Стоял и улыбался, отчего ужасный шрам становился белым, и бесцеремонно заглядывал в глаза, не отпуская её руку.

Машенька от такого вопроса, от дерзкого обхождения и неприличной настойчивости, чуть не лишилась сознания.

Драматизм ситуации  усугубляла темнота именно в этом месте.

По её телу пробегали волны дрожи, по позвоночнику тёк холодный пот, в ушах шумело, ноги подкашивались, отказываясь держать тело вертикально.

Мужчина довольно хмыкнул, перехватил запястье другой рукой, подзывая правой рукой такси.

– Уверяю – тебе понравится. Я умею доводить симпатичных малышек до точки кипения. Ещё добавки попросишь.

Машенька от отчаяния сделала единственно правильное в таком положении действие – ударила его носком туфли по голени, затем вонзила острый каблук в стопу.

Мужчина спокойно перенёс болезненные удары, но руку девушки на мгновение отпустил. Этого оказалось достаточно, чтобы добежать до громко веселящейся компании, а затем скрыться в магазине, откуда Маша принялась звонить Ромке.

Друг долго не брал трубку, что было не удивительно. В два часа ночи нормальные люди обычно спят.

Ромка ответил сонным голосом, в явно недовольной интонации.

– Ромочка, миленький, забери меня отсюда, пожалуйста! Мне так страшно.

– Машка, это ты? На часы смотрела?

– Не нужно ничего спрашивать, Ромочка. Он может меня отыскать. Тогда, не знаю, что со мной будет. Поторопись, он такой страшный!

– Машка, ты чокнутая. Два часа ночи. Два! Кто страшный, почему? Ладно, жди. Куда подъехать-то?

Они дружили с начальных классов. За это время Маша сближалась и расставалась с кучей друзей и подруг. Каждый из них в своё время оставил на душе шрам предательства, подлости или коварства.

Лишь  Ромка неизменно был предан, честен и верен. Он умел дружить как никто другой. На него можно было положиться в чём угодно, кроме любви, в которой мальчишка ни грамма не смыслил.

Маша всегда пользовалась этой дружбой, особенно не задумываясь о том, что не очень-то балует его взаимностью. Его присутствие и участие были привычным, обыденным, само собой разумеющимся обстоятельством.

Девочка звонила ему в любое время. Знала, что отказа не последует. Ромка выручал всегда, порой ввязывался ради неё в опасные и весьма сложные ситуации. На этот раз он захватил с собой баллончик с перцовым газом и миниатюрный электрошокер. Мало ли что там произошло, рассуждал юноша? На всякий случай.

Бледную как полотно подругу он отыскал в подсобке магазина. Маша обхватила Ромку руками, зарыв лицо в ворот рубашки, завыла, расслабившись в его присутствии. Никогда ещё она не была ему настолько рада.

Девушку лихорадило и знобило. Однако в присутствии друга к ней медленно возвращалось самообладание. Юноша прижимал её щуплое тельце, гладил по головке, шептал что-то дружелюбное, почти сюсюкал.

Вдыхая аромат Машиных волос, ощущая всем телом родное тепло, Ромка разволновался не на шутку. В юношу вливался поток неведомых энергий, будоражащих кровь, заставляющих как можно дольше продлить состояние этого невероятного единства.

Его тоже трясло, хотя было совсем не холодно. Он был счастлив, не понимая, откуда и почему его накрывает волной нежности, желанием защитить, успокоить.

От невероятной близости с телом девочки у него перехватило дыхание. Сердце застучало, выбивая чечётку. Машенька успокоилась, затихла, уютно устроившись лицом на его шее. Ромка напрягся, с силой прижимая девочку.

В этот момент она очнулась, резко отстранилась.

– Я хочу домой. Отвези.

В машине Маша рассказала, что Андрей, её парень, когда в субботу развлекались в ночном клубе, положил глаз на яркую девицу довольно вольного поведения.

Несколько раз он приглашал её на танец, забывая про Машу, потом целовал в шею, нагло прикасался к груди, гладил попу. В завершение жуткого предательства, помахал Машке рукой и ушёл с этой девицей совсем. Мало того, не заплатил за заказанные напитки и закуски. А ведь они были так близки, даже собирались пожениться.

Маша опять разревелась. Когда подъехали  к её подъезду, Ромка открыл дверь машины, подал девочке руку. Она упала в его объятия, во второй раз за короткий промежуток времени.

Этот запах, это тепло, эта неведомая энергия, заставляющая чувствовать немыслимое блаженство. Ромка не удержался, взял Машенькино лицо в ладони, притянул к себе и поцеловал в губы. Реакция подруги была неожиданной, и резкой: она залепила ему звонкую пощёчину.

– Ромка, идиот, ты что, совсем ополоумел… мы же с тобой друзья, как ты мог!

Машка отскочила на пару шагов, присела и зарыдала в голос.

Ситуация резко изменилась. Теперь он боялся подойти к подруге, не понимал, как дальше себя вести. Ему было обидно, стыдно: за глупый поцелуй, за Машкину странную реакцию, за то, что впредь не сможет относиться к ней как к обыкновенной подруге.

В нём проснулось иное чувство. Оно захватило целиком и полностью мужскую сущность.

Неожиданно и вдруг он увидел в ней девушку, которая не просто близка, необходима, как объект обожания, как любимая.

Это что, всё, конец их дружеским отношениям, но почему!

Машка встала, сердито посмотрела Роману в глаза, осуждающе махнула рукой и скрылась за дверью подъезда.

Руки и ноги юноши дрожали, в голове стало мутно и муторно. Он почувствовал резкое опустошение, словно шарик, который перекачали и лопнули.

Оставив машину прямо здесь, под Машкиными окнами, Ромка, шатаясь, пошёл в сторону своего дома. Хотелось напиться до состояния обморока, стереть из памяти умопомрачительной притягательности запах подруги, от которого по телу распространялся жар.

Сладкий вкус поцелуя, ощущения от прикосновений – всё это стало несостоявшейся мечтой.

Какой же я дурак, – думал Ромка, – Дон Жуан, ловелас. Машка, она такая ранимая, такая хрупкая. Разве можно с ней так!

А как, как можно? Наверно я влюбился. Если бы она знала, как мне больно от её любовных похождений, от откровенных рассказов о романтических приключениях. И что теперь!

Вопреки желанию всё забыть, эмоции юноши нарастали, становились ярче. Он представлял Машу в своих объятиях, чувствовал вкус поцелуев, мысленно объяснялся в любви. Увы, она не его девушка и никогда ей не будет.

Ромка невыносимо страдал.

Неожиданно в дверь забарабанили.

Так могла стучать только Машка.

Ромка сник, на глаза навернулись слёзы, которые невозможно было остановить.

Он открыл дверь. Это была она, Мария Леонидовна Коршун, его единственная подруга.

– Извини, Машка. Я не хотел тебя обидеть. Не подумал.

– Какого чёрта! Можешь ты мне объяснить, что это было. Я должна знать. понимаешь, должна знать, что это было!

Ромка, молча, пропустил девочку в квартиру, понурив голову. Лучше бы она сейчас не приходила. Как это невыносимо больно, объясняться и объяснять.

Маша скинула туфли, прошла в его комнату, уверенно уселась в кресло.

– Машенька, у меня нет сил на разборки. Извини! Конечно, я неправ. Только вернуть всё, как было раньше, не могу. Лучше уйди сейчас. Я должен переболеть, разобраться в себе. Давай выясним этот неприятный инцидент в другой раз.

– Так уж, и неприятный! Я бы так не сказала. Неожиданный – да, соглашусь. Что за инфекция может заставить человека целоваться? Тебе не кажется странным, когда друзья ведут себя как влюблённые… и почему об этом нужно говорить в другой раз? Я хочу знать правду, знать немедленно, сейчас. Отвечай, что это было!

– Полагаю, это нереализованные, тщательно запрятанные в глубине души эмоции, искренние романтические чувства, Машенька, мальчики иногда влюбляются… в девочек. Тебя это удивляет?

– Неожиданно, непонятно. Меня напугал именно этот поцелуй. Ты же никогда не относился ко мне как к девчонке, потому, что мы друзья. Разве что-то изменилось?

– Ты уже не девочка, ты стала девушкой. Прежде я этого не понимал.

– Забавно, но всё равно непонятно. Нечто похожее на реплику из фильма. Шёл, упал, очнулся – гипс.

– Не пытай меня, Машенька. Мне без этого больно. Твои сумасбродные влюблённости заставляли меня болеть, мучиться. Видно сегодня наступил предел терпению. Прости. Больше подобное не повторится.

Маша вскочила на ноги, заглянула Ромке в глаза.

– Божечки, да ты меня ревнуешь… а ещё, ещё хочешь… целоваться?

Ромка застенчиво воткнул взгляд в пол, сжал кулаки до хруста. Ему было настолько лихо, что смысла её слов юноша не понимал. Было ясно одно – Машка пришла окончательно рвать отношения, что было для него подобно смерти.

– Не слышу ответа, Ромик. Да или нет?

Парень очнулся, с мольбой во взоре посмотрел на любимую, прижимая ладони к груди.

– Машенька, не мучай. Больше я не смогу называть тебя подругой. Я тебя люблю. Понимаешь, люблю! А это совсем другое.

– Вот как, любишь… почему я об этом до сих пор не знала? Какие же вы, мужики, трусы. Я даже мечтать об этом боялась, Ромочка.

Юноша застыл в нерешительности, не понимая, что происходит. Маша встала на цыпочки, нежно притянула его лицо к себе, впилась в Ромкин рот поцелуем, теряя от наслаждения сознание.

Утром следующего дня Ромка никак не мог собраться на работу. То и дело подходил к кровати, где раскидав звездой руки и ноги, потешно посапывала любимая.

Она была так прекрасна в своей наготе, что Ромка не мог оторвать взгляд.

Несколько раз он накрывал Машеньку простынёй, она тут же сбрасывала её, обнажаясь для него, для Ромки, но делала вид, что спит.

Он был предельно счастлив. Наконец-то исполнилась самая большая мечта его жизни.

Для того, чтобы тебе ответили взаимностью, нужно, по крайней мере, сделать первый шаг – не молчать о том, что тебя волнует. Молчание – не всегда золото.

Последний день лета

Вечер тёплым покрывалом

Пеленает перелесок.

Звёзды капают устало

С бриллиантовых подвесок.

Гаснет музыка заката,

Тонкий звук её – как стебель.

Летний день ушёл куда-то,

Может – в быль, а может – в небыль.

Вадим Хавин

Это был самый последний день…

Не только лета и беззаботного детства – всего, чем стоило дорожить.

Если и сегодня так тщательно выверенные иллюзии бесконечного счастья не станут реальностью, значит не судьба, значит незачем дальше жить: бесполезно, бессмысленно, глупо.

До начала осени оставалось несколько невероятно коротких часов, бег которых пульсировал во всём теле, воспринимался как внезапное головокружение, как неприятное гудение некстати затёкшей, потерявшей чувствительность руки, как болезненное пробуждение в ночи от мысли о конечности всего, в том числе себя любимой.

Наверно каждому знакомо физически осязаемое ожидание перемен, дни, когда цветущее, играющее разнообразием красок событие внезапно превращается в заиндевевшую, обнуляющую всё живое хмурую свинцовую серость, за пределами которой неизвестность, небытие. Или напротив – всё вокруг начинает расти и плодоносить, не смотря на то, что к тому не было предпосылок.

Даша органически не переносила осень в любых её проявлениях, исключая разве что цветные фантазии на тему раскрашивания уставших, навсегда прощающихся с земным воплощением листьев.

Почему именно осень вгоняла её каждый год в депрессию, понять было сложно. Ведь если внимательно присмотреться, можно в любом сезоне найти позитивные моменты, но девушка истово отсекала ободряющий вид рдеющих на голых ветвях гроздей рябины, загадочно тоскующий клёкот журавлиных стай, грибное изобилие, яркие кустики астр и хризантем.

У Даши было чуткое сердце, богатое воображение: она летала во сне, сочиняла стихи, до краёв наполняла жизнь фантазиями, умела искусно разгонять и взращивать яркие, сочные фонтаны эмоций.

Возможно, именно изобретательность в сфере создания миражей была причиной затяжных осенних расстройств, но это лишь гипотеза, предположение.

С наступлением сентября, буквально в первый его день или накануне она начинала бурно, истово оплакивать не произошедшее, не случившееся, но многократно чувственно пережитое в причудливых воображаемых воплощениях недостижимое блаженство.

Сколько себя помнит, Даша истово ждала наступления лета, сезона, когда должны были исполниться самые смелые, самые романтические мечты, дерзость и красочность которых порой ошеломляла даже её саму.

Наваждения были настолько живыми, что подвергнуть сомнению их реальность было невозможно в принципе, но даже приблизиться к их воплощению никак не получалось. Обстоятельства упрямо сворачивали реализацию куда угодно, но всегда не в ту сторону.

Тем не менее, девушка вновь и вновь зачарованно ваяла затейливые сценарии: вдохновенно лепила, выправляла, изменяла насыщенность и разнообразие красок, пестовала совершенство и гармонию безукоризненного, идеального будущего, в котором ей обязательно предстояло жить.

Увы, счастье раз за разом упрямо ускользало именно в этот день – первого сентября.

Даша взрослела, видения обретали объём, гармоничный ритм, совершенствовали пространственную навигацию, достоверность: вот же он – Ромка Егоров, мальчишка от которого она без ума с седьмого класса.

Он так и не пригласил Дашу танцевать на выпускном балу, несмотря на то, что девушка по всему периметру игрового поля предусмотрительно расставила кричащие сигнальные флажки: изумительного великолепия платье, модельная причёска, возбуждённое воодушевление и прочие знаки внимания, которые невозможно было не заметить.

Тщетно. Не случилось. Благосклонность досталась Катьке Васильевой. Она кружилась с Ромкой в белом и прочих разноцветных танцах, нежно щекотала кудряшками его раскрасневшееся лицо, позволяла неподобающие случайному контакту вольности, кокетливо подставляла алые губы.

Счастье было так близко.

Стоило протянуть к нему руку, как оно испарилось, истаяло, как закатное светило.

Даша тайком глотала слёзы, страдала, но рук не опустила – внесла коррективы в сценарный план прекрасного будущего и приступила к реализации. Любовь, тем паче первая, не желает мириться с обстоятельствами.

Чего невозможно сделать наскоком, можно завоевать упорством.

Как бы случайно одноклассники оказались в одном институте. Общие интересы, стремление поступить, во что бы то ни стало, сблизили, подружили.

Ещё немного усилий и…

Первого сентября Ромка провожал после занятий Люсю Бражникову, многообещающе положив руку на хрупкую девичью талию. Когда только успели сблизиться?

Прощаясь, он дружески, как мальчишке, пожал Даше руку.

Опять первого сентября.

Ужасный, гадкий день.

Заглянуть бы хоть одним глазком в Книгу Судеб!

Ярко светило солнце, заливисто щебетали жизнерадостные воробьи и синички, полыхали цветными пятнами клумбы, сияли спелыми боками яблоки в садах. Да-да-да – сияли!

Не для неё. Опять не для неё. Для какой-то там Люськи.

“Тоже мне, принцесса нашлась. Ни кожи, ни рожи. Он что – слепой?”

Даша улеглась на кровать в позе эмбриона, сотрясаясь всем телом, не в силах расслабиться. Мыслей не было, точнее, они скользили по незначительным фактам, совсем не важным деталям.

Наплакавшись вволю, девушка незаметно уснула.

На берегу лесного озера, точнее стоя в нём по пояс, Ромка целовал её в шею. Было ужасно щекотно, но до жути приятно, несмотря на то, что разгорячённые тела плотно облепили комары.

Даша очнулась от мысли, что сейчас может случиться нечто важное, а она даже целоваться не умеет.

Сердце зашлось так, словно она, как бывало не раз, ощутила во сне дыхание смерти, её преддверие, понятие того, что жизнь продолжается, окружающее остаётся неизменным, а тебя больше нет, и никогда не будет.

– Витька, – шептала девочка в телефонную трубку школьному товарищу, чтобы не подслушали диалог родители, – только не смейся, ты… целоваться умеешь?

– С какой целью интересуешься?

– Тебе не всё равно?

– А если понравится… тебе или мне? У меня, между прочим, девушка есть. Я её люблю.

– А меня никто не любит. Мне только попробовать.

– Ладно, уговорила. Когда?

– Лучше скажи – где?

Целоваться Витька не умел, это Даша поняла сразу, но отступать от задуманного было поздно. Оказалось, всё предельно просто, но не очень приятно: восторг, испытанный во сне, отсутствовал.

Так или иначе – Даша поняла, зачем люди целуются. Закрывая глаза, девушка настойчиво редактировала сценарий развития отношений вплоть до…

Экспериментировать дальше она не решилась, да и не знала, что происходит в финале.

Ромка постоянно был рядом: соблазнял присутствием и близостью, дразнил Дашино возбуждённое воображение возможными вариантами развития выдуманных событий, но стойко держался на пионерском расстоянии.

То, что это любовь, она была уверена на все сто процентов, иначе давно плюнула бы на мечту. Ромка был необходим как воздух, как вода.

Вечерами Даша бродила в резиновых сапогах по осенним лужам, наполненным отжившими, загнивающими листьями, мечтам которых не суждено уже сбыться. Она снова ждала лета, когда обязательно всё сбудется. Нужно набраться терпения, стать незаменимой, единственной, нужной.

Случай такой представился. Родители любимого уехали в санаторий, а он заболел. На исходе лета это случилось, за день до начала учебного года, до ненавистной даты, когда заветные мечты с небывалым постоянством обращаются в прах.

– Чем могу помочь, – спросила Даша по телефону, узнав о недуге товарища.

– Приготовь чего-нибудь поесть, если умеешь. У меня температура под сорок, штормит. Впрочем, могу обойтись молоком и бутербродами.

– Я приду.

– Дверь открыта. Буду обязан.

– Напомню при случае, за язык не тянула.

– О чём ты, подруга? Проси что хочешь.

– Женись на мне. Детишек нарожаем, в счастье купаться будем. Я верная.

– Мне не до шуток.

“Я не шутила”, – про себя прошептала Даша, а вслух спросила, чего бы он с аппетитом поел.

– Не поверишь, Дашка, манную кашу хочу. Со сгущёнкой. Чай с малиновым вареньем хочу. Тебя хочу.

– Ты серьёзно?

– Забудь. Это горячка, болезненный бред. Извини.

– Проехали. Это всё меню? А назавтра?

Ромка был болен по-настоящему. Его бросало то в жар, то в холод. Простыня и одеяло насквозь промокли.

– Чем лечишься?

– Имбирный чай, горячее молоко с мёдом, аспирин. Два-три дня и всё пройдёт.

– Я тоже так думала.

– Тоже болеешь?

– Можно и так сказать. Где у тебя что лежит? Постельное бельё, тёплые носки, футболки.

– Так опять намокнет.

– Значит, снова поменяем. Стиральная машина работает? Я не развлекаться пришла. Лечить буду.

Ромка наелся и заснул. Даша грезила наяву.

“Тебя, сказал, хочу. А если это правда? Пошло, вульгарно, неправильно… не про любовь. Ну и что? Кто-то начинает так, другие иначе. Пусть наш роман закрутится с конца, с самого интимного, но необязательного. Пан или пропал. Может такой сценарий развиваться наоборот, не как у всех, от финиша к старту, к настоящей любви? Почему нет!“

Дарья уверенно разделась, хотя трясло её не по-детски, нырнула под одеяло, обняла горячего до невозможности Ромку.

Удивительное дело – от него исходил аромат материнского молока.

– Зачем, – спросил очнувшийся от прикосновения холодной девичьей кожи юноша, – я не готов к серьёзным отношениям, мне это пока не нужно.

– Пусть так. Моё решение, мне и отвечать.

– Лучше уйди. Не хочу тебя обманывать.

– И не надо. В конце концов я тоже тебя хочу. И вообще – ты мне обязан.

Ромка прикусил губу, силясь ещё остановить неизбежное продолжение, но основной инстинкт уже посылал в мозг невидимые импульсы, превращая друзей разного пола в страстных любовников.

Непредвиденный гормональный шок заставил Ромку забыть про недуг, про его неминуемые следствия – болезненную лихорадку, слабость.

Сколько времени длился трепетный поединок, друзья не ведали. Эгоистичное я того и другого было без остатка растворено, подчинено общей цели, смысла которой они ещё не понимали. Это был магнетизм высшего порядка, состояние мистического транса.

Вконец обессилившая от страсти парочка заснула не в силах разомкнуть объятия.

Самым удивительным было то, что пробудившийся первым Ромка чувствовал себя абсолютно здоровым и счастливым.

Он смотрел на спящую подругу, нет, на любимую, с неожиданной для его характера нежностью.

– Можно я тебя поцелую, – покраснев неожиданно до кончиков волос, спросил Ромка.

– Ты серьёзно?

– Серьёзнее некуда.

– Отвернись и не подглядывай. Я мигом. Только зубы почищу. Кстати, хорошо выглядишь.

– Ты тоже… любимая.

– Повтори!

– Чего именно?

– Похоже, нам теперь есть чего повторять. Я счастлива…

– Знаешь, Даша, тут такое дело… если что… ну, это, сама знаешь… кажется… да чего уж там, точно… я готов взять на себя ответственность за всё это…

– За что именно?

– За тебя, за себя… за него. Кто знает, мы же не предохранялись.

– Всё равно отвернись. Я всё-таки девушка.

– Забудь, это было вчера, летом, а сегодня первое сентября – осень и ты… может нам правда пожениться?

– Неплохая идея. Детишек нарожаем…

– Никогда бы не подумал, что болеть так приятно. Ты, Дашка, волшебница, фея грёз.

– Я тебя тоже люблю! У нас полтора часа до начала занятий. Или ты ещё поболеешь?

– Не раздумал, – лукаво подмигивая, спросила посвежевшая, озарённая очаровательным сиянием сбывшейся мечты Даша.

– Чего именно?

– С этого места подробнее. Ты выпрашивал поцелуй. Речь об этом?

– Об этом тоже. Никогда не понимал, для чего люди женятся. Молодой был, глупый. Ты согласна… стать моей?

– Собственность что ли?

– Любимой, невестой, в перспективе женой.

– Подумаю. Не знаю, готова ли я к серьёзным отношениям.

– Не доверяешь?

– Осторожничаю. Доступные девушки не годятся в жёны. Как и ветреные мужчины. Разве что поклянёмся считать отныне точкой отсчёта первое сентября, самый счастливый день в жизни.

Удачный розыгрыш

Тают остатки туч у небес в горсти.

Дождь утомился лить, у него мигрень

Вдруг распогодится, солнце воспрянет и

Нам нагадает долгий беспечный день.

Элла Титова-Ромм

– Алло! Это Семён?

– Да, я. Чем могу быть полезен, с кем говорю?

– Услуга… да… собственно, я по объявлению. Хочу записаться к вам на процедуру, желательно на сегодня.

– Извините, не понял, какое объявление? Мне нечего предложить, разве что себя. Судя по интонации, я разговариваю с очень молоденькой девушкой. Что же могло вас заинтересовать? Я заинтригован.

– Неважно, насколько я молода. Мне уже есть восемнадцать, можете не шифроваться. Интересуюсь услугой, которую вы предложили. Мне жизненно необходима интимная разрядка. Сами понимаете, о здоровье нужно беспокоиться своевременно. У меня… слишком долго не было мужчины… это серьёзная проблема.

– Вы сейчас о чём, милая незнакомка, предлагаете мне себя в качестве сексуальной партнёрши, прямо по телефону! Это теперь так делается? Не боитесь, что сообщу, куда следует?

– Да нет же! Предлагаете вы, я лишь нуждаюсь в услуге, которую вы обещаете профессионально и недорого выполнить.

– Что за бред, какое объявление, чёрт побери! Вы ничего не перепутали?

– Ну как же! Вы, Семён? Семён. Это по вашему номеру я звоню? По-вашему. Вот, в чём же дело, не я предлагаю… вы!

– Хорошо. Давайте успокоимся и начнём разбираться. Да, я Семён, но никакого объявления не давал. Где вы прочитали об услуге, которую я якобы предлагаю?

– По всему посёлку висят объявления. На каждом столбе: "Семён. Профессионально, недорого, делаю кунилингус. Справка о состоянии здоровья обязательна. Качество услуги, конфиденциальность и санитарные нормы гарантирую." И этот телефонный номер. Я не из полиции нравов, не из налоговой полиции. Давайте уже прекратим играть в разведчиков и займёмся, в конце концов, делом. Я плачу, вы работаете. Сами же придумали такой бизнес. Кстати, рядом со мной ещё одна клиентка, нуждающаяся в такой услуге.

– Девушка, вас разыграли. Или меня? Говорите на каждом столбе! Забавно. Кажется, начинаю въезжать в ситуацию. Понимаете, совсем недавно, всего два дня назад, я расстался с девушкой. Мы были близки, да… но совсем недолго. У неё редкая способность заполнять собой всё пространство вокруг. Она пыталась контролировать каждый мой шаг, влезала, в том числе, в сугубо интимную зону жизнедеятельности. Вы же понимаете,  у каждого есть настолько деликатные сферы жизни, в которые нет желания допускать даже самых-самых близких людей. Тем более что романтические отношения были в зачаточной стадии. О чём-то более серьёзном не было речи. А она тайком читала дневниковые записи, личную переписку, рылась в моём смартфоне. Ничего предосудительного там не было и всё же… весьма неприятно, когда за тобой шпионят. Я разорвал с ней отношения. Похоже, это объявление результат конфликта… обида, уязвлённое самолюбие, месть. Даже не знаю, почему всё это вам говорю. Наверно мне симпатичен ваш голос. Судя по реакции и манере общения, у вас неплохое чувство юмора. Вы ведь… скажите честно… никакого объявления не было, я прав?

– Значит, говорите шутка, розыгрыш?

– Вот именно, любезнейшая. Но, кажется… я рад знакомству. Можно, для начала, узнать ваше имя?

– Ну, тогда и я хочу объясниться. Зовут меня Алина. Учусь в колледже. Мы с подружкой увидели объявление… и решили приколоться. Вот. Игривое настроение, замечательная погода. Ну и… кажется, шутка удалась. Во всяком случае вы заразили меня смешинкой. А вам сколько лет? Должна же я знать, кто мне кунилингус делать будет.

– Настаиваешь! А ведь я не умею, хотя что-то об этом развлечении слышал. Мне двадцать один. Сто семьдесят пять сантиметров. Семьдесят три килограмма. Волосы тёмные, глаза золотисто-коричневые… с искоркой. Симпатичен, спортивен. Какие ещё характеристики необходимы для удачного выполнения означенных в объявлении функций? Да, а ты, Алина, знакома с этой технологией или мы её опустим и начнём с обычного романтического свидания?

– Ты меня заинтриговал. Пожалуй, рискну встретиться. Что если прямо сейчас? Я нахожусь у Дворца культуры. На мне шифоновое персикового цвета платье и в цвет ему туфельки на высоких каблуках. О фигуре и прочем… пусть это будет сюрпризом. Надеюсь, приятным. Как я тебя узнаю?

– Я буду с букетом. Какие цветы больше любишь? Ах да, конечно же, что-то карамельно-оранжевое. Нет нужды портить готовую композицию. Насколько помню, с этим цветом идеально сочетаются красный, жёлтый, голубой… и тёплые оттенки зелёного. Тогда, на мне будут зелёные брюки… и жёлтая рубашка с коротким рукавом. Познакомимся и… прогулка по городскому парку тебя устроит? Буду… через пятнадцать минут. Надо же, объявление… кунилингус. Кому расскажи – со смеха полопаются.

Стричься будем ?

Июль перебирает чётки дней,

А календарь уже запомнил даты,

Когда от вспышек нежности твоей

Сгорали и рассветы, и закаты…

И Млечный проливался серебром

На наши руки, волосы и плечи,

Когда сердца сквозь рёбра – напролом –

Рвались прикосновениям навстречу…

Ариша Сергеева

Люся вышла расстроенная, слегка подшофе после встречи с одноклассниками, где всё-всё с первой минуты пошло совсем не так, как ждала, как надеялась, где на неё единственную никто-никто не обратил внимания, с неодолимым желанием любым способом, причём немедленно, поднять самооценку.

Никто её не выслушал, даже Генка Забродин, с которым, бывало, на переменах целовались в школьном саду за сараем с лопатами и мётлами.

А ведь как хотелось открыться, вывернуться наизнанку, вытряхнуть из чуланов души ошмётки ненужного эмоционального хлама, очистить переполненные тайники хранилищ памяти для чего-то нового, уютного, доброго, убедиться, удостовериться, что время одинаково беспощадно ко всем, а не только к ней одной.

Никто не предложил углубиться в романтические воспоминания, которые были, были: никто не обнял, даже по-дружески, никто не пожалел.

Причин разгуляться, пойти по бездорожью в любую сторону, пусть даже прыгнуть к первому встречному в постель, было предостаточно, хотя хватило бы просто поплакаться в жилетку.

Болезненный разрыв с мужчиной, которого долгое время называла любимым, в котором растворялась без остатка, накрыл с головой ужаснейшим настроением.

Это нечестно, гадко – использовать и бросить ради какой-то там расфуфыренной фифы, которая даже её сломанного ногтя не стоит, которая палец о палец не ударила, чтобы завоевать чужого мужчину!

Молодостью взяла.

Аукнется ему, аспиду, аукнется! И её туда же, мануфактурщицу. Она же вся надувная, синтетическая, неудачный продукт актёрского мастерства и пластической хирургии”.

Гнетущее одиночество среди толпящихся повсюду с кислыми лицами мужчин и женщин, которые безразличны до безобразия, всё сильнее подогревало желание немедленно разреветься, или спрыгнуть, не глядя, в какую-нибудь бездонную пропасть, как случалось однажды в Крыму.

Настроение в то утро было ужасное. С квартирной хозяйкой накануне повздорила, подруга всю ночь на соседней койке ублажала прыщавого кавалера, хотя договаривались в самом начале – никаких вольностей, только отдых: свежий солёный воздух, солнечные ванны, и море.

Когда начало светать, Люся не выдержала пытки шумным развратом, схватила одеяло, и пошла в сторону ближайшей бухты, чтобы доспать на берегу.

Как назло, землю накрыл густой солёный туман. То ещё зрелище. Ни до, ни после, такого явления видеть не приходилось. Возвращаться назад не было желания: слишком вызывающе дерзко вела себя наглая парочка.

Морской прибой шелестел едва слышно, но направление движения угадывалось. Однако вышла она не к пляжу, а на обрывистый берег. Пропасть под ногами разверзлась неожиданно. Ещё шаг и прыжок в пустоту, на дне которой острые скалы.

Испуг через несколько мгновений сменился паникой (Люся ревела, пока горло не сжали спазмы, не в силах развернуться и отойти), потом странным оцепенением и любопытством – что будет, если развести руки с одеялом в стороны, и прыгнуть?

Если бы не порыв ветра, заставивший напрячься, чтобы удержать равновесие, кто знает…

Иногда Люся жалеет, что не прыгнула.

Не было бы тогда страданий, переживаний, приклеившейся, как банный лист к заду, депрессии, и вообще ничего такого.

Сегодня ведь выходной – суббота, давно ставший привычным день свиданий, иногда праздник плоти.

– Не для меня придёт весна, – жалела себя внутренним голосом Люся, – и сердце девичье забь-ё-о-тся… с восторгом чувств… не для меня. Не для меня!!! Вот так вот, Люсьен! А всё почему? Дура глупая потому что, неудачница жалкая. Даже мужика удержать возле себя не можешь.

С утра не кончался унылый, совсем не летний дождь, добавлявший настроению целый букет к бесконечному ряду и без того минорных настроений. И нет никого в целом мире, кому она нужна, кто любит, кто ждёт.

Как до обидного странно устроена жизнь: стоит только расслабиться, успокоиться, уютно устроиться на надёжном плече любимого, разложить по полочкам милые сердцу романтические мечты, почувствовать свежее дыхание нарождающегося счастья, загадать при удобном случае на упавшую звезду заветное желание…

В одно мгновение всё это сказочное великолепие по воле кого-то третьего (о существовании кого ты ни сном, ни духом), рушится, летит вверх тормашками, и ты уже не счастливая невеста, не любимая даже, а вообще непонятно кто.

В голове докучливыми мушками мелькали совсем некстати нелепые в сложившейся ситуации мысли: выключен или нет утюг, закрыт ли кран, не прокиснет ли грибная подлива, которую в холодильник забыла поставить, потому, что слишком горячая была.

Чёрт бы побрал отдельную квартиру, налаженный с таким трудом быт и уют, если нет, и не предвидится, даже малой толики удовлетворения от всей этой бесполезной роскоши, если нет в жизни главного – живого общения с ним, с единственным человеком, без которого это всё теряет смысл!

Нет желаний, нет сил, утеряно чувство гармонии, равновесия. Напиться что ли! Вдрызг. Чтобы истощить до предела жизненные соки, чтобы иссохнуть, превратиться в мумию, в абсолютное ничто.

Непонятно как, на автопилоте, оказалась Люся в городском парке.

Праздная публика, палатки, лотки.

Духовой оркестр играл танго “Брызги шампанского”, потом вальсы, вальсы. Парочки танцевали вразнобой.

Смотреть на то, как кто-то умудряется жить в ритме танго, как веселятся, обманывая себя, будто жизнь – это бал.

“Только ты на него не попал! Не попал!”

– Я стала старше на один роман, на одного любимого мужчину. Вчера казалось, что сойду с ума,

Сегодня знаю – это не причина. Но брошены ключи на круглый стол, и лбами жизнь столкнёт теперь едва ли… я счастлива, что ты меня нашёл, но горько, что друг друга потеряли…

Зарыться бы в песок, залезть в нору, свернуться клубком, впасть в анабиоз. Как, как ещё вырваться из замкнутого круга!

– Снова вы здесь… и опять грустная, – остановил её размышления старик, выгуливающий беспородного пса, – не желаете составить компанию? Мне одиноко, вы чахнете в беспросветной мгле, не умея отпускать то, что рассыпалось, превратилось в тлен. Вам нужно выговориться. Это помогает.

– Одной проще, – парировала Люся, когда глаза мужчины остановились на её лице.

Женщине показалось, нет, ошибиться сложно, это было почти физическое ощущение прикосновения. Довольно приятное, но совсем некстати.

Обычно в подобных ситуациях Люся смущённо опускала глаза, краснела, а теперь нет. На этот раз она ответила, почти с вызовом, дополняя нескрываемую иронию независимой позой и красноречивой мимикой, словно приглашала принять участие в поединке, в котором намерена лидировать. Это была защитная реакция.

– Ошибочное суждение. Человек в тоске не способен быть одновременно подсудимым, обвиняемым, и адвокатом. Необходим третейский судья, на крайний случай просто свободные уши. Например, нечаянный попутчик. Ситуацию, произнесённую вслух, проще осмыслить.

– Сколько вам лет, дедуля?

– Настолько плохо выгляжу? Сорок три, если данный факт имеет значение. Была проблема со здоровьем, серьёзная контузия. Издержки профессии. Теперь выздоравливаю. Если убрать полинявшие кудри с головы, и всю эту бесполезную растительность на лице, вы меня не узнаете. Позвольте представиться – Анатолий Романович Шершнёв. А это Сальватор, мой компаньон, друг и спаситель.

– Вы военный?

– Геолог. Теперь молодой пенсионер. Я так понимаю, предложение исповедаться принято, так?

– Допустим. Начните с себя.

Душевная усталость таяла на глазах, растворялась в заинтересованном мужском взгляде. Распирающее изнутри напряжение, от которого так противно дрожат внутренности, не беспокоило отчего-то, или притаилось. Привычные болезненное состояния вытеснило желание немедленно расплакаться, но совсем не от беспомощности, обиды или жалости к себе – от восторга, от внезапно нахлынувшего желания жить, непонятно откуда залетевшего вдруг.

Старик неожиданно начал как бы молодеть.

Ты же мечтала поплакаться в жилетку. Лови момент – рыдай, сколько влезет!

– Хотелось бы знать, как обращаться к столь печальной и трогательно скорбной юной особе.

– Не такой уж юной. Скоро вас догоню. Люся… Малыгина, мама звала Милой. Но её больше нет. У меня вообще никого нет.

– Жаль. Очень жаль! Но это не повод для уныния. Буквально во всём можно при желании обнаружить позитивное начало, стимул начать карабкаться наверх, к звёздам. Не находите, перспектива объединить усилия в борьбе за счастливое будущее – замечательный повод познакомиться?

– Вы, Анатолий Романович, или знатный плут, или неисправимый альтруист. Сознайтесь – вы ко мне клеитесь.

– Помилуйте, Милочка, простите за тавтологию, я из лучших побуждений. Хотя, доля коварства имеет место быть. Скучаю, нуждаюсь в общении. А тут вы, как нельзя более кстати, такая волшебная, в очаровательном, печальном таком образе несчастной чеховской героини, умудрённой опытом, вкусившей плоды духовного и физического опустошения, отчаяния, досады. Вот и подумал: я помогу вам разобраться в себе, вы подарите радость живого общения мне. По-моему обоюдная выгода.

– Если отбросить выпадающий даже в самой прозрачной жидкости осадок. Боязно, если признаться честно, впускать в душу постороннего. Уж не хитрите ли вы меня, не плетёте ли интриг?

– Поклёп. Прозрачен и чист. Порочащих семейных и прочих связей не имею. Хронически холост, с того самого дня, когда некстати вернулся домой с очередных полевых изысканий. Найденное в супружеской постели ископаемое добывать и добивать не стал. Отпустил вместе с женой в свободное плаванье. Что мы всё обо мне, да обо мне. Речь о том, чтобы излечить ваш, милочка, смертельный недуг. Итак…

– Давайте определимся – какой кристалл вы намерены отыскать, на какие плюшки претендуете?

– Не я, вы! Начнём с внешности. Вы ведь комплексуете по этому поводу?

– И да, и нет. Кое-что, конечно, не всё, мне в себе нравится.

– Согласен. Могу обрисовать вкратце ваши сильные стороны: необыкновенной глубины глаза, это бесспорно, породистый профиль, ямочки на щеках, уши – необыкновенно сексуальная деталь. Зря вы их прячете. Открытый лоб…

– Вы геолог или стилист? Я начинаю вас бояться.

– Всё, больше не буду. Весь превращаюсь во внимание. Можно взять вас под ручку?

– Прекратите меня сканировать, я чувствую себя неуютно, неловко. Собственно, чего рассказывать? До обидного банально. Мы – ровесники. Полтора года вместе. Он уже был женат, я – нет. Строили совместные планы, обживались. На моей территории. И вдруг она. Что меня дёрнуло прочесть запись в его дневнике – ума не приложу. Я ведь не прикасалась никогда к его личным вещам.

– Жизнь – череда совсем неслучайных случайностей вполне определённой направленности, которую мы сами притягиваем: мыслями, поведением, желаниями.

– Тетрадь упала, открылась на той злополучной странице. Я подумала, что это рассказ, он ведь пишет иногда… и стихи тоже. Но там были даты, детальные описания настроений, обстановки, рассуждения, в которых Антон откровенно, цинично сравнивал её и меня.

– Это могло быть фантазией, выдумкой. Творческие натуры непредсказуемы.

– Если бы не ушёл к ней. Совсем. Теперь дайте выговориться. Это так гадко, так обидно. Да, она моложе, но физическая привлекательность и страсть – ненадёжные, недостаточные аргументы. Мы ведь притереться успели, научились сотрудничать, уступать.

– Мечтаете вернуться в прошлое?

– Ни за что! Слушайте, что было в дневнике. Это случилось у его друга, который пригласил Антона в гости, а сам уехал встречать жену в аэропорт. Теперь мне кажется, что это была инсценировка. С какой целью – непонятно, но объяснить появление в доме друга девушки без комплексов случайностью, не получается.

Насколько я понимаю, в доме был бассейн. Антон сидел на веранде к нему спиной, случайно бросил взгляд на зеркальную стену. Девушка вылезла из воды абсолютно нагая. С чего бы это, она не знала, что в доме гость?

– Да, странно. Возможно, она вашего жениха не заметила.

– Допускаю. Дальше шло эмоциональное, насыщенное эротическими переживаниями описание, за точность которого не ручаюсь. У меня есть скан этих страниц. Хотела сжечь, но не смогла. Меня, писал Антон, неожиданно встревожило гулкое биение сердца. Как вам такое?

С тех пор как мы с Людмилой стали жить вместе, эта странная вспышка, необъяснимое волнение при виде чужой, совершенно незнакомой женщины, случилась впервые. Я ведь не мальчишка: женат был, откровенных роликов до одури насмотрелся, и вдруг такая странная реакция.

Захотелось разглядеть девчонку конкретно, если не сказать больше – дотронуться, вдохнуть аромат юного тела, отчего стало немножечко стыдно, но по телу пробежала серия сладких волн, извиняющих подобное поведение.

Я ведь не напрашивался. Она сама.

До девчонки было метров пять. От силы семь. Каждая деталь, каждая подробность – словно под микроскопом.

Было мимолётное желание отвернуться, было. Но прошло, испарилось. Я не смог… не сумел оторвать зачарованный взгляд от упругой груди с яркими миниатюрными сосками, покрытой гусиной кожей, от плавной линии рельефно обозначенного животика, от расслабленной, вызывающе соблазнительной позы, от вида стройных ножек.

– Нормальная мужская реакция, не находите? Не могу ручаться, что на меня подобный стриптиз произвёл бы иное впечатление. В данном случае решение принимает совсем другой мозг, который не думает – действует.

– Вот и вы… обидно. Зачем я тут перед вами нагишом танцую, если вы все такие?

– Не нагнетайте. Возбуждение, даже желание – отнюдь не измена.

– Да, тогда слушайте! Неловкая непристойность момента, пикантная кокетливость наклона тела, открывающая пытливому (вот какому!) взгляду те притягательные интимные детали, которые принято скрывать от посторонних.

Она была прекрасна, если не сказать больше: молодость, беспечно-наивная естественность, скульптурная беззащитность якобы случайного обнажения – всё вместе давало воображению бескрайнее пространство для изобретательной фантазии.

Ловко встряхнув головой, пригладив волосы, назад девушка лукаво посмотрела в мою сторону, делая вид, что не заметила. Но я точно видел вызов в её озорных глазах.

И не ошибся.

Чай остыл. Девчонка ещё некоторое время покрутилась, и исчезла.

Воображение живее реальности дополнило картинку. Я её хотел немедленно, прямо сейчас.

Говорят, что желания материальны, что энергии страсти может оказаться достаточно, чтобы добыть чего угодно.

Материализовать желание, да-да, мне удалось! Девочка-видение с полотенчиком в руке вышла из двери в противоположном конце веранды всё в том же незамысловатом виде – как есть. На ней ещё сверкали капельки воды. Она нисколько не смутилась. Кажется, я влюблён.

– Достаточно. Я не гурман. Значит, описание этой завораживающей серии вы прочитали полностью, причём не единожды. Впечатляет. Но ведь это похоже на сцену из фильма для взрослых: пришёл, увидел, победил. Диагноз: сей вьюноша – бабник. Вам не о чем жалеть. Возня под одеялом не имеет отношения к любви. Он не из тех, кто дорожит отношениями.

– Согласна. Такие страсти бушевали на нескольких десятках страниц. Но ведь вы сами сказали, что поступили бы так же. Если это действительно так – зачем кривляться?

– Кто инициировал… развод.

– Он. Я бы не решилась, честное слово. Я простила его, простила, простила!

– Вот оно что. Наверно так поступила в своё время ваша мама. Это помогло ей стать счастливой?

– Откуда вы знаете? Нет, нет-нет! Папа вернулся, потом снова ушёл, потом опять вернулся, потом опять влюбился в другую.

– Печально. Есть желание повторить сюжетную линию романтической саги мексиканского разлива?

– Какую?

– Туда, сюда, обратно. Американские горки, карусель, колесо обозрения. Аттракционы любите?

– Вовсе нет. У меня даже от хоровода голова кружится.

– Тогда забудьте. Если невеста уходит к другому, то неизвестно, кому повезло. Касаемо женихов эта сентенция тоже в силе. Остаётся вопрос – ваш мужчина никогда и ничего от вас не прятал? Как предельно интимный документ оказался на столе в открытом доступе? Сдаётся мне, что он подсунул дневник намеренно, а это совсем другая история. Вы уверены, что соблазнительница, тем более, настолько общительная, совсем без комплексов, существует в реальности?

– Уверена. Мало того, она довольно агрессивно настроена. Приходила эта милая крошка со мной разбираться, грозила расправой. Мне показалось – она не шутит.

– Надо же. Обычно такие особы быстро с борта соскакивают, разнообразие уважают, на взлёте дичь стригут, но со сложностями не связываются. Чем же Антон вызвал столь энергичный выброс адреналина у богини грёз? Может, богат, а вы не знали?

– Куда там. Антоха всегда на подхвате. Исполнитель. Неплохой, надо сказать, но без искорки. Его потолок – пятьдесят тысяч. Рублей. Там что-то другое.

– Вот, вы уже здраво рассуждаете. А надо ли знать, каким мёдом мажут ловушки для мух? Пусть сами разбираются. Мороженое любите?

– Это про ловушку?

– Чувство юмора на месте, рассудительность в норме. Вы почти здоровы. Готовы выслушать всю правду о себе?

– Смотря какую.

– Какую предпочитаете? Был бы я малость храбрее – обязательно влюбился бы. Вы красивая.

– Моментом пользуетесь, купоны стрижёте? Подайте бога ради, мы тут не местные, хлеба кушать хочем. Угадала?

– Грех смеяться над стариком. Я и жениться готов. Ей бо!

– Вот значит как! Я вам помогу, вы – мне. Ага!

– Да ладно, шучу. Что я с ума сошёл что ли, в первую встречную влюбляться? Но уши у вас, правда козырные, а губы… губы и вовсе самые-самые. Но, кто в здравом уме на ушах женится!

Люся покраснела до кончиков волос, набычилась, – мне тоже есть… есть, что про вас сказать.

– Рубите правду-матку, Милочка! Поделом мне. Про голос ангельский и походку лебяжью молчу. Не по статусу мне с такой дамой под ручку ходить, не то, чтобы в губы целовать, или до роскошных волос дотронуться.

– Я на вас не сержусь, Анатолий Романович. Хотела, но не выходит. Честно-честно. Знаете, мне уже не хочется Антона возвращать. Ниточка какая-то внутри лопнула, даже не заметила, как и когда. И замуж я… согласна. Да-да! Думаете, трусиха, так нет. Предлагайте!

– Вот так, сразу?

– Желаете, аукцион провести, цену набиваете?

– Такая вы мне ещё больше нравитесь. Я другой реакции ожидал.

– Не соскакивайте с темы. Испугались, да!

– У вас кофточка красивая. И грудь удивительная. Мой любимый размер.

– Зубы заговариваете?

– Любуюсь. Мечтаю. Пытаюсь представить вас в интерьере своего скромного жилища.

– Не вписываюсь?

– Ого, вы уже нападаете. Ещё пара минут, и смыться не удастся.

– А я почти поверила. С вами так легко. У меня ощущение, что никто меня не бросал. Совсем никто. Я сама его отпустила, я вас ждала. Всю жизнь.

– Так, что-то пошло не по плану. Это я, я должен клясться в любви, я должен просить руки, уговаривать. Если так дальше пойдёт, я со стыда провалюсь куда-нибудь. Давайте забудем, и начнём сначала.

Анатолий развернулся, неуверенно, словно боялся чего-то, дотронулся до кудряшек, – тёплые, пушистые, мягкие. Можно, я… уши носом потрогаю?

– Носом?

– Вот именно.

У него был странный взгляд, с каким-то лихорадочным блеском.

– Ну, если только носом…

– Борода, знаете ли, каляется. Вот сбрею, тогда…

– А мороженое когда… и почему уши, да, и причём здесь тёплые волосы?

– Не знаю. Просто так. Такие малюсенькие, такие прозрачные, такие милые, беззащитные. Знаешь, бывает так (только не у меня), когда всё-всё вокруг плывёт, вращается, а ты смотришь со стороны, понять ничего не можешь, потому, что хорошо, потому, что здорово, а ты как бы совсем не причём. Оглядываешься – причём. Накуролесил. Сам не понял, чего и как, а счастлив. Дай, я тебя поцелую.

– Боязно. А обманешь?

– Не, не теперь. У меня земля из-под ног уходит. С вами, с тобой… такое бывает?

– Было. Теперь не знаю. Но вы… ты… мне нравитесь. Не пойму, чем. Просто так. Чем я теперь вам обязана?

– Обижаете, сударыня. У меня предложение странного характера. Сейчас мы идём в парикмахерскую. Меня стригут, вы наблюдаете за метаморфозой, за процессом превращения куколки в бабочку. Понравлюсь – я ваш, нет – буду планировать без парашюта с десятого этажа. И всё. Согласны?

– Давайте сначала коньячку накатим, чтобы наверняка. Я ведь тоже ничего толком не пойму, словно в компьютере кнопки нажимаю.

– А если…

– Плевать! Помните как в сказке – куда стрела упадёт.

– Это жестоко. Я не позволю вам рисковать будущим. В конце концов, вы мне не чужая.

– Объяснитесь!

– Я вас люблю!

– Странно. Мне кажется – я вас тоже.

– Стричься будем?

– Даже не знаю теперь. А вдруг…

В тексте использованы стихи автора с ником в сети – Горькая Девочка

Координаты счастья

И осени померкнет благодать

В ненастьях блеклых, проявивших прыть.

Тебя не обещаю вспоминать -

Лишь потому, что не смогу забыть…

Ариша Сергеева

Вагонная суета понемногу улеглась, пассажиры угомонились.

– Как хорошо, – подумал Виктор, – что купил билет в купейный вагон.

Только что он был в вагоне-ресторане, прошёл больше половины состава. Везде холодно неимоверно. В их вагоне просто курорт.

Несколько дней Виктор был в командировке, теперь возвращался в посёлок, где ему предстояло, как молодому специалисту, работать ещё года два.

Спать юноша привык голышом, поскольку жил один, начал было раздеваться. Тело у него сбитое, спортивное, не стыдно показать такое. Только кому и зачем? Решил лечь в спортивных брюках, чтобы попутчиков не смущать.

На нижней полке справа лежала девчушка. Красивая, стройная малышка. Витька на неё сразу глаз положил, разглядывал тайком, даже воображение разморозил. Вот бы ему такую невесту.

Не судьба. Утром выходить. Проснётся красота, а его уже нет. Да и не умеет Витька знакомиться.

В посёлке девчонки наперечёт, с колыбели распределяют, кто кого любить будет и с кем жить. Такие у них порядки. Мало кто из молодых решается нарушать традиции.

Конечно, он давно уже не девственник. Двадцать шесть лет парню. Армию отслужил, техникум закончил. Невеста у него была, даже две. Правда, с первой только целовался, зато с Тоней у него всё было. Жениться собирались.

Не судьба. Физрук техникумовский увёл. Другом прикидывался. В одной компании отдыхали, тренировались вместе. На последнем курсе Тонька от него родила.

“Тренер, блин!”

Виктор бросил любопытный взгляд на попутчицу, мимолётом, вскользь. Девочка в упор смотрела на него. Внимательно, заинтересованно.

Не понять её взгляд было сложно.

Юноша подмигнул. Девчушка уставилась, глаз не отводит.

Витька решил принять вызов. Смотрит, не уступает.

Так и стоял, пока попутчица не вылезла из-под одеяла.

Первым сдался он. Неудобно стало стоять перед девчонкой раздетым.

– Виктор, – представился он шёпотом, – домой едешь?

– Каникулы. Меня Лариса зовут… Павловна.

– Не спится?

– Дома давно не была, соскучилась. Студентка я, на третьем курсе учусь.

– Я работаю. Ты это, Лариса… Павловна, если поговорить хочешь, пошли в коридор. Людям спать мешаем. Только накинь что-нибудь на всякий случай.

– А пошли. Всё равно не усну теперь.

Девочке шёл двадцатый год. Любви она пока не испытала, дружбой с мужчинами была не избалована. Интерес со стороны парня, немного старше себя, был ей в новинку, тем более что Виктор понравился ей с первого взгляда.

Разговор завязался легко. Первая неловкость прошла быстро. Создавалось впечатление, что попутчики давно знакомы, настолько непринуждённо и темпераментно они беседовали.

Рассказы о студенческой жизни, детских приключениях, плавно перетекли в тему любви. Возраст такой. Что может быть важнее и интереснее любви и дружбы?

Лариса, хоть и представлялась по-взрослому, с отчеством, была невинна, как новорожденная. Не довелось ей ни разу в жизни нежиться в мужских объятиях. Вкус поцелуя тоже был неведом.

Непонятно отчего, но глядя на Виктора, Лариса стеснялась своей целомудренности. Хотелось выглядеть в его глазах опытной, взрослой женщиной.

Врать оказалось легко. Девочка припомнила рассказы бывалых подружек, скорее всего тоже выдуманные, и пересказала, что запомнила. Правда, без подробностей.

Повествования о любовных похождениях выходили весёлыми и бойкими приключениями. Влюблённые мальчишки в них постоянно попадали в смешные ситуации.

Витька, напротив, рассказывал всё, как есть, но расставлял акценты таким образом, чтобы выглядеть романтичной жертвой. Не потому, что хитрил или на что-то рассчитывал, хотел выглядеть в глазах Ларисы таким, каким быть мечтал.

Он тоже приукрашивал любовные истории, врал, но совсем в ином ключе. Подружки подло предавали любовь. Несмотря на предельную честность в отношениях, и верность с его стороны.

Витьку понесло. Неожиданно для себя парень присовокупил ещё двух подружек, настоящих, реальных, но к нему никакого отношения не имеющих.

В вагоне было слишком жарко, захотелось немного остыть, прохладиться, тем более, что разговоры о любви разжигали огонь изнутри.

Ребята вышли в тамбур. Состав на перегоне резко притормозил, Лариса повалилась на Виктора. Тот машинально обнял её, чтобы поддержать, да так и не смог разомкнуть объятия.

Губы сами собой нашли друг друга, сомкнулись. Свет в глазах девочки заплясал и померк, унося в мир волшебных грёз.

Дальше они разговаривали безмолвно, произносили предложения и фразы руками, губами, телами, расшифровывали движения и знаки без переводчиков, руководствуясь лишь интуицией и древнейшими знаниями, зашифрованными в первичной клетке матерью-природой.

Была ночь. Пассажиры спали, проводники отдыхали в служебных закутках. Молодым людям, увлечённо колдующим над любовным зельем, никто не мешал.

Мерный перестук колёсных пар на стыках рельс звучал любовной мелодией в их сердцах. Руки непроизвольно совершали магические пассы, изучая то, к чему прикасались.

Девочка тряслась от желания, сама не понимая, что именно с такой силой её влечёт

– Я люблю тебя, Лариса Павловна, точно люблю, – шептал Виктор, робко, но настойчиво и нежно лаская подругу.

Лариса путешествовала в стране грёз, не могла произнести ни слова. Она полностью подчинилась гипнозу первобытного очарования, позволила попутчику прикасаться даже к тому, что считала священным граалем.

Иногда оба приходили в себя. Юноша предпринял было попытку пойти дальше, но девочка заплакала.

– Прости меня, прости, я подумал… ты ведь рассказывала… зачем?

Лариса пожала плечами, – не знаю. Хотела испытать себя. Пришло время становиться взрослой.

– Глупышка.

Время от времени страсть вновь совершала безумные движения, не обращая внимания на заиндевевшие стены тамбура, на зимнюю стужу, на сумасшедшую тряску, потому, что поезд мчал с бешеной скоростью без остановок, догонял упущенное на перегонах время.

Любовникам было плевать на последствия. Такого сильного опьянения им не приходилось переживать никогда прежде.

Инъекции адреналина следовали одна за другой, возбуждая тем больше, чем сильнее и ярче разгорались эмоции. Остановил ребят только призрак приближающегося рассвета, да неясный стук в соседнем тамбуре.

– Я на самом деле в тебя влюбился. Веришь?

Девочка прижалась к нему, – не знаю.

Перевозбуждённые, они попытались уснуть.

Лариса открыла глаза около десяти часов утра. Верхняя полка была пуста.

Сердце её заколотилось, из глаз хлынули слёзы. Она вспомнила, как Виктор вчера рассказывал о предательстве бывших невест. От этого стало ещё больнее.

– Никому нельзя верить, – подумала девушка, – неужели на свете нет верных мужчин и преданных женщин?

В это время в купе зашёл сияющий Виктор. В руках у него были пирожки, апельсины, и коробка конфет.

– Доброе утро, Лариса Павловна! Почему мы плачем? Ой, кажется, догадался. Прости, ну, прости, маленькая! Не подумал.

Виктор посмотрел с сомнением на пассажиров, потом на девушку, и уверенно поцеловал её в губы.

– К великому сожалению мне скоро выходить. Я тут тебе всё записал. Диктуй свои координаты. Адрес родителей тоже. На всякий случай, мало ли. И… пошли в тамбур, нам нужно серьёзно поговорить.

Любовь на каникулах

Мерцают звёзд кленовые листочки,

Настольной лампой смотрит вниз луна.

А я брожу, вышагивая строчки,

Твоей любовью доверху полна.

Ольга Алёнкина

– Я тебя обожаю, Антошка! Ты такой… такой… ты самый лучший!

– Я тоже от тебя без ума. Даже представить не мог, что можно так глубоко и ярко чувствовать.

Начинался очередной медовый месяц. Третий по счёту за последние полгода.

Объединяли их теперь не только эмоции и чувства, но и нечто третье, незримо, но реально ощутимо присутствующее внутри Лизы.

Во всяком случае, несмотря на то, что оно только зародилось, это малюсенькое существо соскучиться и забыться девушке уже не даёт: перестраивает организм будущей матери под свою насущную потребность: не всегда нежно и приятно. Чаще напоминает внезапными сердцебиениями, спазмами и выворачивающей наизнанку тошнотой.

Однако в перерывах, когда в отношениях между плодом и матерью наступает перемирие, очень громко и назойливо заявляет о себе романтическая любовь и не очень скромное чувственное влечение.

Маленькая женщина мурчит и ластится, прижимаясь к своему мужчине чувствительно и нежно, вызывает прикосновениями прилив крови, немыслимой силы выразительные эмоции и лихорадочное возбуждение.

Супруги, не сговариваясь, сливаются в единое целое: соединяются в страстном поцелуе, немыслимо продолжительном, невыносимо сладком.

Руки сами собой начинают путешествовать по периметру желанных контуров, напитываются мощнейшей  энергией прикосновений, вызывают опьянение и лихорадку, провоцируют исступлённый азарт исследователя в пределах запретных зон.

Внешние прикосновения рождают импульс нырнуть под покровы одежды. И вот уже горячие ладони крадутся под кофточку, ощупывают дрожащими пальцами мягкую кожицу нежного животика, поднимаются всё выше, пока не встречают преграду, очерчивающую границу, за которой скрываются податливые, ожидающие ласки прекрасные девичьи груди, налившиеся уже от избытка чувственности небывалой упругостью.

Несколько нелепых в страстной спешке движений и вожделённые холмики освобождаются от своих покровов, вываливаясь прохладными, но обжигающими комочками в ладони, пронизывают их разрядом немыслимой экзальтации, вызывая во всём теле восторженный чувственный восторг.

Это его, Антона, женщина, целиком и полностью его.

Даже абсолютно скрытые от посторонних глаз сферы подвластны его нескромным желаниям.

Влечение и похоть пронизывают его существо до самых кончиков пальцев, вызывая сильнейшее желание, генерируют неудержимые приступы любовной горячки.

Воздух вокруг супругов накрывает волна терпких тонизирующих запахов: дразнящих, требующих немедленного продолжения и реализации немыслимых фантазий, избыток которых клокочет в каждой клеточке тела, стучится взволнованным пульсом, отдающимся мощнейшими ощущениями внизу живота.

Антон нащупывает сладкие виноградинки восставших сосков, налившихся упругостью сверх меры, которые  стремятся проткнуть его внутреннюю вселенную до самой сердцевины.

Мужчина с головой залезает под кофточку, дрожа всем телом, которое насквозь пробивают электрические разряды. Кажется, что микровзрывы и щелчки не только ощутимы, но и слышны.

Сладковато-терпкий дух, исходящий от тела невесты ударяет в нос, сбивая дыхание.

Антон застывает, пытается успокоить дыхание, впитывает душой и телом сладостные мгновения, острота которых ничуть не убывает со временем.

Остаться бы в живых после таких испытаний, думает он, чувствуя нечто нереальное, но продолжает эротическое путешествие.

Ему становится смешно от глуповатых мыслей, но лишь на мгновение. Мозг отключается, выходит из строя.

Лиза изгибается: протяжно вздыхает, наполняя лёгкие кислородом, как обычно поступают ныряльщики на пределе возможностей.

Влажные губы юноши скользят по чувствительной ложбинке живота, вызывают в теле подружки трепетную дрожь.

Антон языком проникает в ямочку её пуповины. Лиза вздрагивает от избыточного возбуждения, прижимает к себе его голову, следующую всё выше по пути к желанной цели.

Юноша с наслаждением облизывает поспевшие персики упругих сисечек, поглощает ароматные ягоды восставших сосцов.

Оба на пределе в предвкушении предстоящего десерта, переживают заранее его изысканный вкус, но пытаются продлить как можно дольше любовный танец.

Насытившись вдоволь сладостью нежнейшей кожи, Антон осторожно снимает с Лизы верхнюю одежду, осторожно укладывает на кровать.

У девушки, трепещущей от томления, прикрыты глаза, до предела расслабленна поза. Лишь подрагивающие веки и волны эмоциональной мимики выдают перезревшее желание, готовое взорваться.

Сильнейшее возбуждение и азарт выдают  спонтанные конвульсии то одной, то другой частички животика, такого притягательного, такого нежного, требовательно влекущего к себе, словно мощнейший магнит.

На уровне резинки трусиков вызывающе топорщится дорожка кучерявых волосков, обозначающих начало бесконечного пути в средоточие наслаждений.

Ещё немножко усилий, приятных и сладких, и дразнящая цель будет достигнута.

Девушка застыла в порочном оцепенении: нетерпеливая, готовая впустить в себя целиком и полностью вздыбленное начало милого друга, требовательно ожидая продолжения.

И оно последует.

Нужно лишь немного сосредоточиться и тогда…

Говорят, что в этот момент происходит гормональный взрыв, череда обыкновенных химических реакций к которым причастны разве что нескромные мысли. Возможно, это так, но влюблённые уверены, что это их эмоции, их чувства.

Какое им до этого дело? Они готовы стараться, независимо от природы восхитительных ощущений, день и ночь, день и ночь.

Только он и она, она и он. И пусть весь мир подождёт.

Впрочем, окружающее к излияниям чувств настолько толерантно, что страстей и вожделений попросту не замечает.

Для Большой Жизни частный случай незрим, он – лишь один из миллионов похожих событий и движений, не имеющих индивидуальной ценности.

Ну и пусть. Главное, что это предельно важно для самих влюблённых.

Много ли человеку надо? От богатства и изобилия такого счастья не случается. Только от безумства. От страсти обоюдной.

Влюблённые, несмотря на чувства, тоже скандалят, уставая порой от слишком тесного общения. Тогда им хочется побыть в тишине и в одиночестве. Это тоже нормально.

Но почти сразу  они понимают, что вместе тесно, а порознь невозможно.

На то она и половинка, что нет без неё целого. Есть только боль, тоска, пустота и печаль.  Этого добра в жизни и без того довольно. Зачем же их взращивать?

Оказывается, мириться, не менее увлекательное приключение, чем сама любовь.

Чаще уступает Антон. Не потому, что не прав. Первый шаг легче сделать более сильному партнёру. Он мужчина всё-таки и немного старше Лизы.

Его девушка этим правом бессовестно пользуется. Тем более теперь, когда появилось для этого веское обстоятельство.

Лето пролетело незаметно. На днях свадьба, к которой всё готово.

Родители Антона, его братья, все уже приехали. Готовятся к событию.

Антону по такому случаю дали неделю отпуска.

Лиза успела  здорово измениться: животик совсем незаметен, даже платье специального покроя не пришлось шить, но позвоночник стал похож на изгиб гусиной шеи. На лице веснушек прибавилось: потешных, чувственных.

Зато невесту тошнить перестало. Но, взамен или довеском появились капризы. Говорят, это нормально. Ну, не знаю.

Свадьбу сыграли не сказать, чтобы шумно – традиционно, согласуя с местными обычаями.

После свадьбы сенокос подоспел. Антон потихоньку эту науку освоил.

Часто с ночёвкой на покосе оставались. Траву лучше по росе валить, с раннего утра, а днём вздремнуть можно прямо в прокосе. Или под деревцем на одеяле.

Погода стояла чудесная. Духмяный запах свежескошенной травы и подсыхающего разнотравья просто душу наизнанку выворачивал.

Кругом цветы: направо полевые, налево лесные. Ягоды наливаются, птицы поют, кузнечики стрекочут.

Вечерами сверчки светятся синим холодным пламенем, как звёзды, созвездий на ночном небе не сосчитать. Вёдро.

Благодать. Давно Антон так не отдыхал.

Ха, отдыхал… какой там отдых: с четырех утра покос, потом завтрак, после сгребают кучи, носят их на жердях к скирдам, укладывают, утаптывают.

К вечеру ноги отваливаются, руки ничего не чувствуют. Но всё одно отдых выходит.

Вот тебе и первый семейный отпуск. До свадьбы вольготнее было.

– Неужели теперь каждый год такой отдых будет, – думал Антон?

– Да если и такой. Зато жена под боком, скоро сынок родится. Хотя, кто сказал, что сынок? Последнее время ему больше дочку захотелось. Умницу, красавицу.

Закроет Антон глаза и видит: малюсенькая девочка в жёлтом расклешённом платьишке, лёгком-лёгком. Он её на руках держит, а она ручкой куда-то вдаль показывает. И Лиза их обнимает.

Воображением и фантазией природа юношу наделила щедро. Ему постоянно сны цветные виделись, но это по ночам. Антоха мог любые видения вызвать даже во время работы.

Сидит, бывало, заполняет журнал учёта кормов или рацион кормления рассчитывает, а перед глазами она – Лизонька. До того иногда насмотрится, что приходится плоть успокаивать.

Девочка, дочь, на ментальных картинках стала появляться всё чаще. Всегда в жёлтом. Видит он дочурку уже подросшей. Маленькую, только родившуюся, совсем никак представить не получается.

Всё хорошо на покосе: природа, молока парного вдоволь, простокваша, овощи с грядки. Тёща блины да пироги каждый день на стол мечет. Обедать без ста граммов не садятся.

Вода, воздух, солнце…

Вот только с Лизой они теперь лишь плотоядно улыбаются да переглядываются.

Дом у тёщи мизерный: зал, запечный угол для хозяев да одна комнатка на всех на втором этаже, вот и всё. Уединиться в нём негде.

На покосе и вовсе каждую секунду под присмотром.

Антон уже чувственность мужскую разве что в узел не завязывает, а жёнушка ходит как ни в чём не бывало, будто так и надо.

Он ей знаками и по-всякому намекает: встретиться, мол, нужно на нейтральной полосе, вопросы семейные порешать, лаской-нежностью обменяться.

Молчит подруга, только ухмыляется, да животик чувственно оглаживает, вызывая у парня внизу живота томление, переходящее в болезненные конвульсии.

И чего делать?

– Всё, – думает Антоха, – надо спасать положение, хоть даже самообслуживанием, сил больше нет.

Видно женщины и вправду всё чувствуют: когда стало совсем невмоготу, Лиза подмигнула Антону с улыбкой, огладила раздавшуюся вширь, прыгающую как теннисные мячики грудь, провела чувственно руками по изгибам тела, соблазнительно улыбаясь, закатила глазки, изображая на лице сладострастие.

Флиртует – не иначе, надо подыграть.

В тот день молодые в доме ночевали, потому, что банный день подоспел. Это на селе незыблемая традиция, ритуал.

Приосанилась Лиза, ручкой Антона зовёт, прикладывая палец к губам, чтобы молчал, и направляется на мансардный этаж, к сеновалу.

От предвкушения мужчину долгожданной награды затрясло юного страстотерпца.

До чего же ему прислониться к желанному телу хочется, энергией любви напитаться.

Вот оно, родимое – в метре от него уютную попку оглаживает, груди чувственно сжимает, разве что не стонет сама от предвкушения интимного праздника.

Как представил Антон функционально-физиологическую греховную последовательность действий, испариной покрылся, безнадёжно пытаясь унять колебательные движения неугомонно пульсирующей плоти.

Воображение услужливо нарисовало объёмную цветную картинку: как шаловливая ладонь воровато проскальзывает под юбку, как на ощупь находит потайную тропинку к источнику счастья, как нежно раскрывает влажную раковину, а потом…

Юноша напрягся в реальном физическом теле, пришедшем моментально в состояние готовности встретиться с любовью, на автомате задумчиво следуя за женой.

Бестелесный фантом тем временем, продолжал, путешествуя в мире иллюзий, исследовать запретные закрома, даже запах живого желания воссоздал почти как реальный, отчего голова Антона закружилась, а сознание медленно поплыло в направлении бессознательного бытия.

Чудом не впечатался он в упругий Лизонькин зад, наяву притягивающий страстным магнетизмом.

Как же сложно возбуждённому мужчине пребывать сразу в двух мирах, кто бы знал!

Антон машинально огладил спелые полукружия налитых ягодиц, тихонько прижал супругу к стенке, ощутив трепещущий корпус юной подруги и тяжёлую грудь, пахнущую разнотравьем и спелыми фруктами, требовательно, властно развернул к себе…

– Не спеши, Антошенька! Всё будет. Не хочу, чтобы кто-то видел. У нас так не принято.

– Что именно не так? А дети у них, у всех, откуда, святые все, непорочные? Не томи, сил больше нет терпеть!

– На людях миловаться не принято.

– Что за бред, Лизка, думай, что говоришь! Рядом никого.

Нетерпеливый Антон перецеловал глаза, веснушки жены, впился губами в алые губы, пытаясь хотя бы языком ощутить блаженство проникновения.

Оглянулся назад. Вроде, никого.

– Да одни мы, одни! Видишь же, от страсти сгораю.

– Здесь у меня в дальнем углу сеновала, – прошептала Лиза, – место потайное, заветное. Я в нём в детстве пряталась, о любви и счастье мечтала. Золотое времечко было, часто о том вспоминаю. Там у меня гнездо свито, я проверила – до сих пор нетронуто, нас дожидается. Вот туда и спрячемся. Сама вижу, притомился без женской ласки. Зато аппетит нагулял. Я ведь понимаю, что мужику только внутри влажной тесноты небо в алмазах видится, а как вынырнет, так и счастье его заканчивается. Дороже тебя нет у меня никого на целом свете. Всё тебе одному отдам. Люблю, честное слово люблю. Может быть больше жизни. Пошли, сегодня твой день.

Залезли супруги в тот угол. Темно. Сено старое, трухлявое, пылью просыпается на голову, плесенью пахнет, в горло лезет. Зато одеяло предусмотрительно постелено: всё не на сене колючем валяться.

Скинул Антон с себя дрожащими руками нижнюю часть одежды, платье у подружки задрал, трусики стянyл торопливо.

Таким родным запахом повеяло – голова кругом пошла. Затрясло, залихорадило юного супруга.

Целует он Лизу, обнимает, гладит по  шелковистой коже. Возбуждение бурлит, подстёгивая небывалый азарт.

Раздвинула любимая волшебные белые бёдра… поздно… не донёс Антон животворящее семя, опростался, не успев до мечты добраться.

Стоило ли из-за этого в тёмный чулан, где крысы да тараканы хозяйничали лезть?

Повалился юноша без сил. Ничего вроде не делал, а отдышаться не может.

Расстроился, упал духом. Злой как тысяча ведьм в пятницу опоздавших на шабаш.

– Извини, милый! Передержала я тебя. Не подумала. Другой раз такого не случится. Отдохни маленечко, остынь, помечтай, всё как надо сама сделаю. Не расстраивайся, не обижайся. Время у нас есть. Сил молодых полно, желанием не обижены. Лежи, молчи. А лучше и вовсе глаза закрой, мечтай о чём-нибудь до жути желанном.

Наклонилась Лизавета над ним, заиграла волшебной дудочке, так, что обо всё прочем Антон мигом позабыл, отдавшись очарованию чувственной мелодии, искусно извлекаемой из его недр милой.

Тишина, звуков почти не слышно, а в голове, да и во всём теле музыка. Волшебная, чувственная.

Заслушался Антон, шалея от непривычных ласк, отключился совсем.

В голове сверкают фейерверки цветных вспышек, накатывает волнами шум прибоя: то ли фантазия, то ли сон.

Почувствовал  вдруг Антон недюжинную (явно пригрезилось), силу в напряжённых до предела чреслах и многократно возросшее желание немедленно очутиться внутри воспалённой раковины, что и произошло в ту же секунду.

Слышит лишь неприлично-прекрасные звуки – хлюп-хлюп, хлюп-хлюп. И мерное биение одного липкого тела о другое.

Очнулся юноша от судорожных спазмов внизу живота и взрыва внутри влажной тесноты.

Трясло не по-детски, словно после марафонской дистанции с полной спортивной выкладкой.

Ощущения были необычно яркие, неведомые прежде.

Поплыл Антон, растворился в благодарности и нежности к разлюбезной жёнушке.

Сердце стучит. Как бы  совсем не выскочило.

Лиза пихает ему в руки трусики, – оботрись. Ну как, полегчало? Ещё разок полечимся или хватит на первый раз? Теперь веришь, что люблю?

– И я тебя люблю! Ты у меня самая лучшая.

Подумал Антон секунду и решил не отказывать даме в продолжении банкета, коли деликатесов да закусок наметали на стол немеряно. Чего добру пропадать!

Притворился для приличия, будто сыт, а сам исподлобья на Лизавету смотрит. Накопилось у него за сенокос добра в закромах – ешь, не хочу.

Подружка для него всегда желанное лакомство. Аппетит у парня хороший. Наверно он сладкоежка?

Продолжили они светскую беседу на высшем уровне, немедленно приступив к интимным пререговорам. Теперь-то торопиться некуда: можно обстоятельно обсудить: с толком, с чувством, с расстановкой, чтобы ничего не упустить чего весьма важное в нелёгкой семейной жизни.

Лизались и ластились молодые часа полтора. Кажется, всё обследовали, ничего не забыли.

Вылезли после окончания рандеву из убежища: в головах от пыли и грязи можно рассаду огуречную высаживать, а ведь пару часов как из бани.

Уж они и вытряхивались, и дули – всё без толку. Пришлось в остывшую баню идти, холодной водой мыться.

Разделись, начали мылиться. Не утерпели, глядя на соблазнительно упругие тела, опять слились в порочной страсти, опьянённые неутолённой до сих пор жаждой.

Домой явились раскрасневшиеся: счастьем светятся, словно блины с горячей сковороды.

Тёща лыбится, словно свечку над нами держала.

Ну и интуиция у этих баб!

Зато настроение у Антона сразу появилось.

– Сейчас бы на сенокос, косой помахать, – вдруг подумалось ему, – или дрова поколоть. Что-то силушку молодецкуюдевать некуда.

Отпуск пролетел быстро, заметить не успели.

Антон даже  привыкнуть успел к сенокосной жизни.

Каждый день томлёная молочная каша из русской печи с разварочки, блины-пироги-оладьи, простокваши хоть ведро пей, налистовники пшённые. Это лепешки такие деревенские. От них Антоха просто чумеет. До чего хороша простая деревенская еда!

Щи наваристые, картошка в ста видах, капуста квашеная, снятая сметана. Кормили, что называется, на убой. Опять же по стаканчику горячительного в каждое застолье.

Дома так не поешь: не хозяйка пока Лиза, хоть и выросла в большой семье.

Ну да ладно, это дело поправимое. Научится.

А в плане любви почитай весь отпуск диетический: всё по выдаче.

Чувствует Антон, что здорово недодали. Дефицит накопился.

Требует этот голод немедленного утоления.

– Вот доберёмся до дома, – грезит неугомонный любовник, – цельную неделю покоя не дам. Нечего было антимонии разводить. Потайной угол при желании всегда можно найти. Не положено у них так, не принято! Как скажу – так и будет.

Лукавит. Лизка в дому командирит. Ласковая такая, застенчивая, а характер – кремень.

– Семья, – несмотря на вынужденное воздержание подумал Антон, когда рейсовый автобус тронулся в путь в сторону дома, – как же это всё-таки здорово.

Лиза прислонилась к нему, прикрыла глаза, а он тут же погрузился в мир интимных грёз.

Через два часа они будут дома, где их ждёт бесконечная счастливая жизнь.

И бескрайнее море любви. Пусть завидуют!

Тайна зачатия

Перемены одни неизменны,

Даже Вечность – из сферы утопий.

Только Жизнь априори бессмертна,

В бесконечном количестве копий…

Андрей Олегович

Генка Суровцев был старше Виталика на одну весну и кусочек лета, но к мальчишкам и к нему тоже относился пренебрежительно, не без основания считая себя взрослым.

Дело было совсем не в том, что он курил, дерзко огрызался, умело вставляя затейливые словечки, от которых у мальчишек краснели уши. Генка мог запросто крутить солнышко на турнике, ласточкой прыгнуть с многометровой вышки в свинцовую черноту едва оттаявшей реки, прогулять любой урок, даже если был объявлен диктант или контрольная работа, прижечь горячим чибариком руку, а ещё он знал и видел такое…

Мальчишки любили слушать его причудливые рассказы, особенно про девчонок: как те без трусов купаются в затоне, как намыливают друг друга в бане, как целуются с мальчишками, как…

Да-да, это он тоже видел, и не раз.

– Ну, колитесь, недоросли, откуда вы появились! Капуста, аист… не знаете. То-то, сопляки.

Генка выдерживал паузу, многозначительно ухмылялся, смачно сплёвывал, и начинал в деталях, с картинками, рассказывать, как в бане зачинали Федьку Лапина, сына местного священника.

Тот факт, что названный юнец был младше очевидца всего на три года, не имел значения.

Понять, где в его историях реальность, где вымысел не представлялось возможным. Кроме Генки никто и никогда не видел обнажённых девчонок, разве что мельком, уж про то, как делают детей, и вовсе никто не слышал.

У него была сестра, анатомические подробности которой парнишка расписывал по живому, не упуская ни одной пикантной подробности. Проверить его фольклорные новеллы никто не мог.

Виталик завидовал бедовому приятелю, его отчаянной самостоятельности, поразительной осведомлённости, хотя отлично знал о том, что родители его пьянчужки, что в доме шаром покати – ничего съедобного, тем более одежды приличной, не сыскать.

После одного особенно пикантного рассказа, который Генка для правдоподобности приправил вызвавшей смех сценой, когда рассказчика поймали на горячем, и выпороли крапивой (для убедительности был оголён зад со следами насилия), Виталик отозвал приятеля в сторону, чтобы тот посоветовал, как узнать, родители его сами сделали, или уже готового приобрели.

Генка встал в позу, – за так даже котята не родятся. Пирогов хочу, и киселя.

– Нема пирогов. Опосля притараню, как маманя стряпать надумает. Могу борща со сметаной принести, картохи жареной с котлетами, и клубнику.

– Должен будешь, – словно одалживая чего, согласился Генка, – в родительской комнате у вас в дому дверей нет, только занавеска. Это хорошо. Валенки заранее припаси, чтобы тихо ступать, дыхание задерживать тренируйся. Свет погасят – слушай. Как только кровать заскрипит – будь начеку. Главное – не заснуть. Родители, народ хитрый – ждут, когда всех сон сморит.

Заранее к темноте привыкай, иначе ничего толком не разглядишь. Когда дышать начнут, словно из глубины вынырнули, папка на коленях и локтях стоять должон над мамашей, и раскачиваться, словно молится, гляди в оба.

Поначалу они всегда одеялом закрываются, потом им жарко становится. Маманя ноги задирать будет, охать, и задом подпрыгивать. Да, долго не подглядывай. Батя опосля на крыльцо опростаться побежит, мать в кухню – подмываться. Застукать могут. Ежели всё случится так, как сказал – значит, сами тебя делали, не иначе. Хуже, коли ровно дышать будут, и лежать по сторонам кровати.

Неделю сторожил Виталик родителей, так и не дождался подтверждения, что его не купили, а сами сделали.

Не представляете, как обидно, когда люди, которым всю жизнь доверял… что они никакого отношения к твоему зачатию не имеют.

Виталик даже убежать хотел, когда понял, что родители его – совсем не родители, а так – сбоку припёку. Попользоваться взяли. Воспитывать им нравится видите ли, жизни учить.

Навсегда уйти решил. В американский городок Сент-Питерсберг, где жили Том Сойер и Гекльберри Финн.

А ещё он мечтал влюбиться в такую девочку как Бекки Тэтчер. Такая подружка была у него на примете – одноклассница Миля Калюжная.

Оба пели в школьном хоре, стояли всегда рядом.

От Эмилии пахло спелыми абрикосами, летним зноем, и детским мылом. Правда, она была воображала, и кокетка, Виталика не замечала в упор, но смотреть на неё было приятно, до жути волнительно.

– Хочешь, Мильку свою в чём мама родила увидеть, – спросил как-то Генка.

– Спрашиваешь. У меня в копилке пять рублей есть, хватит?

– Не-е-е, ещё борща со сметаной… и с котлектами. Я свистну, когда кино начнётся. Буду ждать у старого дуба. Только по улице не иди, огородами ступай. Не дай бог пацаны привяжутся. Эти дурни всю малину испортить могут. Милка твоя… красивая, жуть. Титек у ней почти нет, зато фигурка точёная. Статуэтка фарфоровая. Ладно, сам увидишь.

Услышав условный сигнал, Виталик засуетился: волосы никак не желали ложиться ровно, штанина пропускала не ту ногу, ремешки на сандалиях не застёгивались, руки и ноги дрожали от приближения к тайне.

То, что предстояло увидеть, давно не давало покоя.

Если Генка не обманет (борщ сожрал, паразит, деньги потратил), завтра никто из мальчишек не сможет смотреть на него сверху вниз: он тоже будет знать, из чего сделаны девчонки.

– Какого чёрта так долго! Не в театр идёшь. Мы не зрители – разведчики. Вырядился-то. А если на пузе ползать придётся? И это… ближе подойдём – замри, не дыши. Смотреть можно, рот раскрывать и шевелиться, запрещено. Понял, пацан? То-то!

Стайка девочек купалась голышом в затоне.

Юные дивы помыслить не могли, что кто-то может наблюдать за их невинной игрой.

Русалки ныряли, играли в догонялки, брызгались, визжали, не испытывая застенчивости. На наклонившейся над рекой ветке ракиты висела качель, с которой озорницы ловко прыгали в реку.

Взрослые в это время дня работали, ребятня гоняла на великах, играли в футбол и казаков-разбойников: некому было подглядывать. Да и не принято на селе шпионить за девчатами.

Милка была такая… такая тонкая, такая милая: узенькие плечики, выпирающие лопатки, ключицы и рёбра, игрушечные ножки, звонкий голосок.

Генка соврал – титечки у Эмилии были. Малюсенькие, конечно, но удивительно красивые. А как грациозно она двигалась.

Наблюдать за другими девочками тоже было любопытно, но Милка, она была совсем не такая, как все, особенная что ли.

Виталик поймал себя на том, что смотреть на неё жутко интересно, но стыдно. И всё же, оторваться от непристойного занятия было невозможно.

Позже девчонки обсыхали на берегу, расчёсывали друг другу волосы, заплетали косы, пели.

– Всё, Виталя, валим отсюда. Заметят, в другой раз остерегутся нагишом плавать. Сечёшь?

– А другой раз, это когда?

– Так я и сказал! Борща готовь, да поболе. И про пироги не забудь. Я тебе ещё не такое покажу, если язык за зубами держать будешь.

– А зачатие, как настоящие родители детей делают, можешь показать?

– Ато, я, брат, всё могу! Но за такое удовольствие, пацан, борщом не отделаешься.

– Я тебе не пацан, тоже девчонок без трусов видел.

– Это, брат, фигня, детский сад. Подглядывать, удел малолеток, хотя, тоже заводит. Как-нибудь, когда повзрослеешь, я тебя к Фроське Паниной в Конурово свожу. Она того, не в себе малость, но мужиков любит. И самогонку. Налей стакан, закусь поставь, и трогай что хочешь.

– Так уж и что хочешь! Так, то мужиков, а мы кто…

– Тю, дурень. Не пацан я давно! Ага! Сопли подотри. Я, например, точно мужик. Три раза к ней ходил. И сеструху за все места трогал. Вот те крест.

– Брешешь небось. Откуда у тебя самогон… и закусь, если пожрать не на что?

– На пятёрку твою купил, обормот, вот! А за то, что не веришь, цена возрастает вдвое. За тайну зачатия – в три раза. Съел, Фома неверующий!

– Чего так-то. Давай Фроську вдвоём трогать. Самогон и пожрать достану.

– Не дорос ещё. Вот поцелуешь Милку, чтобы все видели, тогда…

– Милку нельзя. Она особенная. Может, я жениться на ней хочу.

– Кто тебе мешает. Теперь и начинай. Подойди, признайся, что влюбился, чмокни… хоть в щёчку, но при всех. Тогда о тайне зачатия поговорим, о Фроське Паниной.

– Гад ты, Суровец! Я думал ты друг.

– Индюк тоже думал. Не друг, а наставник. Кто тебе Эмилию без трусов показал, кто помог родителей разоблачить, кто обо всём про взрослую жизнь рассказывает? Милка и мне тоже нравится. Возьму и влюблюсь. Неделя тебе сроку, иначе я её целовать буду.

– Только попробуй, пристрелю!

– Из рогатки что ли?

Неделю Виталик ходил хмурый, избегал компании сверстников.

– Ладно, – шептал запыхавшийся Генка, вызвав дружка стуком в окно, – не буду в твою Милку влюбляться. Хотел как лучше. Ты же олень, лопух. Упустишь, девка другому дурню достанется. Собирайся, малявка. Такую селяви покажу – закачаешься. Самое то, что ты хотел: тайну так сказать зачатия, под микроскопом. Сам вчера смотрел, чуть глаза не повылазили. Стёпка Силин… а-а-а, это же секретная миссия, тайна века. Будешь много знать – скоро состаришься.

– Денег у меня нет. Борщ тоже съели. Только картоха со шкварками осталась, хлеб и лук.

– Потом, всё потом. Торопиться надо, сам посмотреть хочу. Там такое, как в тевелизоре! Гладиаторы отдыхают. Стёпка с Юлькой…

– Хочешь сказать, ребёнка делать будут?

– Уже, кажись уже сделали одного. Мама дорогая, он её… а она, потом ещё раз. Чего телишься, дурень, без нас начнут, ничего не увидим.

Сердце выпрыгивало из груди, дышать было нечем.

Стёпка целовал подругу взасос, шарил у неё за пазухой.

Смотреть пришлось издалека. Подойти ближе не получалось – опоздали лёжку заготовить.

Хмельной от вседозволенности подросток (Стёпке в осень должно было исполниться семнадцать лет), самозабвенно лабзал Юльку, встав меж её ног на колени. Задрал выше пояса ситцевое платьишко, стянул с неё трусики…

Вокруг, насколько мог видеть глаз, простиралось безбрежное поле подсолнухов, повернувших головки в сторону влюблённой парочки, бабочки, пчёлы и шмели танцевали, кто сальсу , кто танго, птичий гомон олицетворял гимн любви.

Девочка прижала к животу шальную голову друга. Юноша очнулся, вспомнил, что припас букетик разноцветных анютиных глазок, приготовленных для неё.

– Я… я тебя люблю!

– Знаю.

Виталик отчётливо видел, слышал каждое слово. Он не знал, что будет дальше, но всё чувствовал: каждую эмоцию, каждое впечатление, каждое прикосновение. Родовая память объяснила, напомнила всё, что сейчас свершится. Он чувствовал такое… впрочем, объяснить это невозможно.

В Стёпкиной роли он видел себя, на месте Юльки – Милку.

Очень некстати где-то вблизи забрехал пёс. Стёпка заозирался, одёрнул платье подруги, ещё раз заверил подругу в любви.

– Нас могут увидеть. Пошли в амбар. Там… я одеяло принёс.

– Ты же… правда никогда не разлюбишь меня?

– О чём ты, Юленька! Я люблю, люблю, люблю.

– Милый, – прошептала влюблённая девчонка, утопив лицо в букете, – я тоже люблю тебя без памяти.

Генка приложил палец к губам, – молчи!

Амбар был дырявый. Сверху вниз наискось, лучами, ярко светило солнце.

Стёпка целовал и целовал любимую, расстегивая одну за другой податливые пуговицы, другой рукой ласкал нежную девичью грудь. Мальчишка дотрагивался до сосков девушки, а Виталик чувствовал каждое прикосновение.

Вслед за платьем в сторону отлетел лифчик. Кавалер губами исследовал вселенную страсти: ушки, шею, грудь, животик. Ниже, ещё ниже.

– Боже, он сейчас поцелует её туда, – сжав кулаки, предвкушал Виталий, мечтающий оказаться на месте Степана.

Зрители замерли.

Генка знал, что будет дальше, наблюдал, дыша через раз, – замри, Виталец, сейчас такое начнётся.

Мальчишка уверенно раздвинул ноги подруги, застенчиво погрузившей лицо в многоцветье букета, упал на неё, забился, напрягая ягодицы, выгибая спину, сначала медленно, потом быстрее, быстрее.

Виталий слышал, как хрустела под телами солома, как сладко стонала Юлька, высоко задирая ноги, как что-то влажно чавкало, отдаваясь в голове, внизу живота, в каждой клеточке тела.

– Вот оно что… а меня, меня-то кто так делал? Нет, нет, нет, я своих детей… я уж как-нибудь сам. Завтра же, нет, сегодня, признаюсь Милке, что люблю.

Стёпка отвалился от Юльки прежде, чем Виталик опомнился.

Генка поманил рукой. Пора отползать.

Спустя несколько минут друзья затягивались от одной сигареты. Виталик кашлял, но снова и снова ошалело втягивал терпкий дым.

– Теперь ты тоже готов, дружище, стать мужчиной. Теперь мы связаны страшной тайной. Копи деньги на самогон, так и быть, возьму тебя щупать Фроську.

– Да пошёл ты, – беззлобно парировал юноша, – моя девушка Милка. Без меня Фроську щупай!

Тест на беременность

Колкий осенний ветер холодом обовьёт –

Словно кашне тугое, вдруг перехватит горло…

Но леденящий ветер всё же, ещё не лёд,

Может, всего лишь фарс? –

Где-то на грани фола?

Ариша Сергеева

Суббота всегда была для них особенным днём.

Игорь работал руководителем отдела продаж в малюсенькой развивающейся компании с ненормированным рабочим днём.

В будни они могли встречаться очень редко. Тем более что Лариса училась в престижном вузе на бюджетном отделении, где состав студентов к концу третьего курса растаял напополам. Отчисляли за малейшие провинности и неуспеваемость жёстко.

Зато выходные, кроме вечера воскресенья, всегда были сплошным праздником. Где они только не были в эти дни: поездки за город, выставки, музеи, премьеры спектаклей, концерты.

Иногда Игорь водил свою девочку в кафе или ресторан. Долго они обычно не задерживались, шли в его комнату.

Жил он в коммуналке, но довольно респектабельной. Большинство жильцов были состоятельные интеллигенты, гордились историями семей, не выселялись по той же причине.

Комната юноши была обставлена старинной мебелью, причём сохраняла некий музейный антураж. Если точно не знать, кто в ней живёт, можно подумать, что принадлежит это жильё романтичной старушке.

Лариса любила рассматривать фотографии на стенах, вязаные крючком салфетки и накидки, живописные вышивки, фигурки из малахита, безделушки, каких в современных квартирах не увидеть. Ей нравилось всё, не говоря о хозяине этого странного мира.

Комната имела перегородку, за которой находился единственный инородный предмет, не вписывающийся в сюжетную линию обстановки, современную двуспальную кровать.

С пятницы на субботу и в следующую ночь девушка довольно часто оставалась у любимого.

Им было интересно вдвоём всегда, чем бы ни занимались. Игорь был стабильно предупредителен, аккуратен, заботлив и ласков, мог начать разговор на любую тему, поддержать дискуссию, даже спор, если чувствовал, что любимую это заводит, но умел вовремя остановиться.

Лариса, напротив, обладала способностью постоянно быть разной.

Она могла увлечённо что-то рассказывать, потом неожиданно всплакнуть, после чего декламировала стихи, приглашала Игоря на танец, в котором прижималась к нему настолько тесно, словно боялась, что любимый исчезнет.

Она умела смешить и смеяться, но постоянно с грустным выражением лица вопрошала, любит ли её Игорь.

Довольно часто девушку посещала апатия и меланхолия, когда ей никто не был нужен.

Даже любимый в такие минуты вызывал раздражение. Девушка забиралась с ногами на кровать, зарывалась в одеяло, свернувшись котёнком, отворачивалась лицом к стенке, и шипела, если до неё дотрагивались.

Игорь садился в такие минуты у кровати и смотрел на Ларису с мечтательным выражением. Но прежде шёл на общую кухню, заваривал большой чайник крепкого мятного чая, который девочка обожала.

Для неё Игорь всегда держал шоколад, фруктовую пастилу, и цукаты.

Лариса пахла восточными сладостями, настолько экзотическими, что опознать принадлежность ароматов было невозможно.

Юноша специально ходил в магазин сладостей, покупал немного каждого вида, пробовал на вкус и запах, но ничего подобного так и не обнаружил.

Он любил девочку беззаветно, хотя она была довольно странная. Её можно было назвать хорошенькой, добавляя к этому умница, скромница и прочие подобного рода эпитеты, которым Лариса вполне соответствовала. Не всегда.

Довольно часто её поведение характеризовали истерические нотки, когда на поверхность вылезали вспышки ревности, нервозность, неприязнь, гнев, раздражение, разочарование, скука.

Лариса страстно любила дождь, особенно грозу: запах грозовых разрядов, шум дождевых струй, вспышки молний, световые эффекты. Она настолько воодушевлялась, что через несколько минут влюблённые оказывались в постели.

Девушка так заводилась смесью стихии и секса, что приходила в полное неистовство.

Пока продолжалась гроза, она была ненасытна. С грозы их любовь началась, в момент стихии случилась первая близость. Игорь не мог не заметить постоянного совпадения бешеной любви с природным неистовством, как и колебаний настроения.

Как и все люди, влюблённые спорили, ссорились, ругались. Лариса могла в раздражении хлопнуть дверью, послать Игоря далеко и надолго, объявить, что всё кончено между ними навсегда.

Она выбегала в общий коридор, разражалась громким рыданием, сползала на пол по обратной стороне двери, кричала. Игорь никогда за ней не бежал, знал, что любимой нужно время, чтобы успокоиться.

Наплакавшись вволю, Лариса всегда входила обратно, припадала к его груди, долго-долго объясняла особенности своего характера, клялась в вечной и бесконечной любви.

Примирение естественным образом заканчивалось постелью. Девушка выкладывалась, отдаваясь самозабвенно. Игорь уже привык ко всем этим экзотическим бзикам.

– Ты меня любишь, – спросила Лариса после очередной вспышки агрессивности завершившейся истерикой и апатией, как-то странно, словно тестировала, исследовала его внутренний мир, пытаясь проникнуть в сердцевину мозга, заглядывала ему в глаза.

– Конечно, люблю, глупенькая. Кого же мне ещё любить, как не тебя, – ответил, не задумываясь, Игорь, пытаясь поцеловать.

Лариса скорчила недовольную гримасу, отстранилась, замолчала, внимательно изучая маникюр на крошечных ноготках, словно в этот миг не было задачи важнее.

– А вот мы сейчас это проверим.

– Сколько угодно, родная, это будет тысяча первая проверка. Но сначала приготовлю твой любимый успокаивающий чай с чабрецом и мятой. Вчера купил такие цукаты, закачаешься. Я быстро.

Игорь накрыл девушку пледом, повторил попытку поцелуя, на этот раз удачную. Вид любимой вызвал волну нежности.

Юноша прижался к телу девушки, провёл рукой по изгибам тела, немного дольше остановился на упругих ягодицах, вдохнул запах волос, зажмурился от удовольствия. Его с головой накрыло желание.

Уходить не хотелось, но по опыту Игорь знал, любимой нужно время, чтобы забыть причину раздражения. Пусть побудет одна.

Юноша ушёл на кухню, заодно ополоснулся под душем, побрился. Его не было минут десять. Лариса всё так же лежала, и смотрела на ногти.

– Чай, цукаты и любовь поданы. Милости прошу к нашему шалашу. Вставай.

– Ты меня точно любишь?

– Несомненно.

– Ты в этом уверен?

– Ещё бы. Хватит допрашивать. Чай остынет. Вставай.

Игорь подошёл, снял плед, наклонился, желая поцеловать. Лариса посмотрела на него так, словно хотела ужалить, или укусить.

– Не хочешь чай, не надо. Подвинься, я лягу с тобой. Согрею, успокою.

– Ты когда-нибудь думал о нашем общем будущем?

– Будущего нет, потому что оно не настоящее. Я думаю о тебе и себе… сегодня, сейчас. Нам хорошо вдвоём, мы любим и любимы. Что ещё нужно для полного счастья? Если у тебя есть вопросы или претензии, это повод для разговора, не более того. Мы способны решить всё, что угодно, но для этого нужно озвучить проблему.

– Хорошо, озвучиваю. Я беременна. Три раза делала тест. Надеюсь, ты не станешь отрицать, что ребёнок от тебя?

– Ты же предохранялась. Как это могло случиться? Нет, это немыслимо. Я не готов. В конце концов, такое не решается единолично. У тебя учёба, у меня карьера. Нам необходимо подождать года два… или три. Нельзя отпускать судьбу на волю случая. Я хочу детей, они обязательно у нас будут, только не сейчас. Ты должна сделать аборт. Боже, что я говорю! Дай мне сообразить, подумать. Так нельзя, Лариса, нельзя!

В голове сам собой возник усиливающийся вибрирующий шум, в груди образовалась пустота и холод.

Игорь смотрел на Ларису, какую-то отрешённую, безучастную, и не узнавал.

Мысли путались. Юноша пытался просчитывать варианты, но, ни один не приносил ожидаемого результата.

– Нам нужно подождать, Лариса. Мы не готовы.

– Нет, нет и нет. Я буду рожать. Теперь я знаю, что ты меня никогда не любил. Тебе нужен секс, но не нужен мой ребёнок. А ты говоришь озвучить проблему… и решить.

– Это не так, не так, не так!

– Именно так. Ты предлагаешь убить нашего ребёнка.

Игорь посмотрел на Ларису, глаза которой странно блестели, в них не было даже намёка на боль, и безутешно заплакал.

Прошло минут пять или десять, в течение которых Игорь не сдвинулся с места.

– Ну что ты, любимый, я пошутила. Просто хотела проверить, готов ли ты идти со мной до конца. Мне показалось, что ты стал любить меня меньше, чем прежде. Прости. Я всё выдумала.

Лариса обняла его со спины, поцеловала в шею, прижалась.

– Ты хоть представляешь, что сейчас произошло в этой комнате? Пошутила, значит! А я нет, понимаешь, нет! Я только что… на твоих глазах… понимаешь, убил нашего ребёнка. Теперь его не вернуть, Лариса. До конца, говоришь, что, если это и был конец?

– Какой конец, Игорёк… какого ребёнка! Я же объясняю, это была шутка, розыгрыш. Можешь ты понять, что я тебя постоянно ревную? Ты хотел со мной полежать, пошли, любимый.

– Лора, наверно ты действительно дура. Я себя никогда не смогу простить за то, что сделал только что, но и тебя, наверно, тоже не смогу простить. Мне нужно побыть одному. Уходи, пожалуйста. Уходи.

– Но я… ты меня простишь?

– Не знаю. Сейчас не знаю. Я тебе позвоню. Наверно.

Пьяные танцы

И лежу я, царица Тамара,

И гляжу на включённый ночник.

А могла бы лежать с Вальдемаром,

Как подумаю, даже тошнит.

Сола Монова (Юлия Соломонова)

Откуда появляются странные традиции – непонятно. Не было прежде подобных мероприятий – собираться в канун Нового года всем коллективом, напиваться, барагозить, и вдруг бац – явка сотрудников строго обязательна.

Отсутствующие на мероприятии автоматически лишаются тринадцатой зарплаты – ни больше, ни меньше.

Обидно, досадно, но ничего не поделаешь, придётся идти. Размер годовой премии, весомый, убедительный аргумент.

– Не расстраивайся, Ангелочек, – утешал муж, – нас по тому же принципу построили. Пригубишь шампанского, съешь бутербродик с икорочкой, поделишься настроением и улыбками, сделаешь вид, что танцуешь, и тихонечко, незаметненько, бочком, на выход. Закажешь такси, и через пятнадцать минут дома, в уютной обстановке, где жду тебя я. Если хочешь – подежурю у ресторана. Опять же, продолжим расслабляться дома. Отнесись к этому дорогостоящему аттракциону как к полноценному рабочему дню, как к неприятной, но необходимой служебной обязанности

– Ты же знаешь, мне в гостях пить совсем нельзя, только, если ты рядом. Меня просто необходимо контролировать, когда на столе разнообразие вкусного алкоголя. Но нас предупредили – исключительно работники офиса, никаких родственников, никакой самодеятельности. С каких это пор, главное – для чего, непонятного назначения оргии в ритуал превращать! Не к добру это.

– Почему в оргии? Мы же с тобой любим друг друга. Справимся. Пусть себе гуляют, кому семья безразлична. И потом… праздник всё же.

– Может ну её, тринадцатую эту: не жили богато – зачем начинать? У меня предчувствие. Знаешь – так бывает: что-то внутри комком стоит, неприятно вибрирует… протестует, сопротивляется.

– Ну, если для тебя сорок тысяч не деньги, тогда не о чем говорить.

– С чего ты взял, что речь о такой сумме?

– Сорока на хвосте принесла. Там ещё подарки будут, розыгрыши. Шубу тебе купим.

– Лучше на приданое для ребёночка отложим. Ты мне обещал. После праздников вплотную займёмся зачатием первенца. Ладно, уговорил, вытерплю всё, и широкую, ясную… неуютно мне всё же.

Анжела выглядела принцессой. Эксклюзивное, скопированное с обложки глянцевого журнала яркое воздушное платье, какое позволить себе могла разве что дочь миллионера (она была редкостной рукодельницей-самоучкой, порой сама удивлялась способности шить и кроить, появившейся словно ниоткуда), модельные туфельки в цвет платья, дорогущее нижнее бельё, замысловатая причёска, душистый аромат, разжигающий желание.

На красивые наряды, правда, совсем для другого случая, она копила больше полугода.

– Не дурак ли я, Анжелика Фёдоровна, – восхитился, возбудился вдруг муж, – такая корова, пардон мадам, такая фея… желаний и грёз, нужна самому. А ну, скидавай всё это немыслимое крем-брюле, сейчас ребятёночка делать будем!

– Не дурите, Сергей Трофимович, раньше надо было слюни пускать. Теперь я настроилась, сосредоточилась на главном, переключила коммуникатор на достижение цели. Пойду сорок тысяч в семейный бюджет зарабатывать.

– Тогда не пей. Совсем… ни грамма. Мало ли чего: голова там закружится, или привидится чего. Жена у меня одна, любимая – тем более. Что-то и мне стало тревожно, зябко. Может и правда – ну её, премию? А наряд у Сидоркиной на свадьбе обновишь.

Анжелика строго посмотрела на супруга, улыбнулась, и пошутила неловко, – делиться нужно, Сергей Трофимович.

Застолье умело вёл профессиональный тамада. Засиживаться и наедаться не давал, зато частил с тостами.

Через полчаса две трети гостей были больше чем навеселе. Тут и там слышны были многозначительные смешки.

Откровенные провокации ведущего, всё глубже заводившего молодёжный коллектив в дебри новомодных эротических забав, коллектив принял на ура.

В танцах и вовсе перестали стесняться – игра же, весело же.

Горячительное лилось рекой, петь караоке выстроилась очередь.

Анжелика сидела на углу с надкусанным бутербродом и нетронутым бокалом игристого вина.

– Выбираем королеву бала, – объявил ведущий, – лот номер один… назовитесь, фея, – тамада поцеловал Анжелике ручку.

– Ну что вы, какая из меня королева. Ради бога – не надо так шутить, я замужем. Вам нужна принцесса, а не королева. Вон сколько вокруг юных красавиц. Предлагаю Лидочку Зуеву.

– Ваше имя, принцесса, – настаивал тамада, словно ему специально дали подобное задание, – аплодируем, голосуем.

Зал взорвался аплодисментами.

– Анжелика Фёдоровна Мусечка, замначальника планового отдела, – представил её генеральный директор. Отдаю голос и двести долларов на корону принцессе бала. Голосуйте, господа, поддержите самую обаятельную и привлекательную гостью нашего бала!

– Триста долларов, – неожиданно выпалил молоденький программист Виктор Елизаров.

– Рискуешь, придурок, – зашипели на него менеджеры. Видишь, на неё шеф глаз положил. Вылететь захотел!

– Один раз живём. Гулять, так гулять!

– Продано, – дурачась, заорал тамада, – ваш танец, принц.

Виктор был в ударе. Танцевал он великолепно, был красноречив, обворожителен, весел.

Настроение Анжелики моментально подскочило на несколько десятков градусов.

Юноше легко удалось уговорить королеву выпить. Самую малость – один бокал шампанского с юркими пузырьками, после чего мир перевернулся и заиграл волшебными красками.

После первого танца был второй, потом третий.

Захмелевшая, она позволила партнёру немного вольности, даже сама прижалась к нему щекой.

У мальчишки была на редкость нежная кожа, как у младенца, и удивительный, с молочно-фруктовыми нотками, запах кожи и волос.

Виктор кружил её, кружил, прижимая теснее и теснее, становился желаннее, ближе.

А как божественно он целовался!

– Фея, – шептал мальчишка, – я люблю вас, люблю, люблю! Такое со мной впервые.

– Я замужем, шалунишка, – шептала Анжелика, не в силах однако сопротивляться внезапному порыву, – отвези меня домой, пожалуйста. У меня голова кружится. Так хорошо мне ещё никогда не было.

– Конечно, домой, принцесса, куда же ещё…

Они долго куда-то ехали, потом земля ушла из-под ног.

Женщина обрывками помнила, как кто-то щедро намыливал её податливое тело, уплывающее в зыбкую, полную таинственного очарования даль, как удивительно приятно ласкал скользящими, до ужаса приятными, проникающими повсюду движениями.

Она куда-то рвалась, чего-то особенного хотела, требовала, то проваливаясь в блаженную нирвану, то на мгновение приходя в себя, не понимая, где, с кем, как сюда попала.

Анжелика принимала происходящее за полный бесстыдства эротический сон, кричала в азарте восторженно-лихорадочного возбуждения, требовала немедленно сделать ребёнка.

Галлюцинация продолжалась целую вечность. Анжелика легко позволяла призрачному партнёру такое, на что никогда бы ни за что не решилась в реальности.

Ей было настолько хорошо во сне, так приятно и радостно, что фантазиям не было предела.

– Хочу вот так, – визжала она в приступе мистического экстаза, сливаясь с принцем из сказки.

– Теперь я сверху, я, я! Обещай, что приснишься ещё, когда позову.

– Оставайся навеки, любимая, – шептал чародей искусчитель.

“Почему Серёжка так не умеет, не делает”, – смутно мелькало в сознании, – “нужно будет попросить, научить”, – и тут же пугалась своих мыслей.

“С кем же я сейчас, с кем”, – но, не успев вникнуть в суть запутанных ассоциаций, вновь и вновь проваливалась в агонию сладостной эйфории, трепетно мучаясь очередным приступом судорожно приятных конвульсий, замирая от избытка эмоций в немыслимом восторге. Каждая клеточка тела сходила с ума от мощности наслаждения.

Потом свет погас. Анжелика куда-то падала. Несмотря на глубину пропасти, ей совсем не было страшно. Напротив – она была беспредельно счастлива.

С трудом разлепив отяжелевшие веки, Анжелика обнаружила себя в маленькой спаленке на узкой солдатской кровати в обнимку с мальчишкой-компьютерщиком.

На ней не было ничего. Совсем ничего.

Воздух был насквозь пропитан запахом разврата, смятое платье валялось под кроватью.

Женщина почти до крови прикусила ладонь и тихо, но пронзительно, беспомощно, жалко завыла.

Зловещее утро безжалостно врывалось в грязные окна без занавесок.

На немыслимо запущенном полу валялось дорогущее белоснежное нижнее бельё, которое было куплено специально для ритуала зачатия.

В памяти обрывками всплывали эпизоды вчерашней вечеринки. Щёки и что-то внутри горело огнём, голова раскалывалась на тысячи острых кусочков.

Анжелика попыталась бесшумно встать, но панцирная кровать скрипела как ненормальная.

Одежда требовала как минимум химчистки: мятое платье, вымазанные непонятно в чём трусики. Долго не удавалось найти вторую туфельку.

Женщина умылась, причесалась, как сумела, но внешний вид её был удручающим, ужасным.

В сумочке, кроме того, чему там быть положено, лежала тысяча долларов, сорок тысяч пятитысячными купюрами, две упаковки французских духов, сувениры, мягкие игрушки с гениталиями, пачка презервативов, вид которых натолкнул на мысль – был ли секс с юнцом защищённым!

Увы, следов контрацепции не было видно.

– Что делать, куда идти, – крутилось в голове, – как теперь объясняться с мужем!

Сергей ждал её. Оправдываться не пришлось: всё было ясно без слов.

Благо хоть квартира принадлежала ей. Расставание обошлось без рукоприкладства.

С работы Анжелика уволилась. Родила, как положено – в срок. Девочку назвала Анечкой.

На шальные праздничные мероприятия она больше не ходила: слишком уж непредсказуемы последствия пьяных танцев.

Что за глупый скворец

И знают те, в ком страсть перегорела –

Любые раны смогут зарасти,

Хоть будут ныть ночами в непогоду… 

Ксения Хохлова

Он так чувственно произносил  “моя Милька”, ласково заключая её лицо в сильные ладони. Виктор так обаятельно улыбался, нежно целуя в губы, так искренне радовался.

Отказать ему во взаимности было невозможно.

Людмила помнила магию простых слов некогда любимого мужчины, оттенки его удивительных запахов, чарующее тепло рук.

Кажется, это была любовь с первого взгляда. Во всяком случае, времени на второй, когда их представили друг другу, не было: нужно было спешить отметиться на проходной института, чтобы не получить взыскание.

Люся машинально протянула руку. Виктор улыбнулся, – рад познакомиться, Дюймовочка!

– Я Люда.

– Какая миниатюрная ладошка. Люда… Людмила. Мне больше нравится Милька. Можно обращаться так?

– Подумаю.

У нового знакомого были тёмные волосы и особенные карие глаза, цепляющие за живое. Он смотрел на Людмилу, словно нажимал на потайную кнопочку. По телу сверху вниз прокатилась и разбилась об удивительно приятное ощущение тёплая волна наслаждения или же его предвкушение.

Несколько секунд общения – не повод для сближения, однако в воображении чётко отпечатался фотографический слепок манящего взгляда, а подсознание без спроса поместило виртуальный образ в красный угол оперативной памяти.

Новый знакомый за считанные минуты ухитрился уютно устроиться и обжиться в глубине её мыслей, обретя причудливый романтический облик, порождающий навязчивые видения и вполне осязаемые светлые чувства.

Вечером, намеренно или случайно (об этом так и не суждено было узнать никогда) новые знакомые вновь встретились на проходной.

– Замечательная погода, Милька. Пройдёмся?

Сердце радостно замерло. Это именно то, о чём она мечтала весь день.

– Вообще-то… мне в ту сторону, за горбатый мост, – вопреки желанию застенчиво пролепетала Людмила, тайно мечтая, что юноша сам угадает её истинное стремление.

– Надо же – нам по пути. Далеко живёшь?

– Три остановки, за городским парком.

– Почти соседи. Так идём или как?

Люся покачала головой сразу во все стороны. Что никак не могло означать согласие.

– Вот и замечательно. Ты такая забавная, такая милая.

– Хочешь сказать, коротышка? Очень неудобно смотреть на тебя снизу.

– Привыкнешь.

– Как это понимать?

– Три остановки – целая вечность. Торопиться не будем.

Виктор говорил и говорил, по большей части восторженно, чего Люся не могла оценить, поскольку была ошеломлена скоростью сближения: юноша как бы невзначай, совершенно случайно, на эмоциях, взял её за руку, отдёрнуть которую девушка не решилась.

Проваливаясь в состояние невесомости, теряя точку опоры, Люда не успевала адаптироваться к новым ощущениям. Вращение то ли головы, то ли асфальта под ногами ускорялось и ускорялось. Требовалась немедленная передышка.

– Давай постоим.

– Сам хотел предложить. Смотри туда, на правый берег. Фантастический вид, правда? Любишь наблюдать, как садится Солнце? Или лучше в кино сходим?

– Не знаю. Правда, не знаю. Мы же совсем незнакомы.

– Вот именно. Эту оплошность необходимо срочно исправить. Я даже знаю как. Идём в парк, возьмём в прокат лодку. Будем кататься до заката, кормить лебедей, есть мороженое… и знакомиться.

– Давай не сегодня. Я не готова.

– Жаль. У меня такое солнечное настроение. Что тебя смущает?

– Голова. Кажется, я падаю.

– А так, – прошептал Виктор, заключая Людмилу в объятия, – так ведь некуда падать.

Он целовал осторожно, медленно, словно пробовал на вкус нечто слишком горячее или чересчур холодное.

– Так нечестно, – пьянея от нереальности происходящего, сладко стонала Люда, поглощённая наслаждением, – на нас смотрят.

Она чувствовала нечто невозможное, неправдоподобное. Тёплая вязкая субстанция пронизывала тело насквозь, растекалась тончайшим слоем по чувствительным волокнам, извлекала из глубин восприятия густой расслабляющий дурман, вызывающий неземное блаженство.

– Пусть завидуют, Милька. Моя Милька.

Они были идеальной парой. Их отношениями восхищались.

В густом тумане безмерного счастья, который неожиданно начал рассеиваться по истечении трёх лет супружеской жизни, влюблённая парочка заскучала.

Муж всё ещё называл её Милькой, только забывал говорить “моя”.

Поцелуй в губы стал редкостью.

Однажды он увлёкся своей лаборанткой, о чём Людмиле поспешили сообщить чувствительные, но недалёкие доброхоты. В тот день она узнала, что не умеет прощать измен.

Разменять квартиру, разрушить с любовью создаваемую вселенную, оказалось непросто. Жить вместе без любви – ещё сложнее.

Как давно это было. Как давно.

С тех пор минула не одна вечность. Людмила чётко усвоила, что жизнь – абсурд, парадокс, явление, не поддающееся логике, а вовсе не предначертанная в книге судеб закономерность: в ней всё, от рождения до смерти несправедливо, бесчестно, жестоко.

Виктор пытался склеить разбитые вдребезги отношения, во всяком случае, делал шаги навстречу, но сам всё и испортил, не устояв в очередной раз перед натиском гормонов: на сей раз Люда застала его, уже не мужа, с лучшей подругой.

Естественной реакцией на увиденное порно была истерика. События начали развиваться с небывалым ускорением.

Людмила с дочкой переселилась в однокомнатную квартиру, Виктор – в комнату с подселением.

Жизнь превратилась в ярмо, тяжёлым грузом закреплённое на нежной шее. Пришлось приспосабливаться к новым обстоятельствам: менять место работы, где график позволял растить и воспитывать дочь, брать сверхурочные задания, повышать квалификацию.

Решиться на новые отношения с мужчиной было страшно: женщина боялась за невинное чадо (всё же девочка), да и мужчинам не доверяла после того как её предал самый родной и близкий на свете человек.

Есть такое понятие в психологии – выученная беспомощность, состояние, развивающееся при многократном повторе неблагоприятных обстоятельств.

Стоило кому-то обратить на Людмилу внимание, как она начинала накручивать себя, составляя голографические шоу с участием этого персонажа в самых легкомысленных и эгоистичных сценариях.

Напугать себя, озадачить и дать соискателю взаимности от ворот поворот оказалось совсем не сложно. Труднее выдержать одиночество, складирующее в закромах памяти негативный опыт и нерастраченные эмоции.

Люда была уже немолода, когда встретила друга юности, разведённого, неприкаянного, который активно искал спутницу жизни.

Неприступная крепость была взята не стремительным натиском и не осадой – ощущением тревожного ожидания приближающейся старости, запущенностью и наигранным смирением кавалера.

Люда поверила, что два одиночества – не приговор, что немного усилий и унылое существование того и другого можно превратить в праздник.

Много ли надо одинокой потерянной женщине в пресловутом бальзаковском возрасте, обречённой вынужденно страдать без любви, растрачивающей всуе невосполнимые ресурсы отнюдь не богатырского организма: толику искреннего внимания и душевного тепла, щепотку нежности да доброе слово.

Можно жить бездумно, утопая в унынии и беспричинной меланхолии или порадовать себя прикосновением к человеку, готовому поделиться избытком оптимизма.

“Куда нам пpотив пpиpоды. И дело дpянь и лету конец, и только споpя с погодой поёт какой-то глупый сквоpец…”

Колька умел прочувствованно петь. Наверно потому его любили девчонки в школе, что голос был задушевный, а манера исполнения заставляла впадать в нирвану.

Теперь ему было не пятнадцать. Плачущий о неблагодарной судьбе обыватель с брюшком пел совсем о другом: жена – сука, неблагодарные дети. Но разве в том суть, когда человек открывает свою душу до донышка?

Сашка выплакался у неё на плече, допил бутылку белой.

– Любил я тебя… ой как любил! Открыться не посмел. Давай попробуем жить вместе.

Как можно не поверить в такое, как?

Бывший одноклассник поселился, застолбил за собой право… в том числе налево.

Людмила не сразу осознала, что “любимому” необходима полная свобода.

Он появлялся, пропадал, возвращался через неопределённое время, плакался.

Хорошо, что дочь всего этого не видела – осваивала азы общежития в столичном институте.

Люся проклинала всё на свете, рыдала, но даже такого бездарного любовника выгнать не могла, потому что жить в одиночестве немыслимо.

Сашка, паршивец, да-да, даже он, мог на несколько незабываемых минут сделать её счастливой.

В такие минуты он казался ей мужчиной мечты.

Потом Шурик уходил, иногда надолго, не давая знать о себе, но неизменно возвращался, потому, что здесь могли накормить и одеть за малую толику тепла, за душевную песню, за способность сделать наедине нечто такое, отчего даже предательство казалось незначительной глупостью.

Люда прощала его… даже когда ловила на горячем, потому что память неизменно напоминала о том, что всё могло сложиться иначе, не будь она такой принципиальной тогда, с Виктором, который был не самым худшим.

“Милька моя!”

Теперь она отдала бы что угодно за озорной взгляд, за наглое рукосуйство, за тёплый и искренний поцелуй.

Судьба обошлась с ним жестоко: раковая опухоль и безвременная кончина.

А ведь он приходил мириться.

Ползал на коленях, молил о прощении.

Кто знает, как могла повернуться судьба.

Милька ревела как белуга, но не отступила, за что поплатились оба.

Сашка особо не суетился – куда денется разведёнка с прицепом?

И она бы терпела, тем более что ловить ей больше было нечего. Впереди маячил возраст, обозначенный в литературе баба-ягодка – последний вагон уходящего в неизвестность поезда, идущего в никуда.

Дочь выросла. Она не могла больше быть ни подспорьем, ни преградой.

Что бы они понимали, дегустаторы пороков и несчастий. Им бы испытать подобное. “А он, чудак, не мог понять никак, куда улетать – зачем его куда-то зовут, если здесь его дом, его песни, его pодина тут…”

– Сашка, сволочь, что я тебе такого сделала… за что ты со мной так!

Чем дальше, тем больше: сожитель решил, что мужское достоинство – нечто сакральное, за что можно назначать любую цену.

Просчитался. Вылетел с треском.

Дочь жила своей жизнью: не до матери.

Вот когда одиночество начало выкручивать не только руки – душу.

Ещё немного и Людмила спилась бы.

Кроме рюмки и телевизора не было больше стимулов в жизни. Обязательно нужен кто-то рядом, с кем можно поговорить, кому излить душу, позволить дотронуться до своих оголённых нервов.

– Витька, паршивец, я ли была тебе не верна! Жизнь поломал…

Так она думала и теперь, когда даже полупустые сумки с продуктами на неделю казались непосильным и не очень нужным грузом.

– Хоть бы дочь на праздники приехала, хоть бы кто-то про меня вспомнил…

– Хотите – помогу донести, – окликнули её.

– Пустое. Здесь веса – всего ничего. Доплетусь.

– Вдвоём веселее. У меня шампанское, апельсины и молдавский виноград.

– Тебя обманули. Теперь модно выдавать желаемое за действительность. Молдавский виноград выращивают теперь в Турции и Египте. Знаешь в чём разница?

– Ещё бы. От осины не бывает апельсинов. Но виноград настоящий, зуб даю. Соглашайся, красавица.

– Тебе не смешно, мальчуган? Мне сорок семь. Я тебе в бабушки гожусь.

– Усынови. Отплачу добром.

– “И кому весной его тpель нужна, ежели весна и без того весна. И кто сказал, что песням зимой конец? Совсем не конец. Что за глупый сквоpец!”

– Меня Игорь зовут, а тебя?

– Людмила. Но ты опоздал льстить и лицемерить.

– Испытай.

– Мальчишка! Зачем тебе это нужно?

– Не знаю. Просто так. “ В городе нашем ох многолюдно: три остановки, а встретиться трудно”. Народу полно, людей не видно. Ты мне симпатична, старушка.

– Смешно. Если тебе всё равно, с кем… мне – тоже, пожалуй. А пошли! Мне того добра не жалко.

Виноград оказался настоящим, шампанское – тоже. Мало того – Игорь не обманул даже в чувствах.

Молодость, кто знает, чего самоуверенному юнцу не хватало на самом деле, не устояла перед обаянием осторожной опытности.

Праздник получился феерический, чего не ожидали ни тот, ни другой.

Как просто оказывается стать счастливым, как легко стало жить и дышать.

Хотя бы на время.

Игорь остался.

Кто знает, любовь это была или что иное, но праздник растянулся на долгие десять лет, пока Игорь не попал в смертельную аварию.

Дитя порока

На чёрно-белых снимках сцены детства

Мелькают, как вагоны на вокзале,

В нас не стреляли «при попытке к бегству»,

Мы сами за собой мосты сжигали.

Лилия Скляр

В тот момент я был холост, точнее разведён, имел на попечении двоих детей, которых воспитывал один, работал водителем такси.

Мне было сорок семь лет. Рост, вес, фигура, внешний облик и психологический портрет в данном случае не имели существенного значения.

Интересен сам факт.

Как-то раз я вёз девочку. Это был заказ по телефону, видимо совсем неслучайный, хотя  могу ошибаться. Во всяком случае, позже выяснил, что заказывали конкретно меня.

В нашем такси такое практиковалось. Многие водители имели постоянных клиентов, а за звонки на личные телефоны безжалостно увольняли.

Я подъехал по указанному в заявке адресу. Пассажирка вышла минут через пять.

Только открыв входную дверь, девочка расплылась в улыбке, приветственно помахала рукой как старому знакомому, чему я совсем не удивился: современные молодёжные нравы довольно свободны, общительность и темперамент у всех разный.

Я в ответ боднул головой.

Одета пассажирка была довольно ярко: дорого, модно, откровенно, но не вульгарно.

Впрочем, никакого желания детально её разглядывать не было. Смена началась часов шесть назад, я успел порядком устать.

Чувство умеренности и вкуса у неё было отменное, это я сразу отметил по привычке оценивать пассажиров, что в этой профессии довольно важно: если у таксиста не развита интуиция, он довольно часто попадает в сложные, даже опасные ситуации.

На вид пассажирке было лет семнадцать, возможно больше или меньше. Определить точнее возраст нынешних девочек довольно сложно: акселерация, сглаживание у подростков гендерных различий в одежде, манерах поведения и причёсках не дают возможности дать более точную оценку.

Несколько метров до машины девочка преодолела вприпрыжку, как это свойственно беззаботным детям в пору познавания мира.

Я решил не выходить из машины, чтобы встретить.

Пассажирка манерно уселась. Мне показалось, что она намеренно кривляется.

Приготовился к сложному рейсу. Подобные девочки, как правило, дети состоятельных родителей, доставляют немало неприятных хлопот. К ним довольно сложно найти нужный подход по причине уверенности, что деньги решают всё.

Девушка улыбнулась, сняла солнечные очки, опустила светозащитный козырёк, с обратной стороны которого было зеркало.

Посмотрелась, провела тонюсеньким пальчиком с ярко-жёлтыми коготками по губам, намазанным блеском. Несколько характерных мимических движений, какими женщины проверяют, нет ли изъянов в наложенной косметике.

– Можно трогаться, – сказала она, вытянула ножки, поправила подол юбочки, подняв его чуть не до трусиков.

– Я ведь красивая, – с улыбкой спросила юная кокетка, – сознайся, я тебе нравлюсь.

– Несомненно, – наивно ответил я, – юность по определению прекрасна. Увы, красота, привлекательность… и невинность в том числе – лишь приятные бонусы от капризной судьбы. Сей подарочек выдают на весьма короткий срок, можно сказать в аренду. На несколько коротеньких лет. Берегите юную свежесть, леди, берегите очарование.

Разговор с пассажиром – отдельная тема. Он необходим для настройки отношений. Если контакт найден, значит, рейс будет лёгкой и приятной поездкой.

Зачем я обмолвился о невинности и свежести – ума не приложу. С языка сорвалось. Возможно, очарование юности настроило лирический лад. Юностью не сложно восхититься.

– Скажи честно, ты ведь страдаешь от тоски и одиночества?

Пассажирка непринуждённо сказала “ты” мне, мужчине раза в три старше, имеющего дочку её возраста и невинно посмотрела мне прямо в глаза.

В юном взоре плескалось море синевы, плясали озорные чертенята, лукаво на что-то намекающие.

Молодость беспечна, она не признаёт авторитет возраста.

– Почему вы так решили, – сделал я акцент на уважительном обращении.

– Всё просто, дядя. У тебя рубашка мятая, щетина на щеках и уныние во взгляде.

– У меня двое детей, сложная работа и ни минуты свободного времени. Хотя, насчёт одиночества вы, леди, угадали. Есть такая буква в алфавите. Но ведь мы не на Поле чудес, к чему играть в угадайку и ребусы. Давайте поговорим о том, чем интересуется ваше беспокойное поколение, например, о музыке.

– Меня Ирочка зовут. Мне восемнадцать лет… между прочим. А тебя как зовут?

– Извините, девушка, близкое знакомство с пассажирами не входит в мои обязанности, хотя я рад услышать прекрасное имя. Посмотрите на лобовое стекло. На визитной карточке обозначены реквизиты организации, телефон диспетчерской службы, фамилия, имя и отчество водителя.

– Действительно. Какая я невнимательная, Антон Петрович. Антошка! Прикольно. Можно я тебя так буду называть? А ты ничего – симпатичный. И совсем не старый. Мне нравятся крепкие взрослые мужчины со шрамами. С таким не пропадёшь.

– Давайте, леди, без панибратства. Вы пассажир, я – водитель. Моё дело не девочек обслуживать, а баранку крутить. Поговорить можно… если сменить тему. Договорились?

Девочка неопределённо кивнула, закрыла лицо ладонями и тяжко вздохнула.

Я внимательно посмотрел на пассажирку. С чего бы ей вести подобный диалог?

– Я тоже одинокая. Совсем-совсем. Не могу найти с предками общий язык… и вообще. Жизнь – такая гадость! Можно я закурю?

– Я некурящий. Лет семнадцать как бросил. И вам советую. Зависимость появится, сложно будет отвыкать. Никотин коварен. По себе знаю. Лучше не начинать.

– Ну и хорошо… что плохо. Не хочу долго жить.

На её глаза наворачивались слёзы.

Ирина замахала кистями рук, как делают, когда очень больно, принялась часто-часто моргать в попытке остановить поток солёной влаги.

Этими действиями девчушка быстро восстановила обычное состояние, придирчиво посмотрелась в зеркальце, поправила что-то и снова стала прежней.

– Ты же не откажешься, Антон, если я предложу… себя? Да, я согласна стать твоей женщиной. Единственной.

– Мы почти приехали, леди. Осталось совсем немного. Потерпите, милая. Это пройдёт. Поверьте, в жизни каждого бывают моменты, когда хочется выть на Луну, когда кажется, что нет смысла жить дальше. Это мимолётные эмоции, рефлексия. Человек не может страдать долго.

– Зачем ты меня уговариваешь, я всё решила. Да или нет? Мне много не нужно. Ем я мало, одеваюсь, как видишь, довольно скромно. Мои родители совсем не богачи. Эту одежду подарила сестра. И ещё… я ничем таким не болею. Можешь проверить. И мужчины у меня ещё не было. Неужели тебе неинтересно! Почему я должна тебя уговаривать!

– Какие глупости, ну, о чём ты говоришь, девочка! Предлагаешь мне заняться растлением малолетнего ребёнка? Моя дочка, между прочим, лет на десять старше тебя. Вот видишь, я начинаю нервничать. На “ты” перешёл. Что мне с тобой сделать, что? Приласкать, по заднице нахлопать, к родителям за ухо отволочь, что! Поставь себя на моё место, вообрази, что я – это ты. Тебе сорок семь, мне шестнадцать.

– Восемнадцать.

– Не имеет значения. Но тебе явно нет восемнадцати.

Я начал закипать, остановил машину.

Нервы расшалились, начало трясти.

Девчонка упала мне на грудь, разрыдалась, обхватила за шею.

Такого паршивого душевного и физического состояния я не испытывал даже тогда, когда случайно узнал про измену жены.

Шок не позволял двигаться.

Девчонка говорила и говорила: о том, как чудесно мы заживём, как она будет мне верна, как научится любить, готовить, стирать.

– У нас будут маленькие…

– У тебя будут. Обязательно будут. Но не сейчас и не со мной.

В голове поселился густой липкий морок, всё вокруг расплывалось.

Скажу честно, на мгновение душа дрогнула, взыграло ретивое. Бархатная кожа, миниатюрные пальчики, развитая грудь, слёзы, запах созревающей женщины.

Да, она невыносимо резко пахла желанием!

На секундочку представил… представил такое… мне захотелось…

Чего же мне захотелось, чёрт возьми, чего!!!

Как поступил бы другой мужчина на моём месте?

Что если девочка повторит глупую попытку с кем-либо другим?

Что можно предпринять в такой ситуации!

Голова разболелась, затряслись руки. Я буквально вывалился из действительности, не в силах сообразить, что делать, какое принять решение.

Пришлось закрыть смену.

Мы сидели с Ириной в машине часа два.

Сначала говорил я: долго, коряво, сбивчиво.

Рассказывал о свое первой, драматической, но прекрасной любви, про ошибки молодости, про сложности общения с сыном и дочкой, про разлад с женой, про миллион проблем, от которых сбегать не имею права.

Я не педагог, не психолог. Моя профессия в данную минуту – водитель такси.

Естественно, в пафосной речи были поучения, чего никто не любит.

Девочка спорила, доказывала, рыдала, несколько раз порывалась убежать.

Я лихорадочно соображал, чем могу помочь. Выхода не видел.

Когда Ира немного успокоилась, начала рассказывать о своей жизни.

Оказалось, все проблемы скорее надуманы, чем действительно трагичны.

Любой подросток проходит через подобные вехи.

Мы разбирали с ней эпизод за эпизодом.

Девочка нервничала, иногда кричала.

Был момент, когда она чуть не вцепилась своими жёлтыми коготками в моё лицо.

Единственно, чего Ирина хотела на самом деле – чтобы её выслушали и поняли.

Родителям было банально некогда, только и всего. А она приняла их бытовую и профессиональную загруженность за нелюбовь, за чёрствость.

Решение созрело само собой.

Я отвёз девочку к себе домой, оставил её с сыном и дочкой, поставил машину на стоянку, вызвал такси, купил две бутылки водки – этакий коммуникационный ключ к любому русскому мужчине и отправился к её отцу.

Визит оказался удачным. Но двух бутылок не хватило.

А с девочкой и её родителями мы потом подружились.

На свадьбе Ирины я был почётным гостем.

Возраст потерь

Гаснет музыка заката,

Тонкий звук её – как стебель.

Летний день ушёл куда-то,

Может – в быль,

А может – в небыль.

Я забыл – какая жалость! -

Луг, где нас связала тайна.

Где – я знаю, не случайно –

Ты щекой ко мне прижалась.

Вадим Хавин

– Отчего все так настойчиво, упорно ищут стабильности в отношениях, в быту, выдумывают разного рода ритуалы, обязательные действия, смысл которых давно забыт или вовсе непонятен, – раздражённо, не желая выныривать из сумеречного состояния, наполненного нереализованными мечтами, думала Вероника, погружённая на краткий миг в состояние иллюзорного приключения.

Она приходила домой раньше мужа и дочери, потому располагала приятной возможностью, прежде чем приняться за рутинную прозу семейных будней, насладиться безмолвным одиночеством, украшенным неким подобием медитации.

Женщина скидывала с себя одежду до последней ниточки, несколько минут неистово выплёскивала эмоции в танцевальном экспромте, затем увлечённо ублажала весьма восприимчивое к ласкам тело под горячими струями в душе, растиралась, заворачивалась в махровую простыню, расслабленно вытягивала отяжелевшие от восьмичасового стояния ноги, чтобы немного забыться.

Рабочий день в салоне красоты, где она работала, начинался в шесть утра.

Роскошным, по большей части по их собственному мнению, леди, непременно необходимо было придать привлекательность и неотразимый шарм до момента, когда их внешность начнут оценивать публично. Очарование их наружности было рукотворным, обманчивым.

Клиентки по большей части раздражительны, вспыльчивы. Ублажить каждую – особое искусство, требующее немалого напряжения. Сноровки, мастерства и терпения едва хватало до завершения смены.

Переступая порог квартиры, Вероника буквально валилась с ног.

Необходима хоть небольшая, но пауза, чтобы остановить ускорение времени, потраченного на вздорных клиенток, отключить головокружительное вращение событий не своей жизни. Не так просто ослабить неимоверно утомляющие силовые поля их неукротимых потребностей, постоянно рождающих новые проблемы, бурных потоков негативных энергий и выкручивающего все без исключения суставы действия земной гравитации.

Как мечтала Вероника иметь вот это вот всё – собственную отдельную квартиру, созданный своими руками комфортный уют, налаженный до мелочей распорядок дня, в котором есть время и место для себя, любимого мужчину рядом, вселяющее безотчётную радость детское присутствие.

Когда она успела устать от счастливой семейной жизни, от быта, когда!

– Ещё минуточку… нет, пять минут абсолютного покоя. Хорошо-то как! Разобрать сумки, приготовить ужин, пропылесосить…

Проваливаясь в сон, Вероника методично совершала рутинные хозяйственные действия, но в довольно необычной обстановке: вокруг расстилался пляж с горячим песком, на берег размеренно набегала прибойная волна, ослепительно блестела вода, пронзительно кричали чайки, отчаянно ныла обгоревшая на солнцепёке кожа.

Красочные живые ассоциации всплывали одна за другой. Опять вспомнила мальчишку, просветившего относительно правил загара, который намазал ноющую кожу заживляющим кремом, заставил одеться и все десять дней незабываемого отдыха не отходил ни на шаг.

У него были особенной чистоты серые лучистые глаза, дружелюбный улыбчивый взгляд, завораживающий голос, и удивительно нежные руки.

Егор, так его звали, до последнего дня не решился обнять, поцеловать, как-либо выразить захлестнувшие его чувства, оживляющие общение. Он просто был рядом, о чём-то непрерывно рассказывал, лечил бальзамом болезненные ожоги и зачарованно наблюдал за каждым её движением.

Теперь, после стольких лет семейной жизни, Вероника сожалела о не случившемся, пыталась представить, как могла сложиться жизнь, будь парнишка более решительным.

Никита и представить не мог, что переселение из средней полосы в чудесный приморский город произошло отнюдь не оттого, что это ему пришла в голову подобная плодотворная мысль.

Вероника бредила и грезила, вспоминая первый в своей жизни отпуск, и того, кто разбудил её дремавшую женственность.

Это она внушила супругу любовь к морю, она направила ход мыслей, побудила действовать.

Кажется, это был брак по любви. Во всяком случае, неукротимо кипящие страсти долго-долго не давали прийти в себя от неукротимого чувственного азарта и неистового возбуждения.

Что-то важное, цементирующее чувства, сломалось неожиданно и вдруг, хотя обнаружить причинно-следственную связь не удавалось. Кончилась любовь и всё тут.

“День ушёл, и нет возврата, но, как слайд, осталось чётко – нашей юности утрата, нашей памяти находка”, – вертелась у Вероники в голове строчка из однажды услышанного романтического стихотворения, отражающего суть трепетно-греховного томления.

Она обожала мужа, обмирала от его ласк.

Прежде.

Удивительное было время, неповторимое, диковинное. Количество счастья на единицу времени не поддавалось подсчёту и осмыслению: его было очень-очень много, столько, что не умещалось в одном теле. Чем больше тепла и радости Вероника отдавала любимому, тем больше получала обратно.

Теперь же она запросто могла расплакаться оттого, что так и не познала вкус поцелуя того замечательного мальчишки.

– Глупая, – корила она себя, – это было такое настоящее счастье, такое волшебное. А ты… глупапя ты, глупая!

Потребность реализовать опрометчиво утраченное наслаждение, призрачно-блаженную возможность изменить судьбу, медленно, но верно, превращалась в одержимость.

Вот и сегодня Вероника грезила, явственно чувствуя на губах вкус девственного поцелуя, приятно резонирующие вибрации, нарастающий гул прибоя, предвкушение некого почти состоявшегося чуда.

Сладость волнительного момента нарастала, переполняя наслаждением. Ещё мгновение и чудо свершится!

Из сладкой иллюзии её внезапно вырвала совсем некстати прозвучавшая фраза и несанкционированное прикосновение к щеке, – солнышко опять утомилось. Мамочка, любимочка наша, вставай пришёл.

Веронику трясло от прерванного некстати возбуждения. Возвращаться в постылую реальность, не было желания.

– Можно без меня? Хочу спать, не могу проснуться.

– У нас сюрприз. С днём рождения, любимая!

Гостиная была залита светом, стол накрыт деликатесами, украшен цветами.

Как она могла забыть!

Ощущение праздника не приходило. Дочь это сразу почувствовала.

– Мамуль, Васька меня на танцы зовёт, можно, без меня справитесь?

– В десять чтобы дома была.

– Ты самая лучшая мамусенька на свете. Я тебя обожаю!

– Отвернись, Никита, дай одеться.

– Ты чего, Никусь, разве я чего-то ещё не видел, – обиделся муж.

– Поссориться хочешь!

– Напротив, настроен на мирный диалог, на романтическое, в какой-то мере игривое настроение.

– Лучше бы на ремонт настроился. Обои вон отклеиваются. Ешь один, у меня аппетита нет.

– Что-то не так, родная, мы готовились.

– Всё так. Устала я, смертельно устала. Спать хочу

– Понял, – полез целоваться Никита, – самый лучший специалист по расслаблению прелестниц к твоим услугам. Безвозмездно. То есть совсем даром.

– Остынь, Ромео. Нет настроения, нет обстановки, не вижу морковки…

– Есть морковка. Сла-а-день-кая! Мы с Дашулей платье тебе купили. Шикарное! И туфельки. Те самые, что неделю назад примеряли. Они ведь тебе понравились.

– Спасибо, Никита. Я… правда рада, мне всё нравится, но…

– Рекламации и претензии после примерки и тоста.

Вероника сама не могла понять, что с ней происходит. Раздражение захлёстывало, требовало немедленного выхода.

– Можно хоть раз в жизни оставить меня в покое, – вспылила она.

– Извини… я это… в гараж что ли тогда пойду, чтобы не нарваться.

– Вот туда и иди, целее будешь!

– Объясни, что происходит! Чем я заслужил…

– Просто уйди.

– У тебя кто-то есть? До климакса вроде далеко. Живи – радуйся. Ведёшь себя как капризный ребёнок, устраиваешь истерики на пустом месте. Фу, какая ты некрасивая в такие моменты.

– Давай, давай… наговори ещё гадостей… про родителей что-нибудь скверное скажи. Да, есть у меня любовник… молодой, симпатичный, не чета тебе. И что с того!!! Ну, ударь меня, ударь, получи удовольствие!

– Можно подумать, я бешеное животное, а ты беззащитная жертва семейного террора. Положим, я тебе поверил. Левый поворот, возрастной кризис, крушение радужных иллюзий. Есть повод, во всяком случае, так тебе кажется. Хочется найти виноватого… в том, что жизнь не похожа на сказку. Лучший способ наказать обидчика – интимная месть.

Предлагаю поставить на прошлом жирную точку, начать с неё отсчёт иных, более зрелых супружеских отношений.

Обоснуй своё поведение, предъяви объективные претензии, если таковые назрели. Обсудим, набросаем проект приемлемого, удобного для всех нас сторон семейного кодекса.

Нельзя замыкаться в себе, накручивать психику, страдать молча. Нужно взаимодействовать, медленными шагами двигаться вперёд.

Никусь, может, купируем назревающий непонятно на каких основаниях локальный конфликт, отменим едва не начавшуюся дуэль. Я ведь на самом деле тебя люблю! Честно-честно.

Вероника расплакалась, – почему так-то, ну, почему! Мы с тобой стали совсем чужими. Ты даже ревновать меня не желаешь. Мне скучно с тобой, Лобанов. И с собой тоже.

– Мы все родом из детства… где на удивление цветной, объёмный, яркий-яркий антураж, где волшебные звуки и манящие запахи, где постоянно происходили изумительные события, о существовании которых мы даже не догадывались. Каждый миг – приключение, каждое движение – открытие.

Но так не может продолжаться вечно, пойми, родная. Рано или поздно таинственные и волнующие сюжеты становятся обыденными, привычными, замыленными. Отсюда меланхолия, скука. Плюс социальные ограничения и утомительные обязанности.

А ведь хочется пьянящего чувства свободы, исполнения заветных желаний, приятных сюрпризов, праздничного салюта. Вот мы и грезим. Напридумаем всякой-разной чувственной экзотики и смакуем, рассчитывая в иллюзиях на необоснованное, незаслуженное счастье.

Жизнь – процесс динамичный… и беспощадный. Шанса исправить ошибки, ведь без них никак, создатели не предусмотрели. Шаг – выбор, шаг – выбор. И неминуемые последствия.

Добро пожаловать во взрослую жизнь! Думаешь, мне легко и просто? Так ведь тоже нет. У меня тараканов в голове больше, чем муравьёв в муравейнике. Предполагаю, что тебя, ведь это возраст потерь, мучает, извини за откровенность, вопрос – а тому ли я дала.

– Какое тебе дело до того, чем я в мечтах развлекаюсь, чего ты в мозгах у меня копаешься! Без того муторно.

– Живу я здесь, Вероника Андреевна, одной с тобой жизнью. И судьба у нас общая. У меня о том официальная справка имеется, штамп в паспорте стоит, колечко заветное на пальчике сверкает. Не умеешь ты врать, болезная. Не изменяла ты мне… никогда. Да пусть даже и так. Если есть у тебя такая мечта, такая необходимость. Я и это пойму.

– А ты, ты… изменял?

– Сама-то как думаешь?

– Вот ты и прокололся. Вопросом на вопрос отвечают, когда есть, чего скрывать. Так и знала!

– Что тебя терзает, что гложет, поделись. Мы же семья. Или… давай помечтаем. Неужели нам ничего не хочется, кроме того, что уже имеем? А память… столько всего замечательного произошло.

– Ты же приземлённый, скучный. О чём с тобой говорить, о чём мечтать!

– О красоте, о любви, о жизни. Помнишь тот день, когда мы познакомились?

– День как день. Ничего особенного. Ты мне на ногу в автобусе наступил.

– Вот именно! А ты дёрнулась и каблук сломала. Пришлось до сапожной мастерской на руках тебя нести.

– Больно хотелось.

– Мне казалось, ты была счастлива, обнимала-то по-настоящему. Глаза отворачивала, дышала через раз, но ведь не сопротивлялась. У меня поджилки от блаженства тряслись. От тебя пахло… мандаринами что ли. И чем-то особенным, отчего голова кружится. Я так сразу влюбился… а ты?

– Мне, если честно, хотелось тебя загрызть.

– Странно. А щекой зачем тёрлась?

– Откуда мне знать. Нечаянно. Я про тебя и не думала совсем. Каблук было жалко.

– Ну да, ну да… про каблук, конечно, про что же ещё. Кстати, мы его по пути благополучно посеяли. Пришлось такси ловить, деньги у соседей стрелять, чтобы с водителем расплатиться. А вечером у нас было свидание. Малиновый закат, пустынная набережная, первый поцелуй. Помнишь! Ты так потешно сжимала губы, зачем-то закрыла глаза.

– Ничего интересного. Обслюнявил всю. Мне потом от мамы влетело за то, что поздно пришла. За туфли тоже.

– Я был на седьмом небе от счастья. Нет, на десятом. Я и сейчас… давай поцелуемся… как тогда.

– Вот ещё! Не заслужил.

– А ты глаза закрой. У нас ведь свидание. Лунная дорожка дрожит на зыбкой воде. Ты, я, светляки, цикады, звёзды. Вкусно!

Вероника ни с того, ни с сего расплакалась.

– Такого никогда больше не будет. Возраст. Я почти старуха.

Никита бережно поднял жену, завёрнутую в плед, усадил на колени, поцеловал.

– Чего ты на самом деле, именинница. Всё ты придумала. Любимая!

– Ну-ну, Лобанов, не дети уже, чтобы вот так, в кресле. Дашка может вернуться. Срамота-то какая.

– Это ты брось. У меня и моей жены сегодня праздник. Разврата хочу, наслаждения, страсти. Хватит скрывать свои достоинства. Боже, какая ты у меня красивая… какая юная. Как тогда.

Если повезёт

Ночь покрыла окна чернью, звёзд развесила букеты.

Мысли, чувства сбились в стайки на линованном листе.

Тишина вокруг такая – будто вымерла планета…

Только сердце бьёт набатом в этой вязкой пустоте!

Алина Вельдж

Беззвучно, контурно обозначая тёплое живое присутствие едва уловимым ароматом невероятно сладких греховных импульсов, наполняющих атмосферу холостяцкого жилища, передвигалась Ася по комнате, с лёгким шелестом ныряя под одеяло.

Устоять, продолжить работать над проектом, от которого зависело всё-всё – настоящее, будущее и вообще всё, было невозможно в принципе.

Дышать становилось нечем, мысли сумбурно путались. Кровь мгновенно нагревалась до точки кипения, с гулкой акустикой резонировало сердце, посылая в рептильный мозг приказы, которым ни одно живое существо на планете не вправе противиться.

“Хочу, хочу, хочу!”

Любимая стала безграничным счастьем… и суровым наказанием: блаженствовать, процветать в двух взаимоисключающих плодотворное вдохновение реальностях одновременно Никита не умел. И не хотел.

Любовь – величина временная, профессия – постоянная. Работа – золотой ключик к благоденствию, к процветанию, значит к счастью.

Увлечённо конструируя мельчайшие нюансы любовно разрабатываемых программных модулей, заказчики которых были отчасти щедры, он стал невольно отвлекаться на прогрессирующие пьянящие позывные пульсирующей плоти, которая требовала немедленного удовлетворения.

В момент чувственной эйфории Никита мог внезапно забеременеть навязчивой идеей, мешающей в полной мере насладиться чарующей близостью.

– Бинго! Кажется, я поймал удачу за хвост!

Душевный и физический дискомфорт, вызванный резким переходом из одного творческого состояния в другой, появлялся неожиданно, спонтанно, заставляя тратить драгоценное время на системные настройки, на сканирование ранее достигнутых состояний в угоду примитивной физиологии.

Секс он считал развлечением. Следовательно, от него можно отвлечься в любую минуту. От разработки программ – нет.

В минуты, требующие предельной собранности, дисциплины сознания, мозг неожиданно отказывался сопрягать алгоритмы, производить расчёты, выстраивать, фиксировать и анализировать факты, рассуждать о главном.

Желание интимной близости помимо воли отвлекало потоки бесценной энергии куда-то вниз, где дремало возбуждение иного рода, не имеющее отношения к творчеству. Вожделение заставляло непродуктивно, практически даром бурлить бесценные эмоции и отнимающие жизненную энергию чувства, сосредоточенные в эту минуту на привлекательном, желанном девичьем облике, функции и координаты которого можно запросто разложить на понятные алгоритмы: глаза, губы, кожа, пальчики, грудь – то, что есть у каждого. Стоит ли тратить столько сил и времени на постельные забавы, которые не что иное как шалость!

Нечастые визиты девушки безвозвратно выбивали его из запланированного графика, отдаляя воплощение интеллектуальных амбиций, рождали желание раз и навсегда покончить с магией неведомой до её появления власти, ограничить и упразднить которую иначе как ампутацией не представлялось возможным.

От вибраций мелодичного звучания нежного Асиного голоса, уютно обволакивающего тепла и вообще непонятно отчего, Никита начинал плавиться, утрачивая способность быть самостоятельной личностью.

На территории сочных романтических иллюзий было комфортно, уютно, светло, но…

обосновать растворяющую восторженные эмоции тревожность юноша не мог – не было на поле чувственных наслаждений чётко обозначенных маркеров, опробованных и утверждённых алгоритмов, необходимых для анализа расчётных данных, формул, графиков – всего того, что необходимо для решения любой задачи. Слишком много неизвестных величин, бесполезная концентрация физиологических возможностей, истощающая умственные способности.

Любовь – интересная, но чужая игра.

Вот и сейчас… только начали в стройную цепочку выстраиваться оцифрованный, понятный до осязаемости творческий замысел, как зазвучала противная мелодия, которую в качестве вызова поставила на его телефон Ася.

– Не до неё сейчас, не до неё!

Концентрированная доза адреналина, впрыснутая в кровь удачной идеей, струящаяся по артериям и венам в пылу азарта, подготовила почву для творческого куража – состояния, похожего на яркие цветные орнаменты в детском калейдоскопе. Успевай только поворачивать цилиндр со стёклышками и наслаждаться результатом магических в некотором роде действий.

Комбинации знаков и цифр послушно складывались в гениальные последовательности, обещающие если не открытие, то, как минимум капризную удачу.

– Какого лешего в такую минуту, исчезни! Меня нет, нет для тебя, и больше не будет.

Никита образно представил как неуклюже, спотыкаясь и падая, разбегаются во все стороны формулировки сногсшибательной находки. Заткнул было уши, чтобы не слышать предательскую трель телефона, предотвратить катастрофу, но было поздно – молекулы любви ловко прошмыгнули в растерявшееся от неожиданности сознание, генерируя попутно побуждающие вспомнить о природном предназначении импульсы, запускающие глубинный механизм интимного влечения.

– Извини, любимая, не могу сейчас говорить.

– И не надо… не надо слов! Наверно тебе будет удобнее, проще… носить в больницу передачки… если я не умру, конечно.

– Поговорим вечером. Мне не до шуток. Ключи от моей квартиры у соседки, Веры Павловны. Я ей позвоню.

Никита бросил отвлечённый взгляд за окно. Холодно, ветрено, промозгло. Осень всегда так некстати.

– Где сейчас Ася, почему позвонила в неурочное время! А если она намочила ноги, продрогла, если действительно заболеет и…

Практически воплощённый в стройную систему алгоритм поразительного интеллектуального прозрения покачнулся и рассыпался в прах.

Ловить и спасать стало практически нечего – пустота бессмысленна, в ней ничего нет.

Какое-то время Никита безучастно глядел в экран монитора, силясь понять, какие данные необходимо зафиксировать в первую очередь, чтобы вспомнить позднее, чтобы оставить на виду хотя бы ниточку, за которую можно будет ухватиться.

Увы, стройные рассуждения без остатка растворились в вакууме нереализованных идей.

– Почему Ася говорила про больницу, по-че-му? Чёрт, лучше бы её совсем не было!

– Не о том думаешь, герой-любовник. Приоритетное направление – карьера, профессия, реализация большой мечты. Очень большой мечты. Замёрзла – пусть лезет в горячую ванну, или убирается восвояси. Интересно, как она выглядит в ванне. Шея, грудь, животик, плечи – далее неизвестность, пустота. Ведь я никогда не видел её раздетой.

Упоминания о подобной мелочи хватило, чтобы за несколько секунд на всю мощь разогнать маховик воображения.

Никита вживую представил Асю с красным носом, посиневшими от холода руками. Вот она открывает дверь, с трудом снимает промокшие туфельки, пытается согреться от батареи.

– Иди под душ, – словно под гипнозом шепчет, закрыв глаза, юноша, предвкушая чувственное наслаждение от созерцания обнажённого юного тела, забыв о работе, об ускользнувшем решении сложнейшей задачки, о том, что Ася там, а он здесь, – ну же, ну! Какая ты красивая…

Иллюзии были впечатляющими, яркими, настоящими. Расстаться с галлюцинацией не было сил.

Такое с Никитой случилось впервые. Он и прежде переживал в воображении некие события, порой нереальные, несбыточные. На этот раз юноша продвинулся в фантазиях настолько далеко, что запутался, даже испугался несуразности и размытости представлений о живой девичьей плоти.

Интимная жизнь с Асей носила поступательный, довольно откровенный характер, но ограничивалась территорией выше пояса.

На живое посещение запретной зоны было наложено негласное табу.

Наяву.

А виртуальная экскурсия происходила часто.

Каждый раз неизменно трясло.

Он был так близок к разгадке. Откуда ему было знать, что мозг не способен выдумать того, что скрыто завесой неизвестности, что не успели заложить в базу данных.

После увиденного в бесплотных мечтах, точнее облечённого в притягательную тайну сближения с виртуальной любимой в голографическом мороке, ему стало наплевать на программы и формулы, на карьерные претензии и социальные лифты. Никита хотел знать, точнее, видеть, дотрагиваться и познавать то, что манило и влекло, а именно особенности анатомического строения девушки.

Ася спала в кресле, свернувшись клубком под двумя шерстяными пледами. Она была так соблазнительна, так беззащитна, так желанна.

– Как сказать ей о том, что не даёт покоя, как? Вдруг девочка посчитает искреннее, целомудренное в принципе желание проникнуть за пределы запрета низменным, постыдным, вульгарным поступком?

– Кажется, я заболела, – расплылась в улыбке девушка, раскрывая объятия.

– Где ты пропадал, почему так долго? Мне тут такое снилось!

Ася покраснела, но пристальный взгляд Никиты выдержала.

– Давай поговорим. Откровенно.

– О болезни?

– О ней тоже. Как ты ко мне относишься?

– Я?

– Именно ты. Мы встречаемся почти год. Наша близость… это любовь или дружба? Могу я тебе довериться, рассчитывать на серьёзную взаимность? Я устала прятать желания, чувства, жить с тобой и без тебя. У наших отношений есть будущее?

– Я… я не думал об этом.

– Почему?

– Страшно.

– Шутишь! Ты, мужчина, боишься меня… или… чем обусловлен твой страх? Тем, что всегда буду рядом, что придётся нести ответственность, делиться доходами, территорией, информацией?

– Не тебя боюсь, отказа. Позора.

– А я согласна.

– На что?

– Хочешь… расскажу, что мне снилось… сегодня, вчера? Давно приспособилась жить в выдуманном мире, где ты настоящий, где можно почти всё. Но я не могу делиться сокровенным с первым встречным, потому и хочу знать про тебя всё. Я открылась, теперь твоя очередь.

– Про сны?

– Никита… ты на два года старше меня, не разочаровывай, включи голову.

– Можно, я не буду отвечать, – неуверенно прошептал Никита, – просто сделаю то, о чём мечтаю? Только ты не смейся, если получится совсем не так, как в фантазиях. И да… я тоже согласен, но как быть, если боюсь в этом признаться? И не только в этом. Я тебя, наверно, люблю.

В принципе ничего особенного, чего не случалось прежде, не произошло, но чувствительность эмоциональных сенсоров напряглась до предела, заставляя ловить нюансы невысказанного, основывая выводы на глубине дыхания, оттенках окраски воспаленной кожи, интонациях голоса, выражении взгляда, запахах.

Не раз испытанное, но так и не реализованное волнение внизу живота захлестнуло обжигающей волной, превращая тело в сплошное желание, накатывающее девятым валом невыносимого наслаждения, щедро сдобренного страхом неизвестности.

Никита неумело торопился, боялся то ли не успеть, то ли ошибиться. Избыток страсти и щенячий восторг от вседозволенности не позволил сосредоточиться. Он невесомо прикоснулся к дрожащим губам подруги, почувствовал необычный вкус.

Привычная вроде, многократно опробованная нежность вызвала неожиданной силы шок.

Представьте себе спринтеров, ждущих стартовый сигнал. Именно так оба отреагировали на трепетное послание. Ася поняла, что созрела для любого, даже самого неожиданного развития отношений, а Никита, что отныне ему позволено почти всё.

Юноша немедленно впал в нирвану, автоматически совершая поступки, суть и значение которых были ему неведомы. Позднее он удивлялся, что ничего не напутал, ни в чём не ошибся.

Никита торжествовал, слизывая с тела любимой сладкие капельки добровольно продуцируемого нектара, добываемого с небывалой лёгкостью.

Сначала Никита задыхался от напряжения, затем пришло второе, третье и все последующие дыхания, позволившие быть неутомимым и сильным. Он уверенно вёл Асю к таинственному краю, приближая сладкую синхронную развязку, когда с головой накрывает туманным флёром бесконечного счастья, которое обещает и даёт так много здесь и сейчас.

Так было много-много раз, даже вошло в привычку.

Никита упорно кропал программы, получая за это материальные плюшки, Ася наводила порядок в квартире, готовила, стирала, гладила, когда любимый позволял остаться на ночь, наблюдала за его работой из-за плеча.

Он был молчалив, иногда нежен, чувственно прижимая в минуты близости. Любимый энергично вгрызался в разгорячённую плоть, жадно ловил ягодки сосцов, влажные от неизбывного желания губы, отчего Асю часто подолгу немилосердно терзала сладкая истома, настолько, что в подобные моменты она не способна была унять нереальной силы спазмы, порой орала в приступе блаженства, добавляя тем самым бонусы воспалённому самолюбию партнёра.

Ощущение счастья таяло через несколько минут, когда Никита вновь садился за компьютер, даже не потрудившись надеть трусы.

Фраза “давай поговорим” стала ритуалом.

– Тебя что-то не устраивает, любимая? Если устала – отдохни, поживи отдельно. Чем скулить, лучше рубашки погладь, мне завтра с заказчиками встречаться.

– А со мной, – с грустью спрашивала Ася, – можно обмениваться любезностями даже без трусов? Отвлекись, давай вернёмся к разговору того, самого первого дня серьёзных отношений, когда мы оба были девственниками.

– Мне некогда. Реально. Возьми денег, развлекись, купи себе платье.

– Ты меня любишь?

– Нелепый вопрос. Ни разу не изменял. Неужели так важно повесить на гвоздь в чулане фату и белое платье? Живи, радуйся. У меня есть цель – получить грант и уехать туда, где способности и труд оценят по достоинству.

– Без меня?

– Ты говорила, что согласна, не уточняя чего именно. Я имел в виду секс. На большее не рассчитывал. Ты сладкая, горячая, послушная, о прочем не задумывался.

– Когда задумаешься – позови, – шёпотом сказала Ася, собирая вещи. Я говорила о любви, о семейных отношениях… о детях.

– Бред. Как я могу профессионально расти, когда вокруг орут, когда предъявляют претензии?

– Поживу у мамы. Мне нужно побыть одной, подумать. Возможно, мы поторопились вступать во взрослую жизнь.

– Как знаешь. Уговаривать не собираюсь. Меня всё устраивает. Будем считать, что ты в командировке.

– Пусть будет так. Только назовём это иначе – испытание одиночеством.

– То есть тест. Кто первый сдастся. Считай, что уже проиграла.

Ася ждала визита, звонка, сообщения, надеялась, верила, сама не понимая, чего именно. Одиночество оказалось непосильной ношей.

Собрав волю в кулак, решившись на отношения без будущего, девушка отважилась объявить себя проигравшей стороной, согласиться на совместную жизнь без обязательств, без брака.

– Во всяком случае, нет повода ждать, что Никита изменит. Он постоянный, он верный .

– Ключи, как и прежде, у Веры Павловны, – сообщил, нисколько не удивившись звонку, Никита, – деньги в банке из-под кофе. Приготовь что-нибудь, купи вина. И не кисни. Я знал, что так будет.

Конечно, Ася расчувствовалась, всплакнула, но холод и пустота перестали немилосердно терзать растревоженную душу.

– Наверно так правильно. Он мужчина.

Не сказать, чтобы она порхала на крыльях любви, но фитилёк надежды теплился в готовности поддержать огонь едва не остывшего очага.

Домашние тапочки, халат, нижнее бельё, парфюм – всё покоилось на своих местах, словно не было расставания длиной в несколько месяцев.

Душа едва не запела.

Едва…

Вот только испачканные женские трусики под подушкой (хотела начать уборку со смены белья на кровати), да смачный алый поцелуйчик на зеркале в ванной.

– Он знал, что так будет. Знал! Зато я не знала.

Ася решительно завязала бантик из трусиков со следами чужой страсти на горлышке винной бутылки и вышла за порог.

– А ведь я сама его спровоцировала. И тогда… и сейчас. Никита ничего не обещал, ни в чём не признавался, не клялся. Молча, не заморачиваясь на чувствах, взращивал в себе зрелое мужское эго, поскольку “барыня легли и просют”. Сама придумала, сама озвучила. Про любовь, про семью, про верность, была околдована, окрылена неизведанными чувствами настолько, что доводы разума не могла воспринимать адекватно.

Школа жизни. Неуд тебе, девочка, жирная двоечка ядовито-красного цвета. Даже пострадавшей стороной не могу себя признать, потому, что всё, от начала до конца, сделала сама. Впредь буду разборчивее, осторожней. Если повезёт, конечно, влюбиться в кого-то более ответственного.

Хочет – пусть любит

Не осень, не зима, а нечто между

на улице…. и межсезонье снов…

всё маята… оставьте мне надежду,

не закрывайте на зиму окно

Светлана Севастьянова

Нависая над столом наподобие скалы, Антон сидел за компьютером на высоком кресле, увлечённо выстукивая что-то непонятное для Светланы на клавиатуре.

Девушка, наклонившись, обнимала его за плечи, прижимаясь щекой к небритому мужскому лицу.

Он только тем и занимался, что  писал программы, настраивал их, отлаживал,  продавал, не вставая из-за стола.

Клиентов было достаточно, денег тоже. Работу эту он любил. Наверно даже больше, чем себя.

Света, миниатюрная, тонкая, как стебелёк полевой травинки брюнетка, с милыми, простодушными чертами лица, детскими пальчиками и доверчивым взглядом, приходила к Антону один, иногда два раза в неделю.

Она покупала ему продукты, за которые он постоянно забывал рассчитаться, поскольку жил в виртуальной реальности, прибиралась, стирала, готовила.

Антон ни разу её не просил это делать. Такова женская сущность – быть матерью.

Света не могла терпеть беспорядок.

И потом, это же её мужчина.

Или всё же не её?

Девушка сама не понимала личный статус в этом доме.

Они жили подобным образом порядка трёх лет.

Конечно, Свету совсем не радовал алгоритм общения. Каждой женщине хочется иметь семью, детей, всё то, что обычно подразумевается под термином дом.

Однако Антон не обращал на такие мелочи жизни внимание.

На вопросы, заданные молча: мимикой, жестами, взглядом, он обычно застенчиво улыбался, поводил недоумённо плечами, явно показывая, что не готов ничего ответить или изменить в своей жизни.

Света глубоко вздыхала, закусывала незаметно губу, пытаясь погасить сразу сгусток печального негодования, застревающий твёрдым комом где-то в горле.

Эмоции девушка выпускала наружу лишь дома, в полной тишине, в гнетущем одиночестве пустой квартиры, которое усугубляла плотно зашторенными тёмно-коричневыми окнами.

Она садилась за стол, выпивала стопку ликёра, не включая освещение, и укладывала голову на сложенные как у школьницы руки.

Мысли её в это время начинали движение, словно в разгонном реакторе, оборот за оборотом набирали скорость и мощь.

Немного погодя Света взрывалась истерикой, дрожала всем телом, извергала водопад слёз.

Ей было до чёртиков обидно, досадно и горько. Только ничего нельзя было с этим поделать.

Антон таков, какой есть.

С тех пор, как они начали встречаться, он нисколько не изменился.

Он не был даже хорошим любовником. Можно сказать, что сильной половиной в отношениях была, как ни странно, именно Света.

Иногда ей казалось, что если не приедет, для него ничего не изменится.

Антон может несколько дней ничего не есть. Если проголодается, закажет чего-нибудь по интернету, как и прочие услуги.

Быт его не трогает.

К сексу он равнодушен.

Моется и переодевается лишь тогда, когда это заставляет сделать Света.

Вместе их свели довольно необычные обстоятельства, о которых она никогда никому не рассказывала: Антон заблудился в городе, где родился и вырос. Даже не мог толком объяснить, где живёт, хотя паспорт с адресом прописки лежал у него в кармане.

Вне дома он был полностью беспомощен.

Теперь-то всё стало иначе. Света водила друга по городу в самые необходимые для него места, научила ездить на транспорте.

Она просто не могла его бросить, не умея даже себе объяснить причину этого упрямства.

Конечно, они целовались, обнимались, время от времени имели тесную интимную близость.

Поначалу Антон даже увлёкся процессом плотской любви, но вскоре охладел.

Сейчас Света ластилась к Антону, целовала в шею, от чего мужчина только ёжился, пытаясь освободиться.

Ей хотелось любви и конкретики.

Дома девушка твёрдо решила поставить вопрос ребром: да или нет.

Здесь, в обстановке его дома, чужого в принципе дома, уверенность и решимость сделать это, улетучилась.

– Антон, скажи, ты меня хоть немножечко любишь?

По стене и потолку ползли зловещие тени. Воздух, напротив, превратился в тягучий гель, который стало сложно проглотить. Было слышно, как тикают часы, как противно жужжит где-то рядом муха, как вразнобой колотится раненое сердечко Светланы.

Антон напрягся, перестал тюкать по клавишам, сбросил с плеч её руки, встал, отряхнулся.

– Пожалуй, чайник поставить нужно. Ты принесла чего-нибудь к чаю?

– Антон, я спросила…

– А… ах, да, ну, о чём ты говоришь, девочка. Ты у меня одна, словно в ночи Луна. Нету другой такой ни за одной рекой. Ты – моё вдохновение, мой талисман. Этого достаточно?

– Нет, я хочу знать, хочу быть уверена…

– Не доставай ерундой, я такое задумал – закачаешься. Получится – оригами из банкнот сможем делать, в шампанском купаться, а ты про какую-то любовь.

На этом диалог закончился.

Света выпила несколько обжигающих глотков чая в полной тишине, затем начала собираться домой.

– Поздно уже. Темно совсем. Мне, пожалуй, пора.

Антон закурил, начал виртуозно пускать в воздух кольца дыма, ловко одевая одно на другое, или пропуская следующее внутрь.

– Я пошла, Антон.

– Ты же чай не допила. Пирожное, вот… сама же купила. Посиди чуток. Закончу – провожу.

– Не стоит. Ты же так занят.

На улице было холодно, ветрено, неуютно, но Света вздохнула с облегчением, отметив отменный вкус чистого воздуха.

Она всё для себя решила: больше никогда, ни за что сюда не приедет. Молчание – тоже ответ, причём довольно конкретно и ёмко оформленный.

Несколько минут до остановки парочка шла на расстоянии двух корпусов друг от друга: щуплая, почти невесомая фигурка женщины и большой, почти вполовину больше её, мужчина.

Со стороны казалось, что это поссорившиеся любовники.

Пошёл нудный моросящий дождь. Зонта не было. Автобуса тоже.

Антон курил одну сигарету за другой, глядя куда-то в темноту.

– Может, такси поймаем?

– У меня денег нет, я на продукты потратила.

– А-а-а. У меня, кажется, тоже пусто.

Автобус подошёл неожиданно, словно подкрался. Зато двери отворились очень шумно.

– Когда тебя ждать?

– Ждать, зачем? Я позвоню, – как-то неуверенно, после паузы, с сомнением в голосе сказала Света.

Неожиданно Антон её развернул и поцеловал. Неловко, слишком громко.

Света шагнула в тёплое чрево автобуса. Мужчина окликнул её.

Девушка обернулась вполоборота, вопросительно поглядев на позвавшего её мужчину.

– Я реально тебя люблю!

В это мгновение двери захлопнулись, автобус тронулся.

Девушка почему-то не подошла к окну, не выглянула, хотя Антону очень почему-то этого захотелось.

Добежав до дома, не раздеваясь, он уселся за компьютер. Там была вся его жизнь.

Сигарета, выкуренная в две затяжки, немного успокоила нервы.

“Чёрт бы побрал её с глупой любовью. Какого лешего я ей соврал? Ладно, придёт в следующий раз – видно будет. Хочет – пусть любит. Мне не жалко”

Это судьба

Хватает за душу, до воя,

Тепла июльского уродство,

Где мы вдвоем идём с тобою

Под незаметным руководством

Судьбы, амуровых делишек.

Накрапывает мелкий дождик.

Ты нарожаешь мне мальчишек,

Девчонок, ясный перец, тоже.

Ну а потом, перед полётом

На небеса в ракетах красных

В промозглой парка позолоте

Ты скажешь мне: «Всё было классно!»

Игорь Вавилов

Мужчина и женщина, так распорядилась природа, по отдельности – лишь часть целого. Но единство двух начал не в совместном проживании, не в супружестве: для полного слияния судеб недостаточно находиться около и рядом, необходима гармония чувств, помыслов и целей.

Так вышло, что я оказался одиноким и неприкаянным, несмотря на то, что воспитывал в тот момент двух замечательных детишек, которых, увы и ах, без сожаления в пору подросткового становления бросила мать, решившая, что жить необходимо исключительно для себя: это логично… и очень удобно.

Бог с ней, с матерью – хорошей женой никогда она не была, хотя и прожили мы с ней бок о бок бесконечно долгие пятнадцать лет.

Все эти годы мы с ней сходились и расходились, ругались – потом снова любились; томились, страдали, а честнее и конкретнее – попросту маялись, не решаясь окончательно выяснить отношения и расстаться.

Так вышло, что познакомились мы в её шестнадцать с хвостиком лет. Но я о том факте, честное слово не ведал: самоуверенные поведенческие повадки, агрессивная интимная активность, практическая житейская опытность и вполне очевидные физиологические особенности вполне зрелой внешности искажали действительность, а факты личной жизни Лиза умело скрывала, пока тайна случайно не вылезла наружу всвязи с неожиданной беременностью.

Я ведь только на регистрации узнал, что единственная моя любовь – личность несовершеннолетняя.

Лиза была моей первой женщиной, можно сказать учительницей внезапной романтической любви.

Пристрастий своих к неистовым и трепетным интимным мужским ласкам и их видовому разнообразию девочка не скрывала. Любила меня, как могла, но на левую сторону близких чувственных отношений заглядывала систематически.

Этот факт я понял, принял и осознал позднее, когда рассеялся морок страстной влюблённости, когда научился сопоставлять факты.

Поначалу я бесился, потом смирился, поскольку зависимость от её ласк была сильнее ревности.

Я считал, что моя девочка – это моя личная ответственность.

Любил её безумно.

Когда мы молоды, а кровь, чрезмерно обогащённая гормонами, кипит, вожделение, похоть и страсть не сложно принять за настоящее чувство. Нам кажется, что это навсегда, что необходимо бороться за счастье: приспосабливаться, терпеть.

Наивность, граничащая с вопиющей глупостью.

В реальной жизни действительно не бывает ничего достаточно постоянного, чтобы раз и навсегда. Первая любовь, как правило, недолговечна: слишком хрупкая, уязвимая, беззащитная социальная конструкция. Спустя время от романтических грёз не остаётся следов, кроме сентиментальной доверчиво простодушной ностальгии, основанной на ярких эмоциональных переживаниях, и романтических воспоминаний, сконцентрированных экзальтированной памятью до состояния сладкого сиропа.

Вокруг и внутри нас мир постоянно меняется. Под влиянием среды и обстоятельств мы трансформируемся, приобретаем разносторонний жизненный опыт, развиваемся физически и духовно.

Регулярная переоценка ценностей – не порок, не психическое отклонение, норма. Так происходит у всех, кроме некоторых особей, которые никогда не меняются, так и остаются навеки детьми или недоумками.

Сколько незрелых социально личностей бродят по земле – не сосчитать. Моя жена оказалась представителем этой редкостной породы: всю свою жизнь она потратила на поиски идеального любовника и жизни как в волшебных романтических сказках, придуманных людьми, обиженными судьбой.

Детишки наши рождались, можно сказать случайно, по причине того, что Лиза, от избытка чувств впадала в восторженную стадию эйфории от опьянения интимной близостью, забывая об осторожности .

Обычно она избавлялась от плода любви тайно, без особенных терзаний, не ставя меня в известность о случившемся. Об этом я узнал позже, когда сомнений и фактов накопилось в избытке.

Отпросится, бывало, Лиза в гости к приятельнице, с ночёвкой, потом приходит и болеет несколько дней. Увязать в единое целое эти события мне не приходило в голову: мало ли что бывает… все мы болеем.

Двоих детишек, однако, супруга родила. Сначала дочку, когда только жить вместе начинали, тогда она и скрывать особенно ничего не умела. Позже наловчилась хитрить и манипулировать. Но, то отдельная история.

Потом уже после двух разводов с истериками и череды расставаний, неожиданно родила сына. Вроде как сама захотела. Клялась, что родив, изменится и навеки станет примерной женой, рачительной хозяйкой и добросовестной матерью.

Где там… Только сын на ноги встал – в садик устроили, в пользу чего были предъявлены тысячи веских доводов… понеслось… только её и видели.

Скрывала Лизка свои похождения мастерски. Или я был на коварство и женскую хитрость настолько близорук, что не замечал вероломства и плутовства.

Лизке удавалось поддерживать романтические связи на стороне месяцами.

Каждый новый роман открывался внезапно и нечаянно, когда в пылу увлечённого разврата парочка теряла осторожность.

Лизка очевидные, неоспоримые факты измены с остервенением и обидой в голосе отрицала, клялась в верности, выдумывала фантастические байки, приводила абсурдные доводы и ластилась без меры.

Мирились мы обычно на брачном ложе.

Поначалу, пока обида имела чётко очерченные контуры, сливались без особенного желания и страсти, чтобы изобразить степень доверия. Позже, когда кровь наполнялась гормонами, а голова окончательно отключалась – с аппетитом и остервенелым желанием.

Что делать, если не могу я копить, тем более складировать обиды и разочарования, зато имею в избытке потребность любить, да не кого-нибудь – именно её, Лизку, будь она трижды неладна.

Околдовывала она меня, что ли?

Семейная жизнь альтернатив в моём понимании не имела. Потребность любить и заботиться были дарованы природой и требовали реализации.

За годы супружества я привык получать чувственный паёк не по карточкам, а по стабильно гарантированной, реально заслуженной разнарядке. Задушевные разговоры, ласковые прикосновения, привычные романтические ритуалы и прочие повседневные мелочи – вот неиссякаемый источник энергии, дающий силы тянуть семейную лямку.

И вдруг гром среди ясного неба…

Ушла, зараза!

Хлопнула дверью, сопроводив это действие серией неприличных жестов, обидных комментариев и недвусмысленных оскорблений мужского достоинства и была такова.

Ни вещей не взяла, ни документов.

– Прощевайте, граждАне! И не ищите зазря. Захочу возвернуться – сама найдусь. За счастьем паолетела…за любовью. Вам не понять!

– А дети, дети-то как? Им ведь мамка нужна, особенно сыну, махонький ещё, спрашивать будет, страдать?

– Да никак… не маленькие, без меня справитесь, не умрёт без сиськи. Вырос уже, дальше сами… ножками, ножками. Хватит за ручку водить да зады подтирать. Сыну уже восьмой год, дочь – невеста на выданье. Я в семнадцать замуж выскочила и ничего. Как видишь – жизни радуюсь. Живу – любя, паря и порхая. Справятся. И ты справишься. А соскучусь – сама найдусь. Мне свобода дорога. Жить хочу, гулять, радоваться. И никому я ничего не должна. О такой жизни – без обязательств, всегда мечтала. Говорила же тебе – хочу жить как люди, а ты – как да как. А вот так – с радостью, танцуя.

– Про радость и мечту я понял, а дальше, что детям сказать?

– Дело хозяйское – что хочешь, то и говори. Скажи, что мавмка – бессердечная сука, что редкостная дрянь, что кукушка. Представляешь, мне без разницы. Я девушка свободная. Ты даже представить не можешь этого сумасшедшего состояния, когда полная, просто абсолютная свобода: работать не нужно, готовить, стирать, воспитывать, долг супружеский исполнять, чёрт бы его побрал. Достали вы меня окончательно и бесповоротно. Дальше – фейерверк страстей, миллион любовников, нескончаемый праздник жизни. Это ты на него не попал, а я… я ещё успеваю… без вас, без вас, без вас!!!

– Ты, Лизка, видно совсем одурела от сказочных иллюзий. Так понимаю, что мозг у тебя враскоряку. Кому ты нужна в стране дураков со своим вечным праздником? Молодость лишь приз, причём переходящий: весьма временное и очень не надёжное обстоятельство. Её не за победы в любовных битвах за идеального самца дают, а авансом, чтобы скрыть от нас, что взрослая жизнь – не варенье с печеньем и не молочные реки с кисельными берегами.

– Ага! Ещё скажи, что бог терпел и нам велел.

– Не скажу. Просто у реальной жизни бесконечное множество пикантных приправ: горьких, солёных, пряных. Пробовать на вкус приходится все, чтобы научиться различать, что такое хорошо и что такое плохо, чтобы суметь самому понять и передать дальше – детям, внукам, зятьям, невесткам.

– Тебе надо – передавай и пробуй. Я сладкое и горячее люблю. С меня довольно. Объелась. Мне с вами скучно.

– Боже, зачем я с тобой об этом. У тебя же очередная скачка-случка намечается, в стойле новый скакун копытом бьёт… тебе же не до нас. Впрочем, похоже, не до себя тоже. У тебя любовный зуд, возбуждение и фантазии о безразмерной величине свободного кайфа. Только запомни – вожделение проходит, восторг рано или поздно кончается, оргазмы мимолётны, сладострастие требует новизны. После шумного бала приходит разочарование, наступает похмелье, начинается ломка…

– Про себя говори. Меня все хотят. А ты завидуй!

– Я, Лизка, сильный… справлюсь… вены резать не стану. А тебе, если вовремя не одумаешься, вернуться некуда будет. Я ведь могу измениться: постареть, заболеть, забыть тебя и всё, что нас связывает.

– Вот и забудь. Мне без разницы. Хочу быть счастливой сейчас… а потом… да хрен с ним, с этим призрачным потом. Потом будет суп с котом.

– Тогда так: если ты требуешь поставить в наших отношениях точку, ведь этого хочешь, нужно кое-что прояснить.

– Ставь что угодно: точки, тире, запятые… отвали, мне некогда. Меня любимый ждёт. И новая упоительная жизнь…

– Тогда придётся немного задержаться. Есть один вопрос, который решить необходимо… прямо сейчас, не откладывая на потом. Дети, я так понимаю, тебе не нужны. Они для тебя шоры и вериги. Значит, ты от них отказываешься?

– Вовсе нет. Просто мне плевать. Тьфу, и растёрла…

– Зато мне нет. Ты ведь на меня их бросаешь, мне и отвечать, так?

– Ну… и отвечай. Кто тебе не даёт. Хозяин – барин. Короче, я побежала.

– Нет уж, теперь погоди. Ты мне расписку должна составить. Самой же потом спокойнее будет.

– С какого перепуга? Ничего писать не буду.

– Тогда я в суд на тебя подам, чтобы материнства лишили.

– Ещё чего не хватало!

– А ты как думала: можно всё бросить и ни за что не отвечать? Фигушки! Так не бывает. Пиши, что отказываешься от детей и от материальных претензий. Пиши, что никогда, ни при каких обстоятельствах не будешь настаивать на встрече с ними, прекратишь требовать от них и от меня материальное содержание, так как оставляешь их на полное и безоговорочное моё попечение, что делегируешь мне как единственному родителю всю меру ответственности и соответственно прав на родство.

– Каких таких прав? И, причём здесь материальное содержание?

– Формальность, но без неё мы расстаться не можем: дети – аргумент серьёзный. Выбирай.

– Ладно, чёрт с тобой! Только ты сам пиши, а я подпись поставлю.

– Это серьёзный документ и составить ты его должна собственноручно, иначе он юридической силы иметь не будет. Садись, пиши: я, такая-то… прописана, проживаю, имею детей, мужа… составляю этот документ в здравом уме и твёрдой памяти… отказываюсь навсегда от родительских и супружеских прав… материальных и прочих претензий… сейчас и в обозримом будущем…

– Не так быстро. Ишь ты, от всего отказываюсь… может, я не хочу отказываться от всего-то. Вот нагуляюсь и вернусь.

– Тогда буду решать вопрос через суд. Мне сюрпризы не нужны. Уходя – уходи.

– Ладно, диктуй. Чего уж там.

С улицы тем временем засвистели.

Лизка заволновалась, начала торопить.

Я диктую.

Посмотрел вниз с балкона – три лохматых оболтуса, каждый лет на десять младше Лизки, явно под хмельком, расхристанные и какие-то блёклые, словно застиранные в хлам.

– Эй, мужик, Лизку позови. Мы её ждать замучились. Скажи – сейчас свалим. Пусть потом не обижается.

Лизка выбегает на балкон, – мальчики, не волнуйтесь. Ещё немного и я полностью ваша. Тут проблемка нарисовалась, но я её почти решила. Ждите.

Письмо даётся бывшей подруге, а как её ещё назвать, с большим трудом, но продвигается. Закончив писать, Лизка дала мне его прочитать. Из своих рук.

– Теперь ты мне должен.

– И сколько?

– Половину… половину всего. Я ведь навсегда ухожу. Совсем. Значит половина всего законно нажитого моя.

– Не забывай – нас четверо. Тебе может принадлежать лишь четвёртая часть… минус моральная компенсация за мои издержки. Ладно, на четверть я согласен.

– Когда? И сколько?

– Как деньги будут. Нужно сначала подсчитать всё, бизнес продать… или твою часть, гараж тоже. Месяца через два-три твою долю постараюсь наскрести.

– Тогда сейчас аванс давай… отметить, погулять…

– Сколько?

– Так, нас четверо… нужно, чтобы на кабак хватило… домой потом чего взять… и на опохмелку. Ты же хорошо считаешь. Ну и на первое время, чтобы в кармане звенело.

– Хорошо. Добавляй в расписку двадцать тысяч, подписывай и давай её мне.

– Ага! А деньги?

– Я за все годы хоть раз тебя обманул? Давай бумагу сюда. Вот тебе аванс. Будь счастлива. Вот теперь пока.

Лизка показала язык и двумя руками фак, изобразила жест победителя, после чего, вульгарно виляя задом, стремительно упорхнула, оставив на память запах перегара.

Не сказать, что я в панике, но близок к состоянию отчаяния. Жизнь как упавший на пол хрустальный бокал разлеталась на мелкие кусочки.

Скоро придут с улицы дети: время ужинать. Что я им скажу? Неужели крушения и катастрофы происходят так обыденно, будто посуду вымыл, или за мороженым в магазин сбегал?

Пятнадцать лет жизни коту под хвост. А причина? С моей стороны – нелепое, ничем не оправданное терпение; с её – по детски безрассудная блажь, погоня за несбыточной романтической иллюзией.

Дальше обрыв, пропасть.

А жить как?

В двери слышен поворот ключа – ребятня пришла.

– Привет, па! А мамка где?

– Заболела мамка. В больницу положили… надолго.

– Ура! Приставать и драться не будет.

– А что, дралась. почему раньше не сказали!

– Да… тогда бы убила нафиг. Пусть подольше болеет.

Ничего себе оборот. И сколько ещё открытий будет?

Приспосабливались мы с детишками долго: мне работать, дочке учиться. Сын тоже осенью в школу пойдёт. Хорошо хоть дочка подросла, помогает. Они – моё единственное спасение, надёжный якорь. Справимся.

А я всё равно маюсь от щемящего одиночества, места себе не нахожу. Для меня случившееся – трагедия, несчастье вселенского масштаба.

На днях еду на машине, а по тротуару старушка идёт: старомодная, чопорная, словно из тургеневского прошлого нарисовалась, но аккуратная, чистенькая, благообразная.

Я задумался, о чём не помню, поэтому вёл машину медленно. Одним глазом машинально на бабулю поглядываю.

Чем- то таинственным она меня заинтриговала. У водителей так бывает: интуиция что-то неопределённое сигналит. Для того чтобы понять причину беспокойства нужно время… и факты.

Вдруг понимаю, что не так: неуверенная, разболтанная какая-то походка и что-то ещё, пока неосознанное, но необычное, предвещающее опасность.

Это аномальное моментально проявляется: старушка начинает быстро семенить, неожиданно набирает скорость, темп, ноги её не поспевают за стремительным движением тела…

Вот она спотыкается, навзничь летит на асфальт тротуара… лицом…

Даже в машине с закрытыми окнами я слышу невнятный, неприятный звук, от которого застывает дыхание, по телу пробегают мурашки и сердце пропускает пару сокращений.

Резко торможу, выбегаю, пытаюсь поднять.

– Бабушка, бабушка! Вы меня слышите?

Молчит, не подаёт признаков жизни.

Пытаюсь поднять безжизненное, безвольное тело.

Несмотря на малые габариты это оказывается очень не просто: тело извивается, скользит, одежда задирается и норовит соскочить.

Еле справился с неожиданной миссией, посадил кое-как пострадавшую на заднее сиденье. Лихорадочно вскрыл только что купленную для техосмотра аптечку, вытираю окровавленное лицо бабули.

Приличного размера гематома на лбу наливается на глазах. Ощутимых увечий пока не вижу.

Что же произошло?

Капаю на вату нашатырь, даю понюхать. Старушка испуганно открывает глаза.

– Где я, что со мной? Голова. Голова-то как болит!

– Потерпите, сударыня. Вы меня хорошо видите, чётко?

– Вроде, да, – неуверенно отвечает пострадавшая.

–А где живёте помните?

– Сейчас посижу и пойду. Извини, милок, стара стала, беспомощна. И не знаю, что порой происходит. Вроде всё нормально и вдруг ноги начинают сами собой жить: побегу-побегу и упану. Не впервой ужо. На этой неделе третий, кажись, раз. Я посижу маленько, не торопи.

– Говорите адрес. Довезу. И домой провожу. Не волнуйтесь. Есть кто дома – родные, близкие?

– Одна живу. Я привыкла. Всё могу, всё умею. Не переживай. Сама как-нибудь добреду.

– Ну, уж нет. Сама… видел, как сама. Чуть богу душу не отдала.

– Так и пора уже. Зажилась. Пора бы и честь знать.

– Рановато про честь, бабушка. Вы ещё о-го-го! Поживёте. Адрес давайте.

Поднимаемся на четвёртый этаж ветхой пятиэтажки. Двухкомнатная квартира. Значит, есть кто-то, иначе, зачем пожилой женщине две комнаты.

Обстановка скудная, убогая, ветхая, сквозит дыханием времени, одиночеством и запахом старости. Не как у меня, когда детвора в доме: друзья есть, знакомые, родственники, а абсолютно беспомощного, тоскливого, горемычного нет.

Почему так?

–Дети-то у тебя есть, бабушка?

– Есть… были… не здесь. Дочка с мужем и детворой в Мурманске. Не упомню, когда и видела последний раз. Наверно детишки уже выросли. Не знаю. Ничего о них не знаю. А сын в Москве. Большой человек, при должности… с положением. Гордость моя. С руководством страны как я с вами общается.

– А телефон, телефон, номер его, есть?

– Да, есть-то он, есть, только нельзя ему звонить, некогда ему – большой человек.

– Как же вы общаетесь с этим большим человеком, если ему звонить нельзя?

– А и не общаюсь. Года три назад, может и больше, не упомню уже, человек от него приезжал, денег сколько-то дал, спросил, не надо ли чего. А мне… зачем мне деньги? Пензия есть, на молоко и хлеб хватает.

– Всё-таки давайте номер, позвоню.

– Нет-нет, милок, не нужно его беспокоить. Привыкла я уже одна, так и помру. А хочешь, я тебе квартиру отпишу? Мне она уже без надобности.

– Мне тоже. Отпишете, а тот большой человек не ровен час объявится, меня обвинит в мошенничестве или в чём ещё. Оставим эту тему. Давайте думать, что дальше делать.

– И то верно. Да чего думать-то, так всё понятно. Сейчас Матвеевна придёт, соседка… ей, как и мне – девятый десяток, вместе всё и придумаем. Обычно мы и ходим вдвоём, только приболела она сегодня, а я и до магазина не дошла, чего нужно не купила.

– Это не беда. Сейчас мигом сбегаю. Чего надо то? Говорите – запишу. Может пока чай поставить, чтобы голову освежить?

– Не, чай мне нельзя, сердце не велит. Я воды… или компотик.

Помог я ей переодеться в домашнее, обработал ушиб, сбегал в магазин, дождался Матвеевну и уехал с тяжёлым грузом на душе.

Вот оно, настоящее-то одиночество. При живых детях, при множестве внуков. А я-то разнюнился: слёзы, сопли, душа болит, сердце мается…

Тьфу! Такое одиночество, если сравнить – счастье немереное.

Тут же Лизку вспомнил. Не то, чтобы плохое или хорошее, просто примерил ситуацию на её неприкаянную душу. Как по ней будущий жребий прописан. По всем меркам подходит – нагуляется всласть, а тогда… разве что дети чересчур сердобольными окажутся.

Но это вряд ли: обидела она их, бросила, словно нечто ненужное, отжившее и носа не кажет. Как дети ту упавшую бабушку.

Лизке ещё страдать и страдать, если вовремя не одумается.

Да куда там…

Свобода, которая дороже семьи и важнее будущего.

А я думаю, она от себя убежала, заодно от ответственности. Некоторые до старости не взрослеют.

Это судьба. Рукотворная.

Что посеешь, то и пожнёшь.

Женюсь, какие могут быть игрушки

Приснится или на  наяву –

неважно… просто  всюду рядом…

падёт слеза росой в траву…

сверкнёт на солнце хрупким взглядом…

прошепчет имя на лету

и стайкой птичьей вверх взовьётся

любовь, хранящая мечту,

любовь, что плачет и смеётся…

Любовь Глазунова-Моисеева

Венька Суровцев, мужчина двадцати шести лет, жил с родителями.

Где же ещё, если всё шло наперекосяк: в институт после школы на бюджетное отделение не поступил, баллов не хватило, денег на платную учёбу нет. Пришлось идти в колледж.

Выучился, как большинство юношей его возраста, на менеджера. Не успел найти работу – загремел в армию.

Отслужил на дальней заставе на берегу Баренцева моря. До ближайшего населённого пункта только на вертолёте лететь. Жили маленьким коллективом, как медведи, при полном отсутствии следов цивилизации.

Пока служил, утратил квалификацию. На работу без практики никто брать не захотел. Мало того, все знакомые девчонки и друзья успели пережениться.

Пошёл работать сантехником в жилищное управление.

Зарплата мизерная, условия труда ужасные – старый жилой фонд, коммуникации изношены, сантехники, как один, пьют горькую беспробудно.

Скука смертная, тоска. На его заработок не разгуляешься.

Дискотек теперь нет, на ночной клуб средств не хватает.

Одиночество гложет.

Раньше хоть с ребятами можно было общаться. Теперь и этот канал закрыт: жёны, как наседки, следят, чтобы благоверные хвостом не вильнули. Пару лет как свадьбу справили, а уже по горло в семейных проблемах погрязли.

Странная у них любовь. Молодые, а глаза почти у всех унылые, пустые, словно прокатились по их судьбам чем-то тяжёлым.

Тем не менее, Венька день и ночь мечтал о любви. Возраст видно такой. Сам не попробуешь – не поймёшь.

Однако на горизонте событий ни одной подходящей кандидатуры не было.

Одно радовало – безлимитный интернет. Родители на радостях подарили современный компьютер, когда из армии пришёл. Думали, что это поможет работу найти.

Время шло, надежды обрести подружку таяли.

Совсем загрустил парень.

Решил как-то на сайт знакомств зарегистрироваться. Сомнения в правильности поступка были, конечно, но любопытство и искра надежды оказались сильнее здравого смысла.

Как ни странно, на сайте висела тьма анкет молодых, симпатичных, тоскующих по сильному плечу и романтическим отношениям девчонок.

У Веньки даже глаза разбежались.

Понять не мог, откуда такие россыпи бриллиантов, если все девчонки давно замужем?

Вот эта, например, Вика. Косички, веснушки, ямочки на щеках, улыбка во всё лицо, горящие энтузиазмом глаза, фигурка ладная. И анкета складная.

Или Тоня. Тоже ничего. Правда, серьёзная больно. Зато у неё квартира своя. Странно, откуда у девчонки в такие годы своё жильё?

Анкет много. Выбрать почти невозможно. Вон, оказывается, сколько на свете бесхозных невест. Чудеса.

Вывесил свою анкету, отметился на страницах приглянувшихся девчонок, но решил не торопиться с выбором. В таком важном вопросе нельзя ошибиться.

От школьного друга, которому как-то невзначай душу открыл, Венька получил совет набивать себе цену.

– Девчонки, – поучал он, – товар скоропортящийся, одноразовый, а мужчина всегда в цене. У нас, брат, нет срока годности, пока моторчик работает. Главное, не прогадать. Бабы – народ ушлый, знают, как и чем нашего брата на крючок подцепить. И не спеши. Сначала попробуй со всех сторон, вдруг не понравится. Если что, обращайся, я этот контингент до последней волосинки между ног изучил, всегда присоветую, как уломать, чем подкупить.

Веньке тот разговор не понравился. Цинично. На любовь такие отношения совсем непохожи.

Однако призадумался: может и есть в его речи доля истины. Недаром все друзья с такими кислыми физиономиями ходят. Видно не очень сладко им со своими подружками жить.

Опять же девчонки, которые на сайте гуляют, что в их жизни не так, отчего ищут свою долю в виртуальном пространстве и никак не находят?

Неужели у всех этих симпатичных девочек настолько трудная судьба, что надеяться, кроме как на заезжего принца не на что?

Сомнения сомнениями, а Вика с веснушками почти сразу откликнулась.

Завязалась переписка, но какая-то, не живая, что ли. Не знал Венька, что и как спрашивать. Встретиться бы, в глаза друг другу посмотреть, словом обмолвиться. Твоё, или нет, через бездушные буковки не определить.

Вика словно услышала – предложила в ближайший выходной встретиться, в парке погулять.

Хотеть-то Венька хотел, даже очень, но когда получил предложение, опешил, запаниковал.

Страшно стало идти на реальное свидание. Он ведь знакомиться не умеет, целоваться, несмотря на возраст, тем более. Не пришлось освоить эту науку.

И вообще, нервничал он. Это же не совсем нормально – знакомиться не с живым человеком, а с анкетой. Вдруг на встречу придёт совсем не она. И потом, чувств никаких нет, только мечты о счастье и призрачные желания.

– А если я ей не понравлюсь, тогда как… или она мне?

Венька спасовал: исчез, затаился. На два долгих дня, которые дались ему весьма непросто.

Что только не происходило с ним за это время во сне и наяву.

Нарезал резьбу – грезил встречей, словно кино смотрел, со всеми визуальными эффектами.

Запах чувствовал, рукой к руке прикасался, в глаза смотрел, веснушки пересчитывал, отчего на лбу выступала испарина, по всему телу истома разливалась и прерывалась связь с реальностью.

Ночью ещё хуже: рядом с собой в кровати ощущал. Даже искал, просыпаясь, теряя ощущение пространства и времени. Вопросы бестелесному фантому задавать пытался.

Но Вика молчала, лишь хихикала в ответ и ускользала, когда Венька оказывался от неё в опасной близости.

Совсем извёлся парень за эти два дня, но всё же решился. Вошёл на сайт и попросил назначить время встречи.

Девушка сразу ответила, словно специально ждала сообщение.

В назначенный день Венька приоделся, сходил в парикмахерскую, вынул из тайника денежную заначку, пересчитал.

Разве что в кафе можно сводить, но скромно, без излишеств. Была – не была.

Ни с того, ни с сего Венька запел дурным голосом, – женюсь, женюсь, какие могут быть игpушки. И буду счастлив я вполне…

Увидев в зеркале маму, смутился, покраснел.

– Куда это ты намылился, неужто, на самом деле, жениться собрался?

– Да нет, мам, тебе показалось. Просто прошвырнусь. Надоело дома сидеть.

– Ну-ну! Зовут-то прогулку как?

– Не лезь парню в душу, – вмешался в разговор папа, – придёт время, сам расскажет. Я в его годы…

– Да уж, ты, конечно… о тебе по Москве в лапти звонят! Если бы не окрутила тебя, не женила на себе, остался бы до скончания века холостяком неприкаянным. И сыночка такого же потерянного вырастил, тёпленьколо. До сих пор девственник. Внуков хочу нянчить.

– Отстань, сказал! Сам разберётся. Любовь – это движение души. Не дозрел ещё видать.

– Смотри, перезреет. Так и будет за мамкину юбку держаться.

– Тьфу, на тебя, глупая баба! Быстро только кролики плодятся. Венька у нас парень основательный, конкретный. Любая и каждая для него не годится.

Пока родители пререкались, сын тихонечко ретировался.

На походе к парку загрустил, даже хотел вернуться. Решил издалека последить за ситуацией.

Вики в условленном месте явно не было.

Венька уже увереннее пошёл в сторону летнего кафе, надеясь, что не пришла, и тут увидел девушку за ближайшим к нему столиком, смутно напоминающую ту, с фотографии.

Вроде она, но лишь отдельными чертами. Когда она успела так располнеть?

В анкете, выставлена тонкая и звонкая малышка, а эта килограммов на пятнадцать тяжелее.

Лицо круглое. Но веснушки, глаза и нос, точно её, Викины.

В фотошопе наверно редактировала снимки. Так и знал, что обманет.

– Проходи, Вениамин, садись. А ты даже интереснее, чем на фотографиях. Я пиццу на двоих заказала, и кофе. Тебя устроит такое меню?

– Ты точно Вика?

– Точно. Паспорт показать, – на лице девушки отразилось душевное смятение, неловкость за обман, но она быстро взяла себя в руки, очаровательной улыбкой подтвердив хорошее настроение и покладистый характер.

– Сколько заплатила за заказ?

– Пока нисколько. Да ты не переживай, я могу сама…

– Ещё чего… так будет неправильно! Значит, ты Вика, та самая… с сайта?

– Ну, не совсем та. То есть… я это, конечно, но три года назад. Давай сначала поедим, хочу привыкнуть к твоему присутствию, к голосу, к взгляду. А ты замечательный. Только застенчивый чересчур. Ты смотри, не стесняйся, я тоже хочу как следует тебя разглядеть. Кушать хочу, просто умираю. Расскажи чего-нибудь… про себя.

– Например? Слесарем работаю, живу с родителями.

– А я продавец. Это мы потом обсудим. Что-нибудь интересное расскажи. Про жизнь, увлечения… чего любишь, о чём мечтаешь.

– Плов люблю готовить, на гитаре играть, кино смотреть. Могу научить тебя резьбу нарезать. Напильником работать. Целоваться не умею.

– Смешной ты.

– В каком смысле, дураком выгляжу? Ты же знаешь, зачем я пришёл. Надеялся подругу жизни найти. Понимаешь, не везёт мне по жизни. И в любви тоже. Вот он я, живой, а меня никто не замечает. Мама говорит, что я тёплый, а девчонки горячих парней любят, чтобы сразу целоваться. Зря я наверно тебя позвал. Вот мы ещё не знакомы, а ты уже соврала.

– Вень, я ведь, правда, кушать хочу. Там, в анкете, всё настоящее, кроме… впрочем, вижу, ты уже разглядел, что хотел, и это уже совсем не важно. Давай всё же поедим. Если тебе так обидно, можешь идти. Но, скажу честно, ты мне нравишься. У тебя взгляд добрый.

– Я не говорил, что ты не в моём вкусе, но врать зачем?

– Хотела сначала присмотреться. Один раз обожглась, больше не хочу. В анкетах все мужчины красавцы и ангелы. Я тебя сразу приметила. Таких робких мужчин, как ты, на сайте больше нет. Там всё больше покупатели, озабоченные свободным сексом авантюристы. Ты не такой.

– Откуда тебе знать, какой я?

– Женская интуиция. Она меня и раньше не обманывала, только я наивная была, думала, что любовь способна любые изъяны выправить.

– Хочешь сказать…

– Не гадай, лучше ешь, и в глаза мне смотри. Слова могут обмануть, глаза – нет. У тебя взгляд тёплый, уютный. Думаю, мне бы с тобой хорошо было. Знаешь, у меня ведь был мужчина. Не мальчик, не юноша – именно мужчина. Всё у нас с ним было по-взрослому. Но ведь это было до тебя, в другой жизни. Откуда мне было знать, что жизнь и любовь с ним не сложится, что тебя повстречаю… ранимого такого, впечатлительного, трепетного. Обидно, что не ты первый, да? Девушка тяжко вздохнула, сжалась, уменьшилась в размере, – но и это ещё не всё. Скрывать, что у меня есть сын, Андрейка, что ему два года, не собираюсь. Не хочу тебе больше врать. Сразу расстанемся… или погуляем немного?

– Давай на лодке покатаемся, раз уж встретились. Расскажи о себе.

– Собственно, рассказывать особенно нечего. Мама меня одна растила. Папа военный был. Где и как погиб, не знаем. Якобы секретная миссия. Гроб привезли, с салютом похоронили. После школы в училище пошла, на бухгалтера училась. Там и влюбилась. На втором курсе родила. А отец Андрейки, про него не хочу рассказывать. Предатель он… бабник. Не я одна от него плод выносила. Многостаночником оказался. Училище я закончила, даже с красным дипломом, но на работу не взяли. Матери-одиночки с детьми никому не нужны. На рынке продавцом работаю, у азербайджанца. Мама с Андрейкой сидит. Ничего, на жизнь хватает. Вот и вся биография. Ладно, лодка, так лодка, идём плавать, больше ничего не остаётся. Насмотрюсь хоть на тебя, помечтаю.

Сели в лодку. Дальше разговор никак не складывался.

Венька грёб и думал. Думал и грёб.

Вика с каменным лицом, словно её везли на расстрел, сидела на корме.

Судя по подвижной мимике и застывшему взгляду в никуда, девушка общалась с внутренним собеседником, жаловалась ему на неприкаянную судьбу, расставившую ограничивающие флажки по всему периметру горизонта жизненных перспектив.

Венька смотрел на неё с нескрываемым интересом, но мучился сомнениями.

Мысли роились, завязывались узлами, жужжали, жалили.

Через полчаса он перестал замечать её полноту, видел только косички, изумительные ямочки на щеках, веснушки.

Перед ним сидела милая девушка, почти дитя, но с печальной биографией.

Была ля её вина в том, что первый в жизни мужчина оказался мерзавцем?

И да, и нет. Как можно определить, не имея опыта жизни, чего хочет человек, который является сегодня, сейчас, смыслом жизни, любимым?

Искренность, наивность, чистота, доброта, честность – это не только достоинства, но и недостатки, если имеешь дело с человеком без совести. Разве сложно обмануть того. Кто всему верит?

– Вот бы её поцеловать, – проскочила вдруг мысль, и на душе сразу стало спокойно.

Венька подмигнул Вике загадочно, улыбнулся, лукаво покачал головой.

Что-то конкретное, вполне зрелое, взрослое, определилось в его сознании.

В голове вновь зазвучала навязчивая мелодия, которую напевал Андрей Миронов в водевиле “Соломенная шляпка”, – женюсь, какие могут быть игрушки…

Всё, что с ней случилось, было совсем другой жизни, когда их земные пути не могли пересекаться.

Это важно. Это очень важно.

Ну и что, если у неё есть Андрейка? Значит, может быть ещё Илюшка… и Наташка тоже, если он не оттолкнёт эту замечательную девушку, если поверит ей.

Венькины мысли перебила Вика.

– Спасибо за кампанию, мне пора. Андрейка ждёт… и мама. Не ищи ты никого на этом сайте. Обманут. Там все врут.

– Я тебя провожу.

– Не нужно. Я рядом живу.

– У меня полно времени, Вика. Познакомишь с сыном?

Девушка посмотрела на него растерянно, не понимая, что происходит.

Венька уверенно взял её за руку.

– В понедельник пойду другую работу искать. Ребёнку нужно хорошо питаться. Да и тебе одеться не мешает. Что это на тебе… да мне стыдно будет родителям невесту в таком неприглядном наряде представить.

– Дурак ты, Венька, какой же ты глупый, ведь ты же ничего, совсем ничего не понимаешь!

Вика бросилась ему на шею, зарыдала.

Всё было почти так, как он видел во сне.

Как же приятно было целовать эти ямочки и веснушки…

А Илюшка родился в конце марта.

Только не с тобой

Мы целовались, набок сдвигая кепки, лопали носом мыльные пузыри. Сердце скакало мячиком в тесной клетке, мягко лучилось блёстками изнутри. Мы, задыхаясь, небо глотали жадно, что, не успев насытиться, сгоряча, так не хватало воздуха, будто жабры кто-то тайком нам вырастил невзначай.

Дни утекали мелким песком сквозь пальцы. Глаз не смыкая с ночи и до зари, мы обещали вечно вдвоём остаться в мире, где носом лопают пузыри. Но покрываясь хлопьями мыльной пены, всё возвращалось вновь на круги своя. Лопнул пузырь, забрызгав любовью стены, и растворился, слова не говоря.

 Amili

Верочкин муж был немножечко сумасшедшим, самую капельку. Он любил до страсти экстремальные наслаждения, вроде горных восхождений, минуя трассы подготовленных маршрутов, внетрассовые же спуски на лыжах, затяжные прыжки с парашютом, мото фристайл, и прочие аттракционы условно несовместимые с жизнью.

Ему непременно везло, во всяком случае, с момента их романтического знакомства: ни одной серьёзной травмы за столько времени.

Как её угораздило влюбиться в самоубийцу адреналинщика, Верочка не помнила. Момент, когда её накрыло влюблённостью, выпал из памяти, поскольку жизнь в условиях эмоционального потрясения подобной интенсивности отпечаталась в памяти как единое яркое событие, как вспышка, которая ослепляет настолько, что визуально воспринимается слепым пятном.

Возле него стаями крутились девочки без комплексов, которых он, казалось бы, не замечал вовсе.

Игорь улыбнулся однажды на дружеской вечеринке, где Верочка оказалась совершенно случайно, многозначительно подмигнул, и она провалилась в сладкий сироп непрекращающегося душевного оргазма.

Что было после, что вначале, о чём, сплетясь, взахлёб молчали, как зори тайной их венчали…

всё осталось для неё непостижимой, покрытой многоцветной искристой вуалью судорожного чувственного блаженства загадкой, остановившей бег времени на бесконечно долгие пять счастливейших лет.

Иногда где-то глубоко внутри цветными миражами всплывали обрывки отдельных событий, но мелькали они слишком быстро, вызывая чувственные приливы и помутнение рассудка. Туман немного рассеивался, когда любовники вновь сливались в экстазе, но слишком кратковременно.

Верочка следовала за мужем в любые дали, не отпуская даже на головокружительных спусках, которые преодолевала практически в бессознательном состоянии, поскольку всё это время панический страх был её постоянным спутником.

В тот день (Игорь только что собственноручно вымыл её в душе с комфортной температурой, не оставив без внимания и ласки ни одного миллиметра податливого тела) женщина сидела с закрытыми от наслаждения глазами в расслабленной позе, испытывая восхитительно сладкие телесные муки, когда беззвучно загорелся экран его смартфона.

Отвлекаться от пикантных ощущений не было ни желания, ни сил.

Мерцание дисплея было раздражающим, настойчиво долгим. Пришлось взять трубку непослушными от приятного возбуждения руками.

Верочка неловко провела пальцем по светящейся поверхности, нечаянно включив просмотр видеозаписи.

Что-то заставило её посмотреть начало ролика.

Лучше бы она этого не делала.

Там было такое!

Девочки из спортивной массовки, большинство из которых она знала, с придыханиями и стонами демонстрировали основательную эротическую сноровку, непринуждённо переговариваясь при этом с Игорем. Сомнений в том, что за кадром был он, не было. Его голос она узнала бы из тысячи.

Верочка с замиранием сердца, с чувством яростной брезгливости, досмотрела трансляцию до конца, потом пролистала часть альбома, покрывшись испариной. Руки совсем не слушались привычных команд, жили собственной жизнью.

С трудом, но удалось скрыть факт отвратительно неприятного любопытства. Не в её правилах было совать нос в чужие тайны. Экскурс в постыдно интригующую, скрытую от её глаз часть жизни мужа, буквально потрясла Верочку.

Быстро принять взвешенное решение сознание отказывалось. Что она могла предъявить, что!

Устроить скандал, уйти, подать на развод, чего таким образом можно добиться, кроме как с разбега вляпаться в неприкаянное одиночество!

Жизнь без любви, без Игоря представлялась самоубийством.

Чтобы выиграть время для рассуждений, Верочка сказалась больной.

Она была оскорблена, раздавлена, вполне правомерно обижена, потому для начала выбрала тихий протест – прекратила всякого рода коммуникации, что оказалось серьёзным наказанием не для него в первую очередь, а для самой себя.

Осмыслить до конца то, что произошло, что происходило в их совместной жизни, не получалось. Внутри, на уровне солнечного сплетения раздавался безмолвный крик, останавливалось дыхание, мысли и чувства замирали, словно их облили жидким азотом до состояния хрупкого льда.

Энергия блаженства покинула тело немедленно, теперь тихо испарялись остатки интимной и душевной гравитации.

Верочка перестала принимать пищу, почти не двигалась: сидела мёртвенно бледная и сосредоточенно смотрела в расплывающуюся перед глазами точку, которой на самом деле не видела.

Игоря её состоянием особо не напрягало, он философски обосновал странный недуг периодическими женскими проблемами, о которых что-то знал, ещё больше слышал, – физиологию никто не отменял, любимая, – изрёк он, и был таков. Утешительниц в его беззаботной жизни было предостаточно.

Прошла неделя, потом другая. Состояние жены начинало раздражать.

Девочки без комплексов дарили минутную разрядку, которая напрягала некой незавершённостью.

Секс без самоотдачи, без любви, теперь отчего-то раздражал, ещё больше озадачивал. Неосознанное до поры беспокойство заставило задуматься, что не так. Гонки на мотоциклах без Верочкиной любви, без её участия, бесили, прыжки с парашютом приводили в тихое бешенство. Даже шумные тусовки и чествование победителей в экстремальных соревнованиях не давали отдохновения. Оказалось, что Верочка не просто приятная часть жизни, это вся его жизнь.

– Нам нужно поговорить, Верочка.

– О чём, любимый? Разве не видишь – мне плохо.

– Именно об этом. Скажи – почему, только не надо меня жалеть.

– Сам не догадываешься?

– Что происходит, чёрт возьми, твоё эмоциональное, ещё больше психическое состояние, выбивает меня из колеи. Наша семейная жизнь превратилась в ад. Если тебе настолько плохо, давай обратимся к специалистам, будем лечиться.

Нельзя же сидеть, сложа руки, и ждать, когда твоё здоровье наладится волшебным образом, само придёт в норму. Без тебя, солнышко, без твоей любви, без поддержки, мне лихо. Говорю без обиняков – ты мой талисман, моя путеводная звезда. Не понимаю, как и что именно ты со мной сделала, но прежняя жизнь, в которой последнее время нет тебя, меня не устраивает. Я превращаюсь в неврастеника, который все неудачи относит на счёт твоего ко мне отношения.

– Я постараюсь выкарабкаться… любимый.

Шёл третий месяц без интима, без откровенных разговоров, без деятельного участия Верочки в жизни Игоря.

Параллельная жизнь началась неожиданно, внезапно. Верочка ехала в автобусе, её ждал доктор, который взялся лечить мифический духовный недуг. Ей было всё равно, на лечении настоял муж.

Дети перебегали дорогу, водитель резко затормозил. Антон, так звали юношу, который задержал её неминуемое падение, инстинктивно прижав к груди.

Ничего особенного, но Верочка обхватила мальчишку руками, старательно задерживая дыхание, почувствовав вдруг нечто мистическое, неодолимую потребность вдыхать запах его тела, чувствовать энергию прикосновения к чему-то очень важному.

Сердце спонтанно сорвалось в галоп, туда же следом отправились мысли.

Верочка пыталась контролировать психическое состояние. Тщетно. Рассудок отказывался подчиняться.

Она волочилась за мальчишкой, благодарила его непонятно за что. Через час или около того призналась ему в любви. На полном серьёзе.

А он… Верочка была хороша собой. Возможно, пожалел, или были на то иные причины. Любовь с первого взгляда тоже невозможно исключить. Говорят, так случается, хотя я лично в эти сказки не верю.

События развивались с невероятной скоростью. Искушение поглотило сознание женщины полностью. Всего через несколько часов они стали любовниками, причём мальчишка оказался довольно решительным и сильным.

Самое ужасное – ей понравилось состояние безоговорочной покорности юному спасителю.

До роковой минуты Игорь был единственным мужчиной, которому она прежде позволяла вторгаться в интимные пределы, считала его идеальным любовником. Каково же было разочарование в эротических талантах мужа, когда Антон прикасался к её незащищённому ничем телу, когда нежно ласкал везде-везде. А что происходило с ней, с возвратившейся вдруг эмоциональной и функциональной чувствительностью, когда мальчишка оказался внутри.

Это был настоящий шок.

Мальчишка не суетился, не доминировал, не довлел. Он улавливал на уровне флюидов каждое желание, любую мельком обозначенную прихоть.

Верочке не пришлось подстраиваться, изображать неуёмную страсть. Она снова была сама собой, но испытывала немыслимое, запредельное блаженство не столько от слияния, сколько от того, что юноша был искренен, она это чувствовала каждой клеточкой тела, каждым нейроном мозга.

– Спасибо тебе, Антон, – едва справляясь со смущением, произнесла она, прощаясь, – мы ещё встретимся?

– Если пожелаешь.

– Я замужем, – призналась она.

– Дети?

– Увы, нет. Игорь считает, что до тридцати пяти нужно жить для себя.

– Любишь его?

– Теперь не знаю. А ты, ты… свободен?

– Что на самом деле хочешь услышать?

– Прости. Со мной такое впервые. Опасаюсь, что теперь всё будет довольно сложно.

– Роль любовницы может тебя устроить?

– Боюсь, что нет.

– Ко мне есть претензии?

– Только одна – ты… слишком… слишком сладкий. Это не может быть реальностью.

– Тогда лучше забыть.

– Наверно лучше.

Антон не был причиной или катализатором расставания с мужем, скорее лакмусовой бумагой, индикатором среды обитания. Развод состоялся довольно быстро, ведь у них не было детей.

Верочка вернулась в свою квартиру, где с наслаждением предалась меланхолии в свободное от профессиональной деятельности время.

Игорь безуспешно осаждал неприступную крепость. Он чувствовал опустошение, сдвиг энергетического баланса в сторону деградации.

– Я тебя люблю, Верочка!

– Зато я себя ненавижу, в этом суть. Мы разные. Предатель не способен к сопереживанию. Я тоже тебе изменила. И горжусь этим.

– Это не имеет значения. Начнём сначала.

– Непременно начнём . Только я не с тобой, а ты… тебя ведь есть, кому утешить. Жаль конечно, что наша совместная жизнь не оставила о себе прекрасных воспоминаний.

За ущерб ответишь!

Наступать на грабли и на вилы –

Не моё. Спасибо за заботу!

Я должна за то, что получила.

Остальное – вычеркни из счёта.

Любовь Козырь

Сегодняшнюю ночь Анна почти не спала: Пётр не пришёл ночевать.

– Немыслимо, чудовищно! Как он мог так бессовестно со мной поступить! Со мной, женщиной, руки которой безуспешно добивался больше трёх лет.

Анечка вообще не намеревалась выходить замуж. Совсем. Зачем ей это понадобилось, сама объяснить не может. Жизнь вообще по сути своей парадоксальна, нелогична.

Семья, брак – это слишком серьёзные взаимные обязательства, сковывающие по рукам и ногам, налагающие на бытовые поступки и образ жизни серьёзную персональную ответственность. Ты, свободный человек, и вдруг кому-то чего-то должен.

– Нет, с этим нужно заканчивать! Петя сам нарвался. Супругу, конечно, многое можно простить, совместная жизнь предусматривает ошибки, покаяние, но измена… как иначе можно объяснить его отсутствие в собственной квартире… ночью!

Она, Анна – женщина без комплексов, привыкшая больше всего на свете ценить свободу, в том числе в интимных отношениях, уступила его настойчивости, согласилась жить вместе.

Как он сумел её уговорить на такой немыслимый шаг, покориться совсем не исключительным обстоятельствам?

Пётр тогда привёл избыточное количество доводов в пользу стабильных отношений, обещал не ограничивать ни в чём, кроме, конечно, интимных связей на стороне, а сам… сам!

Анна негодовала. Её колотил праведный гнев.

Казалось бы, все моменты совместной жизни учтены, условия брачного соглашения обсуждены заранее, включая последствия в случае совершения неблаговидных поступков.

– Как же это подло с его стороны – изменить той, которая тебе доверяет! Для чего, спрашивается, ему был нужен этот брак? Мы ведь и до свадьбы встречались довольно регулярно. В интимных ласках я ему тоже не отказывала.

Анне нравился его молодецкий задор, позитивные взгляды на жизнь, впечатляющий, просто-таки неудержимый  темперамент, стремление в любой ситуации выложиться до конца, сочетание богатырской силы с чувственностью и нежностью.

Женщина любила романтические прелюдии, сладость горячих объятий и страстных поцелуев, да и постельную эквилибристику. И никогда не скрывала этого.

До свадьбы Анна вела довольно вольную жизнь. Пётр знал, что она встречалась не только с ним. Но это совсем не повод для мести, для выяснения отношений, потому что прошлое невозможно изменить: оно уже состоялось.

Анна запросто уступала нескромным, выходящим в мелочах за рамки приличий интимным желаниям Петра. Тайная супружеская жизнь неподсудна. Если муж горел желанием получить оральные ласки или опробовать немыслимую позу, Анна с ироничной улыбкой уступала ему, но затем  останавливала эксперименты, предпочитала традиционный секс.

Чего Петру не хватало, что заставило так цинично с ней поступить!

Когда Анна нервничала, её мозг интуитивно перехватывал инициативу, заменяя волнение творческим азартом.

Основным увлечением женщины, можно сказать смыслом жизни, было конструирование женской одежды.

Анна выдумывала фасоны, творила безудержно, получая от процесса создания экстравагантных и роскошных нарядов интеллектуальное и эстетическое наслаждение, причём не меньшее, чем от эротических игрищ. Но у неё был пунктик: в любимом увлечении, как и в любви, она не могла, не умела быть корыстной.

Женщин, желающих шить у неё наряды, было много, но Анна не была ремесленником, творила долго и тщательно, поэтому бралась только за те заказы, которые пробуждали в ней неукротимый творческий азарт.

Превращать хобби в заработок Анна не желала категорически, поэтому на постоянной основе, чтобы иметь массу свободного времени для творческих экспериментов, работала дворником в жилконторе.

Одевалась она до безобразия просто. Шедевры создавала только для других, предпочитая ходить в простеньких ситцевых платьишках, в просторной телогрейке и растоптанных ботинках.

Удивительно, но даже в такой одежде Анна выглядела настолько потрясающе, что непристойные предложения от привлекательных мужчин получала по несколько раз за день. Причём не от местных алкашей или женатых страдальцев, от кавалеров, разъезжающих на Лексусах и прочих дизайнерских автомобилях представительского класса.

Петру она доверилась. И вот итог!

 Создаваемые портнихой наряды всегда были неповторимо оригинальны, безупречно подогнаны, эстетически безукоризненны, элегантны. Вот только денег за свою работу она никогда не брала.

Создание шедевров было любимым занятием.

Анна считала, что творчество обязано быть бескорыстным. Теми же правилами она руководствовалась и в любви.

Именно по этим причинам она не хотела связывать себя браком, однако поддалась уговорам Петра, теперь расплачивается за доверчивость и отступление от собственных правил.

На волне зудящего напряжения Анна погрузилась в творческий экстаз. Схватила альбом,  принялась рисовать эскиз за эскизом, потом долго колдовала с подбором тканей.

Нечаянно брошенный за окно взгляд оповестил о том, что наступает утро. Скоро на работу, а нечестивого мужа всё нет.

Творческая активность моментально уступила место болезненным эмоциям. Измены она не потерпит.

– Вон… вон из моего сердца, из моего дома, из судьбы, из жизни!

Анна решила стереть из памяти вероломного отступника, к чему незамедлительно приступила: разложила все до единой вещи Петра, даже самые любимые, на закроечном столе, и принялась ловко, с чрезмерным энтузиазмом кромсать их портняжными ножницами. Разгневанная женщина, в свойственной ей агрессивной манере созидания увлеклась процессом уничтожения следов присутствия неблагодарного супруга в собственной квартире, будто бы создавала очередной бессмертный шедевр.

Женщина всегда и всё делала с азартом, даже двор мела, словно рисуя очередной эскиз. Она любила создавать, но из-за неверности Петра получила разрушительный импульс, которого неожиданно сама и испугалась.

Очнулась, когда вещи мужа превратились в ворох утиля.

Анне вдруг стало стыдно, что её интеллигентную, добродушную сущность победила первобытная животная энергия.

– С чего бы мне так переживать! Пришёл ниоткуда и уйдёт в никуда: диалектика бытия. Нечего было начинать! С самого начала было понятно, что семья – это безумная, не имеющая перспектив авантюра.

Женщина принялась успокаиваться, пробовала применить технику динамической релаксации. У неё даже начало получаться.

В этот момент неожиданно заскрежетал ключ в замке входной двери.

Анна схватила большой целлофановый мешок, принялась заталкивать в него клочки бывшей одежды, личные вещи мужа, документы.

– Что это у нас происходит, Аннушка, это твой новый проект?

– Это мой ответ Чемберлену… ты здесь больше не жи-вёшь… ясно! Убирайся вон, грязный похотливый ублюдок!

– Я чего-то не знаю! Что здесь произошло, пока я был на работе… кто тебя так обидел?

– Не выворачивайся, не притворяйся паинькой. Проваливай к своей пассии. Этой территории со всем её содержимым отныне для тебя не существует. Даже приближаться к моему дому не смей. Дёрнул же меня дьявол связаться с тобой.

– Прекрати, любимая. У меня была тяжёлая смена. Не представляешь, как я устал.

– Зато я творчески отдыхала. Благодаря тебе, лю-би-мый! Получи-ка мешок настоящих шедевров. Полюбуйся, в какие прекрасные наряды ты будешь теперь одеваться.

– Плевать я хотел на эту ветошь. Ты – моя жена и вправе поступать как угодно. Купим новое. Но что произошло! Я не понимаю причины твоего бешенства.

– Ах, так, не понимаешь! До замужества я была счастливой женщиной. Меня любили! Ты связал меня узами брака, намеренно превратил в несчастную зависимую жену, мерзкий развратник.

– Стоп! С этого момента подробнее. Ты меня ревнуешь! Позволь узнать – к кому… разве я дал повод усомниться в верности?

– Ещё бы… где ты был, негодяй?

– Конечно же, на работе. Я предупреждал. У Постникова дочь заболела, а жена в командировке. Пришлось его подменить. Ну… вспоминай!

– Да-а? Да! Ну, говорил… кажется. Как я могла забыть! Ты это, иди под душ, что ли… я пока это… быстренько завтрак приготовлю, чего-нибудь вкусненькое. Как же так! Заработалась наверно. Боже, да я ненормальная, похоже.

– Не похоже, а точно. Немножечко чокнутая. Именно за это я тебя и люблю.

– Не врёшь, точно любишь?

– Ещё бы. А за ущерб ты мне прямо сейчас ответишь.

Теперь он не вернётся

А счастье пролетает как болид,

Дробясь о ссоры, «правильные» фразы…

Любовь – она как родинка – болит,

Чернеет и пускает метастазы…

Алексей Порошин

Первая любовь, как и всё, к чему прикасаешься, соорудив предварительно затейливую башню из ярких романтических фантазий и загадочных снов с налётом волшебства, обманчиво сладкая.

Влюблённый остро, каждой клеточкой тела чувствует малейшие нюансы, оттенки чего-то поистине чудесного, восхитительного, волнующего, вживается в чарующую роль, не понимая до конца, что на самом деле происходит. Тем не менее, с нетерпением ожидает, когда будет позволено открыть сокровенные тайны непознанного.

Его преследуют приступы томления, хмельной аромат воспалённого желания, блаженная суета вокруг образа любимого, жажда прикосновений, волнение, беспокойство, вожделение, трепетные муки нежности, которую непонятно, как выразить.

Испытав странную эйфорию от произнесения имени любимого, его присутствия, взгляда, прикосновения, запаха, голоса, смеха, хочется ощущать, слышать и вдыхать это всё как можно чаще, лучше непрерывно.

Природа изобретательна на такие крючки. Миллионы ловушек расставляет она на пути каждого из нас в нужное время.

Вот и Лилечка не смогла избежать соблазнов наивной юношеской влюблённости, хотя воспитана была родителями, которые смогли ненавязчиво, но конкретно, донести до её незрелого мозга  суть, детали и последствия большинства изобретений эволюции в проекции отношений мужчины и женщины.

Митя, замечательный черноглазый мальчишка с цепким взглядом и обходительными манерами, пригласил её на выпускном вечере на танец.

Ничего особенного поначалу не происходило, кроме, пожалуй, личной реакции Дмитрия на прикосновение к тонкой девичьей талии.

Его рука дрожала, лицо налилось ярким румянцем, на верхней губе и на лбу выступил пот.

Митя путался в собственных ногах, наступая на Лилины туфельки, отводил в сторону взгляд, странно пыхтел, словно выполнял тяжёлую работу.

На следующий танец он опять её пригласил. На этот раз крепко прижался, иногда забывал переставлять ноги.

Лиля хотела отстраниться, но неведомая сила воспрепятствовало этому желанию. Мало того, стало любопытно, отчего мальчишка так потешно напрягся?

Тело юноши вибрировало, руки нежно скользили по девичьей спине и талии. От него исходил странный запах, вдыхая который Лиля неожиданно для себя пришла в непонятное возбуждение.

Возможно, причина была совсем не в этом. Ей было приятно чувствовать близость и тепло тела мальчика, с которым она соприкасалась впервые в жизни.

Юные выпускники танцевали весь вечер, потом, когда весь класс пошёл гулять по ночному городу, держались за руки, что оказалось впечатляюще здорово.

Казалось, будто в неё вливается неведомая энергия, которой настолько много, что хочется кричать от радости, обнимать всех подряд.

Поцелуи и объятия, необъяснимым образом слившие их воедино чуть позже, были изумительно вкусными.

Лиля, то теряла сознание от избытка чувств и впечатлений, то взлетала над собой, отделяясь от тела. Волнение захлёстывало её с головой, передавалось Митьке, который был неутомимо ласков.

Это была незабываемая ночь. Их первая ночь.

Лиля сама не поняла, как и почему всё произошло.

Был момент, когда она испытала кратковременный шок, почувствовала стыд, ощущение вины.

Димка глядел на неё с любовью.

Было это два года назад. С тех пор они постоянно встречались.

Митька называл её “моя девочка” и Лилёнок, умел производить впечатление, доставить наслаждение, дарил ей цветы, небольшие приятные сувениры, водил по музеям, театрам и кафе.

Не слишком часто.

Но никогда не говорил о создании семьи, не строил планов на будущее.

Кроме Лили у него были другие девочки. Она время от времени узнавала об этом.

Оказалось, что он не настолько застенчив и робок, чтобы обходиться одной единственной любимой.

Лиля каждый раз хмурилась, сокрушалась, вздыхала, даже била кулачками в его совсем не гренадерскую грудь.

И опять прощала.

Девочка тонула в его чувственной наглости, растворялась без остатка в волнующей сладости ласк, трепетала от вожделения, от нежных рук и горячих губ.

Однажды, когда Лиля особенно в нём нуждалась, он не пришёл, хотя девочка готовилась к этой встрече.

Позже он позвонил. Фоном была слышна приглушённая музыка, звонкий девичий смех…

Лиля кусала губы, рвала на себе волосы, размазала по лицу и любимому платью тщательно нанесённый специально для свидания макияж.

Ей было плохо. Очень плохо.

В ревнивой лихорадке, в полубезумном наваждении, Лиля позвонила мужчине, который давно безуспешно добивался её благосклонности.

От отчаяния, в приступе безутешного горя.

Лиля угощала Рамиля приготовленными для Митьки блюдами, зажгла свечи из магазина интимных принадлежностей с возбуждающим запахом, купалась с ним в ванной, где плавали пластиковые игрушки, которые они  покупали вместе с любимым специально для такой процедуры.

Лиля напилась, нервничала, но ничем не смутила нечаянного любовника. Он был возбуждён и настойчив.

Спали на простынях, на которых были вышиты её и Мити инициалы.

Позже Лиля долго не могла прийти в себя: мучилась, восприняв состоявшуюся близость как насилие, долго рыдала, пока не обессилела полностью.

Ничего, понимаете, она ничего, кроме отвращения к себе не чувствовала. Не меньшую брезгливость и стойкую неприязнь вызывал образ Митьки, её Митьки. Именно из-за него случилось так нелепо и гадко, что хотелось удавиться.

После долгих раздумий, в следующий раз, когда любимый пришёл к ней, девушка в резкой форме высказала ему всё, что думает о формате отношений, которые тот изобрёл.

Побеседовать спокойно, увы, Лиля не смогла. Она орала и извергала ругательства, какие в ином расположении духа и произнести бы не смогла.

Митька был в шоке. Он вставал на колени, пытался целовать ноги, говорил и говорил о любви: каялся, врал, что никогда…

Всё, что было связано с Митей, девушка собрала в большущий пакет и поставила в прихожей у дверей, чтобы при возможности выбросить.

Ей казалось, что освободилась от тягостных, грязных отношений навсегда. Ничего в доме о нём больше не напоминало.

Лиля зарегистрировалась на сайте знакомств, стала ходить на совместные с подружками мероприятия, чтобы заполнить пустоту в душе. Это нисколько не успокаивало.

Внутри происходило нечто несуразное, что превращало её мысли и желания в застывшее желе.

Как бы Лиля не развлекалась, где бы ни была, сознание вновь и вновь возвращало к событиям, эмоциям и чувствам, пережитым с ним и только с ним.

Оторвать себя от Мити, хотя это было единственным её желанием, не получалось. Чем сильнее девочка старалась забыть бывшего любимого, тем чаще и ярче возвращало воображение его образ на ментальный экран.

Если бы кто-то мог залезть к ней в голову, то увидел бы непрекращающийся калейдоскоп из кадров, по большей части эротического содержания, где она и он любят друг друга.

А-а-а – кричала Лиля во сне и наяву, – зачем, почему он цепляется, не желает отпускать?

И плакала, горько-горько, когда никто не мог увидеть её страданий.

Месяца через полтора, когда Лиля с трудом начала успокаиваться, они встретились.

Митька ждал её у проходной института. Специально пришёл.

Лиля хотела равнодушно пройти мимо, демонстративно отвернула голову.

Ей давно надоели истерические и депрессивные состояния, так долго бывшие сутью жизни.

Митя схватил Лилю за руку, тут же отдёрнул, увидев сверкнувшие ненавистью зрачки.

На его лице сверкала белозубая улыбка.

Взгляд юноши излучал уверенную нежность без примеси чувства вины.

Из-за спины он достал малюсенький букетик незабудок, от которых невозможно было отвести взгляд.

Лиля машинально протянула руку, но, вовремя включив рассудок, не взяла, наклеив на лицо маску холодного безразличия, между тем сердце самопроизвольно ёкало, выдавая сдвоенные удары вслед за пропусками.

Митя чего-то объяснял, яростно жестикулировал, хватал за руки, даже пустил слезу.

Как бы то ни было, девушка позволила себя проводить, не отвечая, однако, на его словоохотливую настойчивость.

Юноша забегал вперёд, вставал на колено, прикладывал руку к груди, демонстрировал, в готовности обнять, разведённые в стороны руки, сбивчиво, слишком быстро говорил, словно боялся не успеть.

Лиля терпеливо переносила странное представление. Неужели Митька действительно влюблён? Что-то не верится.

– Чёрного кобеля не отмоешь добела, – говорила мама.

Лиля пыталась сосредоточиться на текущих проблемах дома и на работе, старалась никак не реагировать на любовные песнопения и записочки в почтовом ящике.

Самообладания и хладнокровия хватило ненадолго.

Была золотая осень, октябрь. Бабье лето и тепло остались лишь в памяти. Вот и сейчас было холодно, темно от сплошной пелены тёмно-серых туч, ветрено, сыро. Вдобавок пошёл дождь.

Лиля с бывшим любимым промокли. Он жалобно смотрел, взял её за руку.

Да чёрт с ним, пусть отогреется и обсохнет. Родители жили отдельно от неё. Вот уже несколько лет они были в командировке в далёкой Африке.

На этом всё.

Однако в голове включился миксер, который перепутал мысли, эмоции, чувства, услужливо выдавая именно то, чего не хотелось, за желания.

Митька плясал от радости, унижался, забыв о самолюбии и наглой надменности, старался угодить. Увидел мусорный пакет у дверей, предложил отнести на свалку.

Лиля, не глядя, махнула рукой. Ей было о чём подумать.

Когда Митька вернулся, она стояла у окна и беззвучно плакала.

Во всём виноват октябрь, холодный пронизывающий ветер, дождь…

Митька нежно обнял Лилю, ласково поцеловал в шею.

Девушке захотелось выть. Она повернулась.

В Димкиных руках был раскрытый пакет с безделушками, невольными свидетелями их любви.

По лицу юноши текли крупные слёзы.

Митя прижал пакет к груди, ласково его погладил. Затем медленно опустил и прижался к Лиле всем корпусом.

Она сопротивлялась, пинала его ногами, истерила, отталкивала, но он был силён и не сдался.

Девушку оглушил, обездвижил, вызвал паралич воли знакомый до колик родной запах, с которого всё и началось тогда, совсем в другой жизни.

Теряя сознание, Лиля схватилась за его рубашку, дёрнула на себя. Пуговицы разлетелись в разные стороны.

Сознание ещё пыталось сопротивляться. Она даже укусила Митьку в сердцах.

Он не отступил: целовал, целовал и целовал, нашёптывая признания в любви.

Лиля сникла, расслабилась, погрузилась в себя, но силы сопротивляться иссякли.

Девочка невольно ответила взаимностью. Сначала на поцелуи, следом на прикосновения, на объятия.

Митька подхватил её на руки, отнёс в постель, которая пропела такую приятную, нежную, самую любимую на свете мелодию.

Одежда полетела прочь. Любовники сплелись телами и конечностями, проникая друг в друга.

Уже не имело значения, кто из них прав, кто виноват.

Страсть захлестнула, повела за собой, властно диктовала порядок действий, интенсивность и степень безумия.

Оба были одержимы единой целью, к которой пришли одновременно, согласованно, тяжело дыша, обливались горячим потом.

От начала и до конца за весь спектакль актёрами не было произнесено ни слова.

Сценарий произошедшего действа был предопределён неким незримым режиссёром, который похихикивая и потирая ладони, наблюдал за ними из-за пределов сцены.

Сказать, что Лиля получила разрядку, что ей стало хорошо, невозможно. Страдания сместились вглубь, перешли на качественно иной уровень.

Она не смогла воспринять слияние, как акт любви, корила себя за слабость. Больше того, девушку тошнило от самой себя.

Как она могла опуститься до животной страсти, как!

Кто предопределил это выключающее разум безумие, зачем и кому это нужно?

Лиля встала с постели, не испытывая стеснения накинула халатик, бросила Митьке скомканную одежду, бесстрастно прошептала, – уходи.

Димка пытался поцеловать, обнять. Она мягко, но уверенно отстранила Митьку, улыбнулась, – прощай, – помахала рукой, закрылась на ключ и прислонилась в двери спиной.

Вот и всё, – теперь он не вернётся.

Было ли это необходимо, чтобы поставить точку в грязных отношениях, Лиля не знала. Она всё ещё любила, несмотря ни на что.

Забираю себя обратно

Глаза в глаза поставить точку.

Уговорить, просить забыть,

Кромсая сердце на кусочки.

И дальше жить… но не любить.

Валерий Столыпин

От Егора, на самом деле его имя было Игорь, ушла любимая.

Хлопнула дверью, и испарилась, растаяла, как сон, как утренний туман. Но ведь сначала пришла, сообщила, пыталась при разговоре делать бесстрастное лицо, но заметно нервничала.

С гордым независимым видом сказала, что они взрослые люди, поэтому не нужно делать из расставания трагедию. Можно ведь остаться друзьями.

Наверно да, можно. Когда-нибудь потом, в другой жизни. А как оставаться в этой, настоящей?

Было больно. Сильно кольнуло под рёбрами, немного выше солнечного сплетения. Голова пошла кругом. С каждой минутой нарастал в голове и ушах шум.

Егор не понимал, не слышал обидных, жалящих, беспощадных слов. Парню казалось, что сейчас безумная сцена закончится, девочка улыбнётся привычно, скажет, что это была шутка, репетиция какого-нибудь спектакля, например, бросится обнимать.

Света говорила что-то, становилась уверенней. Так автомобильный двигатель набирает обороты на старте.

Внезапно он вспомнил недавний разговор с приятелем, который завёл нудную полемику про счастье, утверждал, что для этого необходимо быть самодостаточным, иметь скромные потребности, и одну большую, на всю оставшуюся жизнь, цель.

В голову Егора стучалась мысль, что всё сходится: нужно купить пузырёк крысиного яда и выпить. В акте полного отречения от себя присутствуют минимальные потребности и грандиозная цель – избавить мир от негатива, которым он переполнен. Всё, ты счастлив.

Юноша хихикнул, не меняя потерянного выражения лица, несколько мгновений раскрывал рот, как вытащенный из воды карась, но так ничего и не сказал любимой.

– Ты что, совсем ничего не понял, мы должны расстаться. Я по-настоящему влюбилась, по-взрослому.

– Хочешь сказать, что со мной ребячилась, как бы репетировала?

– Да нет же! С тобой тоже всё было потрясающе, волшебно… но, как бы, не всерьёз. С тобой невозможно соскучиться: ты изумительный, невероятный, нежный… но совсем другой. С тобой здорово дружить. А любить… не знаю, я об этом не думала.

– Я уже говорил, что ты очень красивая, что безумно тебя люблю, говорил? А то, что ты сумасшедшая, непредсказуемая, взбалмошная, тоже оворил? Что жить без тебя не хочу, и не буду, говорил?

– Егорка, ты бредишь. Я не твоя собственность, не вещь. Очнись. Я ничего, понимаешь, ничего тебе не обещала. У меня теперь другой парень, которого я люблю.

– Мне ты говорила то же самое, и что?

– Даже если так, не припомню. Будь реалистом. Попробуй схватить кусочек ветра, завернуть в бумагу запах жасмина, запечатать в пакет фрагмент радуги. Я не испытываю к тебе неприязни, но вчера я была не такая, как сегодня. Возможно, завтра я расстанусь с Ромкой, как сегодня с тобой. Это жизнь. Реальность и гармония с самим собой, вот что важно.

– На улице пахнет осенью. Сейчас я похож на раскрашенный лист на ветке дерева, который представляет, что это и есть бесконечное счастье – висеть, и излучать в пространство вокруг себя безмерной величины радость. Просто он, как я десять минут назад, не знает, что его время уже закончилось.

– Глупости. Ты преувеличиваешь, утрируешь. Посмотри, сколько вокруг красивых девчонок.

– Мне не нужны другие. Я люблю только тебя.

– Ты меня выдумал, Егор. Я обыкновенная, как миллион других. У меня такие же руки, ноги, и губы такие же.

– А у Ромки твоего… что у меня не так с руками и губами… он прилетел с другой планеты?

– Вовсе нет. Знаешь, что такое резонанс? Это когда совпадают колебания. А у меня с Ромкой сходство ощущений, предпочтений и вкусов… во всём. Понимаешь? Я душой почувствовала, что он мой.

– Получается, Света, что ты отворяешь дверь души для него, а меня отправляешь в пустоту одиночества… неужели непонятно, что жизнь без тебя теряет смысл? Ты подарила мне любовь, а теперь забираешь её обратно. Как сувенир, как надоевшую безделушку.

– Не усложняй. Я оставляю тебе незабываемые воспоминания. Разве этого мало… хочешь, поцелую тебя? В последний раз.

– В лоб, как покойника… мы же прощаемся, так?

– Нет, совсем не так. Просто я… забираю себя обратно, только и всего.

Света развернулась и выбежала.

Егор видел, что в её глазах блеснули слёзы… которые подарили ему лучик надежды.

Самая удачная сделка

Часы сломались, стрелки неподвижны

И снова ночь… она меня убьёт!

Безумство – размышления о лишнем…

Забыть, забыться, выкурить тоску,

На кухне в чайник наливаю воду…

Но только утром я уснуть смогу,

Приняв опустошённость за свободу.

Вера Сергеевна Бутко

Настенька, милая девочка, студентка и красавица, плакала навзрыд на груди у сорокапятилетней жены своего дяди.

Между ними никогда не было доверительных отношений, во всяком случае, прежде девочка никогда не откровенничала, и вдруг такая степень искреннего простодушия.

Конечно, в двадцать лет любое интимное переживание или негативная эмоциональная перегрузка кажется глобальной катастрофой, но для того, чтобы так терзаться, нужен серьёзный повод.

– Что мне делать? Представляешь, тётя Любочка, я и какой-то непонятный уму и сердцу Вася! У меня такие женихи были, такие… ни по одному не сохла, а этот… Что со мной, жить без него не могу! А Вася трубку не берёт… не показывается сколько дней. Вдруг с ним что-то случилось! А если вообще меня разлюбил? Я не переживу, – ревела навзрыд Настя.

– В чём проблема, детка? Всего несколько дней. Мало ли какие у человека проблемы. Хотя… мог бы предупредить, это точно. Уж не выдумала ли ты эту любовь, Настенька? Уверена, деточка, что он любит? Странное поведение для влюблённого мальчика. И твоя реплика… про непонятного Васю. Не вяжется она с романтическими переживаниями.

– Иногда я уверена на все сто, что да, любит, а порой задумаюсь – наверно нет. Не знаю! Ничего не знаю! Просто он нужен мне. Без него невыносимо плохо. У меня постоянно кружится голова, хочется плакать, исчезает настроение, пропадают желания. Совсем. И вообще… застрелиться хочется. Или спрыгнуть… с шестнадцатого этажа. Зачем, скажи, ну, зачем мне жизнь, если в ней нет Васи!

– Какого-то Васи… это не я сказала, ты. Расскажи хоть про него. Пока я слышу лишь то, что на свете есть мальчик Вася, который вызывает у тебя странный чувственный отклик. Факт повышенной эмоциональной чувствительности в твоём непростом возрасте, когда гормональный шок может появиться на пустом месте: организм перестраивается, физиология… взрослеет, ни о чём не говорит. Тебя ведь переполняет прилив трогательной симпатии, искренняя нежность, желание прикоснуться, когда видишь крошечного щенка или котёнка. Это нормальная реакция на позитивное впечатление… которое может оказаться обманчивыми. Ты, Настя, даже не разобралась, положительные он рождает в тебе эмоции или отрицательные. Что, например, относительно этого мальчика ты чувствуешь… прямо сейчас?

– Раздражение и злость. Кажется, больше на себя. Что-то я не так сделала! А его всё равно люблю.

– Это тебе тоже только кажется или есть серьёзное основание так считать? Что ты реально чувствуешь, как поняла, что это любовь?

– Ну откуда мне знать? Это мой первый настоящий Вася. Раньше мне некогда было влюбляться. Сама знаешь: учёба, музыка, английский, спорт, танцы. У меня никогда не было времени. И мальчишки прежде не интересовали. А он… он взял меня за руку, посмотрел в глаза… я чуть в обморок не провалилась.

– Часто он не хочет с тобой общаться, избегает, игнорирует, почему ты так переживаешь? Давно вы с ним знакомы?

– То хочет, то не хочет. Он такой разный. Но всегда жутко интересный. И целуется… так, что дух из меня вон. Люблю я его и всё! Вася знает такое, о чём мне никогда раньше не рассказывали.

– Например?

– Разное. И про любовь тоже. У него всегда куча дел, он вечно чем-то занят: друзья, компания, какие-то интересные проекты. Кажется бизнес. Он всегда говорит о деньгах, о безграничных возможностях. Вася классно одевается, уверенно себя ведёт… нежно ухаживает. Кажется, его папа то ли депутат, то ли большой чиновник.

– Опять кажется! А определённо про него чего-нибудь известно? Говоришь, у него много денег, как ты это определила: Вася водит тебя в рестораны, в клубы, делает дорогие подарки? Почему ты решила, что он сын человека с возможностями? В нём столько тайн, загадок, сложностей… и ничего достоверного. Конкретно, что тебе известно о его жизни? Вася твой учится, работает, занимается чем?

– Он говорит… что папа большая шишка. Не учится, это точно. Денег я никогда не видела. Какое мне до них дело! Но, ему постоянно звонят. Обсуждают фантастические для меня суммы. С ним постоянно о чём-то советуются. Я не прислушивалась, но речь явно о серьёзных сделках.

– А живёт Вася где? Где вы встречаетесь, куда ходите?

– Живёт где-то рядом. Когда созваниваемся, через пять-десять минут он здесь.

– Тебе не приходило в голову, что у обеспеченных родителей сыновья пешком не ходят? Им на совершеннолетие новое авто дарят. Ладно, проехали. Семьи разные бывают: возможно, родители принципиально не хотят его баловать. Пьёт твой Ромео, курит?

– Только пиво, но каждый день. И мне предлагает, но я не люблю.

– Уже интересно. И куда вы идёте, чем занимаетесь?

– Никуда. В беседке сидим… разговариваем, целуемся. Потом Васе звонят и он убегает. Исчезает иногда на несколько дней. Тогда он не звонит и не отвечает на мои вызовы. А я страдаю.

– Слишком ты, Настенька, чувствительна и доверчива. Не хочется голословно выносить приговор, но из сказанного напрашивается вывод: Вася, по-моему, авантюрист и пройдоха. Что-нибудь серьёзное у вас было? Я имею в виду взрослые отношения, откровенную интимную близость.

– Я не могу и не хочу обсуждать такие темы. Тётя Любочка, ну какое это имеет значение!

– Самое непосредственное отношение к происходящему, деточка. Очень важно, как далеко и насколько быстро вы зашли в опасную глубину отношений. Вижу, что юлишь. Секс у вас был?

– Ничего такого у нас не было. Конечно, мы целовались, обнимались. Вася гладил мне грудь. Он такой нежный. У меня сердце заходится от его прикосновений.

– Деточка моя, все мальчики, если вызывают у девочки симпатию и умеют сладко петь в нежные ушки, одинаково хороши, пока не добьются главного, ради чего затевается процесс обольщения. Репертуар романтических хлопот и коварной процедуры совращения юных прелестниц заложен природой в характер мужчины. Этот процесс основательно отработан миллионами поколений мужчин, внедрён в генетику и психику на уровне животных инстинктов. Они настолько сладкие, эти церемонии и ритуалы, девочка моя, что погубили многих и многих дев, не дав в конечном итоге ничего, кроме боли и разочарования. Увы, через всё это нужно пройти, чтобы обрести знания и опыт, чтобы научиться отделять зёрна от плевел. Главное, не заходить слишком далеко, чтобы боль и мука разочарования не оказались потом чрезмерными.

– Это приятная боль… пленительная мука. Я сейчас реву, а мне всё равно хорошо, и сладко. Ради него я готова на любое безрассудство… если он чего-то такого захочет. Только бы не разлюбил.

– Вот именно, Настенька – пленительная. Он взял тебя в плен и начал приручать, манипулируя чувствами. Заметь, сама говоришь: то хочет, то не хочет встречаться… и постоянно исчезает. У него есть выбор. Учти – девочек больше, чем мальчиков. Пока ты страдаешь, он читает стихи и поёт романсы кому-то ещё. Это в лучшем случае. Ну, не куксись так, молчу. Молчу… возможно, действительно твой Вася человек занятый, кто его знает. Пусть тебе будет счастье. Я за всё самое хорошее. Однако хочу предупредить: от неосторожной любви случается беременность. Тогда, прощай образование, мечты о хорошей профессии. Некогда будет. Лучше, если сумеешь держать дистанцию до свадьбы. Мальчик сначала должен себя проявить. Узнай своего Васю ближе, не стесняйся задавать ему конкретные вопросы. Ты же умная девочка.

– Вася так ухаживает, душа поёт. У меня сердце замирает, иногда вовсе выпрыгивает. Прикоснётся, за талию возьмёт, а меня словно чем-то мягким обволакивает. Голова кругом идёт, изнутри меня становится так много, что вот-вот лопнет и потечёт. И мурашки по телу. Я вся такая пьяная становлюсь, радостная, счастливая. Вася, мой Вася. А он прижимается, мурлычет что-то нежное, ухо облизывает… и шею. Я млею, изнемогаю от готовности выполнить любую его просьбу.

– Вот! Это именно тот момент, который пытаюсь до тебя донести. Остынь, девочка моя. Он определённо Вася, только не факт, что твой. Не торопись влюбляться по уши, остынь, оглядись. Не всё золото, что блестит. В твоём возрасте страдать опасно. Флиртуй, дразни, разжигай в нём страсть. Умеренно, в рамках приличий. Но близко не подпускай. Держи дистанцию. Пусть покажет истинность намерений и серьёзность поступков.

– Легко тебе говорить, тётя Любочка, а я так страдаю, словами не передать. Как представлю, что он бросает меня…

– Думаешь, я не любила, не маялась? Потому и остерегаю тебя, торопыгу, что сама на таких ошибках выросла. До твоего дядьки у меня два мужа были. Оба оказались хорошими любовниками и только. А в быту – проходимцы, авантюристы. Что ещё хуже – альфонсы. Но в любви пылкие, этого не отнять. Только жизнь с такими любовниками совсем не сахар. Твой Вася очень напоминает моих прежних муженьков. Ох, и деловые были – страсть. На словах. А на деле – копейку в дом не принесли. Но налево бегали регулярно. И ревновать были мастера.

– Вася хороший. Он порядочный, скромный… и воспитанный. Не то, что некоторые мальчишки, у которых глаза лишь для того, чтобы под подол заглядывать и на грудь пялиться, а руки, чтобы лапать, за что попало.

– Ну-ну, девочка. Даже не пытаюсь порочить и хулить на пустом месте твоего милого. Хороший, значит хороший. Тем лучше. Без мальчишек тоже нельзя. Если женщина не испытала любовь, то она и не женщина вовсе, а так – особа женского пола. Люби на здоровье. Только всё равно не торопи события. А Васю своего испытай. Покажи, что и ты исчезать умеешь, что не на привязи. Характер предъяви. Не бойся потерять. Когда страх показываешь, мужчины начинают тобой пользоваться.

– Ага. Сама говоришь, что девчонок полно. Возьмёт и уйдет к другой, а я!

– Скатертью дорожка. Ты девочка видная. Свято место пусто не бывает. Да за такой красотой женихи бригадами ухлёстывать будут. Вот увидишь – очередь занимать начнут, чтобы букет подарить, взгляд благосклонный поймать. У каждой девочки есть, что предъявить.

– Я – не каждая. И очередь мне не нужна, а Вася такой только один. Ну, как я могу характер предъявить?

– Очень просто. Покажи, что и ты не подарок. Отключи телефон, не показывай зависимость. Пусть тоже волнуется.  Что легко достаётся, к тому бесцеремонно относятся. Нужно уметь себя поставить. Это не бунт, а жизненная необходимость. Когда ты идёшь с мамой вещи покупать, наверно не в последнюю очередь на цену смотришь. Любовь, Настенька, тоже товар. Знаешь, что такое бренд? Это знак качества. Вот и покажи, что ты не просто лялька со стройными ножками, а Настенька, девочка с воспитанием и характером. Сразу уважать начнёт. Или убежит, поджав хвост. Не каждому по плечу с равным партнёром дело иметь. За счастье бороться нужно. Я вот дурочка была, ничьих советов не слушала, хвостиком бегала за тем, кто поманил первым. А чем манили-то? Нечего было им предъявить на самом деле. Совсем нечего. Пшик. Жаль, что в молодости дядьку твоего не встретила. Вот где любовь и ответственность. Ладно, хоть на старости разобралась, что к чему, а то бывает до самой смерти на одни и те же грабли наступают. Вася! Да пусть докажет, что он Вася. Мало ли что я о себе наболтать могу.

– А если он всю правду говорит, тогда как? Если любит, а времени действительно не хватает, потому что делами занят человек? Позвони ему, тётя Любочка. Может быть, возьмёт трубку. Он же твой номер не знает.

– Ой, девонька, до чего же ты ещё дитя. Зачем я тебе столько времени рассказывала о коварстве и маневрах похотливых плутней? Говорю прямым текстом: мальчишки охотятся за девственностью, за новыми впечатлениями. Получат желаемое, и поминай, как звали. Нужно тебе такое счастье?

– Вася не такой.

– Возможно и так. А если нет? Я учу тебя сомневаться, не доверять эмоциям, чувствамЮ которые увлекают и завлекают. Губами, пальцами, да нежным шёпотом, если уметь, можно такое с девочкой вытворить… вовек не расхлебаешь. Сама рассказывала, как голову обносит и дурман появляется. Очнёшься – уже поздно. Я сказала – ты думай. Своего ума одолжить тебе не могу. Не пожалела бы. Ладно, ошибки каждый делает самостоятельно.

– Ну, какие ошибки, тетя Люба? Он искренний, порядочный. Не собирается Васенька меня обижать.

– Зачем ты за него ответ держишь? Голова – предмет тёмный, исследованию не подлежит. Тем более – чужая голова. Ты сама себе противоречишь, девонька. Не отговариваю тебя любить, настраиваю на вдумчивый и осторожный подход. Я поторопилась, потеряла понапрасну половину жизни. Приходится теперь на старости лет всё сначала, как в девичестве познавать. Не глупи, Настенька. Погуляй в своё удовольствие, но далеко не заходи. Ты же умница.

*****

Свадьбу играли на широкую ногу.

Долговязый худой жених выглядел щёголем. Был самоуверен, излишне болтлив и слегка заносчив, но смотрелся рядом с Настенькой шикарно.

Чернявый, с неизменной улыбкой мальчик отчего-то вызывал безотчётное доверие.

Судя по числу гостей (в огромном банкетном зале столы были накрыты в три ряда), брачующиеся были из семей состоятельных.

Счастливая Настенька в белоснежной одежде, включая обувь и шубку, жених в дорогом тёмно-синем костюме, симпатичные, яркие свидетели. Мероприятие прошло на высоте.

Молодым была подарена однокомнатная московская квартира. Деньги и подарки просыпались щедрым дождём.

Со свадьбы семья Аверченко отправилась в своё уютное гнёздышко, отремонтированное и обставленное с определённым шиком, будучи уже полноправными хозяевами.

Почти до весны Настенька угорала от избытка счастья, круглосуточно пребывая в любовной эйфории.

Муж буквально носил её на руках… и любил, любил.

Каждое утро жизнерадостные и ликующие отправлялись они из дома под ручку. Настенька в институт, а Вася…

Говорил, что на службу.

Вечером молодые сидели перед телевизором или шли гулять, неизменно вместе.

Девушка не могла нарадоваться на весёлого жениха, который рассказывал и рассказывал, что происходит на службе и в бизнесе, отхлёбывая пиво из очередной бутылки, которых обычно было не меньше десятка.

Повествовал муж артистично, представляя коллег и события с изрядной толикой юмора.

Множество эпизодов, десятки действующих лиц. Сцены изобиловали курьёзами и смешными фрагментами.

Настенька обычно так смеялась, так радовалась находчивости своего любимого, что не замечала несоответствий.

Муж не старался увязывать события, часто путал имена и даты. Какая в принципе разница? Это было настолько увлекательно.

Какой же всё-таки Васенька молодец.

Вот только зарплату муж почему-то не приносил.

Но ведь это такая мелочь, когда по-настоящему любишь. И потом, он же всегда объяснял причины, которых было множество.

Главное, им было хорошо вместе.

Деньги на жизнь можно взять у папы. Он же оплачивал коммунальные счета.

Васенька рассказывал жене, что купил два участка земли в Дмитровском районе Подмосковья, которые обошлись ужасно дорого, пришлось занять. Но это в принципе  мелочи. Скоро рассчитается с долгом, и они начнёт строить шикарный загородный дом.

Любимый брал альбом и рисовал будущую усадьбу. Или находил готовое здание в интернете. Он мог часами описывать, что, где и как будет в их доме.

Девушка была очарована энергией и напором мужа, обилием в его голове стратегий и небывалыми способностями.

Однажды Вася приехал на шикарном автомобиле размером с хороший гараж. Они гоняли в нём по Московским улицам.

После авто прогулки Вася пригласил Настеньку в роскошный ресторан “Турандот” на Тверской улице.

Когда девочка глянула на цены в меню, у неё закружилась голова.

Вася был спокоен и галантен, излучал флюиды человека, знающего себе цену.

Там было всё: чувственные танцы под живую музыку, заказанную специально для неё, шикарные дизайнерские букеты цветов, скрипач, игравший для них двоих, немыслимые блюда, сменяющиеся одно за другим, романтическая обстановка, фантастическая сервировка стола, чопорные официанты, предупреждающие каждое желание.

Вася был неподражаем.

С ним было так весело, так замечательно.

Настенька ещё никогда не была так счастлива.

Такая роскошь прежде для неё была недоступна, хотя родители у Настеньки не были бедны.

Настолько изысканного гусарства девочка даже представить себе не могла.

Душа девочки плясала и пела.

Этот праздник устроил её Вася.

Сам он был потрясающе элегантен, пластичен, походил внешне на молодого Алена Делона.

Настенька всё больше и больше влюблялась в своего изумительного мужа.

Увы и ах! Вечер закончился неприятностью.

У Васи украли кошелёк, в котором были не только его деньги. Там находились средства, которые уже завтра нужно было отдать в качестве первого взноса за совместную с двумя приятелями сделку, которая сулила баснословные прибыли.

Такая неприятность. Пришлось звонить папе.

Скандл удалось замять.

Папенька влез в большой долг.

Как всё-таки хорошо, когда у тебя такие замечательные родители. И такой прекрасный любящий муж.

Васины сделки приобретали невиданный размах, множились, росли. Кажется, он уже выходит на мировой уровень.

Жаль только, все прибыли до копейки уходят в инвестиции.

Денег мужу по-прежнему хватает только на пиво. Зато, как же он любит свою Настеньку, наглядеться на неё не может.

И целует, целует!

Нежно, трепетно.

Как же ей повезло!

Летом Настенькин папа отправил молодых отдыхать на Тенерифе.

Целый месяц беспредельного счастья. Экзотическое море, чёрный песок, восхитительный отель, темпераментный чувственный секс. Много страстной близости в немыслимых позах. Васенька так умел и изобретателен, неутомим и щедр на ласки.

Это было исполнение мечты всей её жизни. Наконец-то она нашла то, о чём грезила. Как же Настеньке повезло с мужем.

Вася в этом сказочном путешествии был в ударе: покупал дорогие подарки, угадывал любые желания девочки… и любил, любил: самозабвенно, страстно, нежно.

С курорта Настенька приехала загорелая, ликующая, с солнечным настроением… и беременностью.

Вася был на седьмом небе от счастья. Он отец!

Настеньку завалил дорогими украшениями. Правда, деньги опять занял у её папы, который стыдливо отворачивал глаза, но муж его моментально успокоил, показав какой-то контракт на английском языке, сумма в котором содержала семь нолей в зелёных рублях.

– Ещё немного и мы будем купаться в долларах, мои дорогие, – весело сообщил Василий Васильевич Аверченко.

– Начнём строить шикарный дом. Точнее, два дома… второй продадим. Я же говорил, что купил два участка по тридцать соток. Наймём няньку, чтобы жена продолжала учиться. Настеньке приобрету салон красоты на проспекте Калинина. Или на Тверской. Нужно же ей иметь средства на карманные расходы.

Папа покряхтел, выпил стакан виски, закусил икрой и поехал домой. Потом вернулся, на всякий случай дал доченьке тысячу евро и как-то странно посмотрел ей в глаза.

Настя была по-прежнему жизнерадостна. Жизнь улыбалась ей вместе с самым лучшим мужем на свете.

Доченьку назвали Ева.

Это был настоящий праздник.

Настеньку и малюсенькую девочку, с цветами, мишурой и разноцветными шарами, улетающими в небо, встречала вся многочисленная родня.

После торжественного обеда и смотрин папа тихонечко сунул дочке в руку пакетик с денежными купюрами… и протяжно вздохнул.

Глаза Настеньки по-прежнему излучали радость, светились от непомерного счастья.

Еле дождавшийся её муж был ошарашен отказом в близости.

Обиделся, забрал своё пиво и ушёл, демонстративно хлопнув входной дверью.

Утром Вася беззаботно и радостно щебетал по телефону, шпаря восторженными эпитетами, словно зачитывал их с листа.

Его любовь к жене была безгранична, во всяком случае, на словах.

В конце муж попросил немного денег. Сказал, что ушёл в минус на последней сделке.

Через пятнадцать минут он был дома. Забрал всё, чем ссудил её папа, до копейки, и был таков. Даже не подошёл к дочке.

Вечером Вася позвонил и сказал, что схватил заразную инфекцию.

Возможно, придётся долго лечиться в клинике. Но Настенька всегда может связаться с ним по телефону.

Звонил муж регулярно. Читал стихи, справлялся о дочке. Болезнь его оказалась тяжёлой и затяжной.

Он опять попросил денег.

– Васенька, а как же твой папа? Он же крупный чиновник.

– У него тяжёлые времена. Реорганизация, сокращение. Его подсиживают. Приходится за всё платить ненасытным руководителям. Там, наверху, закон джунглей.

– А твоя служба, милый, бизнес, проекты?

– Ты же знаешь, как меня кинули лягушатники. Я тебе рассказывал. Никогда больше не свяжусь с французами. Одних неустоек заплатил больше, чем заработал за последний год. Пришлось продать участки в Дмитрове, чтобы расплатиться с кредиторами. Короче, я сейчас на мели.

Денег папа не дал.

Зато мама переехала к Настеньке, чтобы помочь молодой неопытной мамочке растить дочурку.

А Васенька всё болел и болел.

Зато французы одумались. Пересмотрели условия контракта. Нужно только достать тридцать тысяч евро. Срочно. Иначе сделка опять может сорваться.

Каждый раз муж рассказывал немного иначе, путая события, но говорил, как всегда уверенно, не спотыкаясь.

Голос у него всегда был жизнерадостный, бодрый.

Сказал, что недели через две выписывается из клиники, что скоро будет дома.

Как же он соскучился!

Чмоки-чмоки в телефонной трубке не смолкали. Эпитеты становились всё горячее.

Как-то мимоходом Васенька попытался выяснить, насколько жена готова выполнить супружеские обязанности, а когда услышал, что уже можно, пришёл в неописуемый восторг.

– Настенька, любовь моя! Сейчас же иду к главному врачу, потребую выписать. Сколько можно меня лечить! В конце концов, я отец и муж. Пора впрягаться в семейное ярмо. Как вы там без меня, как Евочка? Наверно уже подросла? Я вас так люблю, так люблю! Всё, бегу. Надеюсь, у тебя будет, чем заплатить за такси?

Васенька прибежал запыхавшийся через сорок минут… с сумкой пива. Схватил деньги на такси и выбежал, даже не поздоровавшись.

Его негодованию, когда увидел в квартире Настину маму, не было предела.

– Алёна Владимировна, это наш дом. Погостили и будет. Мы справимся сами. Нам нужно побыть наедине. Вы же понимаете, дело молодое, любовь.

Настенька не понимала, что делать. С одной стороны муж, которого она не видела три месяца. Опять же мама. Одной ей не справиться с беспокойной Евой, а Васенька ничего не умеет. Но так хочется любви. Она соскучилась по его ласкам. В ней давно и прочно проснулась женщина, требующая нежности и секса.

Муж стоял в картинной позе, как Наполеон на поле боя, и выжидал.

Мама посмотрела на несчастную, вмиг погрустневшую дочку, увидела в её глазах печаль и растерянность, начала собираться.

Это была замечательная ночь, полная чувственных оргазмов и полётов в сказочные миры.

До сих пор Настенька не знала, что это такое. Ей всегда нравилось, как Васенька входит в её разгоряченную плоть, но такого экстаза, такого немыслимого наслаждения пока не испытывала.

После третьей или четвёртой партии эротических баталий заплакала Евочка. Пришла пора кормить грудью.

Васенька к тому времени утомился, хотел спать.

Девочка так противно верещала!

Муж долго крутился в кровати, несколько раз ходил курить на балкон, выпил последнюю бутылку пива.

Дочка не унималась, плакала.

Настенька носила её на руках.

Это было невыносимо!

Вася собрался и ушёл, опять раздражённо хлопнув дверью. Мимоходом заглянул к жене в кошелёк, выудил оттуда всю наличность.

Время от времени он приходил, предъявлял свои мужские права.

Настенька не смела отказать, тем более, что её женское начало требовало мужского конца.

Она уже не была так счастлива, как прежде, но от его ласк неизменно испытывала наслаждение.

Васенька умел любить страстно. В постели он был герой.

Впрочем, Настенька никогда не знала другого Васю. Он всегда был у неё единственный.

Вскоре она снова забеременела.

Семейные отношения пошли на второй виток, ничем существенно не отличаясь от первого. Вася приходил и уходил, входил и выходил, пил пиво и рассказывал про успехи.

У него появлялись новые должности, сослуживцы и бизнесы, только, как и прежде, не было ни копейки денег.

Правда, свои десять бутылок пива, креветок и роллы он приносил ежедневно… когда ночевал дома.

Врал всегда.

Делал это артистично, талантливо, самозабвенно.

Персонажи его повествований женились и разводились, рождались и умирали, получали должности, брали у него в долг, дарили ему дорогие автомобили, подгоняли миллионные контракты.

Однако в его жизни и судьбе Настеньки ничего не менялось к лучшему.

Родители девочки давно плюнули на его фантазии, но Настенька не прекращала верить мужу.

Между делом, с детьми на руках и заботами о муже, девочка закончила один институт, затем второй, получила привлекательную финансовую должность с приличным заработком.

Ева пошла в школу, Стелла подрастала.

Настя привыкла к трудностям, переносила их стоически.

Ей во всём помогали мама и папа.

Васенька всё так же пил пиво с креветками.

Он давно уже стал чемоданом без ручки, который нести тяжело, а выбросить жалко.

Как ни странно, Настенька его любит. Даже такого.

Но всему рано или поздно приходит конец. Даже металл и тот со временем устаёт.

В один из дней Настенька собрала вещи мужа в чемодан, подвела Васеньку к двери, поцеловала в губы, очень чувственно, – прости, любимый, я от тебя устала и поняла: наша свадьба – единственная, самая удачная сделка в твоей никчёмной жизни. Увы, на сегодняшний день ты полный банкрот. На развод я уже подала, адвоката оплатила. Как же права была тётя Любочка, когда пыталась раскрыть мне глаза. Чтобы понять это, мне понадобились почти девять лет. Прощай, любимый. Надеюсь, ты справишься.

Задремавшая интуиция

Моя ль вина, что лжёт любой расчёт,

что там, где составные страсть и нежность –

фатальна минимальная погрешность

и звук – лавины за собой влечет; 

Ксения Хохлова

В голове у Людмилы неожиданно появились неприятные вибрации. Некий непонятный шум, какой обычно возникает, если долго находишься в замкнутом пространстве, куда не доходят звуки.

С ней такое случилось однажды, когда одноклассник, Лёшка Шумилин, пригласил её исследовать обнаруженную им случайно пещеру.

Тогда они взяли с собой лишь фонарики с запасным комплектом батареек, минеральную воду в пластиковых бутылках, и тёплые куртки.

В пещере было сыро, пахло застоявшейся затхлостью, тяжело было дышать. Друг, однако, был воодушевлён, всё время твердил о находках и кладах.

Хорошо ещё, что он догадался привязать на входе конец большущего мотка капронового шнура.

Лёшка шумел, дурачился, пытался выглядеть хладнокровным и мужественным исследователем.

Было страшно, но Люда старалась не показывать леденящее душу состояние.

В один из особенно напряжённых моментов юноша обхватил её сзади, принялся целовать в шею, чем сильно напугал.

Людмила закричала, вывернулась из объятий, метнулась в сторону, что-то задела, отчего под потолком загрохотало. Посыпались камни.

Лёшка орал, словно раненый зверь. Фонарик выпал из её рук. Всё померкло. Девочка слышала, как друг стонал и матерился.

В той ловушке Люда просидела почти сутки, пока мальчишка полз к выходу с серьёзным увечьем.

Её спасли. Вот когда было по-настоящему страшно. Въедливый белый шум высверливал мозг, действовал наподобие звука бормашины в кабинете стоматолога.

Сейчас, когда они ехали с Костей из гостей, происходило нечто похожее. Её мутило от предчувствия беды и размеренного гудения, от которого, казалось, немедленно лопнут барабанные перепонки.

Девушка не понимала, откуда в ней зародились эти панические ощущения. Они появились словно ниоткуда.

Прекрасные отношения с Костей продолжались больше года.

Он приходил к ней домой, встречал после работы почти каждый день. С ним было легко и весело.

До сих пор у Люды не было сколько-нибудь продолжительных отношений. Все молодые люди, встретившиеся на её пути, были мелочно-расчётливы, избегали серьёзных отношений, сразу начинали охотиться за девственным призом.

Костя был не только ласковым и нежным, долгое время юноша даже намёком не выказывал похотливых желаний.

Наверно поэтому именно он и сорвал джекпот, получил возможность и право первой ночи.

Спустя столько времени он не изменился: был так же ласков, заботился, трогательно ревновал, был неиссякаемо красноречив, часто шептал нежности, иногда непристойные, много и часто шутил, интересовался её жизнью, вникал в повседневные проблемы.

Они никогда не разговаривали о будущем, но обещание долговременного благополучия витало в воздухе.

Костя ни разу не пригласил её к себе в гости и сам не оставался до утра. Люда принимала это как должное. По его рассказам, он руководил большим коллективом, был востребованным специалистом.

Сейчас они ехали от Костиных друзей.

Это была смешанная компания его сверстников, молодых мужчин и женщин, многие из которых были семейными, но приходили в тот дом без супругов.

В их отношениях не было эротической составляющей, одеты все были дорого, но просто, без вычурной манерности.

Друзья пили лёгкие коктейли, беседовали, пели под гитару, читали стихи. Обычное дело.

Тогда почему на душе скребут кошки, сознание испытывает тревожность, удивление, растерянность, почему так яростно атакует какофония мыслеформ, которые невозможно упорядочить?

В этом коллективе Людмилу явно не приняли, хотя всеми силами пытались доказать искренний интерес: старательно улыбались, жали и целовали руку, задавали много вопросов, шутили.

Она чувствовала, что что-то не так, ощущала неприятие: сверлящие взгляды в затылок, шепотки, слишком откровенные взгляды. Дискуссии и вопросы тоже были не совсем обычные.

Друзей Кости интересовала её подробная биография, материальное положение, привычки, предпочтения. Довольно странный интерес к незнакомому человеку.

Любимый был немного напряжён, задумчив.

Машину он вёл внимательно, но молчал.

Устал?

Непонятное волнение не утихало, даже вызвало лёгкую дрожь во всём теле.

– О чём задумалась, любимая, утомилась? Наверно зря я туда тебя привёл. Тяжело общаться с незнакомыми людьми.

– Нет-нет, всё в порядке. У тебя замечательные друзья.

– Да-да, ты им тоже понравилась.

“Зачем он врёт”, – подумала Люда, – “ я там была откровенно лишней. Вежливость?”

Женщина принялась лихорадочно, ещё не понимая зачем, день за днём прокручивать дневник их интимных отношений, старалась вспомнить диалоги, реплики. Она чувствовала дискомфорт, это было неприятно.

– Костя, ты меня любишь, – неожиданно спросила она, сама не ожидая от себя подобного шага.

– Ты же знаешь, как я к тебе отношусь, ты самое дорогое, что у меня есть.

Мужчина ответил не сразу. Пауза была короткая, но Людмила обратила на это внимание.

Её мозг лихорадочно работал, но решение подсказал не ум, а интуиция.

Сердце женщины забилось быстрее и громче, дополняя свербящий тревожный гул в ушах. Ей стало так же страшно, как тогда, в пещере.

– Как зовут твою жену, Костя, – неожиданный вопрос выплыл светящейся строкой на ментальном экране, словно ниоткуда.

– Света… что, какую жену, ты о чём, любимая?

– Останови машину. Не приходи… никогда больше не приходи.

С кем не бывает

И белый день не приносит сна нам,

и кофе в белом фарфоре стынет.

В колонках разгоняет цунами

тяжёлый рок. На диване синем,

скрипучем, жёстком, как ялик, узком,

От счастья больно (Будет больнее).

Всё это значит – любить по-русски.

Мы по-другому и не умеем.

Светлана Гольдман

Дивная северная деревушка на берегу живописной реки со стремительными хрустальными водами встретила семейную пару, приехавшую в гости к давним приятелям, хрустящим морозцем. Вопреки законам физики, несмотря на сугробы и иней на подмёрзших ресницах, течение мелодично журчало на каменистых перекатах, не в силах сковать свинцовой холодности струй ледяным панцирем. Над поверхностью клокочущей жидкости поднимался то ли туман, то ли пар.

– Погреться бы сейчас, – мечтательно произнёс Антон, скрипуче ступая по сухому снегу в сторону гостеприимного дома. Витька писал, что новую баньку на берегу срубил. Возможно вон ту, видишь – дым над трубой?

– Уверена, так и будет. Три года не виделись. Не представляешь, как я по Аньке соскучилась.

Карякины нетерпеливо выглядывали в крошечные оконца, поджидая друзей. Сюрпризом, неожиданно, явиться не удалось. На крыльце встречали обнимашками и хлебом-солью.

Дети были отправлены на выходные к старикам, поскольку сценарий предстоящего мероприятия предусматривал застолье, в меню которого входили ароматные наливки на бруснике и клюкве да крепкое самопальное зелье запредельного градуса.

Стол был под завязку завален таёжными деликатесами. Солёные грузди соседствовали с мочёной морошкой, вареньями, черемшой, квашеной капустой и огурцами. Исходили паром в русской печи порционные горшочки, аппетитно пахнущие картошкой, белыми грибами и мясом. Пироги и кулебяки, несколько сортов копчёной да варёной рыбы, блинцы с чем-то сладким. Тут же стоял самовар, щедро заправленный шишками.

Наговориться быстро, исповедаться, поделиться впечатлениями было невозможно. В воздухе витал избыток энергии, погасить который сумел лишь дружеский тост, – за нас, за вас и за рабочий класс.

После второго или третьего тоста слегка угомонились. Антон с Виктором обсуждали перспективы профессий, заработки, планы; девчонки судачили про детей, хозяйство, наряды да покупки.

– Дамы, – неожиданно прервал идиллию хозяин, – вы тут как-нибудь сами, а мы в баню. Душа требует праздника. Не хулиганьте … без нас.

Время летело стремительно. Раскрасневшиеся, довольные, добродушные мужики вернулись неожиданно, ещё более внезапным оказалось их желание немедленно отправиться на рыбалку.

Небольшая полушутливая склока не остановила приятелей. Через двадцать минут они залезли на снегоход и скрылись в белом безмолвии.

Подружки были слегка навеселе, потому печалиться не стали.

– Предлагаю скоротать время в парной, – предложила Анна.

– Приберём со стола, чтобы кошки не хулиганили и оторвёмся.

– Кто бы сопротивлялся, только не я, – парировала Лиза, – выгоним холод из души и тела. Ура-а-а!

Взяли с собой по бутылочке пивка, вяленой рыбки.

Пар был лёгкий, разговоры задушевные. Обе стремились раскрыться до донышка. Даже песняка вдарили.

– А слабо, Лизка, с головой в омут? Витька экскаватором у берега ямку для подобной утехи нарыл.

– Легко, подруга. Мы с Антоном иногда на святой источник зимой купаться ездим. Прикольно. Потом голову обносит, словно улетаешь куда.

Мороз к вечеру хрустел, ветерок поднялся, но подруги решительно выскочили из предбанника навстречу забавному аттракциону в костюмах первобытных Ев. С поджарых тел валил густой пар.

Анюта с разбега провалилась в омут, зажав пальцами нос, а Лиза упустила лихой момент – подошла осторожно, потрогала кончиком пальцев обжигающую ледяным расплавом воду и встала как вкопанная. Испугалась.

– Не тяни, Лизка, пока не застыла. Мороз – стихия коварная. Трижды окунись и в парную.

– Не могу. Сама не знаю почему. Зябко.

– Ну и… тогда обратно в баню – греться. Веничком тебя надеру от души, и повторим. Всё у нас получится. Нам ли быть в печали, красивым бабам! Мороз-то крепчает. Рыбачки быстро зады обморозят, скоро вернутся, думаю.

Однако подруг ждал сюрприз, да какой…

Дверь в предбанник была по неизвестной причине наглухо закрыта.

Поначалу дамы думали, что это розыгрыш, что сейчас дверь распахнётся, оттуда выскочат гогочущие мужья.

Чуда не произошло. Дверь словно на щеколду изнутри заперли.

Кожа заледенела моментально. Мурашки на ощупь напоминали шипы. Дрожь волнами прокатывалась по телу, неприятно напрягая мышцы.

Анюта принялась приседать да подпрыгивать, Лизавета разревелась.

– Делать чего будем, подруга? Да не стой столбом, застынешь, двигайся. Как я твоему супругу сосульку предъявлять буду?

В голосе Анюты ещё присутствовали позитивные нотки, стимулирующие стремление думать и действовать, – градусов двадцать, не меньше… плюс ветер. Жить нам осталось… ни хрена не осталось. Только не вой, Лизка, без тебя тошно. Идиотки, даже полотенец не взяли. На выходные все соседи из деревни в посёлок подались, остались только Поздеевы да Шпякины. К Кольке ближе. Молись, чтобы на рыбалку не умотал или вусмерть не напился. Бегом!

– Пятки больно, словно стёклами режет, ноги не слушаются.

– Жить хочешь – терпи. Представь, что рожаешь: зубы сожми, размазня. Нет у нас выхода, нет!

– Мы же голые! Совсем.

– Это ничего. Стыдливость побороть можно, совесть уговорить, а жизнь… сама не побежишь – пинками заставлю. Я за тебя в ответе.

Так или иначе – до хаты Поздеевых доскакали. Посинели, сбили в кровь ноги, но двигались.

В окнах призывно горел тёплый свет.

Анна бесконечно долго стучала в окно, пока за дверью не прозвучало приговором грубо, – какого чёрта нужно, мы спать наладились. Завтрева приходите.

– Колька, пусти, замёрзнем вконец!

Дверь слегка отворилась. В руках вконец бухой мужичонка держал керосинку и топор. Увидев посиневшие привидения, перекрестился лампой, – приснится же такое. Брага, мать её ети, не настоялась, как следует, мозг до дури разорила. Откель в нашей глуши бабы-то, да ещё без порток? Изыди, сатана!

Дверь с хрустом захлопнулась.

Отчаяние заставило страдалиц направить искалеченные хождением по натоптанному снегу стопы в сторону дома Шпякиных, где качалась на ветру лампа на столбе.

Лизка уже не выла – скулила, еле переставляя ноги. Она уже не прикрывалась: на пороге жизни и смерти такие мелочи перестают беспокоить.

Где-то вдали подали душераздирающий голос волки.

Анна подняла голову вверх, на усыпанное звёздами небо, где ярко светила полная луна.

“Не к добру”, – подумала она, – “надо же – как нелепо”

Шпякин вывалился на крыльцо с двустволкой и обалдел: в их семье безраздельно царствовал матриархат, не допускающий даже мысли о левых настроениях. Впускать в дом свою погибель было не с руки. Варька могла сделать неправильный вывод и тогда…

Секунды, за которые скрылся за дверью последний шанс спастись, показались подругам вечностью. Действовать нужно было немедленно.

– Господи, как же я раньше не догадалась, – пискнула Анюта, – ключи от дома остались в бане, но любое окно можно запросто выставить поленом. Мы спасены, спасены, Лизка!

Анна больно шлёпнула подругу по заду, – домой!

– Беги одна, я больше не могу.

– Вот ещё! Блажь. О детях подумай, о муже… некогда мне тебя уговаривать. Включи инстинкт самосохранения.

Выбить окно оказалось непросто: снега навалило до подоконников, каждый шаг в сугробе отдавался невыносимой болью, руки с ледяным поленом корёжило спазмами.

Анна собрала волю в кулак, пробила голым телом снеговую преграду, стоя по грудь в колющем и ранящем месиве, размахнулась. Стекло разбилось с первого удара, рама поддалась нескоро.

Лизка обмякла, уселась безвольно на спрессованный снег, безучастная, потерянная, вконец утратившая надежду. Ей было безразлично, чем кончится неожиданное злоключение.

Хозяйка с трудом перелезла через подоконник, основательно порезавшись об осколки стекла, но это было неважно – они выжили, вот что принципиально, существенно.

Спустя пару минут Анюта всё так же голышом, но в валенках, выскочила из дома, принялась поднимать Лизу, до того казавшуюся тростиночкой. Та не сопротивлялась, но стекала как кисель, стоило её приподнять.

Анна чертыхнулась, задумалась на мгновение, нырнула в дом, выбежала с солдатским одеялом, подстелила, перевалила на него подругу и потащила.

Спустя немного времени, когда растёртое до невыносимой боли тело подруги горело огнём, Лиза очнулась, пришла в себя.

– Нас спасли, – спросила она.

– Угу, кажется да, – пробурчала Анюта, заставляя подругу выпить половину стакана наливки сдобренной от души самогоном.

Заткнув окно, чем попалось под руку, хозяйка бросила на пол матрац, натащила одеял и шубеек.

Вино не согревало, но крутило голову.

Стакан, ещё стакан. Сколько их было – неважно, вспомнить это не удалось.

Мужья, вернувшись с рыбалки, застали в доме полный разгром, пьяных до невменяемости девчонок, тесно обнявшихся голышом под ворохом одеял.

Расследование происшествия результатов не принесло. Разбудить жён оказалось невозможным. Друзья растащили женщин по кроватям, обработали синяки и ссадины, одели, насколько это оказалось возможным.

Настроение было безнадёжно испорчено, несмотря на удачный улов: шесть приличного размера хариусов и несколько окуней.

Друзья накатили по маленькой, затем ещё, после чего душа опять развернулась, требуя праздника, компенсирующего неведенье.

– Баня ещё не простыла, я хорошо топил. Айда греться.

Дверь в баню была закрыта изнутри. Сбоку под крышей болталась верёвочка. Витька дёрнул за неё, открыл,– лазить какие-то черти наладились, вот такую приблуду пришлось придумать. Неужели девки нарвались на мой сюрприз? Анька меня пришибёт. Точно! Свет горит, одежда здесь. Обувь, пиво. Как же так! Слушай, Антон, давай отложим гульбу, жён спасать надо. Не дай бог – воспаление лёгких схватят. Кто знает, сколько времени они на морозе гуляли.

Скорая приехала под утро, когда мужики окончательно протрезвели.

– Причин беспокоиться нет, – сказал доктор, – ссадины пройдут, похмелье тоже. Воспаление отсутствует. Даже насморка не подхватили. Прочие параметры тоже в норме. Героические у вас жёны. Берегите их.

О причине, по которой закрылась дверь бани, друзья предусмотрительно умолчали, сослались на Барабашку. Виктор тихонечко демонтировал неудачное инженерное решение от греха подальше.

Выяснять и скандалить девчата не стали, тем более что Лиза попросила подругу забыть о своём недостойном поведении.

– С кем не бывает, Лизок. Знаешь, у меня тоже был случай…

Кто-то теряет, а кто-то находит

День и ночь на собственной планете.

Ты плюс я на зависть миллиардам.

Только мы, и нараспашку лето…

Помню всё…

и в кадре, и за кадром…

Лёша Хазов

Девочку звали Аэлита.

Это имя само по себе будило романтические размышления, размытые, но вполне осязаемые ассоциации, похожие на ощущения от созерцания яркого звёздного неба в лунную ночь, когда ты абсолютно один, душа и сердце трепещут в предвкушении каких-то важных, но неведомых свершений, отчего возникает волнение, обостряется чувственность.

Павел сходу влюбился в сочетание этих восхитительных звуков, даже не зная ещё, кому они предназначены.

Её позвали по имени, – Аэлита, Элька!

Юноша обернулся, сделав паузу длинной в несколько мгновений, которые понадобились, чтобы несколько раз повторить про себя это имя, ощутить всем существом странно-волнующий вкус.

Павел невольно отреагировал на зов, предназначенный не ему, и обомлел, встретившись глазами с той, кому эти звуки предназначались.

Что именно привело его в состояние оцепенения, юноша так и не понял. Он даже не заметил, как довольно громко произнёс поразившее его слово.

Аэлита отреагировала удивлённо-заинтересованным взглядом.

– Разве мы знакомы, – спросила она.

Павел смотрел, не отрываясь, в её изумительные глаза, не в состоянии произнести ни одного слова. Собственно, он не успел понять, осознать, насколько они прекрасны на этом милом лице, которое тоже не было времени рассмотреть.

Тотчас к ней подбежал возбуждённый юноша с распростёртыми объятиями. Они обнялись, довольно эмоционально, потёрлись щеками. Мальчишка поцеловал Аэлиту в щёку, отчего у Павла возникло ощущение потери, разочарования.

Парочка стояла посреди тротуара, не обращая внимания на прохожих. Они смотрели друг на друга, держась за руки. Юноша вслух выражал восторг внешним видом девушки, щедро осыпал её комплиментами.

Павел не мог тронуться с места. В голове у него возник вакуум, а в сердце переполох. Он ревновал Аэлиту к этому восторженному мальчишке.

– Чего застыл, проходи. Тебе что, места мало? Элька, пошли к фонтану. Как же давно я тебя не видел.

Смущённый, с пылающими непонятно отчего щеками, юноша обошёл парочку, но не смог далеко уйти. Хотелось рассмотреть Аэлиту как следует.

Пройдя несколько шагов, он спрятался за широкий ствол липы и стал наблюдать.

Молодые люди шли, размахивая сцепленными руками, увлечённо жестикулировали. Павел незаметно последовал за ними в небольшом отдалении, позволяющем видеть мельчайшие детали походки, силуэта и наряда девушки.

Стройная, не до конца сформированная девичья фигура, которой далеко до идеала женственности: не хватает чётко очерченных выпуклых форм. Тоненькие ноги с плоскими икрами. Простенькая однотонная одежда.

Отчего же её вид вызывает в его душе такое волнение, смятение чувств, почему не может оторвать взгляд от этой незнакомой девушки, о которой знает лишь то, что зовут её Аэлита?

Спутник купил белую розу у старушки с полным ведром цветов. Всего одну. Подарил ей, кривляясь в полупоклоне, держа левую руку на сердце. Кто он ей?

Аэлита одарила парня очаровательной улыбкой, положила руки на его плечи, и чмокнула в нос. Кажется, такое могут себе позволить только влюблённые.

Павел внутренне обиделся на девушку, хотел было уйти, но в душе всё ещё шевелилась надежда познакомиться с ней. Он никак не хотел верить, что встретил Аэлиту случайно.

Спереди она выглядела потрясающе. Овальное, слегка удлинённое гладкое лицо с едва заметным румянцем, открытые глаза, кажется, зелёного цвета. Очаровательной глубины взгляд. Жаль, что он устремлён не на него.

На почти симметричном милом лице Аэлиты не было ни грамма косметики. Изумительной формы полуоткрытые чувственные губы цвета нежного перламутра обнажали ряд жемчужно-белых зубов.

Маленький носик идеально правильной формы, высокий лоб, собранные на затылке шелковистые волосы, спадающие по контуру лица до самых плеч трогательные локоны…

Пока Павел подробно разглядывал Аэлиту, в поведении парня и девушки что-то стремительно изменилось. Они уже не держались за руки, не улыбались.

Мальчишка что-то говорил, отчаянно жестикулировал. Эля стояла с закрытыми глазами, сжав губы. Розу она прижимала обеими руками к груди.

Ещё несколько мгновений, и по щекам девушки безвольно потекли ручейки слёз.

Парень прижал голову Аэлиты к своему лбу, чмокнул, и поспешно удалился.

Девочка так и стояла с закрытыми глазами, только руки теперь были опущены, а роза валялась у её ног.

Что произошло, Павел не знал, но интуиция подсказывала, что скорбное, потрясённое состояние незнакомки, несмотря на неприглядность момента, реальный шанс познакомиться.

Колебался он недолго. В кармане у Павла лежал чистый, аккуратно сложенный платок. Им он и решил воспользоваться.

Подойдя, юноша поднял розу, легонько тронул девушку за плечо, – не расстраивайтесь так. Жизнь полна невзгод и огорчений, но она всё равно прекрасна. Возьмите платок, Аэлита, вытрите слёзы. Вы такая замечательная девушка.

– Он так не думает. Говорит, что в кого-то там влюбился, что она просто чудо..

– Чудо – это вы. А до этого что говорил?

Аэлита подняла заплаканное лицо. Она едва удерживалась от рыданий. Зерно сомнения, однако, было посеяно в благодатную почву.

– Получается, врал, что любит?

– Выходит так. Меня Павел зовут. Можно я за вами поухаживаю?

Любит, не любит, плюнет, поцелует…

Косыми струями дождя

Отплачет брошенная осень…

Ты был жесток с ней, уходя

К очередной из юных вёсен.

И та, увы, обречена

На боль осенней непогоды…

Другая глупая весна

Сведёт с соперницею счёты!

Геннадий Ермошин

Не в первый раз Антонина убедилась, что природа независимо от обстоятельств всегда стремится к состоянию гармоничного равновесия, тогда как жизнью и человеческими отношениями повелевают энтропия и хаос. Слишком хрупкие структуры – доверие, искренность – дунь и рассыпаются.

Не успеешь выстроить из малюсеньких кирпичиков основание фундамента взаимной симпатии, обжить его, чтобы не абы как, а красиво, аккуратно и прочно продолжить возведение счастливого будущего, как оно начинает трещать по швам.

Объяснение – любовь, это всего лишь игра, безумие, топливом которого являются гормоны. Выключили фай-фай, забыли пароль, не внесли вовремя абонентскую плату – гудбай: сами виноваты, нужно было следить за трафиком.

Удивительно и странно лишь то, что страдает, как правило, не тот, кто стал банкротом, в чью кровь перестали поступать по причине лени или пресыщенности витамины любви, а тот, кому добродетель не даёт права жить во лжи.

Антонина так любила своего мужчину, что даже случайную измену могла простить, если есть хоть малюсенький шанс начать строительство счастье с ноля, если удастся себя убедить, что он способен осознать, что причинил незаслуженную боль, что так жить нельзя.

Опыт предательства Антонина имела ещё в школе. Поруганная первая любовь рвала душу до встречи с Егором, который вниманием и участием сумел заживить кровоточащие раны.

Увы, он тоже оказался эгоистом, только прятал до поры неспособность быть великодушным и милосердным, поскольку цена обмена любви на секс некоторое время его устраивала.

Увлечённый игрой в возвышенные чувства, Егор щедро впрыскивал в отношения эмоциональные транквилизаторы, делающие пресное – сладким, бесцветное – красочным и ярким.

Антонина жила  все эти годы в выдуманном мире, в котором было установлено табу на аудит реальности. Подвергнуть сомнению незаурядность и достоинства Егора как единственный смысл жизни было немыслимо, преступно.

Она-то знала, что любовь – полная самоотдача, погружение в плоть и кровь до степени растворения, когда ты – это он, а он – это ты. Хорошо любимому – значит хорошо всем и наоборот.

У человека, который любит, нет, и не может быть претензий к партнёру, разве что незначительные  разногласия, поскольку реальностью становится не то, что на самом деле, а то, как ты это себе представляешь.

И вот итог – у Егора появилась другая женщина: молодая, эффектная девочка, тренер по фитнесу – длинноногая Яночка.

Муж цинично сравнивал новые и старые отношения, физическую привлекательность юной возлюбленной отнюдь не в пользу Тони.

Красиво уйти – тоже талант. Кто-то, расставаясь навек, умудряется остаться другом. Егор не пожелал тратить духовную энергию на ту, которая в одночасье стала бесперспективным, более того, враждебным по причине неприязни и холодности прошлым, этаким раздражающим фактором.

И неважно, что причин уходить, громко хлопая дверью, не было совсем.

– Ты ничего не понимаешь, – злобно рычал он, – у нас любовь. Наш с тобой брак – досадное недоразумение. Мне нужна была женщина. Ангел она или похотливая самка – мне было тогда без разницы. Лишь бы молодая была, симпатичная, упругая, в меру доступная. В тебе всё это было, было в избытке. Ты на самом деле была изумительно хороша. Но пойми – однообразие приедается. Ты меня больше не возбуждаешь.

– Зачем ты так! Это же ложь. Ты любил меня по-настоящему. Чувства невозможно изобразить, если их нет.

– Плевать я хотел на твои доводы, на слёзы тем более. Что ты понимаешь про любовь! Может, что-то такое и было у нас с тобой. Наверно я находился под гипнозом. Растаяло, улетучилось, растворилось. Власть твоих соблазнов закончилась. Ты стала невкусной, пресной. Я свободный человек, позволь мне самому выбирать! Обсуждать с тобой, прав я или не прав – не желаю.

С каждым новым оскорблением сопротивление Антонины слабело, желание отстаивать резонные аргументы иссякало.

Создавалось впечатление, что он с наслаждением её добивает.

Зачем? Оттого, что не мог простить собственной слабости, своих ошибок?

Они развелись.

Егор с помощью адвоката отвоевал квартиру (документы на неё были оформлены так, словно Егор заранее планировал этот процесс), выселил Тоню в коммуналку, в малюсенькую комнатушку без удобств.

Она не сопротивлялась. Не было сил воевать. Что ещё хуже – суд оставил ему дочь. Антонина была замужем, выполняла обязанности домохозяйки, доходов не имела. Егор без труда доказал её финансовую несостоятельность.

Что чувствовал победитель – тайна за семью печатями.

Новая пассия не стремилась получить ярмо в виде свидетельства о браке. Ей хватало физической любви, подарков и прочих материальных знаков внимания. Вести хозяйство, заниматься ребёнком любовница отказалась, да он и не настаивал.

Антонина вечерами перелистывала семейные альбомы, погружаясь с головой в атмосферу недавнего прошлого, в котором было всё, включая любовь.

Было.

Какие же они были молодые, какие красивые.

Это медовый месяц в Крыму. Кроме любви и моря им ничего не было нужно. Даже есть порой забывали.

А это Лебяжий остров. Кто же фотографировал? Ей казалось, они там были одни.

Доступная! Где там. Егор добивался интимного сближения больше года.

Именно там, в туристической палатке, они познали таинство соприкосновения, когда вопрос о создании семьи был решён окончательно, даже день свадьбы назначен.

Врёт он всё, злится на неспособность отказаться от соблазнов, на своё же предательство.

Ну и пусть, пусть живёт по собственным правилам. Она не такая. Этим всё сказано.

Вот они купаются голышом в горном ручье, вот путешествуют по степи на лошадях. Посиделки у костра, песни под гитару. Лыжные прогулки, Новый Год.

Это она в новом платье в большой красный горох, которое Егор купил, когда Тоня была в родильном доме, встречает его с работы.

Вот он на беговой дорожке, тут играет в баскетбол.

Школа. Тогда всё началось. На выпускном. Первый поцелуй. Сладкий-сладкий.

Ничего, она переболеет, она сильная. Отогреется, оживёт, отсудит Юльку.

Что ни день – слёзы. Прошлое не давало дышать, рвало ткань души по живому.

Дочь она забирала к себе по субботам. Забрасывала все дела, гуляла с ребёнком (там, где была счастлива с ним, с Егором), играла, читала книжки, пыталась забыть всё плохое. Не получалось.

Незримая нить связывала её с бывшим мужем. Слово-то какое колючее – бывший.

– Может ещё вернётся, – думала она и тут же прикусывала язык.

Зачем? Дважды в одну воду не зайти. Нужно записать все воспоминания, переживания на бумагу и сжечь. Этакий ритуал освобождения от прошлого, отторжения его от себя.

С Яной у Егора не сладилось. Однообразие теперь приелось несостоявшейся невесте, но сначала она основательно высосала его финансовые ресурсы.

Егор теперь мечтал о домашнем уюте, о сытной стряпне, глаженых рубашках. У подруги были иные представления относительно отношений мужчины и женщины: безудержный секс, шумные вечеринки, модные наряды, путешествия, шопинг. Ей было необходимо ощущение праздника, а Егор неожиданно понял, что устал от вечного праздника.

На этот раз бросили его.

Антонина не раз и не два видела, как он подглядывает за ней и Юлей в парке.

Скучает.

Поделом тебе!

Нет, она не злорадствовала. Внутри поселилось холодное равнодушие, только и всего.

Дочь ей отсуживать не пришлось. Сам привёл, сам попросил оставить у себя. Даже дал денег.

– Прости. Глупый был. Может мы это… того. Дочка ведь у нас, ради неё, а!

– Ты выглядишь смешным, Егор. Я успела привыкнуть жить одна. Помнишь, у Есенина – к прежнему возврата больше нет. У всего на свете есть срок годности. Любовник второй свежести. Это про тебя. Хотя, я не проверяла, врать не хочу. Представляю себе заголовок – Сгорел  в погоне за страстью. Я не доктор, Егорушка. Справляйся со своими проблемами сам. Меня уволь.

Ничто их больше не связывало, даже скандалить было нелепо, скучно. Перед Тоней стоял чужой постаревший мужчина, который вдруг забыл, что уже не имеет права извергать обвинения и проклятия.

– Я же тебя любил, – шептал он позднее в телефонную трубку, – мне плохо. Разве я был плохим мужем?

– Извини, не помню, каким ты был.

– Дрянь, какая же ты дрянь! У нас дочь.

– В том-то и дело, что помню, каким был её отец… когда-то. Не звони больше, не надо.

Телефонные беседы обычно заканчивались обвинениями и бранью.

Однажды (Антонина уже забыла о его существовании), Егор опять о себе напомнил. Впервые не скандалил.

– Давай встретимся.

– Зачем?

– Не спрашивай. Просто приходи.

– Если будет время. Я выхожу замуж.

Времени не нашлось.

Позднее выяснилось – это был предсмертный крик. Люди, уходящие в мир теней, чувствуют приближение к краю.

Жизнь продолжалась. Слёзы высохли. Антонина действительно оттаяла, сблизилась с мужчиной, который стал необходимым.

Свадьбы не было. Сошлись, тихо разделили ответственность и обязанности, сложили в одну коробку скудные заработки. Просто жили.

Любовь? Да кто его знает, что их связывало. Вдвоём, точнее втроём, веселее.

Тоня, если честно, не искала себе мужа. Наелась до того. Фёдор пришёл сам, бесстрастно перечислил несколько обязательных пунктов семейного кодекса. Которые счёл существенными (ничего особенного), вывалил на стол содержимое объёмного портмоне в денежном эквиваленте, – заначки не приемлю, отныне всё пополам. Хочу семью, уют хочу, любимую женщину, это не обсуждается. Хочу немедленно, сейчас.

– От добра – добра не ищут. Поживём – увидим, прошептала Тоня и прильнула к широкой груди жениха.

Жили дружно, интересно.

Егор тихо ушёл из жизни накануне майских праздников: сердце остановилось.

Странно. Ему ли было переживать. Жил как хотел.

Фёдор оказался замечательным, просто волшебным мужем и отцом.

Как-то Тоня по давней привычке спросила, – ты меня любишь?

Он насупился, – скажу, нет – поверишь!

Тоня, тоже по привычке, обиделась. Егор когда-то не уставал повторять, –  люблю, люблю, люблю! Фёдор-то не такой и туда же.

Время стёрло многое, в том числе память о счастливых днях с Егором.

На Лебяжьем острове пропали лебеди – не на что стало содержать. Два альбома с фотографиями бесследно исчезли при переезде. Юля повзрослела, вышла замуж. Про отца почти не помнила.

В этой жизни у Антонины были только Фёдор да дочь.

Любит она его или нет, в том даже себе боится признаться. Нет у неё никого дороже, хотя ни разу за столько лет она не призналась ему в любви.

В словах ли живёт любовь!

Морской прибой, луна, цикады, звёзды…

Давай в фантазию сыграем.

Вообразим, как будто мы

давным-давно друг друга знаем,

хотим, и страстно влюблены…

Валерий Столыпин

Жизнь не стоит на месте, какой бы статичной она ни казалась. Мало того, события, происходящие с нами, ни в коей мере не подчиняются формальной логике. Случайности различной насыщенности и значимости то бурлят и несутся, как выскакивающие из берегов потоки горной реки после дождя, то, как бы просачиваются сквозь песчаное дно, впитываясь в сыпучее русло практически бесследно.

Жизнь состоит из разрозненных эпизодов. В ней, кроме рассчитанных и правильных действий, достаточно курьёзов, роковых ошибок, иронии, авантюризма. Мы не можем употребить эти ингредиенты в концентрированном, разделённом на фракции виде по собственному желанию, потому, что кухня одна, а поваров, стряпающих изысканные блюда наших судеб, много.

Павел Савинов лицом к стенке купе болтался на верхней полке пассажирского поезда, следующего в Керчь. Он  тосковал по себе вчерашнему, пытался вычленить из коктейля различных эпизодов семейного счастья, закончившегося так внезапно, причину крушения уютного и надёжного как казалось семейного судна.

Август – месяц, когда на море солнце палит нещадно. Павлу была безразлична погода. Плевать он хотел как на море, так и на отдых. Нужно, во что бы то ни стало успокоить растревоженную внезапным разводом душу, которая никак не хотела признавать обоснованность и реальность случившегося, изменить которую уже невозможно.

Проспавшись в один из дней после тяжёлого похмелья, Павел осознал, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. Марина поступила подло, но она распорядилась собственной жизнью, единственной неотъемлемой ценностью личности. Теперь надо думать, как устроить свою судьбу.

Мужчина до сих пор не мог осознать и принять за данность, что на самом деле послужило причиной печальных событий. Ему казалось, что повода для развода не было. Во всяком случае, серьёзного объективного основания, достаточного, чтобы взять и цинично разрушить с таким трудом выстроенные взаимоотношения.

Маленькие семейные конфликты не в счёт. Именно на них и держится большинство счастливых семей, разряжая обстановку громом и молниями, уходящими в песок. Ссоры, размолвки, гнев, споры ни о чём – это же катализатор, транквилизатор для лечения искалеченных безжалостным временем чувств.

Любовь, это бесконечное коллективное творчество, а не застывшее раз и навсегда, однажды отлитое в бронзе изваяние. Она ранима и чувствительна к переменам и всегда разная, потому, что живая.

Павел определённо любил Марину, блаженствовал от романтического союза с ней безмерно. А она? Что влюблённый мужчина может знать о своей женщине, чего способен видеть, если смотрит на жизнь сквозь цветные стёкла сентиментальных, определяемых по большей части иллюзиями представлений о мире?

После развода уже Павел узнал, что жена встречалась со своим бывшим, причём не однажды. Она отрицала этот факт, но ведь уехала из города в неизвестном направлении. Исчезла бесследно вместе с ребёнком, даже родителям адреса не оставила.Не подавать же её в розыск. Надежда только на то, что дочка уже не маленькая. Но пока не пишет.

С тех пор, как Марина рассталась со своей первой любовью, болезненной, навязчивой, чересчур страстной, после которой чудом не произошли трагические события, прошло без малого десять лет.

Павел думал, что Марина с ним полностью откровенна, что вся эта эпопея с роковой любовью из прошлого происходила в другой жизни, которую они обнулили своими чувствами, родством и доверием. Оказалось, ошибался. Недаром говорят, что старая любовь не ржавеет.

Дочка подрасти успела, квартиру с налаженным бытом осилили. И на тебе: не успел на горизонте появиться призрак прошлого, как жена вильнула хвостом и ушла вместе с ним на дно.

Печально, гадко. Тем не менее, это уже случилось, нужно смириться, привести  себя в порядок. Ведь ему только тридцать два года.

У них с Мариной была страстная, наполненная чувствами и романтикой любовь. На неприятном эпизоде воспоминаний мужчина поморщился. Это он о своих чувствах так думает: в голову  супруги  залезть невозможно. Тайно любить столько лет того, кто однажды предал, кто безжалостно надругался над искренними ранимыми чувствами – разве это разумно?

Пансионат, куда Павел купил путёвку, стоял почти на берегу Чёрного моря. До Азовского моря рукой подать – минут двадцать ходьбы. С пеших прогулок он и начал договариваться с расшалившимися нервами. Выходил гулять ещё затемно, встречал на берегу рассвет, потом брал напрокат лодку и рыбачил у разрушенного пирса.

На крючок цеплялись лишь бычки, хотя вокруг лодки целыми косяками  ходила крупная кефаль, наблюдать за которой было сущее удовольствие. После завтрака Павел покупал у местных жителей ягоды, фрукты и овощи, удивительно вкусные в этой местности и делал записи, сидя под навесом, до которого мерно докатывались волны прибоя. Ему ни до кого практически не было дела. Общение, даже мимолётное, раздражало неимоверно. Мужчина пытался лечиться бальзамом деятельного одиночества.

С Павлом то и дело пытались знакомиться женщины, но он был слишком сильно ранен любовью, чтобы отвечать им взаимностью. Однажды утром, море слегка штормило, поэтому на рыбалку он не пошёл, сразу сел под навес, принялся записывать мысли о событиях, предшествующих разводу. Слова ловко складывались в строки, помогали вспоминать ускользнувшие от внимания детали семейных будней.

Павел не знал, зачем это делает. Хотел выплеснуть на бумагу эмоции, потом читать свои мысли и вычёркивать чувства к Марине одно за другим. Забыть её никак не получалось. Десять лет выбросить из жизни не так просто. Однако, шум прибоя, морской воздух, одиночество и позитивные размышления потихоньку успокаивали.

Немного раздражала юная парочка, отвлекающая внимание откровенными ласками и звучными чмокающими поцелуями, которая нисколько не стеснялась присутствия посторонних. А на кромке воды, прямо в волнах, сидела без движения молодая женщина в ярком купальнике, которую то и дело переворачивал и выбрасывал на берег очередной набегающий вал.

– Глупое, даже опасное занятие, – подумал Павел, глядя на эксцентричные упражнения дамы, – умеет ли она плавать? Что, если накатит большая волна, унесёт на камни или на обломки старого пирса, таящиеся в глубине недалеко от берега?

Однако женщина не унималась. Ей явно нравилось играть с волнами. Она была совсем белая, однозначно только приехала. Возможно первый раз в жизни на море. Павел отчётливо помнил, как такая волна захлестнула неожиданно и унесла в море дочь, хотя она играла на берегу в нескольких метрах от линии прибоя. Ребёнка чудом удалось вызволить из морского плена, а эта сама лезет в пасть коварной стихии.

Мужчина отложил блокнот, прижал его тяжёлым камнем и направился к берегу. Ему было не по себе. Интуиция требовала поторопиться. Словно по заказу накатила гигантская волна, проглотила дерзкую незнакомку и унесла на глубину.

Павел вглядывался в пенные водовороты, перемешавшие в грязный коктейль ил, песок и водоросли. Женщины нигде не было видно. Сердце и грудь сдавили спазмы, дыхание спёрло. Он испугался. Кажется, даже больше, чем тогда, с дочерью.

Мужчина вглядывался в буруны. Белое тело показалось на миг и снова скрылось. Ветер и рёв волн заглушали крик, если он был. Павел бросился в воду. Смерть женщины он пережить бы не смог.

Грязные волны не позволяли видеть, куда плывёт, поэтому то и дело приходилось оглядываться на берег. Женщина ещё держалась на поверхности, но силы оставили её в тот самый миг, когда Павел схватил за волосы.

Спасать ему приходилось прежде, поэтому мужчина  опасался мёртвой хватки утопающей, способной погубить обоих. Как и сколько времени занял обратный путь, Павел не осознавал. Время, спрессованное напряжением и страхом, тянулось бесконечно долго.

На берегу уже толпились зеваки. Видно влюблённые позвали на помощь.

Голова у Павла кружилась, в ушах звенело. Хотя он был уже на берегу, тело словно качалось на волнах.

Спасённая, казалось, совсем не дышала. Павел из последних сил уложил её животом на колено, чтобы вызвать рвоту, заставить вздохнуть. Вода изо рта женщины потекла, но дышать она так и не начала. Павел собрал остатки сознания, начал с остервенением делать искусственное дыхание: нажимал на грудную клетку, нагнетал в лёгкие воздух через её рот.

Зрители потихоньку приходили в себя, начали помогать. Женщину рвало. Долго, изнурительно. Выворачивало внутренности до самого дна. Выглядела она неважно, если употреблять осторожные эпитеты. Невозможно было определить её возраст, даже приблизительно, настолько море исказило внешность.

Утопленница, так теперь её между собой звали в пансионате, оказалась молодой, весьма привлекательной и живучей особой. На обед, Лила, такое у девушки было необычное имя, пришла своими ногами, разве что была мрачна и необщительна. Доброхоты тут же указали ей на спасителя, который поприветствовал девушку кивком головы, но не встал.

Павел сделал своё дело, спас жизнь безалаберной женщине, дальнейшее его не касается. Может быть, происшествие послужит дамочке уроком.

Лила подошла, опустилась перед Павлом на колени и поклонилась. Это простое действие оказало на мужчину столь сильное впечатление, что он отвернулся, пытаясь скрыть выступившие предательски слёзы. Видно душевное напряжение вышло за пределы возможностей психики.

Что происходило потом и дальше, почти до самого вечера, стёрлось из памяти. Лила и Павел, неожиданно и вдруг прониклись друг к другу доверием.

Завтракали они теперь за одним столом, беседовали непринуждённо, словно старые знакомцы. Потом гуляли по берегу, ходили смотреть на Азовское море, лазили по холмам, плавали на лодке, даже выпили по бокалу холодного игристого вина, после чего обоих прорвало на откровения.

Рассказывая про свою жизнь, каждый слегка приукрасил её. В повествования была добавлена гротескная острота, чуточка цинизма, немного иронии. Если вдуматься, несмотря на превратности судьбы, разводы и мелкие неприятности, в целом они жили счастливо. Во всяком случае, спаситель и спасённая женщина пришли именно к такому выводу, когда выяснили, что у них схожие судьбы.

Ведь любить своих супругов никто не заставлял. Чувства, серьёзные, искренние, даже спустя столько времени, до сих пор будоражили возбуждённое расставанием воображение.

У них были замечательные, насыщенные прекрасными событиями годы семейной жизни, включающие огромное количество счастья. То, что любовь выцвела, состарилась, скорее закономерность, чем случайное происшествие.

Ненавидеть они не научились. К бывшим супругам относились с оттенком романтической грусти. И ей, и ему было о чём вспомнить.

В дальнейшем, не сговариваясь, оба рассказывали только о счастливых и комичных случаях, много смеялись, мысленно перебирая между тем варианты возможного сближения.

За разговорами, словно случайно, они оказались где-то далеко за ухоженными пляжами. У каждого это происходит по-разному, но в целом сценарии интимного знакомства схожи. То ли Павел с трепетной торопливостью раздевал девушку, уложив её на песок, то ли, она увлекала его обещанием счастья. Похоже, решение окончательно довериться, желание немедленно войти в резонанс с нахлынувшими чувствами было обоюдным.

Любовники долго яростно сливались, утопая с головой в восходящих потоках восторга. Сначала целовались и обнимались стоя, потом полулёжа, пока не растворились друг в друге полностью, соприкасаясь не только физически, но и на более тонких уровнях восприятия.

Девушка впервые в жизни испытала неожиданной силы и интенсивности сексуальный восторг. Сладостный трепет естественным образом переходил в бурное излияние эмоций, полностью отключающих сознание. Полёт, растворение в пространстве и времени, безумие, ликование плоти.

Лила стонала и кричала. Это было спонтанной реакцией на трепетный восторг, на неожиданно окрылившую эйфорию, с которой она прежде не сталкивалась.

Знакомство с темпераментным партнёром сопровождалось невиданным, фанатичным энтузиазмом, превосходящим многократно эмоциональное состояние даже в медово-восторженные времена первого её любовного опыта.

Откуда девушке было знать, что такое возможно?

Откровенные крики женщины привлекли нечаянных зрителей, которые бессовестно уставились на откровенную любовную игру неосторожной парочки. Лила, скрестив руки и ноги, безуспешно пыталась прикрыть от развлекающихся курортников обнажённое тело, Павел пребывал в прострации. Он был счастлив.

– Пусть смотрят. Кому какое дело до того, что мы, от избытка чувств, блаженно беспечны, потому, что испытываем сказочный восторг, –  хихикая, шептал на ушко Павел, – пусть завидуют! Пусть завидуют! Пусть, – несколько раз громко, во всю силу лёгких крикнул он, светясь от избытка глубинных эмоций.

Им было удивительно хорошо вдвоём, необходимость торопиться куда-либо отсутствовала. Любовники приступали к динамично развивающейся процедуре интимного знакомства ещё и ещё. Потом бежали купаться нагишом и снова ныряли между камней, чтобы согреться новой порцией страсти. Они никак не могли успокоиться, даже когда опустились сумерки, когда берег резко накрыла южная ночь.

Все последующие дни Павел и Лила любили друг друга до потери пульса. Кажется, к ним вернулась молодость. Такой восторг прежде был недоступен ни одному, ни другому. Возможно, супруги им здорово недодали доверия и нежности.

Мужчина и женщина путешествовали по утёсам, пляжам и лиманам, вновь и вновь повторяли древнейшие манипуляции, стоило лишь обнаружить укромное местечко, и были счастливы. За это время были изучены все маршруты и ландшафтные особенности на телах, испробован на вкус каждый миллиметр возбуждающих особенностей.

Павел с изумление обнаружил, насколько упоительно сладок внутренний сок возлюбленной, насколько восхитителен и желанен запах Лилы, особенно в минуты слияния.

Женщина прежде не могла представить, насколько прекрасна естественная похоть, если даришь себя человеку, который настолько дорог, как теперь Павел.

Иногда Лила замирала от страха, когда представляла, что Павел мог её не спасти. Не окажись его в тот момент на берегу – её бы уже не было. А ведь это был жест отчаяния, намеренная жертва во имя призрачной, как теперь стало понятно, любви, которая то ли была, то ли приснилась.

– Неужели вот это всё, всё это, я так никогда бы не испытала? Кого мне благодарить за то, что начала тонуть настолько своевременно?

Боже, какие милые глупости приходят в головы безнадёжно влюблённых людей.

Дни переходили в ночи, ночи сливались с днями, а им по-прежнему было хорошо вдвоём.

Всё когда-то кончается. Завершился и их медовый месяц. Только расстаться было совсем невозможно. Павел уехал на два дня раньше подруги – пора выходить на работу.

Мужчина обещал всё уладить и тут же приехать за любимой. В его голове роилось громадьё изумительных планов на будущее. А ведь ещё месяц назад казалось, что жить дальше бессмысленно, даже глупо.

Мужчина в подарок

На двоих  тёплый плед от промозглой погоды.

Я к тебе, беззащитная, крепче прижмусь.

Бьётся пламя в камине, сжигает невзгоды –

виноватой любви молчаливую грусть…

Наталья Степанова

После продолжительного и яркого, поистине волшебного рандеву в темпе аллегро или престо даже у сорокалетних мужчин всё ещё остаются силы для продолжения интимного танца, пусть даже мысленно. Любовь – неисчерпаемый источник энергии жизни.

Всё прочее, кроме виновницы неожиданного вдохновения хочется послать как можно дальше, оно не вписывается в волшебный сюжет.

Спустя время после нечаянной близости внутри у Геннадия всё еще звучала гипнотическая, завораживающая музыка, подчиняя каждую клеточку тела неведомому движению, задающему замысловато порывистый ритм, желание стремиться вперёд и вглубь.

Любовь имеет прямые родственные связи со вторым дыханием. Природа предусмотрела всё, предупреждая даже малейшее стремление покинуть территорию, где она развесила соблазнительные приманки.

Всё очень просто: прикосновение практически к любой точке тела понравившейся тебе женщины, пусть даже мысленное, гипотетическое, включает где-то внутри клавишу Play (игра), и ты моментально получаешь призовую порцию адреналина, рождающего сильнейший импульс возбуждения.

Кнопка, которой всё равно, какие планы ты строил предварительно, какие обязанности на себя возложил, какой опыт побед и ошибок имел прежде. Её задача – замкнуть контакты, посылающие командный импульс в системы жизнеобеспечения, ответственные за физиологическое благополучие.

Тебя, как марионетку дёргают за невидимую связующую нить примитивные химические процессы, и ничего более не остаётся, как покориться сверхъестественной силе, впрыскивающей в вены инъекцию энергий влечения, с которыми невозможно спорить, потому, что мир под их всемогущим влиянием становится объёмным и ярким.

Выбор невелик: подчинился команде и ты счастлив, пытаешься сопротивляться – испытываешь душевную и физическую боль.

Геннадий Петрович Постников влюбился. На пятом десятке, воспитывая в одиночку двух детей, вдруг провалился едва не по уши в сентиментальное романтическое болото.

Внезапность данного состояния, чувственный азарт, наслаждение нахлынувшими неожиданно эмоциями, стирающими сразу и вдруг возрастные проблемы и ограничения, ошеломила его не на шутку.

Ещё вчера он готов был пожертвовать всем, чтобы хоть на миг прикоснуться к таинству нежной страсти, которой был лишён в силу неприкаянного одиночества после развода, оставшись с двумя детьми после семнадцати лет стабильной семейной жизни.

Мужчине казалось, что жизнь прожита и всё хорошее, что обозначается словом счастье, осталось позади.

Что может ждать неприкаянного старика с грузом проблем, которые наслаиваются на быт, покрывая непробиваемой бронёй малейшие возможности встретить любящую женщину, способную принять мужчину с социальными проблемами, невзирая на реальные сложности.

А сегодня Геннадий Петрович буквально сгорает в пламени охватившего всё его существо безумного, безрассудного состояния влюблённости.

Так вышло, что он не приложил для этого даже капли усилий. Везение, череда независящих от него случайностей и совпадений – только и всего.

Оказывается для того, чтобы выиграть в лотерею, не обязательно покупать билет и методично, в течение многих лет зачёркивать одни и те же цифры. Иногда судьба делает все эти манипуляции за тебя, выдавая готовый приз в качестве роскошного, непонятно чем заслуженного презента.

Геннадия буквально трясло, наполняя взбудораженными эмоциями каждую клеточку тела.

Воспалённый мозг парализованный безудержными чувствами, буквально утратил способность мыслить и действовать адекватно.

Причина его состояние – Леночка, миловидная вдовушка в возрасте, в народе обозначенном как бальзаковский.

Лишь она одна уютно разместилась теперь в его безрассудно взбудораженном внутреннем мире, оттеснив на периферию сознания всё, чем жил прежде.

Её милое личико… эти желанные кудряшки, волнующие изгибы женственного, страстно желанного тела, проникающий до самых печёнок пронзительный взгляд завораживающих глубиной и яркостью глаз, притягательно трогательная реакция даже на невесомые прикосновения и поцелуи.

Неужели эта женщина обладает даром интимного магнетизма?

Чёрт возьми, он так возбуждён, что даже не способен адекватно описать её внешность, только убеждён, что ничего более совершенного никогда прежде не встречал.

Странная реакция для мужчины в зрелом возрасте. Должны же наверно включаться в экстремальных жизненных ситуациях ограничители и тормоза.

В чём же выражается её удивительная женская исключительность? Какие достоинства способны приворожить в одно мгновение, лишая способности размышлять и анализировать?

Что с ним происходит, заставляя мечтать о хорошем и лучшем, словно он не отец раненого предательством близкой женщины семейства, а застенчивый юноша в пору полового созревания?

Ещё недавно Геннадию Петровичу казалось, что прежние  стремления и мечты давно иссякли, что на новые влечения и потребности недостаточно сил.

Вдруг появляется эта женщина, совсем не юная, с ворохом странных, сложных для сложившегося восприятия привычек, необъяснимых комплексов, на которые ему как ни странно плевать, потому, что завораживают, дарят вдохновение не проблемы, которые в принципе разрешимы, а душа и тело, способные слиться с ним в единое целое.

Да-да, тело в значительной степени. Что в этом такого? Мужчина жив до тех пор, пока его изнутри подогревает способность любить и восхищаться.

Геннадий Петрович, который уже час бесцельно, мечтая даже не поговорить, хотя бы  увидеть объект своего беспокойства, бродит под окнами её дома, то и дело безнадёжно вглядываясь, то в окна квартиры, где живёт Леночка, то в дверь подъезда, откуда она неожиданно может выйти.

Геннадий считал себя старым в свои сорок три года.

Жизнь прошмыгнула незаметно, осыпаясь  отдельными песчинками в жерло утраченного времени, не оставила даже шанса на лучшее. Всё прекрасное далеко в прошлом.

Была в его жизни большая любовь, были годы безоблачного счастья и головокружительная эйфория от редкостного везения.

Много чего было.

Не удержал. Надеялся, нет, был уверен, что молодость и счастье – величины бесконечные в пространстве и времени, а любовь – это навсегда.

Может потому и не заметил, когда жена из любимой женщины превратилась в случайную попутчицу, потом вовсе улетела по несовместимым с семейной жизнью неотложным делам, безжалостно бросив на произвол судьбы его и детей.

После исчезновения жены остался шрам на теле души, неприятное послевкусие и не проходящая вялотекущая депрессия.

Любовь? Конечно, она была.

Как у всех, кто воспринимает жизнь всерьёз. Иначе откуда взялись прелестные детишки, если это не плод волшебной страсти?

В романтическом возрасте любовным недугом болеют все. Иначе нельзя.

Так устроен Мир, обеспечивая тем самым свою стабильность.

Тогда он был молод. Вектор активности определялся бурными эмоциями, искренними чувствами и ни на чём не основанными мечтами. Любой юноша смотрит на жизнь через призму цветных очков, принимая яркие иллюзии за действительность.

Теперь-то, на склоне прожитых лет, можно, казалось бы, трезво оценить ситуацию, но нет – не выходит: гормональный бунт вновь напомнил о том, что он прежде всего мужчина, которому для полноты жизни как воздух необходима любящая женщина.

Охи и вздохи, страсть познания, покорение неведомого, приобретение опыта, первые шаги на ниве отношения полов… всё это было. Он горел и страдал, сжигая без остатка возможности молодого организма, чтобы доказать неуёмные чувства и получить желаемое от предмета вожделения взамен.

Как все, как все…

Разве ему не улыбалась жизнь, щедро одаривая приливами творческого вдохновения и одержимости азартом игрока?

Первые три года супружества пролетели в упоительном единстве, когда понятие собственного “я” было стёрто как факт, замещено состоянием неделимого “мы”.

В то время между влюблёнными не было секретов, а всё видимое и невидимое, включая сокровенные части тела, было общее.

Позже, как-то обыденно и незаметно, супруги начали отделяться, выстраивая на одной территории обособленные миры, огораживая флажками личное пространство, окружая частности секретами и тайнами, недоступными для партнёра.

Сначала разграничили своё и общее, затем начали утаивать эмоции и чувства, нередко отказывая в интимных отношениях и речевом контакте, неделями и месяцами играя в молчанку, прибегая для этого к истерикам и обману.

Дальше события развивались по нарастающей экспоненте: отчуждение, измены, интриги, ненависть, обвинения, оскорбления. Итог единоборства – развод.

Хотя не так, развод состоялся много позже. Сначала жена просто ушла. В никуда. Бросила без сожаления детей и провалилась в дурман порочных страстей.

Мужчины и женщины думают об одном и том же, имея в виду актуальные ценности, но на самом же деле представляют каждый свои.

Иначе и быть не может, ведь женщина думает о мужчине, а тот о женщине. Счастье представляется каждому в особом, наработанном воспитанием и опытом ракурсе.

Любовь с первого дня оборачивается непримиримым соперничеством.

Каждый в отдельности отстаивает право единоличного обладания и совсем не бескорыстное желание  получать, как можно меньше отдавая взамен, всё больше приятных и выгодных дивидендов, уникальных социальных бонусов и прочих вкусненьких плюшек.

С первого дня, отмеченного штампом о браке, начинает раздражать ограничение степеней личной свободы, которой в семье непременно приходится поступаться, причём добровольно.

Не каждому по плечу жить “не по лжи”, вот люди и расстаются, накопив претензии и обиды, забыв о том прекрасном, что давала бескорыстная романтическая любовь.

Сказать, что Геннадий Петрович, став холостяком, жил бобылём, нельзя. Эпизодически случались кратковременные интимные интрижки. Случались женщины обаятельные, интересные, но ни одна из них не зацепила серьёзно.

Возможно, основная проблема даже не в этом. В окружающем этих женщин мире находилось место для Геннадия Петровича, но не для его детей, которые оказывались лишними в несостоявшемся альянсе.

Мужчину это совсем не устраивало. Приходилось расставаться.

Отношения с женщинами складывались по одной и той же схеме: постельный ритуал без духовного и эмоционального слияния, короткое романтическое приключение, выяснение отношений и драматический финал. По сути, подобные интриги хуже полного одиночества, потому что дают неоправданную надежду.

Встретились, побывали в кратковременном состоянии чувственной эйфории, испытали мимолётную благодарность за проведённое вместе время и расстались, перечеркивая раздражением моменты волнующей близости.

Никаких обязательств, совместных планов, сопереживания. Легко и непринуждённо, “здоровья для” слились в импульсивном порыве, не рождающем ничего, кроме ещё одного комплекса неудачника.

Самое странное, что познакомила Геннадия Петровича с Леночкой женщина, с которой он пытался выстроить серьёзные отношения.

Разговоры, совместные чаепития, кратковременные прогулки, небольшие, по большей части продуктовые подарки.

Отношения развивались вяло, но как бы поступательно. Подобного формата встречи в юном возрасте внешне выглядели бы полноценными свиданиями, но нашим романтикам было глубоко за… когда нет ни сил, ни времени на сантименты. Взрослые люди моментально расставляют флажки в нужных местах и движутся дальше свиданий под луной, в область откровенного интимного союза, который предусматривает полное доверие и предельную степень близости.

Тормозила переход к интимному единству Регина, так звали эту женщину, коллегу по работе.

Каждый думал о своём. Геннадий как человек сугубо семейный, рассчитывал на стабильные отношения и совместные усилия на пути к благополучию, а Регина мечтала ценой скромных усилий одомашнить послушного мужчину, способного исполнять самые смелые желания.

Единственная её подружка, именно она – Леночка, по которой так страдает сейчас Геннадий Петрович, кстати, тоже имеющая за плечами два брака, закончившиеся трагическим уходом из жизни супругов, в настоящее время жила с приёмной дочерью и её недоразумением – мужем, что очень обременительно, получила от Регины странное предложение.

В тот день она закончила изнурительную рабочую смену на хлебозаводе, просто умирала от усталости, ужасно хотела спать. Женщине ни до чего на свете не было дела: глаза буквально закрывались, временами отключая мозг.

Леночка проваливалась в непродолжительное беспамятство, предвкушая, как придёт домой,  нырнёт в уютную прохладу постели, а тут Регина со странной просьбой.

Встретила на проходной, буквально насильно затолкала в машину и увезла к себе, – на смотрины, Ленок. Хочу услышать твоё мнение, – объяснила свою настойчивость, – кто как не лучшая подруга может оценить претендента в любовники и дать вразумительный совет?

Регина не была уверена, что Геннадий Петрович ей нужен. Одно дело ненадолго взять мужчину в аренду, слегка попользоваться, раскрутить на приятные бонусы, но ведь он намекает на серьёзные отношения, что не совсем разумно, тем более с довеском из двух детишек.

– Но… как он шикарно ухаживает. И не скупится. Зарабатывает неплохо.

Регина привыкла жить одна, даже сына сплавила, сначала маме, потом купила ему комнату в коммуналке.

Мужчина оказался настойчивым, хотя за время общения не получил никаких интимных дивидендов. Регина даже до тела его не допускала, ограничивая романтические отношения редкими поцелуями, прогулками за ручку и непродолжительными вечерними посиделками с разговорами.

– Знаешь, он забавный. Во всяком случае, с ним не скучно. Но дети… ситуация, как с чемоданом без ручки, который и нести неудобно и выбросить жалко. Пообщайся с ним, понаблюдай. У тебя опыт семейной жизни. В конце концов, ты тоже одна живёшь, Леночка. Хочешь, я его тебе подарю? Шучу-шучу! Такая корова нужна самому. Сейчас Гена придёт, сама всё увидишь. Нормальный такой мужичонка, положительный со всех сторон. Ну, не Аполлон, конечно… так и мы не Афродиты. Ты же знаешь, люблю, чтобы со стальным стержнем, с деньгами… и без претензий. А у этого двое… жениться мечтает. Для чего мне, скажи, такая обуза? С кем переспать, сама знаешь – не проблема. Нет, правда, Ленка, если хочешь – забирай, для тебя ничего не жалко.

– Ловлю на слове, подруга. Только потом не обижайся. Мне сейчас ни таблетка от тоски, ни грелка на всё тело, не помешают. Забыла уже, как мужик в постели пахнет. Всё, хорош, подружака, не буди во мне зверя. Ты же знаешь – я как зажигалка, вспыхну – не погасишь.

Регина беззлобно посмеялась над незадачливым ухажёром, талантливо изобразив, как тот неловко смущается, как вспыхивает, дотронувшись невзначай до груди или ягодиц, как преданно, словно бродячая собачонка, заглядывает в глаза, выпрашивая толику близости. После чего без перехода переключилась на обсуждение подружек и их интимных приятелей. Ей было о чём рассказать. Регина ревниво следила за последними сплетнями.

Леночка крепилась из последних сил. Не до слухов и прочей жеребятины ей было: физическая усталость валила с ног.

Геннадий Петрович явился на свидание с пивом, конфетами и закуской, хотя приехал на машине.

Ассортимент продуктов, чего и сколько купить, цинично озвучила по телефону Регина, не предупредив, однако, о гостье.

Мужчина выпивать не собирался. В его планах на сегодня было только непродолжительное общение: в шесть утра на смену, а сейчас уже десять вечера.

Леночка, свернувшись калачиком, сидела в кресле в просторной, грубой домашней вязки кофте, в “вульгарных” рейтузах в клеточку, такое определение появилось в голове Геннадия непроизвольно, едва сдерживала зевоту.

Присутствие посторонней женщины несколько удивило Геннадия. Он рассчитывал погреть подругу объятиями, по возможности продвинуть глубину отношений, которые оставались неопределёнными, вялыми.

Регина представила подругу, попросила откупорить две бутылки пива.

Пили дамы нехотя, разговор не клеился.

Через некоторое время Леночка начала клевать носом, попросила вызвать такси, на что Регина сказала, – не выдумывай, Гена отвезёт.

Мужчина пожал недоумённо плечами, но перечить не стал. Ему тоже хотелось спать, тем более создавалось впечатление, что сегодня в этой квартире он явно лишний.

Собрались, попрощались с хозяйкой и поехали.

Леночка после длинной смены (двенадцать часов на конвейере), слегка опьянела от выпитого пива, была зла на подругу, непонятно зачем пригласившую её, на этого странного мужика, который и был причиной принуждения ехать в гости, засыпала на ходу.

– Хочет доить мужика, флаг ей в руки, – думала она, проваливаясь в бессознательное состояние, – меня-то, зачем было звать? Неужели этот телок не видит, что до него и его детей Регине нет никакого дела?  Подарить грозилась. Ха! Мужчина в подарок – прикольное приключение. Так меня ещё никто не смешил. А что, я Регинку за язык не тянула. Думаю, не будет большой беды, если этот Ромео недоделанный разочек отшпинихорит одинокую вдовушку.

В глазах у Леночки двоилось, троилось, что-то размыто-туманное подкрадывалось. Она уже сама толком не понимала, в какой реальности находится.

В машине было тепло, уютно. Она почти спала, но обрывки мыслей ещё клубились в голове.

– И чего… кто я такая, чтобы от интимных услуг добра молодца отказываться? Мужика у меня давненько не было. Изголодала, измучилась. Регина, зараза, раздраконила. Этот, вроде ничего себе фрукт. Руки-ноги целы, штаны носит. Ха-ха! Пусть порадует одинокую женщину тем, что в тех штанах. Я ещё девочка в соку: тело упругое, мышцы пластичные, душа нежная, доверчивая. Аппетита, желания – хоть отбавляй. Без гарнира готова любого мужика с потрохами сожрать. В гости что ли заманить. Скажусь пьяненькой. Не могу, мол, до квартиры без помощи дойти, а там как карта ляжет.

Машину слегка тряхнуло на какой-то колдобине, Леночка очнулась, посмотрела украдкой на водителя.

– А он, правда, ничего. Раз к Регинке клинья подбивает, значит, от дефицита романтики страдает, близости добивается. Давление в системе наверняка в норме. Регинка дура, право слово. Нет, чтобы к себе привязать, товар, как говорится, лицом продемонстрировать, смотрины устроила. Одобряю! И не только. Пробу желаю незамедлительно снять. Да! Я, волшебная такая, готова на подвиг. Не по принуждению, а по идейным соображениям.

Леночка вдруг от предвкушения сладкого пиршества сделалась влажной. Мысль о возможности получить толику исключительной нежности засела в мозгу и не покидала до самого дома. Даже спать расхотелось.

Мимолётное желание физического удовлетворения вызвало цепь химических реакций, породив ураган чувственных эмоций, разбудивших трепетную чувственность, задремавшую было в усталом теле.

Леночка грезила наяву, представляя в мельчайших подробностях последовательность пикантного рандеву, которое немедленно могло стать реальностью.

Фантазии моментально сделали женщину предприимчивой и храброй.

Природа, если чувствует развитие событий, так или иначе способных привести к продолжению рода, ни перед чем не остановится, заставив поступить безрассудно и глупо, зачастую вопреки логике, иногда и вовсе во вред себе.

Леночка притворилась совсем пьяной, повисла на Геннадии гирей, говорила заплетающимся голосом.

Мужчина не стал обсуждать, рассуждать, спорить, обнял Леночку за талию и повёл.

На пороге, когда Гена её на мгновение отпустил, чтобы отыскать в сумочке ключи, Регина пьяно улыбнулась и артистично стекла по стеночке на пол.

Пришлось поднимать, что оказалось совсем непросто: безвольное тело театрально выскальзывало из рук. Прижимая Регину, Геннадий испытывал не только неловкость, но и желание… дотронуться до оголённого животика, до плотной округлости груди.

В проём открывшейся внезапно двери выглянула дочь. Она с неприязнью взглянула на мать, которая застенчиво пожала плечами, развернулась и ушла, не сказав ни слова.

Леночка тут же собралась, выпрямилась и решительно двинулась, крепко держа гостя за руку, в свою комнату, которую тут же закрыла изнутри на ключ, – нечего за нами шпионить!

В комнате трезво засуетилась, начала предлагать чай, кофе, бутерброды.

Мужчина не имел от рождения способности отказывать, к тому же в коварные планы провожаемой дамы посвящён не был, потому решил пустить события на самотёк.

Почему бы не совершить обыкновенный, ни к чему не обязывающий акт вежливости, когда человек хочет отблагодарить?

На самом деле Геннадий кокетничал с совестью, уличив себя в невольной впечатлительности, породившей напряжённость внизу живота. Предельная близость несколько минут назад к Регине, заманчивый флёр удивительного букета чарующих женских запахов, будивших интимное воображение, некая неразрешимая загадка, заставляющая кровь и сознание волноваться, отгонять и вновь притягивать набегающие сладкими волнами греховные мысли.

Наличие у Леночки весьма соблазнительных деталей призывали вдохновиться, если не действием, то взором. Выразительные глаза спутницы лукаво намекали на соблазнительно желанное продолжение.

– Почему бы нет, – уговаривал себя Геннадий, – мы же взрослые люди, а желание – это так естественно.

О Регине в эту минуту он не думал: вожделение предусмотрительно отключило значительную часть осознания. Такова природа сокровенных отношений у зрелых мужчин, переживших множество чувственных моментов за нелёгкую, заполненную разнообразными событиями жизнь.

Каждому человеку хочется толики тепла, уюта, искренней нежности, исполнения тайных желаний, в особенности, когда влечение взаимное, в чём он уже не сомневался.

Женщина как бы невзначай, словно по оплошности, вызванной нечаянным опьянением, принялась вероломно переодеваться на глазах у мечтательного спутника, которому было весьма непросто оторвать взор от соблазнительно яркой картинки, заставляющей действовать.

Было бы логичнее отвернуться, но Геннадий смотрел неотрывно, любовался стройной фигурой без покровов, замерев от нарастающего давления ликующего всплеска восхитительного чувственного восторга.

Леночка, словно в забытьи, сняла бюстгальтер, исподволь наблюдая за реакцией гостя, делала вид, что пытается натянуть халат, который никак не желал подчиниться.

На лице возбуждённой дамы блуждала вероломная улыбка, тело её пронзала видимая невооружённым взглядом дрожь влечения.

Она прятала от Геннадия горящие от предвкушения возможного блаженства глаза, продолжая разыгрывать впопыхах задуманную сцену соблазнения, руководствуясь не рассудком, а вступившей в решающую стадию страстью; сгорала от нетерпения, опасаясь одновременно возможной неудачи, для которой в создавшейся ситуации не должно было оставаться места.

Азарт, воодушевление, возбуждение. Бурный поток противоречивых эмоций придавал пикантной ситуации напряжение и остроту.

Леночке уже не просто хотелось, она горела решимостью завладеть желанным призом немедленно, точнее отдаться без оглядки на последствия, рискуя показаться безрассудной, даже развратной.

Героических усилий не потребовалось. Леночка “споткнулась нечаянно”, упала в объятия Геннадия, угодив полновесной грудью с интригующе набухшими от желания сосками прямо в объятия гостя.

Мужчина под воздействием неожиданно затуманившего сознание эротического дурмана, вызванного рискованным поступком хозяйки, или от возбуждающего действия ударивших в мозг гормонов, заполнивших до отказа кровяное русло, растерялся, впал в эмоциональный ступор.

Расшифровывать интимное послание, переводить происходящее с языка страсти не потребовалось. Весьма предсказуемая реакция последовала незамедлительно.

Геннадий Петрович вдруг осознал, что находится в этой комнате совсем не случайно, что его заманили сюда намеренно, что и сам он не прочь сыграть в этом спектакле активную роль первого плана.

Женщина предлагает себя. Наверно это непросто.

Цепь рассуждений, сомнений и отрицаний раскрутилась за несколько неполных секунд.

Дальнейшее произошло быстро, как это обычно случается у супругов, не испытывающих комплекса девственников: без излишней спешки, но обстоятельно и страстно.

– Не волнуйся, Геночка, об этом никто никогда не узнает. Если сам не захочешь перед кем-то открыться. Ты и я… я и ты. Мне уже хорошо, в этом легко убедиться. Вот здесь… потрогай… и здесь. Чувствуешь, как мне хочется… быть твоей… до неприличия бесстыжей… трепетной музой! Какой ты сильный, какой сладенький, страстный! Только не торопись, дай сполна насладиться влечением, похотью. Не успел ты ко мне прикоснуться, а я уже… теку… Кажется… кажется близится финал. Всё будет как захочешь. Разрешаю быть грубым, беспощадным, настойчивым, смелым… а сейчас замри.

И Геночка моментально перестал волноваться: безропотно подчинился ведущим действиям соблазнительницы, старательно исполняя её сокровенные желания, озвученные страстными стонами, руководящими движениями и чередой чувственных конвульсий.

Леночка умела получать удовольствие: возможно, запредельно изголодалась по мужской ласке за долгие дни неприкаянного одиночества.

Ни он, ни она не ожидали друг от друга такой энергичной чувственной реакции, хотя были к ней готовы, находясь в состоянии непрерывного поиска партнёров, что характерно для людей, привыкших не копить возбуждение, а своевременно его реализовывать. Оба были людьми сугубо семейными, выбитыми из серьёзных отношений не по собственной воле.

Отдавались и брали отчаянно, эмоционально, словно только о таком исходе событий и мечтали каждый по отдельности.

Мысли и рассуждения не отвлекали их, предоставив возможность управлять телом древнейшему инстинкту и безграничному доверию.

Любовники предавались чувственному разврату исступлённо, страстно, принимая интимную близость как дар, забыв, что за минуты до этого умирали от усталости, болезненно мечтали провалиться в исцеляющий сон.

Угомонились лишь под утро.

Геннадий Петрович так и не успел поспать, сразу отправился на работу.

Когда уходил, в коридоре стояла дочь Леночки: бесцеремонно разглядывала гостя, показывая своё отношение к событию кривой ехидной улыбкой.

Раскаяния, чувства стыда не было. Обоюдное согласие, только и всего.

Доля разврата, конечно, в этом присутствовала. Как ни говори – это была измена, несмотря на то, что никаких обязательств перед Региной озвучено так и не было: ведь они встречались, то есть пытались выстроить отношения, которые так или иначе преданы.

Тогда ещё Геннадий не знал, что оказался статистом в роли презента. Услышав об этом от Леночки, даже не обиделся: глупо сердиться на благосклонную к тебе судьбу, связавшую с любимой женщиной на многие счастливые годы.

Регина не ведала, что подарок оказался для скучающей подруги судьбоносным, что сама она мстительна, завистлива и ревнива, несмотря на патологическую неспособность кого-либо любить, – это был мой мужчина, забудь, что мы подруги.

– Ты же сама мне его предложила.

– А обо мне подумала, я тоже любви хочу!

Про прекрасные сны, и скупую на счастье реальность

Разлетаются две напряжённых вселенных,

И нельзя обернуться назад.

Волокут нас под локти,

как раненых пленных,

И о будущем что-то твердят.

Только мерить растущую скорость паденья,

Только смолкнуть и челюсти сжать,

Только в редком, синхронном больном сновиденьи

Нам друг другу навстречу бежать…

Ольга Горпенко

Когда это началось и что с ней стало бы, не случись этого события в её жизни, Катя подумать боялась? Кажется, теперь она по-настоящему счастлива.

Екатерина Витальевна родилась в обычной семье, где есть любящие и любимые ей папа и мама, получила приличное образование, работу хорошую нашла, замуж вышла по любви.

События, пёстрые, как павловопосадские платки, складывались потихоньку в довольно счастливую судьбу, пока она просто жила, просто любила. Неожиданно выяснилось, что ей не суждено иметь детей.

Врачи сказали, что, скорее всего это следствие перенесённой в детстве инфекции. Точнее определить было невозможно.

Екатерину Витальевну долго безуспешно лечили от бесплодия, даже прооперировали.

Тщетно.

Мало того, выяснилось, что она не сможет зачать, выносить плод и родить, даже если эмбрион введут искусственно. Причину объясняли долго, но она так ничего не поняла, потому что слушала на нервах, не могла вникнуть в суть патологии.

Катя была безутешна. Она рыдала каждый раз, когда удавалось остаться одной. Это занятие настолько её затянуло, что женщина стала искать уединения, упивалась им, получала удовольствие от меланхолии, пустоты и безмолвия.

Она мечтала о ребёнке, грезила им, выдумывала желанный образ, причём успешно.

Способность рисовать, создавать сюжеты и метафорические интерпретации чего угодно, даже в фантастическом контексте, у Екатерины Витальевны была развита с детства, но до момента одержимостью ребёнком она не часто пользовалась творческим даром. Лишь изредка брала в руки карандаш, кисти и краски, и творила.

Облик ребёнка и мысли о нём настолько завораживали, что она принялась делать наброски.

Катя рисовала девочку, даже придумала ей имя, Лариса.

Рисунки прятала от всех, в том числе от мужа.

Это была её сокровенная тайна, её личная вселенная, в которой не было места ни для кого.

С Виктором они довольно много говорили о желании и стремление иметь ребёнка. Собственно, довольно продолжительный период жизни все разговоры только к этому и сводились.

Подруги уже водили детей в школу, а они с мужем так и не смогли ни на что решиться. Собственно, выход был только один – суррогатное материнство. Катя вживую представила ситуацию, когда у неё забирают яйцеклетку, у мужа сперматозоид, где-то в лабораторной пробирке оплодотворяют, находят суррогатную мать.

В утробе совсем посторонней женщины девять месяцев живёт чужой эмбрион. Девять месяцев – время, за которое мать, которая совсем не мать, и питающийся всё это время её интимными соками зародыш, становятся единым целым.

Что у этого ребёнка, кроме генетического кода, малюсенькой клеточки, которую даже разглядеть без микроскопа невозможно, обыкновенной информации, будет от неё?

Даже кормить младенца будет чужая тётя, не говоря уже о том, что они сроднятся энергетически и духовно.

Ей стало страшно.

Вот и племянница подросла, настолько, что принесла приплод в свои шестнадцать лет.

Екатерина Витальевна уговаривала Виктора не мучиться с новомодными технологиями воспроизводства, не обманывать себя – просто усыновить… мальчика из дома малютки, к которому она сразу прикипела душой, как только увидела.

Супруг не согласился, сказал, что узнавал, что у ребёнка, скорее всего, дурная наследственность. Отец мальчика, по всей видимости (информация не точная, но дыма без огня не бывает) наркоман.

Много вариантов обсудили они за это время, но, ни до чего не договорились.

Однажды, когда отдыхали на море, Екатерина заснула под навесом на топчане. Ей отчего-то приснился страстный секс. Она так завелась, что испытывала оргазм за оргазмом, даже закричала во сне, отчего и проснулась.

На её счастье никто этого не заметил, Виктор тоже.

Остаток дня Катя только о сне и думала. К чему бы это!

Не сказать, что она была суеверна, но разве может подобное присниться случайно! Интимные отношения с мужем были стабильные, эксцессов, недостатка в эмоциях Катя не испытывала. В этом отношении им повезло, сексуальная совместимость была полной. И вдруг неожиданная страсть во сне.

Возбуждение, да какое неистовое, яростное, не прекращалось весь день. Взрывное наполнение органов малого таза кровью, а сознания насыщенным желанием немедленного слияния, заставляло напрягаться и грезить.

Что бы это могло значить!

Пришлось обескуражить мужа несвойственной её характеру просьбой, прежде чем идти на ужин, заняться сексом. Реальное совокупление, хотя на этот раз уровень страсти зашкаливал, не принесло облегчения.

Катя мечтала досмотреть сон, чтобы понять – зачем, почему, что она упустила, чего не поняла!

Когда муж заснул, она закрыла глаза и предприняла попытку напрячь эмоциональную и ассоциативную память, чтобы вызвать произошедшее во сне состояние ещё раз.

Как ни странно, войти в идентичный транс удалось довольно легко.

Страстный секс в иллюзорном пространстве продолжался бесконечно долго. Сколько именно, понять было невозможно, потому что интенсивность и насыщенность эмоций, странная для её сдержанной натуры восторженная эйфория, исключали возможность следить за временем. Видение так вымотало, так утомило, что она немедленно заснула.

Как оказалось несколько позже, сон ей тоже привиделся. При выходе из странного гипнотического состояния Катя почувствовала дурноту, сразу, как только принялась чистить зубы.

У неё так кружилась голова, что зубная щётка выпала из рук. Несмотря на потерю сознания, женщина всё слышала и видела.

Когда Екатерина Витальевна по-настоящему проснулась, трусики её были мокрыми, соски набухшие, сердце выскакивало из груди.

К чему бы всё это!

Рассказать мужу про то, что испытала и увидела, Катя не могла – стеснялась, что он может подумать. Сначала хотела разобраться сама. Что-то смутно беспокоила её в сюжете сновидения.

На пляже женщина изо всех сил старалась не заснуть, хотя ждала и хотела увидеть всё с самого начала.

Ночью, после романтического ужина в ресторане, после традиционных супружеских ласк, Катя с трудом дождалась, когда Виктор заснёт.

Галлюцинации повторились, причём более яркие и продолжительные, чем в предыдущую ночь. Появились новые детали, иные, более острые ощущения, иные, немыслимые в обычной жизни способы совокупления.

Екатерина Витальевна была уверена, что даже в иллюзии испытывала столь немыслимое блаженство исключительно с мужем. Не могла же она его спутать с другим мужчиной.

Но, отчего во сне процесс слияния был намного желаннее, приятнее и романтичнее, чем в действительности!

Она опять заснула во сне. При пробуждении её снова затошнило, даже рвало.

Что это за сны такие, в которых после лирического сюжета происходит нечто странное, неприятное. Кому захочется тошнить, мучиться рвотой, слабостью и падать в обморок?

Весь день Екатерина Витальевна думала о том, что не хочет больше видеть этот неправильный сон.

Увы, любопытство оказалось сильнее воли.

Муж, как мог, ублажал супругу, оказывал знаки внимания, он видел, чувствовал – что-то не так, как обычно, поэтому тратил без меры деньги. Секс был, как обычно, великолепный, но того, что она чувствовала во сне, не было даже близко.

Это угнетало. Разрядка после интимного общения с мужем так и не наступало. Хотелось продолжения, но Виктор этого не понял и не принял. Его энергии хватало лишь на один заход.

Екатерина Витальевна дождалась, когда муж заснёт, и пошла на улицу, оплакивать несостоявшееся счастье.

Выбор был невелик – успокоиться слезами или просмотром очередной серии эротических грёз.

Но, во сне, после страстного секса, опять придётся мучиться тошнотой. Как ни странно, после пробуждения она действительно чувствовала дурноту и недомогание.

Как не крепилась, отгоняя сновидение, как ни пыталась озадачить себя другими проблемами и интересами, романтической встречи в бессознательном состоянии избежать не удалось и на этот раз.

Обстановка встречи, интерьер, запахи, звуки – всё было прежним, но ощущения, ласки и эмоции совершенно иными. С каждой новой встречей становилось приятнее и жарче.

Дальше следовал сон, пробуждение, тошнота, рвота, боли в животе. Но, на этот раз в дополнение к прежним мучениям сильно болела грудь.

Проснувшись, Екатерина Витальевна с интересом потрогала молочные железы. Действительно больно.

Неужели, подумала она и закрыла рот. Не может быть! Врачи сказали, что это невозможно в принципе.

Но симптомы беременности невозможно ни с чем, перепутать.

Катя тайком от мужа сходила в аптеку, купила тест на беременность.

Увы, это был сон, только сон и ничего более. Тест ничего не показал.

С тех пор она смотрела новую серию захватывающего эротического триллера каждую ночь. Галлюцинация с каждым новым днём была ярче и наступала быстрее. Начиналось каждый раз с одного и того же места.

В этой альтернативной жизни, после страстной любви каждый раз следовал крепкий сон, в котором она мучилась ужасным токсикозом. Причём события не стояли на месте, они развивались в соответствие с течением настоящей беременности.

Екатерина Витальевна искала в интернете любые сведения на эту тему, посещала все, без исключения, женские форумы, посвящённые токсичной беременности и сложным родам. И рисовала, рисовала, рисовала, то, что видела и чувствовала во сне. Всё более увлечённо.

Старые рисунки она отнесла в аллею и сожгла. Это были фантазии, которым не суждено сбыться.

Теперь всё происходило почти наяву.

Екатерина Витальевна рисовала свою беременность в динамике. Изображала на рисунках детскую кроватку, малюсенькую одежду для новорожденного, и развивающийся плод.

Из событий, происходящих во сне, женщина знала, что у неё будет мальчик, Серёжа.

Несмотря на неудобства, двойная жизнь ей нравилась.

Днём женщина работала, общалась с сотрудниками и с мужем, готовила, прибиралась, любила, принимала привычную порцию интимного внимания, а ночью жила в альтернативной реальности, где испытывала настоящую, с сопутствующими ей сложностями, неприятностями и моментами блаженства, радость материнства.

Там она ходила на йогу для беременных, посещала женскую консультацию, шила ползунки и распашонки, занималась на курсах будущих матерей.

Больше всего на свете Екатерина Витальевна боялась, чтобы её и ребёнка не сглазили, поэтому тайну сновидений соблюдала неукоснительно.

Но что-то важное в её поведении видимо изменилось. Женщина стала замечать странные взгляды, которыми провожали сослуживцы. К тому же муж стал порой избегать не только общения, но и секса.

Екатерина Витальевна жила подобным образом почти девять месяцев. Беременность входила в завершающую стадию.

Однажды, это было утром восьмого марта, она проснулась, измученная болями в животе и навязчивыми мыслями о том, что к рождению Серёжи ничего в их доме не готово.

Оставалось всего несколько недель до родов.

От безразмерного счастья её так распирало, что после поздравления мужа, букета цветов и бокала красного вина Катя рассказала про сны.

Муж как-то странно посмотрел, обнял, поцеловал и тяжко вздохнул, – Катюша, ты просто устала, переутомилась. Попей Новопассит, успокой нервишки. Всё пройдёт. Пора уже оставить навязчивую идею. Она загонит тебя в гроб, чего доброго. Человек, несмотря на все научные достижения, не способен исправить природу. Завтра я позвоню Николаю Егоровичу. У него одноклассник в столичной медицине не последнее лицо. Покажем тебя специалисту. Помогут, будь уверена. Я тебя люблю, родная моя. Давай ещё по бокальчику вина.

– Давай, Витенька. Выбрось из головы. Это просто сон. Со мной всё в порядке.

Екатерина Витальевна засмеялась, муж обнимал и целовал. Всё было почти как обычно.

Но, его странное поведение озадачило женщину. Появились навязчивые мысли и предположения. Неужели он подумал, будто у неё с головой не всё в порядке?

Захотелось проверить, что по этому поводу думают подруги и сослуживицы.

Им она рассказывала сны в укороченном варианте, без особенных подробностей, делала вид, что ей до жути смешно.

Никто почему-то не смеялся. Вид у слушателей во всех случаях был растерянный, удручённый. Мама, та вообще заплакала.

Екатерина Васильевна начала паниковать. Она уже не могла жить без снов и сновидений. Та жизнь казалась ей теперь более реальной, чем настоящая.

От визита к психиатру Катя отказалась. Она точно знала, что не сумасшедшая. С подругами отношения прекратила. С сослуживицами вела себя корректно, но холодно.

Екатерина Витальевна взяла отпуск за свой счёт, купила путёвку в пансионат и поехала рожать.

Серёжа появился на свет бодрый и здоровый. Новые заботы поглотили женщину с головой.

Днём она вела обычный образ жизни, только отстранённый, несколько замкнутый, а ночью ухаживала за сыном, кормила его грудью, подмывала, носила на руках.

Муж ещё некоторое время делал вид, что ничего не замечает, но, в конце концов тихо исчез, чем только обрадовал Екатерину Витальевну.

Мама теперь приезжала почти каждый день, помогала по хозяйству, готовила. И всё время плакала.

Ничего не поделаешь – возраст.

Катя, придя домой, сразу ложилась спать.

От обычной жизни она слишком сильно уставала. Да и заботы.

Ведь её с нетерпением ждал Серёженька.

Думаете легко одной растить и воспитывать ребёнка!

Про послушную женщину, и тихую гавань

Закрой глаза и слушай тишину:

В ней больше звука, чем в концертном зале.

Закат. Стекает капля по окну.

Часы твои натикались, и встали.

Вера Сергеевна Бутко

Помотало Серёгу по белу свету. Чего только не насмотрелся в дальних краях. Везде побывал, всего помаленьку познал-отведал – сладкого и порочного, горького и волнующего, соблазнительного, желанного, омерзительного, даже жуткого.

Свободу и самостоятельность он ценил пуще самой жизни. Любовью не однажды поступался, безжалостно извлекая коварные  осколки необъяснимо обволакивающего влечения из израненного настойчивой женской нежностью сердца, чтобы вдохнуть ещё один глоток свежего воздуха свободы где-то там, на пыльных тропинках далёких дорог, хотя знал наверняка – впрок не надышишься.

Одиночество очарованный новыми впечатлениями странник переносил довольно легко. Обеспеченное постоянство, напротив, переживал мучительно, испытывал на одном месте тревогу и беспомощность.

Наверно была у него изначально мечта-идея, желанная цель необъятной величины. Точно была, только вспомнить о ней после стольких дорог, событий и разнообразных впечатлений было непросто, да и нужно ли, когда столько всего произошло, что даже память не справляется с этим многообразием.

Сколько раз случалось с Серёгой такое, когда рассказывая в случайной компании очередную историю, вдруг понимал, что не никак может вспомнить, в его жизни это было, или от кого-то слышал. Всё перемешалось в его многострадальной голове – эмоции, воспоминания, чувства.

Ни к чему Серёга давно не привязывался, ничего абсолютно не ценил, разве что видавшую виды гитару, особенный, изготовленный за дорогую копейку по фигуре заказной рюкзак, да дневник в кожаном переплёте, который хранил воспоминания, которые необходимо забыть.

Потрёпанные страницы помнили самое-самое, отчего болезненно щемило в грудине и появлялось желание немедленно, прямо сейчас, раз и навсегда завершить земной путь.

Он и сейчас не знал, куда держит курс, ведь его нигде не ждали, да и вряд ли кто вспомнит. Главное – двигаться, твёрдо ступать ногами там, где находишься в данную минуту времени, и ничего не задумывать наперёд, что тоже бывает тем ещё испытанием. Упрямое сознание вновь и вновь против воли создаёт галлюцинации, строит планы, от которых чаще всего бывает лихо, потому что нет, и не может быть в его судьбе определённости, в которой он задыхается. Свобода и только свобода.

Абсурдно-навязчивые мысли то и дело беспорядочно копошились в голове, создавали непрекращающийся раздражающий фон. Нужно постоянно, каждый день, что-то есть, где-то бросить на ночлег бренное тело, кого-то, без разницы кого, время от времени обнять и поцеловать, чтобы не забыть, что всё ещё мужчина, что ничто человеческое тебе не чуждо.

Иногда приходится поступаться жизненными принципами, когда земные соблазны одолевают так настойчиво, что становится тошно. В такие минуты на зазевавшуюся психику наступают абсурдные мысли, предлагающие альтернативу неприкаянной жизни, по принципу бродячих артистов, у которых нет родины, нет мечты, “Мы по всей земле кочуем, на погоду не глядим. Где придётся заночуем, что придется поедим” в виде осёдлой жизни с удобной женщиной, которая не будет ничего требовать, а когда нужно – отпустит.

Серёга не был избалован ничем – ни любовью, ни едой, ни комфортом. Чтобы почувствовать себя счастливым, достаточно самой малости, если не искать смысла жизни, не погружаться в глубинные рассуждения, не философствовать зазря. Тайна жизни непознаваема, это необходимо сознавать на уровне древнейших инстинктов, которые диктуют направление движения, но никуда не торопят. Жизненная энергия должна течь спонтанно, следуя за душой и её порывами, которые изменчивы как погода на берегу океана.

Про фортуну и фатум он знал много, почти всё: азартные игры с судьбой – занятие для безумцев и полных идиотов. Для того чтобы везло всегда и во всём, надо быть незаметным и никогда не жаловаться на судьбу.

Знал Серёга эти невесть какие сложные правила, знал, что отступление от них чревато драматическими  последствиями. Но каждый раз загорался новой идеей, чтобы хотя бы в конце жизни достичь просветления, понять, для чего ему нужна свобода, что неизменно приводило к очередной катастрофе, или ввергало в звенящую пустоту полного одиночества, когда даже поговорить, и то было не с кем.

Вот и теперь Серёга бежал, то ли от себя, то ли от неизбежности, не задумываясь, зачем и куда. Бессознательное вело по знакомому маршруту, туда, где всё началось – к отчему дому, от которого остался лишь адрес.

Родители давно переселились на погост, больше никого у него не было, кроме одного человечка, который ему обязан самой жизнью.

Жениться Серёга не успел, но точно знал – у него есть дочь. Фотография девочки, удивительным образом разыскавшая его в тайге на плато Путорана была вложена в заветный дневник в переплёте из кожи кабарги – малюсенького сибирского оленя.

Зачем он оставил эту совершенно бесполезную реликвию, память об предательстве, которое в конечном итоге и изменило всю его жизнь? Рука дрогнула, не смог выбросить. А возможно намеренно приберёг, на случай, если жизнь всё-таки заставит на склоне лет к кому-нибудь прислониться.

Люди сентиментальны, разжалобить их совсем не трудно. Разве посмеет его дочь, если сумеет он доказать своё с ней родство, отказать беспомощному родителю в последнем приюте. Сколько раз за жизнь пользовался он безнаказанно людской добротой, считая способность вызывать безотчётное доверие едва ли не талантом.

Зовут эту девочку Юлька. Забавная такая: с тонюсенькими косичками, озорным взглядом и конопатым носом. Теперь ей должно быть… приблизительно шестнадцать. Взрослая совсем. Интересно, как она выглядит сейчас. Впрочем – какая разница: он никогда не видел её. Дочь, скорее всего ничего не знает о его существовании. Кому придёт в голову рассказать ей всю правду о том, кто таким циничным образом поучаствовал в её судьбе.

Пусть так и останется. Нечего бередить старые раны. Достаточно незаживающих шрамов, что хранятся в окаянном дневнике. Там столько всего – не отмолить.

Серёга с трудом протиснулся в центр вагона, думал, что придётся в толкотне дышать спёртым воздухом, но ему повезло – через несколько остановок освободилась добрая половина вагона. Успел сесть у окна.

Знакомый пейзаж навевал тоску. Непрошеные воспоминания давили на психику. Да, он так и не отыскал совокупности смыслов, не познал сокровенных тайн, не набрался мудрости, хотя старательно заглядывал во все щели скрытого от большинства людей существования пилигримов, к клану которых относил себя.

Вопросов и претензий к судьбе накопил целый ворох, а ответов – ни одного.

Чтобы отвлечься от назойливых переживаний, необходимы новые впечатления. Там, за окном, Серёга знал каждую кочку. Значит, нужно направить внимание на обыденные события, от которых отвык в вечных скитаниях.

Он начал пытливо изучать лица и поведение попутчиков. Каждый персонаж, вон их сколько, все разные, это отдельная судьба. У всех она разная. Многих из них можно разгадать по одежде, по взгляду, по манере держаться. А ведь и здесь, среди осёдлого населения, которое просто обязано быть счастливым, тоже практически нет людей, способных искренне улыбаться.

Переводя взор от одного пассажира к другому, Серёга наткнулся взглядом на девчонку, сидящую в соседнем купе, напротив, в компании таких же, как она, молодых людей. Судя по дате в календаре, скорее всего это были выпускники школы, или уже абитуриенты.

Пять девчонок и один мальчуган, бездарно тренькающий на гитарных струнах что-то романтическое, сентиментально-сопливое. Он бы сыграл куда чувственнее. Эх, сколько девчонок и молодых женщин были очарованы его голосом, скольких он после дружеских посиделок умело утешал. Увы, приласкать, посочувствовать, чтобы добиться желаемого, и действительно совершить по-настоящему добрый поступок, не одно и то же. Кто знает, сколько ещё оставил Серёга после сеансов поглаживания несчастных девчонок, которым пришлось принимать очень непростое решение – рожать или делать аборт.

Хорошо, что он про эти случаи ровным счётом ничего не знает. А то, о чём неизвестно, можно считать несуществующим. А ведь были среди девчонок и женщин такие, с кем можно связать судьбу, кто мог вылечить его раненую, скорее даже неизлечимо больную душу. И ведь сигналила интуиция, сколько раз сигнал

Не прислушался. Если с каждой, кто под тебя лёг да ноги раздвинул, судьбой делиться – себе ничего не останется.

Ни одна, увы, не задела душевных струн настолько, чтобы возникло желание раствориться, забыть обо всём. Если чувства мешают свободе, значит это не любовь, а так. Плюнь и разотри.

Серёга поморщился. Зачем врать! Случалось, и не раз, когда рвать приходилось по живому, с кровью.

Дурак! Может и жизнь сложилась бы иначе, если бы сумел поверить в любовь.

Мальчишка вполголоса исполнял чувственную балладу, впечатлённые слушательницы млели от восторга, сопереживая вместе с исполнителем.

– Я несла свою беду по весеннему по льду. Подломился лёд, душа оборвалася, – сбиваясь с ритма, вдохновлял подружек на слёзы юнец.

Серёгу нервировали огрехи игры и примитивность вокала, это была его стихия, в которой он чувствовал себя как рыба в воде. Скиталец и не заметил своей жестикуляции, как мимикой и узнаваемыми движениями пальцев исправлял технику игры  самодеятельного исполнителя.

Осознал своё вмешательство в чужое творчество оттого, что встретился взглядом с той, которую несколько минут назад так внимательно разглядывал, даже кое-какие литературные подробности относительно её персоны успел сочинить.

Девчонка была, если честно, так себе – ничего особенного, если бы не лучистые глаза, полные искренних эмоций и озорного, особенного какого-то, щенячьего восторга.

Она выглядела ослепительной, яркой в своём простеньком платьице, несмотря на отсутствие того, что теперь считается красотой. Понятно, что основное достоинство юных дев – молодость и свежесть, но было что-то ещё: необъяснимое, таинственное, что заставило выделить её из толпы.

– Хороша Маша… да не наша, – невольно подумал Серёга и немедленно смутился, хотя никогда не был застенчив, – э-э-эх, где мои семнадцать лет!

Наверно его мысли бегущей строкой читались на лице, иначе, отчего девушка так душевно на него посмотрела, улыбнулась, да как… просто песня.

Внутри зазвучали давно забытые романтические аккорды, что-то приятно заныло в области солнечного сплетения.

– Вот шалунья. Зря она так, первому встречному душу открывает. Обманут ведь, да и я непрочь обмануть! Такая непосредственная, такая искренняя, почти родная. Вот бы в такую на самом деле влюбиться. На всю оставшуюся жизнь

Он тоже улыбнулся, в ответ.

Девушка заметила, зарделась, смущённо закрыла ладонями рот.

Серёга обернулся в поисках того, кому могла предназначаться настолько эмоциональная реакция, но никого достойного внимания не обнаружил. Значит, ему улыбается.

– Лет семнадцать. Как моей дочери, – подумал он мельком, но тело отреагировало совсем не так, не по-отечески, иначе, по-взрослому.

Внимание шалуньи разбудили у Серёги весьма противоречивые эмоции, нечто ностальгическое, до жути желанное, и одновременно бесстыдное, настолько, что кровь мгновенно прилила вниз живота, туда, где дремало до этого момента мужское эго.

Серёга вдруг вспомнил слово любовь.

– Чудак на букву М. Она же ещё ребёнок!

Согласовать мысли и действия никак не получилось. Он ещё и ещё раз улыбнулся в ответ, подмигнул, послал шуточный, как ему казалось, а на самом деле провокационный воздушный поцелуй.

Девчонка изобразила удивление, жестом задала вопрос, – мне?

С этого момента пропал бесследно гул людского присутствия, гитарные переливы, мерный перестук колёс.

Безмолвный диалог продолжился.

Серёга забылся, впал в удивительно гармоничное состояние, в котором ничто, даже возраст, не имело значения. Так ведут себя глухари на весеннем току: поют и красуются в попытке понравиться самой лучшей, самой распрекрасной курочке.

Так и ехал, провалившись в изумлённо счастливое состояние, которое изменило до неузнаваемости мир вокруг.

Такого восторга Серёга не испытывал с тех удивительных дней, когда ему, выздоравливающему после ужасной травмы, призналась в любви молоденькая медсестричка, вчерашняя школьница, которой он пел по ночам чувственные баллады. Кстати, “Беду” тоже исполнял не однажды. А уж что она вытворяла в ответ! Вот бы с кем надо было остаться. Теперь уже поздно каяться.

Сбежал, и от неё тоже сбежал, засранец! Испугался непредвиденных последствий. Она ведь ему полностью доверилась, а чем это чревато, он, опытный сердцеед, знал не по наслышке.

Если когда-нибудь ещё случится подобное…

Случится ли… а если это оно и есть, если эта милая девочка и есть судьба… разве так не бывает!

Какие изящные у неё ладони, как восхитительно девочка сложена, как юна, привлекательна, мила!

Сердце вело себя несколько странно для мужчины, у которого  невест было больше, чем пальцев на руках и ногах. Оно трепетало, переполняя невесомостью, как в парной после купания в проруби при скрипучем морозе, когда и дым, и свет от костра направляются прямиком в зенит, к создателю.

Сладкая истома манила незавершённостью. Всё прочее не так сложно додумать, просчитать: песен не хватит, чтобы выразить милой девочке всё то, что он чувствует здесь и сейчас. На руках будет носить. Да что там… всё к её ногам, всё-всё-всё. Даже свободу.

Несколько бесконечных минут Серёгу безбожно корёжило, словно косяк дури выкурил, даже сильнее. Перед глазами пронеслись цветные картинки счастливого до безобразия будущего.

Житейский опыт поможет не делать ошибок. Он так будет любить… так… чертям станет тошно. Каждая тварь завидовать будет!

Девчонка наивно улыбалась. Кто знает, о чём она мечтала, о чём думала.

Серёга бредил, представляя  в ускоренной динамике сцены безоблачного счастья: уже переживал и момент интимной близости, и первый поцелуй, даже признание в любви.

Ещё несколько минут и сердце не выдержало бы такого давления.

Вот и его остановка.

– Чёрт, чёрт, чёрт, – вопило всё его существо, вынужденно поставленное перед непосильным выбором.

Заскрипели колёсные пары, дёрнулся остановленный торможением состав, ёкнуло и упало что-то очень важное внутри.

Серёга засуетился, схватил гитару, торопливо пристроил на спину рюкзак. Отводя в сторону взгляд, начал спешно пробираться сквозь толпу пассажиров к выходу.

Не посмотреть в её сторону не было сил. Сдался.

Девочка привстала, сделала попытку последовать за ним.

Серёга неуверенным жестом остановил её эмоциональный порыв.

– А я… как же я, – кричал девичий взгляд, на глазах которой наворачивались слёзы, – ведь я тебе поверила!

Мужчина опять, в который уже раз, сбегал в самый ответственный момент. Может, ничего серьёзного и не случилось бы, может это иллюзия больного воображения, но ведь он даже не попробовал.

Выбравшись на перрон, Серёга чувствовал себя так, словно только что избежал удара лезвием ножа, ощущение, которое известно ему не понаслышке: внутренности противно  дрожали, подкашивались ноги, по лицу стекал холодный пот.

– Неужели это я, – недоумевал незадачливый донжуан, – ишь ты, колбасит-то как, словно в самый первый раз! Пригрезилось что-то! Ничего, Серёга, ничего, прорвёмся. Вот Юльку отыщу, предъявлю на неё отцовские права, найду себе тихую послушную женщину, обустрою уютную гавань. Заживём! На работу устроюсь. А жить, жить-то где! Без бабы надёжной и верной никуда. Надо было пичугу эту приголубить. Глядишь и… она ведь сама…

Электричка тронулась. Мимо проплывало окно, сквозь которое на него с недоумением смотрела девушка, которой померещилось, будто встретила судьбу.

– Ну и дура! Какого беса улыбаться первому встречному. Вот и Жанка, тоже дура. Сами соблазняют, на рожон лезут, подставляются, а мы, мужики, переживай потом, расхлёбывай последствия их мерзких пороков. У-у-у, змеюки! Просил я её рожать, осчастливила прям! Найду родительские могилы, поклонюсь и обратно в тайгу подамся, от греха подальше. Таймень да медведь любви спрашивать не будут.

Не любовь

Пора листопада в безмолвном причастьи

Мелодией вальса на сердце легла.

Так странно…

В душе столько грусти и страсти,

Как будто последняя осень пришла.

Эндион

– Зойка, ну, Зойка же, – держа руки девушки в сильных ладонях, упрашивал Лёша, – неужели не понимаешь – я мужчина, мне надо.

– Нам нужно лучше узнать друг друга, стать ближе.

– Именно об этом я и прошу. Ухаживаю за тобой четвёртый месяц… и что! Столько времени крутишь динамо.

– Кушать хочешь?

– Хочу. Но тебя хочу сильнее.

– Красивые цветы. Наверно дорогие. Но срезанные… они быстро вянут.

– Мне тоже нравятся. Брось в воду пару таблеток аспирина, дольше стоять будут. Так и будем прятаться от реальности?

– Я не о том, Лёшенька. Не замечал, что срезанные розы не имеют запаха?

– Бред! Весь мир пропах тобой, Зойка. Я от тебя чумею. Чего ты боишься? Это так просто. Я всё сделаю сам.

– Не люблю букеты. Знаешь, девушки, больные туберкулёзом (раньше это была смертельная болезнь), необычайно красивы. Сама не видела, читала. Но такая красота… она мёртвая.

– Я ничем не болен, ты – тоже. К чему такие сравнения? Нам нечего бояться. Секс – это естественно. Ещё спасибо скажешь.

– Просто подумала… у меня один шанс, всего одна попытка стать счастливой. Так устроен мир личных отношений. Уверен, что я единственная, с кем ты можешь соединить судьбу?

– Я… тебя… люблю. Не сомневайся.

– Скорее, просто влюблён. Обычное притяжение к представителю противоположного пола. Я, если честно, – тоже сгораю от страсти. Мама научила меня быть осторожной.

– Моя мама тоже не глупая. Для этого есть презервативы. Ты ничем не рискуешь.

– Как знать…

– Это твоё последнее слово?

– Давай поговорим… о любви, например. О судьбе, о нашем будущем.

– О каком? Отказываешь мне в доверии, а сама… что я должен думать, что?

Лёша уселся за компьютер, начал агрессивно уничтожать танки.

Зоя надела наушники, включила альбом с романтическими треками.

Ей хотелось побыть одной, подумать. Голова кружилась по причине несоответствия желаний и мыслей.

Ситуация была крайне неоднозначной: уступить или нет?

Оба молчали.

– Нам нужно расстаться, – не поворачиваясь, громко сказал Лёша, провоцируя Зойку немедленно принять решение.

Девушка понимала, что любимый (слово казалось противоестественным, чужим) манипулирует её незрелыми чувствами. “Нет, нет и нет! В любом случае, не сейчас”

– Уходи…

– Не пожалеешь?

– Откуда мне знать. Меня ещё никто не бросал.

– Глупая. Я тебя реально люблю.

– Зачем даешь повод сомневаться в этом? Разве нам плохо вдвоём… без этого?

– Нам, нам… было! Да, мне сейчас реально плохо… я должен… потому, что…

Лёшкино лицо приобрело незнакомую жёсткость.

– Ты… ты правда готова расстаться, лишь бы сохранить никому не нужную невинность? Для кого!

– Зачем ты так!

Девушка заплакала. Лёшка обнял, нежно поцеловал в висок, начал утешать, – Зоечка, любимая… ты… ты же хочешь замуж?

Подруга неуверенно пожала плечам.

– Белая фата, кольца… ну-у! Чего тебе стоит! Все девчонки…

– Все? Какие девчонки?

– Я так, гипотетически. Рано или поздно нужно начинать.

– Лёша, давай оставим этот разговор. Или ты предлагаешь создать семью?

– Почему бы нет!

– Давай обсудим.

– Чего мы будем обсуждать, чего? Мы даже не близки. Говорю прямо: мне необходим секс. Дашь – останусь. Нет – адью.

– Именно это ты называешь любовью?

– И это тоже. Не будь наивной. Одного без другого не бывает. Короче, устал уговаривать. Сделаем так: сейчас я уйду, а ты не спеша подумаешь. Можно сколько угодно ломаться, корчить из себя невинность. Жду звонка. Надумаешь – приедешь.

– Нет!

– Что нет?

– Не надумаю… и не приеду. Прощай.

– Значит, такая любовь! Пожалеешь. Кому ты такая нужна, давно в зеркало на себя смотрела?

Зойка закрыла за Лёшей дверь, прислонилась к ней спиной.

Слёзы сначала капали, потом полились. Девушка сползла по холодному деревянному полотну, обхватила голову руками.

Что-то отвратительное, липкое, гнусное, подкрадывалось к горлу, мешало дышать.

– Как хорошо… как здорово, что он ушёл. Я ведь почти уступила, почти готова была поверить в его искренние чувства. Как же права была мама!

Прекрасный вечер, который приснился

Спрячемся вместе под старым пледом,

Снимем всё лишнее, напускное,

Жалко, что ты не родился летом,

А я весною

Сола Монова (Юлия Соломонова)

Её, эту хрупкую пятидесятилетнюю женщину, звали Аделаида.

Антон не называл её никак, просто жмурился и улыбался при встрече, испытывая ощущение эмоционального равновесия и эстетической гармонии от созерцания её грациозного движения, хотя повода для таких ощущений она, как бы, не давала.

Аделаида жила одна, несколько лет назад развелась с мужем, ярым поклонником красивых и доступных женщин, любителем по-детски наивно пробовать на вкус всё, привлекающее визуальное, слуховое или обонятельное внимание.

Несмотря на серьёзное разочарование в интимных отношениях, женщина была жизнерадостна, добродушна и общительна. Сослуживцы старательно пытались подбить к ней клинья, но тщетно, хотя маленькие знаки внимания она оказывала многим, в том числе и Антону.

В его телефоне она значилась как Лада Коршун. Иногда Антону случалось подвозить её до цеха, где оба трудились. Женщина ехала из дома неудобным, нерегулярно следующим по маршруту транспортом, поэтому часто опаздывала. Тогда коллега звонила Антону, он ждал.

Работала Лада на складе расходных материалов и инструментов, куда мужчина по работе заглядывал очень редко. Его служба не нуждалась, ни в материалах, ни в инструментах.

Летом Антон срезал в своём саду букет цветов для неё. От жены этот факт не скрывал, считал, что дарить женщинам цветы, это обыкновенное уважение к коллеге по работе.

Фактически так и было: они почти не общались, и уж точно ничего не обсуждали, разве что случалось решать производственные вопросы. Лада, приняв очередной букетик, вежливо целовала Антона в щёку, отчего у него мгновенно поднималось настроение.

Мимолётные прикосновения будили давно забытые романтические чувства, которые Антон любил смаковать в одиночестве, в тиши отдельного от остальных рабочих мест кабинета.

Он сам не понимал, почему эта милая, но совсем некрасивая женщина, пробуждает в нём тёплые волны неосознанных, но приятных эмоций.

Антон был счастливо женат, супругу свою любил, несмотря на множество прожитых вместе лет, и ничего в своей жизни менять не собирался.

Вот только… порой откуда-то выплывала непрошеная мысль, что неплохо было бы попробовать на вкус губы Аделаиды, слегка припухлые, как у юной девицы, очень необычной формы.

Антон некоторое время прогонял по кругу это странное желание и с улыбкой с ним прощался. Он не был склонен к интимным шалостям. Не в его правилах крутить романы на стороне, тем более служебные.

Разве что в виртуальной реальности, в которой он с удовольствием отдыхал от семейных и профессиональных проблем.

И всё же… и всё же эта мысль появлялась вновь и вновь, иногда застревала надолго. Не сказать, что она его беспокоила, напротив, было приятно представлять прогулки с Аделаидой под ручку, интимные диалоги. Про поцелуи он тоже думал иногда, но представить вживую не мог.

Странно, конечно, когда удачно женатый мужчина задумывается о неприличных действиях, тем более переживает по поводу того, что их невозможно осуществить.

Впрочем, мало ли о чём он мечтал. Творческая натура Антона была склонна к созданию альтернативных сценариев и сюжетов событий, которых никогда не было, но которые можно проигрывать и проживать, чтобы определить для себя, насколько это могло бы быть интересно.

Как правило, Антон ловко убеждал себя в том, что иллюзии равноценны реальности, если к ним относиться достаточно серьёзно. Он и профессиональные проблемы пропускал через жернова голографического восприятия.

Любое новое дело мужчина начинал с составления списка вариантов, которые, закрыв глаза, превращал в цветной объёмный видеоряд.

Ему нравилось грезить наяву.

Свидания с Ладой он представлял себе многократно. Видел, как они долго играют в гляделки, крепко держась за руки, а потом идут куда-то далеко в размытую даль.

Странно. Очень странно. Если бы отношениям было суждено развиваться, они должны были не удаляться, а идти навстречу.

У женщины был удивительный разрез глаз и тёмно-серые зрачки с жёлтыми искрами.

Со стороны взгляд казался нарисованным, кукольным, завораживал странным образом, проникал глубоко под черепную коробку. Удивительное ощущение, тем более учитывая возраст, в котором у большинства женщин глаза обесцвечиваются.

У Лады, извините за тавтологию, была ладно скроенная фигурка и весьма энергичная походка. Со спины её легко можно было принять за девочку, тем более что одевалась женщина элегантно и туфельки носила на высоком каблучке.

Сложно себе представить, что следуя за ней легко можно было заглядеться на её упругий рельефный зад. И это у пятидесятилетней старушки.

Общее впечатление портил разве что орлиный нос, весьма соответствующий фамилии Коршун, глубокие морщинки в уголках рта и дряблая шея. Однако очаровательная улыбка, энергичная мимика и общая живость легко сглаживали эти незначительные недостатки.

Нельзя сказать, что Антон увлёкся Ладой, она просто была ему симпатична и только.

Однажды, поздравляя коллегу с очередным юбилеем, они стояли рядом. Круг был тесный. Лада невольно прижалась к Антону. По его телу пробежал странный разряд, заставившей обхватить её за плечо.

Женщина метнула внимательный взгляд и положила на его грудь голову. Всего на несколько секунд.

Этого оказалось достаточно, чтобы у Антона заперло дыхание и задрожали руки.

Лада явно почувствовала неожиданную реакцию, поскольку сжала его ладонь и глубоко вдохнула.

Собственно ничего не произошло, но появился повод для нового видеоряда.

В этот день Антон представил, как они страстно целуются. Было весьма приятно.

Позднее мужчина часто повторял это интересное кино, каждый раз дополняя его новыми подробностями.

В реальной части отношений ничего не изменилось: те же улыбки, приветствия, изредка букет свежих цветов и почти невесомый поцелуй в щёку.

Неизвестно, что чувствовала Лада, когда прикасалась к нему губами, Антон млел.

При возможности мужчина старался незаметно приблизиться к коллеге, чтобы вдохнуть её запах, который будоражил воображение. Вместе с запахом духов Антон улавливал едва различимый аромат её тела.

Теперь в мечтах и грёзах появился некий ритуал обнюхивания, от которого у Антона мурашки начинали бегать по всему телу.

Антон много раз задавал себе вопрос, смог бы изменить с Ладой жене, или не смог. Ответ всегда был однозначный – нет. Но это не мешало ему грезить.

Тем временем у предприятия обозначилась юбилейная дата – тридцать лет. Руководство не могло упустить шанс лишний раз разрекламировать своё детище. Корпоратив был организован с размахом. Явка обязательна.

Антон пытался отбиться, он давно не любил шумных сборищ. Пришлось подчиниться.

Лада в этот вечер была необыкновенно оживлённой, нарядной как никогда прежде.

Антон отчего-то постеснялся сесть за стол с ней рядом, о чём потом сильно жалел. Пригласить коллегу за свой стол тоже было неудобно.

Они встретились лишь в конце вечера, когда Лада предложила в качестве экономии вызвать одно такси на двоих.

Антон сел спереди, она сзади.

У своего подъезда Лада сунула в его ладонь половину стоимости заказа, – кофе хочешь?

Кофе Антон не любил, от денег решительно отказался, но согласился зайти, посмотреть, как она живёт.

Квартира Лады выглядела скромно, но великолепно. Было светло и уютно.

Обстановка свидетельствовала о том, что места для второго обитателя в ней нет.

– Зачем она меня пригласила, – терзался Антон, – как себя вести! Одно дело иллюзии, совсем иное – реальное свидание наедине.

Тем временем Лада переоделась в лёгкую домашнюю одежду, очень короткую, которая выдавала часть женских интимных тайн и едва прикрывала белоснежные трусики.

Антон ясно видел, что женщина избавилась от бюстгальтера. Малюсенькие яблоки грудей упруго прыгали, как им заблагорассудится, голые коленки притягивали взор, который невольно скользил вверх, туда, где ноги пропадали в таинственной глубине.

– Пора извиниться, – разволновался он, – сказать спасибо, и ретироваться. Чёрт знает, до чего созерцание в режиме реальности может завести. Чёрт-чёрт, зачем я согласился!

Дальнейшее произошло просто, буднично. Сначала на столе, затем на односпальной кровати.

Лада вела себя немного нервно, слишком сноровисто, почти без предисловий приняла участие в интимном спарринге, бурно реагировала множественными оргазмами на вторжение, которому активно способствовала.

Такая вулканическая интимная деятельность партнёрши удивила, раззадорила и одновременно раздражала Антона. Он давно отвык от быстрого темпа и бурных излияний.

Тем не менее, гонка продолжалась и продолжалась. Антон без труда получил намного больше, чем представлял в сладких снах и эротических грёзах. Так далеко он никогда не задумывал.

Антон перецеловал её с ног до головы, побывал везде, куда привело воображение. И был предельно счастлив.

После случившегося любовники долго лежали в тесном переплетении, так и не произнеся ни одного слова.

Миновала полночь. Нужно собираться домой.

Лада никак не хотела его отпускать. Каждый раз, когда Антон делал попытку встать, женщина вновь разжигала пламя страсти.

Развязка наступила неожиданно резко. Лада поцеловала мужчину в губы, попросила отвернуться и вынырнула из-под одеяла.

– Приготовлю кофе. Тебе необходимо вымыться под душем. Не хочу, чтобы кто-то, тем более жена, узнала о нашем свидании. У меня просьба – постарайся убедить себя в том, что этот прекрасный вечер тебе приснился. И никому ни слова. Пожалуйста. Это наше единственное свидание. Извини. Так надо.

Антон попытался её обнять. Лада отстранилась.

– Единственное, Антон, единственное. И оно закончилось. Не обижайся. И спасибо тебе! А теперь иди под душ.

Про маленькую любовь и большой Эгоизм

Блажен, кто искренне не слышит

своей души смятенный стон:

исполнен сил и счастлив он,

с годами падая все выше.

Игорь Губерман

Лариса с Игорем трудились менеджерами по продажам в довольно серьёзной компании: мягкая мебель, аксессуары и средства по уходу за текстильными и лакокрасочными покрытиями, предметы домашнего интерьера.

На двоих у неразлучных сотрудников был один служебный автомобиль. Отдельный кабинет им достался тоже общий.

Но это позже.

Начало их деятельности было тусклым и безрадостным, пока…

Так вышло, что совершенно случайно, можно сказать от отчаяния, разыграли они однажды эффектную ролевую сценку, чтобы привлечь новых покупателей, благодаря которой буквально за месяц вышли в лидеры продаж.

Обычно детали переговоров никто не замечает, тем более, когда всё получается как нельзя лучше. Наши же коммивояжеры были хваткие, молодые, и пытливые, посему спустя короткий промежуток времени решили встретиться на нейтральной территории, и обсудить детали тех торговых переговоров.

Для конфиденциальной беседы выбрали тихий недорогой бар, где можно посидеть в уединённом уголке со стаканчиком коктейля, никому не мешая, не привлекая внимания.

Друзья, таковыми они были только на работе, вне стен учреждения встретились впервые, попытались вспомнить подробности диалогов при тех переговорах.

Вечер прошёл удивительно плодотворно: рецепт действенной коммуникации был найден.

В дальнейшем они играли с особенно перспективными клиентами по наработанной в тот вечер схеме. Алгоритм ведения переговоров оказался удивительно плодотворным.

Но речь не о нём. На радостях ребята так лихо отметили успех перспективного творческого союза, что не заметили как оказались под одним одеялом в гостиничном номере при баре.

Сказать, что утром им было стыдно и не по себе, значит, ничего не объяснить. На душе у того и другого скребли облезлые чёрные кошки.

Лариса около года жила с мужчиной, можно сказать, любила его. Смена статуса с сожительницы на супругу витала в воздухе, придавала уверенности в завтрашнем дне, грела душу.

А Игоря в тот вечер ждала на свидание любовь всей жизни, девочка-подросток Вика Самарина, которую он заботливо опекал несколько лет, считал невестой, ждал только её совершеннолетия.

Оба в тот вечер не явились на свидания, что стало причиной болезненных переговоров с собственной совестью. Мало того, появилась необходимость изобретать причины и отговорки, опыта в которых не имели оба.

Но и это ещё не всё. По всему было видно – ночь они провели, чувственно и телесно бурную, что в планы плодотворного сотрудничества никак не входило.

Последствия неосторожной дружественной интеграции могли быть любыми, вплоть до беременности и возможного разоблачения порочной связи.

Игорь побежал срочно добывать Алка-Зельтцер, чтобы привести себя и подругу в божеский вид, а Лариса углубилась в интернет, искать способ нейтрализовать нежелательные побочные последствия незащищённого секса.

С того дня жизнь и отношения с любимыми людьми потекли в ином русле.

Внешне ничего не изменилось, но случайное происшествие сблизило удачливых менеджеров: они стали находить причины, возможности и повод чаще встречаться вне работы, совмещая эротические упражнения с устоявшимися серьёзными отношениями.

То, что между ними происходило, не было по большому счёту любовью. Возвышенных чувств Игорь и Лариса друг к другу не испытывали, но похоть, неукротимую потребность к сладострастию, зависимость от возбуждающих действий, они приобрели довольно быстро.

Их связь была вызвана стремлением получить психоэмоциональную и физиологическую разрядку, приносящую временное расслабление. Как любой другой вид наркотика, секс партнёрам требовался всё чаще и интенсивнее.

Парочку такое плодотворное сотрудничество в принципе устраивало, если бы не необходимость изворачиваться, лгать любимым.

Скрывать факты регулярных сближений “для здоровья” они со временем научились, в остальном что-то пошло не так. Видимо их греховная связь на более тонких эмоциональных и духовных уровнях вызывала охлаждение к любимым, что те интуитивно чувствовали.

Связь Ларисы с женихом разладилась. Она начала нервничать и страдать, утратив желанную перспективу создать семью. Как и любая другая женщина, Лариса была уверена, что цель жизни – дом, муж и дети.

Её мысли и фантазии крутились вокруг этой больной темы, которая после расставания с женихом приобрела форму навязчивой идеи.

Секс с Игорем Лариса неожиданно стала воспринимать иначе, чем прежде: не как развлечение.

Она вдруг почувствовала, что её имеют, ничего не давая взамен, кроме мимолётных ощущений, из-за которых она потеряла надежду стать женой и матерью, что и высказала партнёру в очередной раз, когда тот по привычке спросил, кончила она, или нет, что казалось ему чрезвычайно важным.

Свидание закончилось слезами, бурей эмоций, и размолвкой, потому что Игорь отказался менять статус встреч, направлять забавный эротический аттракцион в более серьёзное русло.

Они расстались. Более того, отказались работать в тандеме, что практически сразу сказалось на заработках, контрактах, и конечно имидже.

Оказалось, что поврозь у каждого из них ничего хорошего в профессиональной деятельности не выходит.

Их сотрудничество было удивительным синергетическим симбиозом, когда эффект от взаимодействия массы незначительных с виду факторов и дополняющих друг друга способностей, приводит к многократному усилению успешности общих действий.

Лариса на некоторое время провалилась в депрессию, пробовала “лечиться” алкоголем и транквилизаторами, ушла глубоко в себя.

Ничего не помогало, становилось лишь хуже.

Непредсказуемая женская логика, или непрекращающееся давление навязчивой идеи, что у этой ситуации существует единственное решение – брак, заставило её срочно выскочить замуж.

Желающих было двое, но ни один из них не вызывал симпатии. Павел Егорович, начальник отдела, казался более перспективной кандидатурой.

Свадьбу сыграли шумно, с помпой. Жена сразу ушла с работы, на этом настоял Павел Егорович.

Жених, а потом муж, был предельно счастлив.

Да, именно так, муж, но не Лариса.

Её что-то тяготило, не давало покоя.

По ночам ей снился Игорь. Во сне они часто сливались в чувственном экстазе, но очнувшись, Лариса понимала, что в неё входит муж, секс с которым вызывал неприятные, даже порой брезгливые ощущения.

В положенный срок она родила сына.

Павел Егорович к тому времени разменял однокомнатную квартиру на трёшку, отремонтировал, обставил её с любовью.

Лариса вместо ожидаемой семейной идиллии ощутила пустоту, и холод внутри, загрустила ещё сильнее, постепенно запустила домашние дела и родительские заботы.

Чем дальше, тем женщине становилось тоскливее и горше.

Лариса чаще и чаще отказывала в близости мужу, бросала ребёнка на свекровь и няню, прикладывалась к рюмочке горячительного зелья, ночевала в гостях у случайных знакомых.

Так продолжалось почти два года, пока однажды утром, после слишком активного возлияния в том самом баре, где когда-то они с Игорем оказались вместе в постели, Лариса не проснулась и не увидела…

Увидела и почувствовала одновременно…

Её поразили реальностью знакомые ощущения: запахи, прикосновения…

Ей показалось, нет, Лариса была просто уверена, что её посетила белая горячка.

Каким-то сумасшедшим, недоумённым, блуждающим взглядом на неё из-под одеяла смотрел опухший после сна Игорь.

Но этого просто не могло быть.

Не могло, однако действительно было.

После ссоры и расставания с Ларисой, дела у Игоря пошли неважно.

Вику, девочку-невесту, которую он боготворил и оберегал прежде, в одно из свиданий, мужчина банально изнасиловал, сам не осознавая, как и почему так поступает.

Видимо привычка удовлетворять без труда сексуальные потребности требовала срочной реализации. Девочку он употребил как скорую помощь.

Отношения влюблённых временно разладились, но беременность заставила подружку забыть обиду.

Многолетние чувства и старательные попытки Игоря загладить вину, затмили неприятные ощущения от случайного инцидента, вернули иллюзию романтической идиллии, но не сами чувства.

Родители подарили молодым в качестве свадебного подарка квартиру, которую Игорь начал с энтузиазмом осваивать.

Ещё до родов в их семейном гнёздышке появилось много цветов в горшках, собака, аквариум с рыбками, пара канареек, множество маленьких, но приятных бытовых мелочей, делающих жизнь комфортной.

Жизнь постепенно налаживалась, девочка стремительно превращалась в жену и женщину.

Внешне всё было замечательно…

За исключением того, что всё хорошее Игорь подсознательно связывал с Ларисой, а скверное и неприятное с Викой.

Откуда и почему в его голове появились подобные ассоциации, мужчина не знал, но отношения странным образом принимали нежелательно порочный оборот.

Игорь начал искать встреч с Ларисой, и нашёл.

В тот самый день, когда они вновь проснулись вместе.

Встречи стали регулярными и частыми.

Лариса стала убеждать Игоря, что их встреча не случайна, что это судьба, но тот не хотел ничего слышать о разводе с Викой. Ему казалось, что связь с Ларисой – легкомысленная интрижка, а отношения с Викой – реальная любовь.

Страсти в постели, и до неё, на свиданиях любовников соседствовали с частыми ссорами после горячего секса. Игорь не желал ничего менять в своей жизни. Его всё устраивало.

Встречи закончились внезапно.

Лариса ли устав от неопределённости, или по иной причине, познакомилась с командировочным из другого города, Денисом, развелась с мужем, оставила на него дочь, и уехала с новым любовником.

Новизна отношений, неугомонный сексуальный темперамент дружка, и его покладистый характер, перемена обстановки и множество других факторов, окрылили Ларису, дали надежду на светлое будущее.

Она вновь почувствовала себя счастливой.

Зато заскучал Игорь. Он вдруг понял, что лишь к Ларисе испытывал по-настоящему нежные чувства, что именно она его судьба.

Правдами и неправдами Игорь добыл её адрес, при каждой возможности ехал в тот город, где она жила, искал встреч.

Лариса была непреклонна. Обида в её душе расставила флажки и барьеры, не позволяющие вновь поверить коварному любовнику.

Больше года Игорь добивался её благосклонности: развёлся, бросил жену и ребёнка, снял комнату по соседству с Ларисой, постоянно напоминал о своём присутствии.

К тому времени Лариса родила Денису, новому мужу, дочь. Она думала, что порвала с прошлым, но судьба распорядилась иначе: Игорь сумел-таки убедить бывшую подругу, что только с ним она может быть счастлива.

Новый роман начался с вечерних прогулок, букетов и целомудренных разговоров, которые незаметно трансформировались в чувственные поцелуи.

Дальше всё развивалось в привычном формате: однажды они проснулись вместе, и больше не расставались.

Уехали в родной город, создали семью, купили квартиру.

Супругам удалось вновь устроиться на работу в прежнюю компанию менеджерами, продолжить успешную карьеру.

Лариса родила от Игоря сына, Вадика, забрала по обоюдному согласию у Семёна дочь. В их доме прочно поселились любовь и согласие.

“Маленький домик, русская печка, пол деревянный, лавка и свечка, котик-мурлыка, муж работящий. Вот оно счастье – нет  его слаще…”

Вот оно счастье?

Хорошо ведь, правда, когда история так благополучно заканчивается?

Просто замечательно, что люди наконец-то нашли друг друга!

Тогда почему  после прочтения остаётся неприятное послевкусие?

Именно по этой причине я назвал историю "Про маленькую любовь и Большой Эгоизм", но скрыл основные понятия, чтобы создать  некую долю интриги.

Обратите внимание, сколько людей сделала походя несчастными эта "счастливая" парочка, которая столько лет не могла понять, чего же им нужно на самом деле. Их нисколько не волновали судьбы и чувства людей, живших рядом, веривших и доверявших им.

Дальнейшая судьба "героев" мне неизвестна, но интуиция подсказывает, что с той же лёгкостью, цинизмом и безразличием, они будут закручивать узлы в жизни близких и дальше.

Любовь, это состояние, выраженное в желании, чтобы возлюбленный (ая) был счастлив, а эгоизм – стремление им обладать.

То, что мы старательно выдаём за любовь, на самом деле романтизированный, наполненный лирическими символами эгоизм, изящно выдающий изъяны души и проблемы с совестью за высокие чувства.

Стремление постоянно испытывать возбуждение  от принадлежности, присутствия, сладостные грёзы и чувственные ощущения, получаемые от любимого, на самом деле потребление: эгоизм и инфантилизм.

Потребность и желание получать со стороны любимого искреннюю заботу, участие, ласку и нежность, а также периодическое вознаграждение за самим же испытываемые положительные эмоции и телесную радость – это эгоизм в чистом виде.

Требование при любых обстоятельствах быть единственным, необходимым, ревность – это корысть, продиктованная всё теми же низменными эгоистичными устремлениями получать, причём обязательно даром.

Желание испытывать неистовую страсть и постоянное подтверждение искренности чувств партнёра, знать, что он, его чувства, желания и время, принадлежат исключительно вам, а сам он лишь ваша прозрачная тень, это эгоизм.

Стремление заслужить созданием официальной семейной пары и рождением ребёнка определённого социального статуса, это зависимость от общественного мнения, тоже эгоизм.

Любовь не имеет потребностей, она бескорыстна и самодостаточна.

Ты просто живёшь, заботишься о себе и возлюбленном, не потому что, а просто так, по причине внутренней необходимости доставлять ему радость, ведь он – неотъемлемая часть тебя.

Что бы ты ни делал, чем бы ни был занят, помыслы и желания постоянно направлены на предмет любви.

Ведёшь ли ты машину, споришь с начальником, или забиваешь сваю, мысль о любимом неизменно сопровождает тебя, потому, что любовь – не сумма чувств, а направленное действие.

Любовь – глагол, слово, выражающее не чувства, а созидающую деятельность.

Любимый, самый важный объект, необходимый объект любви, а любовь – процесс обмена энергиями. Это действие не зависит от расстояния и отношения к тебе как к личности.

Любимый может находиться где угодно, с кем угодно, ощущение счастья живёт независимо от его личных предпочтений, действий и чувств.

На самом деле предмет любви может не знать, даже не догадываться о том, что с тобой происходит: это ничего не меняет.

Любовь безумна, альтруистична, не логична, иррациональна: она не поддаётся холодному расчёту, необходимости, желанию спрогнозировать действия, вывести некую волшебную формулу или создать заговор, способный направить процесс  в необходимое русло.

Любовь, это  магия, волшебство, в ней нет, и не может быть смысла. Она намного больше, чем сумма химических реакций, хотя дофамин и окситоцин тоже играют некоторую роль, но лишь как катализатор, как ускоритель неконтролируемых процессов.

Любовь не может существовать и строиться на фундаменте из Эгоизма, потому, что на это у неё нет ни времени, ни сил.

Любящий человек всегда торопится, потому, что не знает, наступит ли завтра.

Я думал, что сумею чего-то объяснить… увы, у меня ничего из этой затеи не вышло. Во всяком случае, история, рассказанная вначале, никакого отношения к любви не имеет.

Это эгоистичная человеческая страсть, для которой важен лишь практический результат, то есть определённый меркантильный смысл.

Любовь необъяснима. Стоит попытаться осмыслить внутреннее тепло и калейдоскоп ощущений, посылаемых в качестве приза любовью, как она тут же исчезает бесследно.

В любом случае, она – лучшее, из того, что я испытывал в жизни.