Kitabı oxu: «У случайностей в плену»

Вот как бывает

Белых туманов крепчают объятья,

Цвет изменяет листва тополей…

Как же мне хочется сшить тебе платье

Из паутинок мелькающих дней…

Александр Кунин

– Варюха – да это моя лучшая подруга, нет – единственная, с раннего детства, – откровенничал, находясь в приличной степени подпития Родион, – с детского сада, – девчонка она – что надо, цену себе знала. Зуб даю, что у неё, кроме мужа, никого не было. Одна любовь на всю жизнь. Я тебе такое расскажу… только никому, ни одной живой душе.

Не могу больше в себе держать. Поделюсь с тобой – может полегчает.

У нас с ней особые отношения были. Меня Варька подружкой считала, даже самые секретные девичьи секреты запросто доверяла.

Знать бы как жизнь сложится… дурак я дурак! Ладно, слушай дальше.

Супруг её, Витюха Кубасов – дальнобойщик. По натуре – реальный мужик. Настоящий, толковый, хваткий. С Варюхи пылинки сдувал, подарками заваливал.

Любовь у них была, не любовь – сказка!

Прожили они вместе четыре счастливейших года. Вот только… да, и это, поверьте, реальная проблема, детей у них не было. Ни одной беременности. Ни одной!

Варюха в отчаянии. Витька так переживал – словами не передать.

Я с ума сходил от душераздирающих воплей. Мне-то оба плакались.

Что только Варюха не делала: анализы сдавала, лечилась от бесплодия у статусных лекарей, по экстрасенсам и колдунам бегала, на целебные источники и распиаренные курорты ездила. Результата – ноль, зеро.

По всему выходило, что причина беды не в её здоровье, но сказать о том мужу она не решалась: сами понимаете – любовь.

Не боялась, нет, знала по опыту, что подобное предположение может  ущемить его уязвимую мужскую гордость. Он же мужик, реальный мужик, каких поискать.

Я-то всегда был рядом. Варька ко мне со всеми бедами шла. С детства у нас так.

Витька мечтал о наследнике. Без сына, впрочем, он и на дочку уже согласен был, не представлял себе будущего.

Варька тоже бесилась. В её семье быть пустой считалось неприличным.

Сколько раз уже ревела она у меня на плече. Ох, как нелегко терпеть женские слёзы.

И тут её идея фикс вдохновила. Сначала незрелая, вроде как история из жизни подруги подруги о том, как та ловко разрулила дозревшую до скандалов и обвинений семейную проблему с зачатием от бесплодного мужа, у которого чуть крышу на этой беде не снесло.

– Понимаешь – всё гениальное просто. Все довольны – все смеются. Каждый получил то, на чём зациклился. Ребёночек настоящий, живой. У него есть реальная мама, реальный папа. И счастливая семья. Чего молчишь?

Варька пихала мне в уши всю эту чушь, глядя прямо в зрачки, как удав на лягушку, реально гипнотизировала.

– Ну и, – говорю, – по мне – полное дерьмо. Баба своего мужа буквально кинула. Самой-то ей не противно было ложиться под жиголо… как дальше жить, когда счастье, призрачное, между прочим, перспектива которого туманна, построено на лжи? Рано или поздно подмена выплывет наружу.

– Вовсе нет. Она же не дура. Настоящего отца выбирали профессионалы. Учли всё: внешний вид, в том числе цвет волос, глаз, форма черепа, губы. Для того чтобы муж начал сомневаться, должны быть веские причины. А их не будет. Ещё возражения есть?

– Не понял… какие возражения? Меня в принципе бесит эта дикая история. И дамочка эта. Вдумайся, Варюха, это же форменная проституция. Наставила мужику рога и гордится. Какая гадость, эта ваша заливная рыба! Чего ты темнишь, говори прямо – чего задумала.

– Чего-чего, не догадываешься? Того самого. Мне… нам с Виктором, кровь из носа нужен ребёнок, лучше сын.

– С превеликим удовольствием буду посаженным отцом, или крёстным вашего сына. Имя придумали?

– Ну, ты тормоз, Родя! Не посаженным… реальным. Об этом будем знать только я и ты. Мы же друзья?

– Не до такой степени. Моё мнение по поводу чистоты отношений тебе известно. Интимные вопросы, тем более, настолько пикантные, можно сказать, сокровенные, имеют право решать только супруги. Семья и доверие – синонимы. Жить во лжи страшно. Выбрось из головы печальный опыт этой психопатки. Вот увидишь – семейные проблемы появятся, и довольно скоро.

– У меня уже… появились. И не просто проблемы – апокалипсис какой-то. Я устала… устала оправдываться, что-то доказывать, расстраиваться по поводу и без. Я извожу себя чувством вины. Эмоциональные качели заканчиваются неврастенией, биполярным расстройством. Лучше сразу в психушку, или пулю в лоб, чтобы долго не мучиться. На Витьку вообще больно смотреть. А выход – вот он, – ткнула в меня палец Варька.

– Изыди, сатана, – попытался я обратить в шутку театральное, как мне виделось, действо, – смерть провокаторам!

На самом деле мне вовсе не было смешно. Варькины глаза, которые никогда не лгут, говорили о том, что она не шутит, – у вас с мужем, и телосложение, и рост, даже голос похожий. Помоги… или я за себя не отвечаю. Отказ исключён. Посмеешь сказать нет – будешь хоронить мой хладный труп.

– Думать не моги. Ты же мне… сестра. Я… не-е-е, я – пас, закрывай эту гнилую тему. Могу с Витькой поговорю. Пусть теперь он к докторам идёт, так будет правильно.

– Ты же знаешь – он гордый. Хочешь, чтобы его кондратий хватил! Я не переживу. Если стесняешься… или противно, я тебе повязку на глаза сошью. Мой грех – моя ответственность. Я настроилась, готова биться за семейное счастье до последнего…

– Последнего чего… хочешь, чтобы Витёк, который любит тебя, который мне как верному другу семьи доверяет, чтобы он растерзал меня в клочья! А я… обо мне ты подумала?

Витька будет носить на руках моего, Варька, мо-е-го ребёнка, а мне придётся всю жизнь делать вид, что я для него никто, что я дядя из соседнего подъезда.

Да и ты… вы же оба девственниками были, сравнивать тебе нечем. Вдруг понравится… тогда как! Любовь – это тебе не шуточки.

А если я влюблюсь, к примеру… плюс общий сын. Я же на твоего муженька войной пойду. У меня тоже самолюбие, мужское достоинство, гордость. Тебе это надо!

– Тебе – нет… наверно. Мне надо. И не влюблюсь я в тебя. Никогда, И не надейся!

– Ах, вот оно как, поматросила и бросила! Тебе никогда не приходило в голову, что мальчик и девочка… что девочка и мальчик, мужчина… что на самом деле такая дружба природой не предусмотрена. Ка-те-го-ри-чески, вот!

– Как это понимать?

– Да как угодно. От перестановки мест слагаемых сумма не меняется.

– Ты с ума сошёл, Соболев! Я серьёзна как никогда прежде. Мне нужна твоя сперма. Не хочешь трахаться – не надо, сдай биоматериал и будь свободен. Дружба дороже глупых принципов.

– Вот именно. На меня тебе плевать, это понятно. Витьку пожалей. Узнает – вены себе вскроет. Или нас с тобой на запчасти разберёт.

Меня-то точно. Голову на кол, чтобы неповадно было чужих жён осеменять а стыковочный аппарат на чучело. И будет тебе, Варька, счастье.

Витька в тюряге, я в раю. Или в аду… без разницы. Ни мужа, ни друга… ни-че-го! Как тебе подобная перспектива?

Нет, подруженька, лучше я эту штуку по доброй воле сам отчекрыжу, или узлом завяжу.

– Типун тебе на язык, Родик! Откуда ему знать, если ты не проболтаешься? Я-то точно молчать буду.

Короче, выревела она эротическое рандеву.

Глаз я, естественно, завязывать не стал. Во все глазоньки смотрел. Врать не стану – наслаждался.

Оплодотворял я её целую неделю, такой уговор был.

Стыдно было, обидно за себя – жуть.

Мы потом долго с Варькой не встречались, глаза прятали, пока она с довольной миной не сообщила о беременности.

Не знаю, что чувствовала она, у меня мурашки по всему телу бегали,  холодным потом обливался, уехать хотел, куда глаза глядят – в пустоту и безмолвие.

Навсегда.

Витька на крыльях любви парил. Чего только не накупил для будущего отпрыска.

Наши с Варькой отношения не то, чтобы совсем прекратились, охладели. Разговаривали и встречались редко, по чистой случайности.

Привет – привет. Прощай – прощай.

Животик рос, подруга научилась относиться к этому факту отстранённо, словно я к человеческому зародышу в её чреве непричастен.

В положенный срок родила Варька замечательного мальчонку. Назвали Игорем.

Вот тогда и началось трагикомедия с элементами психологического триллера.

Дело в том, что они оба тёмные, я тоже не рыжий, а сын – словно гриб подосиновик, огненно красный.

Витька-то сам ничего, любому дитяти рад. Скандальное разоблачение маманя его затеяла. Мол, на четвёртом этаже, в двушке, Сёмка Плеханов живёт.

– Как пить дать, – орала на весь подъезд озадаченная странным обстоятельством шальная баба, – его рук дело. Сёмка в ейной поганой вагине побывал. У-у-, шлёндра беспутная. Гони её в шею из нашей жизни. Не нать нам такой невестки… и мальца прижитого на стороне не нать!

Понятно, что те руки она иначе называла, а Варьку за глаза шлюхой принародно кликала.

Слёз и горя было немерено.

Варькины родители к тому времени на родину дедов и отцов жить переехали, до пенсии им далеко было, а Витькины помогать поднимать мальца наотрез отказались.

Семейные отношения погрузились в мрак вражды и неприязни. О любви не вспоминали.

Варька едва руки на себя не наложила.

Стыдно сказать, но и я… короче, вбил себе в голову, что Игорёк и не от меня тоже.

Мужское самолюбие было уничтожено. Я рвал и метал.

– Как Варька посмела мне… мне, лучшему другу, фактически мужу, пусть даже не официальному, в душу плюнуть, изменить… и с кем, с Сёмкой Плехановым, с грибом трухлявым, практически алкашом. На него же без слёз не взглянешь.

Мне была до жути противна вся ситуация от начала до конца. Я сам себе был противен.

Интрига держала в напряжении всех, включая меня.

Полгода, если не больше, пока Витькина мать не настояла на генетической экспертизе, участники шоу выглядели стаей диких животных.

Ситуация накалялась, мы зверели.

Одно дело – подозревать, догадываться, совсем иное – знать точно. Витьке – что он не отец, что любовь, семья, доверие, всё это – иллюзия, фикция. Мне – что меня провели как слепого щенка дважды.

Думаете легко жить с мыслями о том, что любимая женщина, да-да, не подруга вовсе, а любимая, у нас и медовый месяц был настоящий, и мне наставила рога.

Как Кубасов ни сопротивлялся, а подчинился воле родительницы, пришлось. В их семье практиковался по сути самый настоящий матриархат.

Мне тоже было крайне любопытно, кто же на самом деле отец Игорька.

Варька утверждала, прямо-таки клялась, что сын однозначно мой, что мне, конкретно мне, никогда не изменяла, даже мысленно. Кубасов не в счёт

Ага! Так я и поверил после всего, что вылезло наружу, давило на мозг! У меня в роду ни одного рыжего не было. И это – неопровержимый факт.

Когда пришли результаты экспертизы, все, буквально все, даже безучастные зрители, были в шоке.

Отцом ребёнка оказался…

им оказался… Кубасов, собственной персоной. С результатом совпадения наследуемых признаков в девяносто семь процентов.

Вот те на – сюрприз так сюрприз!

Я ревел всю ночь, реально истекал слезьми, до головной боли и помутнения в мозгу.

– Почему не я, по-че-му-у-у-у!!! Я что – бесплоден. Неделю… с любовью в сердце, с огромным желанием, с отчаянной надеждой и невообразимым усердием добивался отцовства. Я… я, а не Витька, чёрт возьми, должен быть родителем Игоря!

Позже выяснилось, что в роду Витькиного отца было много рыжеволосых.

Но свекровь Варьку так и не простила. Как говорится, – часики-то нашлись, а осадочек остался.

Наша с Варькой дружба тоже помалу рассосалась.

Наверно не только она для меня, но и я для неё был немым укором.

Измена – она и в Африке измена, хоть как её обзови, любым фиговым листом прикрой. А Варька, как ни крути – изменила и мне, и Кубасову.

Как же мне было лихо, не передать словами. Любил я её, сильно любил, признаться себе в этом не боялся.

Вот ведь как в жизни случается.

А Игорёк-то всё одно на меня похож, хоть и рыжий.

Дураком я был. Мы ведь с Варькой с детства вместе, даже спали на одной кровати в обнимку, когда родители чего-нибудь отмечали или праздновали. Ведь мог я быть её мужем. Мог! Но не стал. В мозгу сидела прочная установка, даже не так – строгий запрет: с друзьями не спят.

Сам видишь, так я и не женился до сих пор. Однолюб.

– Так женись, какие проблемы? Ты ещё не старик. Оглянись – какие женщины вокруг, одна краше другой.

– Нет, брат, не судьба. Варьку люблю! И Игорёню. Я ведь понял – мы с Витькой вместе его делали. Иначе, откуда у него мужская сила взялась? Не было, не было, а как я там побывал – сразу объявилась. Дыма без огня не бывает. Это я, я чего-то там самое важное у Варюхи разбудил… или у него. У нас ведь, у настоящих мужиков, интуиция – о-го-го!

Брак по расчёту

Я тебя ощущаю каждой клеточкой тела,

Каждой клеточкой сердца,

Каждым всплеском души.

Мы с тобой начинаем неумело, несмело

Танцевать этот танец, подожди, не спеши!

Алексей Порошин

Когда Марина Костюк приехала покорять Москву из Винницы, ей было восемнадцать.

Впечатлительное воображение рисовало радужные перспективы, одну ярче другой. Ей мерещилась жизнь, наполненная романтическими приключениями и безграничным счастьем, основой которого непременно должна стать самая настоящая любовь.

В восемнадцать лет все девчонки мечтают влюбиться, подразумевая под этим словом не только чувственные переживания, прогулки при луне и робкие поцелуи, но обязательно фату, подвенечное платье, незабываемую свадьбу, благоустроенную квартиру, и конечно детей.

Мечты о тихом семейном счастье вкладывают в их головки с ранних лет. Когда родители покупают девочке первую куклу, она уже знает, что в жизни самое-самое важное.

Для начала Марина наметила получить образование, чтобы появилось серьёзное основание зацепиться в Столице или хотя бы возле неё.

Экзамены в институт Марина сдала, была уверена, что начало желанному сценарию жизни положено.

Не тут-то было. То ли шестерёнка в механизме судьбы сломалась, то ли мест в институте оказалось меньше, чем абитуриентов: по конкурсу она не прошла.

Сдаваться девочка не хотела. Единственная и главная мечта поплакала где-то внутри души и решила не сдаваться.

Марина нашла работу дворником с предоставлением места для проживания в подвальном помещении многоквартирного дома, и дополнительно устроилась посудомойкой в кафе, где работала вечерами, захватывая часть ночи.

Дальше события развивались по предсказуемому для приезжих девчонок сценарию. Жизнь перестала казаться праздником, явив вместо волнующих романтических приключений свою неприглядную противоположность.

Родителям Марина писала, что учится, наполняла строки сообщений жизнерадостным оптимизмом, шутила. Сначала делала это из страха и стыда за свою несостоятельность, потом втянулась в сочинительство, даже получала удовольствие, сочиняя очередную серию впечатляющих воображение историй.

Психика человека устроена странным образом. Чего бы ты ни выдумал, стоит только облечь фантазию в форму повествования, кому-то эту историю несколько раз пересказать, и тебе уже невозможно будет доказать, что такого никогда не было.

Марина мечтала увлечённо и вскоре сама запуталась, где настоящая жизнь, и где воображаемая.

В институт девушка всё же поступила, на это у неё хватило характера, но работу в кафе не бросила. К тому времени она уже стала официанткой. Поселилась в институтском общежитии.

Там подружилась, близко сошлась с Тамарой Лапиной, девочкой интересной, жизнерадостной, симпатичной, увлекающейся. У подружки не было проблем с деньгами, родители присылали ей регулярные стипендии. Конечно, на шикарную жизнь денег не хватало, но было беззаботно и весело.

Планы у Тамары были схожие, она, как и Марина. мечтала о тихом и радостном семейном счастье, только немного легкомысленном, праздном, поскольку у её семьи, следовательно и у неё тоже, не было серьёзных проблем. Возле подружки крутились мальчики, имеющие уже немалые познания во взрослой любви.

Подробностями Тамара не делилась, только эмоциями и впечатлениями, но удивительно сочными, легкомысленными, и очень игривыми.

Конечно, Марина завидовала, пусть и по-доброму. Ей красивая жизнь могла разве что присниться.

Тут она ошибалась. Тамара крутила романы с такими же иногородними студентами, как сама. А за Мариной начал ухаживать сын преподавательницы, коренной москвич, имеющий уже приличную должность, и устойчивое материальное положение.

Леонид Ефремович, так юноша представлялся всем, хотя было ему двадцать три года, постоянно приезжал к родительнице, чтобы вечером увезти её домой на личном авто.

Чем приглянулась ему именно Марина, было непонятно. Если сравнивать с той же Тамарой, девушка, пожалуй, выглядела невзрачно. Это касалось одежды, причёски, мимики. Разве что глаза, на которые невозможно было не обратить внимания, да губы, настолько соблазнительной формы, что сама иногда заглядывалась.

Как бы то ни было, больше полугода Леонид оказывал Марине целомудренные знаки внимания, потом решился и признался в любви.

Жизнь заиграла свежими, до жути яркими красками. Были у них замечательные совместные вечера, позднее дивные ночи. Тамара всегда увязывалась с подружкой, веселила их.

Чтобы чаще быть с любимым, Марина уволилась из кафе, зарабатывать на жизнь стала курсовыми и дипломными работами, которые писала для тех, кому нужен был диплом, а не профессия. Таких студентов оказалось достаточно, чтобы не голодать.

На себя девушка тратила мало, больше копила на светлое будущее. Мама всегда учила думать о том, что жизнь полосатая, поэтому всегда необходимо иметь страховку.

Марина мечтала о свадьбе. Отношения с Леонидом становились всё серьёзнее. В один из вечеров, после посещения модного спектакля, он пригласил девушку к себе домой. Она наивно предполагала, что любимый будет представлять её родителям, отчего радостно трепетало сердечко.

Оказалось, что родители уехали в пансионат выходного дня.

Они пили красное вино, танцевали, много-много целовались.

Отказать милому Марина не смогла. Возможно, не хотела. В их отношениях вроде бы всё было предельно ясно.

После этого дня что-то плавно, незаметно начало меняться. Внешне их встречи, разговоры и ласки оставались прежними, но появилось неоформившееся, смутное предчувствие необычных последствий.

Немного позже, когда Марина узнала точно, что беременна, воодушевлённая, она летела, чтобы сообщить Лёне о радостном событии, хотя не могла до конца осмыслить, что же будет с учёбой, с жизнью.

Тамара в тот день не пришла в институт, поделиться новостью было не с кем. Марина уже несколько дней чувствовала себя плохо, её тошнило. Решила сходить к врачу, отпросилась, и вот…

Леонид по болезни не выходил на работу, и точно был дома. Решила, что он, как будущий отец, должен первым узнать замечательную новость.

На звонок в дверь долго никто не отвечал.

Леонид вышел взъерошенный, возбуждённый, странно суетился. У него горело лицо, дрожали руки, бегали глаза. Марину это совсем не удивило, как и то, что он босиком, в расстёгнутой рубашке.

Она сходу хотела выпалить новость, но увидела краешком глаза, сначала знакомую шапочку, Тамаркину, потом её пальто на вешалке, сапоги.

Голова пошла кругом, мысли путались. Марина понимала, что именно происходит, но отказывалась верить в реальность .

Лёнька мялся, не знал, как разрядить обстановку.

– Почему, Лёня, – безвольно, полушёпотом спросила девушка, вовсе не рассчитывая на ответ.

У неё не было сил и желания выяснять отношения.

Вторая новость моментально превратила беременность из радостного события в серьёзную проблему.

Марина долго бесцельно бродила по неуютному, враждебному городу. Ничего теперь не имело смысла. Учёба, профессия, ребёнок, ошмётки романтических чувств.

Было обидно, непонятно, как безбрежный океан благополучия, обещающего безоблачное счастье, может в одно мгновение превратиться в мерзкое болото.

Тамарка, конечно, скотина порядочная, но от неё нечто подобное было ожидаемо вполне, но Лёня, как он мог пойти на такое низкое предательство, думала девушка, – что теперь! Неужели аборт, – неожиданно мелькнуло в голове, – но ребёнок, в чём он виноват! Это я, я, наивная, глупая, самонадеянная девчонка. Можно было сразу догадаться, что у Лёньки не было серьёзных намерений.

Тамарка вела себя, как будто ничего не произошло. Её жизнь полностью состояла из подобных эпизодов. Впрочем, на этот раз свой шанс она не упустила. Через два месяца они поженились и бывшая подруга переехала жить к Лёньке.

Было грустно. Скорбь по не рождённому ребёнку и умершей любви царапала душу.

Печальный опыт ничему Марину не научил. Молодость полна оптимизма. Или глупости.

Она долго не могла научиться относиться к людям критически.

Девушка влюблялась ещё несколько раз, и каждый раз расставалась не по своей воле. Кто-то уходил от неё, не добившись того, зачем знакомился, другие предавали как Лёнька, третьих Марина оставляла сама, потому, что ничего серьёзного не получалось.

Возможно, что-то внутри у девочки перегорело, или печальный опыт недавнего прошлого выступал в качестве сторожа. Не срасталось и всё.

Время шло. Упорство и способности, не истраченные на любовь, пригодились в повседневной жизни. Марина Викторовна получила за плодотворный труд квартиру, а работала она начальником планового отдела в небольшом, но хорошо финансируемом исследовательском центре.

Ей неприкрыто завидовали, за глаза называли стервой.

Мужчинам Марина нравилась, но осторожность не позволяла никому из претендентов заходить за флажки, потому, что женщина не видела в их глазах главного, потому не могла открыться, тем более доверять. Слишком жива была память о предательствах.

Наглые предложения – “мы же взрослые люди” или “секс – не только наслаждение, это прежде всего здоровье”, она отсекала на корню.

Однако возраст и природа требовали что-то срочно предпринимать. Без любви, теперь она это понимала, прожить можно, невозможно бесконечно долго терпеть неприкаянное одиночество и настойчиво требовательное возбуждение, терзающее изнутри.

Возможно, если бы у неё не было никакого интимного опыта, если бы не познала в своё время восхитительных ощущений, подобные мысли не приходили бы в голову. Но Марина помнила каждое мгновение того, самого первого в жизни события, за которое была благодарна Леониду.

Часто в тишине уютной квартиры, устроившись как можно удобнее, закрыв для полноты и интенсивности восприятия блаженных эмоций глаза, женщина переживала те сладостные мгновения: ощущение головокружительного полёта от нежных прикосновений, истому, мистический трепет и невесомость, рождённые тесными объятиями, чарующую сладость по-настоящему интимного поцелуя, непостижимое таинство сближения.

Шаг за шагом, воспроизводила она по памяти подробности чувственных слияний, вновь и вновь осязала каждое движение, каждую волнующую вибрацию изнутри и снаружи. Чувствовала, как накрывает предвкушением чуда ещё до начала свидания, как телом и мыслями овладевает в полной мере неистовое физиологическое возбуждение, как пульсирует, пронизывая каждую клеточку желанием телесного единения плоть.

Марина запомнила всё-всё, даже запахи и звуки.

Чем старше она становилась, тем сильнее и ярче реагировала на воображаемые свидания. Но, возраст стучал в мозгах, напоминая, что ей уже минуло тридцать. Ещё немного и на ярмарке невест за неё не дадут ломаного гроша.

Попытки найти любовника за пределами предприятия, там, где её не могли бы узнать – в интернете, по объявлениям на сайтах знакомств ни к чему не привели. Слишком высоки были требования к претенденту. Для Марины было принципиально важно, чтобы мужчина был холост, чтобы не имел проблем с законом и жилой площадью, чтобы внешне был привлекателен, интеллигентен, эрудирован, чтобы не страдал комплексом донжуана.

Марина подготавливалась к диалогам с претендентами, задавала им неожиданные вопросы и исключала из списка одного за другим. Большинство из мужчин безбожно врали в анкетах, преследовали меркантильные цели или искали пару для весёлых встреч за пределами семьи.

Два раза всё же она решалась на настоящие романтические свидания.

Увы, и эти попытки были безуспешными. После этих интимных прогулок Марина долго смеялась сквозь слёзы, никак не могла понять, на что эти люди рассчитывали.

Влюбляться на работе было немыслимо, хотя был один интересный сотрудник. С чудинкой, но он иногда так на неё смотрел, что по телу россыпью начинали бегать мурашки.

Этот взгляд не был похотливым, скорее заинтересованным, но пробирал до самых печёнок, да так, что у неё, взрослой женщины, начинали пылать щёки и намокали от нескромных желаний трусики.

Павел Антонович, программист, был на несколько лет моложе Марины. Чрезвычайно мозговитый товарищ. От любых компьютерных проблем избавлял моментально, с шуточками и прибаутками, но женщин сторонился, даже опасался.

Он был безнадёжно холост, ни в каких общих мероприятиях не участвовал: работал и работал. На его уме и сообразительности, собственно, весь исследовательский центр и держался. Его профессиональными качествами безбожно пользовались.

Павлу можно было поставить задачу, как бы невзначай, мимоходом, но так, чтобы она заинтересовала его, и дальше не волноваться. То, что не успевал сделать в институте, он доделывал дома.

Выглядел Павел, конечно, не очень, как и большинство неприкаянных холостяков, прячущихся от близких и серьёзных отношений в застенках увлечений, заменяющих ими жизнь. Худой, небритый, в не очень свежей, как, впрочем, все неисправимые холостяки, одежде. Но взгляд, под ним она буквально таяла.

Его недостатки неприглядными Марина не считала, она опиралась на глубинную интуицию, которая никаких негативных знаков относительно его внешности не посылала.

Свой интерес женщина тщательно скрывала, как ей казалось, просто старалась чаще обнаружить, иногда выдумать, проблемы в компьютере, тормозила их немедленное исправление, чаще и чаще посылала мимолётные, но крайне заинтересованные взгляды.

И натыкалась на встречные, столь же приветливые и добродушные.

– Ты чего, подруга, – сказала ей как-то заместительница, – неужели влюбилась в этого нелюдимого увальня! Он же немножечко того, ку-ку, что ли. Хочешь, я тебе такого мальчика подгоню, пальчики оближешь. Давно тобой интересуется.

– Не хочу, Инна Сергеевна, не хочу облизывать то, что уже тысячу раз до меня облизали. Как ты определила, что с Павлом Антоновичем что-то не так?

– Ну-у-у, разве это мужик! Ни баб, ни интересов, только компьютерное железо и программы на уме. Или маменькин сыночек, или того хуже – импотент. И денег у него никогда нет. Не задумывалась – почему, зачем тебе, Мариночка, такая кила!

– Зачем и почему, не думала. Собственно, ничего не думала. Никто мне не нужен, Инна Сергеевна. Одной спокойнее.

– Как знаешь. А то у меня любовник освободился. Получил полную отставку. Не люблю, знаешь ли, привязываться. Слишком хорошо – тоже плохо. Жгучий брюнет, настоящий мачо. И с деньгами, между прочим, что тоже, согласись, приятный бонус. Женат. Но ты ему нравишься, сам просил с тобой познакомить.

– Спасибо! Я привыкла жить одна.

Легкомысленные связи Марине ник чему. Благотворительностью она не занимается, гуманитарную помощь голодающим сексуальным гигантам не оказывает. Ей бы проще, но чтобы надёжно, и без драматических последствий. Пусть даже без любви.

Впрочем, какая может быть любовь у женщины, которая однажды уже обожглась. Близкими можно быть и без любви. Если доверяешь, если испытываешь внутреннюю симпатию.

Марина много раз натыкалась на мысль, что от хорошего человека, если уж не складываются интимные отношения, не прочь родить, исключительно для себя, без обязательств с его стороны по поводу отцовства. Но она должна быть уверена в безупречной репутации, в отменном здоровье будущего родителя, во взаимном понимании того, что все пункты договора будут добросовестно исполнены.

И ещё одно: отношения не должны стать достоянием общественности. Пусть беременность и рождение ребёнка останутся интригующей тайной.

Когда люди шепчутся, не имея достоверной информации, любые поползновения можно отбить при помощи уничтожающего взгляда.

Случай познакомиться с Павлом Антоновичем ближе представился вскоре. Сломался домашний компьютер, а без него Мариночка просто не могла существовать.

С некоторых пор она стала мучительно бояться одиночества. Чтобы заполнить пустоту, всё свободное время курсировала по просторам всемирной паутины.

Мысль использовать удобный повод, чтобы завязать доверительный разговор на щекотливую тему, появилась уже после просьбы о помощи.

К приходу Павла Антоновича она испекла шарлотку с малиной и яблоками, сделала мясо по-русски с белыми сушёными грибами в керамических горшочках, купила марочное сухое вино, даже бутылку водки. На всякий случай. Вкусы у мужчин и женщин разные, да и беседа предстоит не из лёгких.

Марина волновалась так, что всё выпадало из рук. Несколько раз чуть не дала задний ход, прятала приготовленные с таким усердием блюда в бездонные кухонные шкафы.

Вопрос решился сам собой. Звонок в дверь прозвучал как приговор, как гонг на ринге бойцов без правил. Изменить ход событий стало почти невозможно, потому что второй попытки может не случиться. Или-или!

Павел Антонович был, как никогда прежде, серьёзен. С порога протянул хилый букетик из трёх разлапистых хризантем разной расцветки, застенчиво поглядывая на дырявые носки, прошёл в комнату, бросив куртку и шапку прямо на пол прихожей.

– Ну-с, Марина Викторовна, показывайте, где у вас больной, сразу и приступим.

– Можно полюбопытствовать, по какому поводу цветы?

– Гм, кх-кх, не мог же я прийти в гости… к обворожительной женщине, без подарка. Извините ради бога, совершенно не разбираюсь в цветах! Зато понимаю в компьютерах. Я ведь за этим здесь…

Мужчина так посмотрел на хозяйку, что у неё подогнулись ноги. Она с удовольствием включилась бы в дуэль чувственными взглядами, но тогда станет невозможным в принципе разговор о том, что её больше всего волновало в эту минуту.

Нужно постараться погасить предательский трепет в возбуждённом неожиданным ликованием теле, сдержать клокочущие эмоции, посылающие сигналы искренней интимной радости совсем не туда, а главное – не вовремя. Сейчас Марине не до сантиментов. Этот мужчина не нужен ей в качестве героя любовника, его роль более меркантильная, и куда менее романтичная, чем он предполагает.

– Вы, Павел Антонович… я хочу спросить относительно эпитета, которым меня одарили, вы серьёзно считаете меня привлекательной, или я удостоилась похвалы по причине более высокого, чем у вас, служебного статуса?

– Разве есть повод сомневаться! Посмотрите на себя в зеркало. Очарована, околдована. С ветром в поле когда-то повенчана… простите, вы единственная, кому я могу преподнести цветы, потому что смотрите на меня совсем не так, как прочие. При встрече взглядом с вами у меня замирает всё внутри. Вы, Марина Викторовна, божественно привлекательны. Если бы вы только позволили, я…

– Ну-ну, договаривайте, что вы замолчали! Очень интересно, кто с кем повенчан и прочее.

– Ремонтировать будем, показывайте уже вашу проблему.

– Не я первая начала… петь, рассыпать многозначительные комплименты. Договаривайте. Вы бы… что именно я должна услышать, заинтриговали, право слово. Вот, смутили меня, теперь вся грудь покроется белыми пятнами. У меня всегда так, когда переживаю, нервничаю.

– В песне так поётся. И всё. Простите ещё раз, Марина Викторовна, если обидел. Вы мне действительно нравитесь. Я даже хотел сегодня, собственно, потому и цветы…

– Вы всегда произносите лишь половину фразы? Оставляйте здесь свой чемоданчик, мойте руки. Компьютер подождёт. У меня к вам очень интимное деловое предложение.

– Я же ничего такого не имел в виду.

– Имели, Павел Антонович, ещё как имели. И не спорьте со мной. Ванная в коридоре налево. Ваше полотенце в синюю полосочку.

– Моё!

– Не придирайтесь… и не путайте. Думаете, мне просто, вот так, запросто разговаривать с вами на подобные темы? Вы должны меня выслушать до конца. Можете смотреть в глаза сколько угодно, только пока молчите, иначе я собьюсь и не скажу главного.

Павел пришёл в кухню, где был накрыт по-настоящему праздничный стол. Он чувствовал себя явно не в своей тарелке, даже было подумал уйти немедленно от греха подальше, но любопытство и разогретые до состояния огненной лавы чувства оказались гораздо сильнее страха.

– Наливайте, Павел Антонович, не стесняйтесь. Этот стол, обстановка, всё это совсем не случайно. Что будем пить – вино, водку?

– Я же тогда… а компьютер… когда выпью, соображаю плохо.

– Неважно. Бес с ним, с компьютером. У нас встреча совсем по другому поводу. Я вас за язык не тянула, сами сказали, что нравлюсь, или это не так?

– Ну, как бы… не настолько, чтобы… конечно, вы удивительная… как любая привлекательная женщина.

– Как любая!

– Да нет же, я совсем не то хотел сказать. Вы обаятельная, вы просто прелесть. Именно это я хотел вам сказать. Посмотрите на меня, ласково посмотрите, я должен поймать кураж, вдохновение, чтобы высказать всё, что волнует меня уже сложно сказать сколько времени.

– Ладно, не буду смущать вас расспросами и допросами, всё равно ничего не скажете. Всё просто, Павел Антонович. Я взрослая женщина… самостоятельная, самодостаточная, успешная, но… не представляете, как изнуряет, выматывает одиночество. Женитесь на мне.

– Как, вот так сразу!

– А вы умеете постепенно! Сколько нужно времени, чтобы принять ответственное решение, чтобы дать конкретный ответ… неделю, месяц, год! И вообще, сколько можно выкать. Я буду называть тебя Паша, согласен?

– Да я… ну, как бы, не против. Не против имени. Паша, так Паша. Тогда ты, стало быть, Маша. Но с чего вы… то есть ты, решила, что мы… разве ты меня любишь?

– Этого сказать не могу. Но ты мне интересен. Предлагаю попробовать жить вместе. Без сантиментов. Представим себе, что знакомы давно, очень давно, что всё-всё друг про друга знаем, что нам хорошо вдвоём. Разве это так сложно, представить себе, что влюблён по-настоящему? Никакими обязательствами и ограничениями связывать тебя не собираюсь. Свободный союз. Не понравится – разбежимся, и забудем. Но факт сожительства должен остаться между нами. На работе никаких панибратств и нежностей.

– Я, пожалуй, водочки выпью. А вам, тебе, чего налить?

– Не слышу ответа. Принимаешь, правила игры, или нет?

– В таком случае, должен, прежде чем ответить, прояснить некоторые моменты своей судьбы после окончания игры, если ты вдруг передумаешь. Дело в том, что я однажды уже был женат. Кажется, да, думаю, так и было, мы любили друг друга до потери пульса. Но у Ларисы со временем появилось много претензий, необоснованных, как я это понимаю. Я её не виню, характер у меня сложный, замкнутый. Она нашла более подходящую кандидатуру. Вот! Но женщинам с тех пор я не могу довериться. Боюсь повторения.

– Какое совпадение. Я тоже… не девочка, сходила как-то замуж, тоже по любви. Правда, муж был гражданский. Любимого увела лучшая подруга. С другими мужчинами, скрывать не буду, вообще ничего не складывалось, хотя монашкой я не была. Думаю, в отношении любви, брака и секса на стороне мы квиты. Можем смело обнулять те несостоявшиеся отношения.

– Понимаешь, Маша, я чувствую некий дискомфорт, настороженность, даже больше – страх. Что, если у нас совсем ничего не получится?

– Ничего не будет. Совсем ничего. Ты вернёшься жить к себе, я останусь здесь. К одиночеству нам не привыкать. А вдруг это шанс?

– Немыслимо, такое даже представить себе невозможно! Меня сватает женщина. Как ты думаешь, кем я выгляжу в собственных глазах? Катастрофа!

– Не преувеличивай, Пашенька. Итак, с организационными вопросами мы вроде закончили. Сделай же и ты чего-нибудь. Если ты муж, веди себя соответственно, поухаживай, можешь поцеловать. Не мне тебя учить.

– То есть… хочешь сказать, что уже можно, что игра началась!

– Тебе виднее, Павлуша, как муж должен выражать искренность чувств. У тебя есть ко мне чувства?

– Ещё бы, Машенька! Не представляешь, как давно и сильно тебя хочу, просто зверею иногда.

– Вот и покажи, на что способен, а то играем в гляделки, как юнцы.

Вот так, без любви, играючи, они начали жить.

Через два месяца справили свадьбу.

На работе никто не удивился. Такой исход предполагали давно, даже пари заключали.

Павел Антонович похорошел, стал одеваться соответственно положению и возрасту. Про Марину Викторовну и говорить нечего: на крыльях летала, на землю порой забывала спускаться.

Со временем молодожёны обросли общим имуществом. Они и не предполагали, что для семейной может понадобиться машина, дача, что две маленькие квартиры можно обменять на одну большую.

Сына, которого назвали Антон, тоже заранее не планировали. Он просто захотел и родился, на радость папе и маме.

А любовь, спросит кто-то, как же без неё?

Кто его знает, существует ли она на самом деле, любовь.

Соединяют люди судьбы по большой и страстной любви, а в итоге получают претензии, страдания и измены. Ошибочка, говорят, вышла, характерами не сошлись. Никто не планировал возникновение конфликта между двух любящих , а он бац и вызрел, да затяжной, непримиримый.

Оба в результате трагически несчастны. Расползаются по сторонам, раны зализывают.

У других всё ровно, без страстей и пламенных эмоций, вроде, как по расчёту, в результате крепкая семья, любовь, преданность, и верность.

Написал вот последнюю строчку, сижу и думаю: сказать-то чего хотел, что без любви интереснее? Так ведь нет, на самом деле Паша и Маша тоже по-своему влюблённые, только признаться в этом боялись, даже самим себе.

Взрослые люди

Ну, вот и всё, окончен год,

простились вроде…

А он сидит, чего-то ждёт – и не уходит.

И теребит мои ключи

в ладони красной…

Но я молчу – и он молчит:

и так всё ясно.

Анна Полетаева

Ничто не предвещало грозу.

Был замечательный день, изумительный вечер, раскрашенный закатными переливами с оранжевым, алым и васильковым акцентом.

Такого огромного солнца, в половину неба, на фоне которого летела стая птиц, Сергей и Катя, кажется, никогда ещё не видели.

Настроение пело и плясало, тем более, что их ждали у подружки, которая наметила справить день рождения. Двадцать пять лет не каждый день случается.

У парочки ещё было время. Сергей уговорил жену досмотреть закатное шоу до самого конца. Натанцеваться они ещё успеют. Ведь пригасили к половине десятого. До Серены идти пешком не больше десяти минут.

Сергей прижал милую, празднично одетую супругу, притянул к себе её голову, поцеловал в ушко, в шею. Девушка поёжилась, посмотрела на мужа ласково-ласково, но словами выразила не восторг, а негодование, – причёску помнёшь, медведь.

– Как же хорошо мне с тобой, Катюшка, не представляешь. Так бы стоял всю жизнь на берегу этого пруда и не выпускал из рук своё счастье. Может, ну её, Серену, по телефону поздравим? Я так хочу побыть с тобой наедине. И вообще хочу, просто задыхаюсь от желания.

– Глупее ничего не мог придумать! Не обижайся, она моя лучшая подруга. Можно подумать, не успеешь наиграться в любовь. Будет тебе счастье, Серёженька, всё, что захочешь, будет… нужно немного потерпеть, дождаться, когда останемся одни. Мы же взрослые люди.

– Ждать, так ждать. Знаешь, Катюша, у меня беспокойство какое-то. Сам не пойму, что со мной происходит, но сердце щемит.

– Ерунда. Ты нарочно так говоришь, чтобы в гости не ходить. И не вздумай портить мне настроение ревностью. Танцевать сегодня буду, с кем захочу. Серенка гостей пригласила, жуть сколько. Оторвёмся по полной. У меня уже ноги в пляс пошли… от предвкушения хмельного азарта. Не сердись, любимый. Завтра всё возмещу… в призовом размере. Сегодня веселимся.

– Завтра так завтра. Как говорит моя мама – у бога дней много.

Гостей у подруги действительно оказалось много. Сергей почти никого не знал.

Катя сходу завелась, как электрический моторчик, забыв про мужа. Танцы и весёлые кампании она обожала.

Предчувствия не отпускали Сергея. Что-то изнутри настойчиво напрягало.

Катя увлечённо танцевала. Мужчины приглашали её наперебой.

Один танец она подарила мужу, но он не был любителем обниматься на людях под музыку, тем более без настроения, потому из этой затеи ничего хорошего не получилось.

Немного погодя, когда было произнесено много тостов, продемонстрированы подарки имениннице, поведение гуляющих стало приобретать пошловатый оттенок.

Кавалеры без стеснения прижимали в танцевальных движениях дам, оглаживали их крутые попки, что-то фривольное шептали, дотрагивались губами до чувствительных точек, вызывающих слишком откровенного характера восторг.

Люди все взрослые, имеют право. Тем более что семейная пара на этом празднике всего одна, он и Катя.

После очередного танца Сергей увлёк жену на улицу, подышать. Думал, что удастся уговорить завершить приключение на этой замечательной ноте.

Катя согласилась выйти. Её слегка шатало от выпитого.

Кто-то из гостей курил. Жена залихватски попросила мужчину угостить сигареткой, что было странно, она не умела курить.

Сергей узнал в нём одного из кавалеров, который настойчивее других кружил жену в танцах.

Жена уверенно подкурила у него, вдохнула едкий дым полной грудью и закашлялась. По её лицу потекли слёзы вместе с косметикой.

– Пошли домой, Катенька.

– Так и знала что попытаешься испортишь праздник. Не нравится, не мешай другим. Лично я остаюсь. Роман, проводите меня, – настойчиво потребовала девушка, – хочу танцевать.

Сергей отодвинул было в сторону провожатого, но получил неожиданный удар в солнечное сплетение.

Дыхание остановилось, в глазах померк свет. На некоторое время он отключился.

Жены и её агрессивного кавалера не было.

Удар от мужчины Сергей перенёс стойко, а от Кати…

Неожиданно засвистел ветер, налетая порывами, сгибающими деревья. В глаза полетел песок, мусор кружился в свете уличных фонарей. Молнии одна за другой засверкали поверх деревьев, затем раздались разрывы грома, хлынул дождь.

На втором этаже были раскрыты балконные двери, громкая музыка звучала в перерывах между раскатами.

Мокрый Сергей стоял, не решаясь ни на что.

Всё же нужно попытаться увести Катю домой. Она опьянела, сама не понимает, что делает.

На кухне и в зале жены не было. Гости по-прежнему веселились.

Сергей прошёл в дальнюю комнату и обомлел. Катя и танцор целовались, лёжа на диване. Рука мужчины шарила у Кати под юбкой. Они были настолько увлечены процессом, что никого не замечали.

– Что же, – с горечью подумал Сергей, – действительно взрослые люди. Нет смысла прерывать удовольствие, устраивать на людях скандальные сцены. Пусть развлекаются, если это единственная и основная цель их жизни.

Настроение… какое к чертям собачьим настроение! Мужчина шёл по лужам, не разбирая дороги. Сознание привело домой, куда же ещё.

Что он чувствовал? Этому невозможно дать определение. Сначала внутри бушевал ураган, сверкало и гремело. Долго, бесконечно долго. Потом всё прекратилось, разверзлась дыра, через которую заползала пустота.

Сергей пил крепкий кофе, чашку за чашкой. Такого мучительного похмелья у него никогда ещё не было.

Сердце стучало с перерывами, в голове шумело, в глазах сверкали концентрические круги, взрывающие мозг.

Как такое могло произойти! Катя, милая девочка. Ведь они были так счастливы вместе.

Сергей силился вспомнить что-то хорошее. Сознание настойчиво выдавало одну и ту же картинку: уверенные движения под платьем жены мужской руки.

От очередного глотка кофе его вывернуло наизнанку, потом сами собой потекли слёзы.

Ненадолго после этого Сергей забылся. Очнувшись, начал лихорадочно соображать, что делать.

Решения не было. Он знал лишь одно, что вчера ещё любил эту девочку больше жизни. И что теперь делать с этой любовью?

Мысли путались. Временами Сергей умудрялся себя убедить, что ничего трагического на самом деле не было, что ему показалось. Это было видение, мираж, галлюцинация. Что угодно, только не измена.

Он потерялся в пространстве и времени, витал в мареве фантазий. Когда приходил в себя, решал, что жить больше незачем.

В дверь позвонили. Настойчиво, длинно. Затем начали стучать ногами. Так могла требовать открыть только Катя. Его Катя.

Сергей машинально вставил ключ в замок с внутренней стороны, когда пришёл ночью. Увидев в глазке Катю, обрадовался было её возвращению, но память вернула на ментальный экран неприглядную сцену.

Его передёрнуло от брезгливого отвращения.

– Пусти, Серёжа! Пожалуйста, открой, – кричала Катя, – я тебя очень прошу… на надо поговорить.

Она барабанила в металлическую дверь руками и ногами. Было слышно, что она плачет.

Сергей не мог определиться, хочет ли её видеть.

Там, за дверью, была совсем другая Катя, женщина, которую он совсем не знает. Чужая, к которой ничего, кроме неприязни, здесь и сейчас чувствовать не мог.

– Серёжа, миленький, не бросай меня, не отталкивай. Давай поговорим… как взрослые люди. Я тебя очень прошу. Впусти, нельзя же выяснять отношения на глазах у всего подъезда. Да, я виновата, очень виновата, признаю. Но давай обсудим инцидент без свидетелей. Я всё объясню.

Сергей стоял за дверью в их общую квартиру. Не впускать жену было глупо, да и ни к чему действительно выносить сор из избы, превращая размолвку в публичное шоу.

Он открыл, стараясь не глядеть в сторону жены, развернулся, пошёл на кухню.

События происходили в автоматическом режиме, словно в дурном сне.

– Я знаю, ты всё видел. Прости, если можешь! Не знаю, что на меня нашло. Я поступила подло, гадко. Пойми, это была… как бы… совсем не я. Я понимала, на самом деле понимала, что делаю… но не могла остановиться. Мне хотелось чего-то тебе доказать, наказать что ли. Мной руководило чувство противоречия.

– Зачем мне всё это знать? Ты это была или не ты, но целовались вы на моих глазах. И рука в твоих трусах была настоящая. Да и стонала ты, катя, вполне натурально.

– Серёженька, любимый, я ничего не отрицаю. Да, я поступила гадко. Там, у Серены, было только начало. Я подчинилась этому мужчине, словно загипнотизированная. Мы даже не разговаривали. Он глазами и жестами приказывал, я соглашалась.

– Как у вас, взрослых людей, всё просто. Я больше половины года не мог решиться на робкий поцелуй, а ему ты не могла отказать после первого танца.

– Я же объясняю, это было наваждение. Сама не понимаю, как такое могло произойти, что это было.

– Подразумеваю, интимная связь между мужчиной и женщиной называется секс. Обыкновенные развратные действия, без любви, ради удовлетворения животной страсти. Видимо, подобные фантазии давно будоражили твоё воображение.

– Нет же, Серёженька, нет! Это была нелепая роковая случайность.

– С чем тебя и поздравляю. Если я ни о чём подобном не грезил, мне и предложений таких никто не сделает. Мысли, Катенька, материальны. Признайся хотя бы себе, что стечение обстоятельств, кажущаяся случайность, вполне закономерна.

– Тебе непременно хочется меня обвинить, выставить развратной, порочной, лживой?

– Помилуй, ты сама эту постыдную связь сделала достоянием общественности. Сначала у Селены, теперь здесь, в подъезде.

– Да, Серёженька, я дрянь… не сумела справиться с вожделением. Но я твоя жена… и хочу быть ей всегда. Пойми меня и прости! Я не такая на самом деле, вот увидишь. Я хорошая, верная.

– Похоже, Катенька, ты сама не знаешь, какая. Любой поступок только в первый раз тяжело совершать, потом даже самое неприглядное действие становится привычной обыденностью. Любопытство заставит тебя повторить острые ощущения. Возможно, возбуждение и сладострастие сильнее твоей воли. Я не знаю, если честно, не хочу ничего знать про механизмы измены. Мне просто противно будет  к тебе прикасаться.

– Ты меня больше не любишь, не желаешь даже попытаться простить!

– Мы же взрослые люди. Ты забыла добавить эту ритуальную фразу, которой можно всё объяснить. Да, мы сформировались, созрели. Можем себе позволить. Если доверие и верность, просто ничего не значащие слова. Нам лучше расстаться.

– Как, почему? Ты не можешь так со мной поступить!

– Ты же смогла. Я любил ту Катеньку, с которой счастливо прожил три года. Ты – самое прекрасное, что случилось в моей жизни. Теперь ещё и самое ужасное. Не знаю, получится ли пережить этот шок.

– Прости, миленький… я больше не буду!

– Меньше, как оказалось, тоже не будешь. Как думаешь, танцор тебя любит? Сомнительно. Зачем ему доступная женщина. Он про тебя уже всё знает. Теперь и я тоже.

– Каждый может оступиться, сделать ошибку. И что, сразу приговор и смертная казнь!

– Я тебя не гоню. Сама не захочешь со мной жить. Мы потеряли самое главное, что превращает обыкновенные эмоции в чувства, а чувства в любовь – доверие.

Больше супругам не о чем было говорить. Тем более, скандалить, спорить. Жизнь сама расставила всё по местам.

Развелись они через два месяца.

Во власти страсти

Это просто пора, когда нечего ждать,

да никто и не ждёт, никому и не надо

снова верить во что-то, до сжатых пружин,

окрестясь, оголенной проводки касаться…

В холода как-то легче казаться чужим.

Как-то проще казаться. 

Ольга Аникина

На дворе трещал хрустящий мороз. Пронзительный, сбивающий с ног ветер, разметающий, веером, зигзагами и воронками колючий сухой снег, наметал сугробы, похожие на дюны. Погода в Заполярье редко бывает устойчивой, ровной. Как правило, настроение стихии меняется по многу раз за день.

Что касается детей офицеров: стихия нас не особенно трогала. В клубе части всегда тепло и весело. Здесь ребятню ждали спортивные снаряды, полоса препятствий, ежедневный киносеанс, концерты художественной самодеятельности, настольные игры, читальный зал. Субботними и воскресными вечерами солдатский клуб похож на Дом пионеров.

Нас, офицерских детей, человек двадцать, можно сказать коллектив, хотя возраст у всех разный. Ссор и новичков здесь практически не бывает. Но сегодня появилась новая девочка, Леночка Тюрина – дочка нового начальника местного аэропорта.

Её отец гражданский, но на лётном поле взлетают и садятся, в том числе и военные самолёты, поэтому ему выделили служебную жилплощадь в гарнизоне.

И вот девочка здесь, с нами. Ей только-только исполнилось пятнадцать лет.

Прежде я никак не мог осмыслить понятие, часто встречающееся в книжках – луноликая.  Не мог себе представить, как лицо может походить на Луну. И вот она передо мной. Круглолицая как сдобный оладышек. Лицо, светящееся серебряным светом, обрамлённое копной почти чёрных волос. Мерцающая улыбка, мягкий, как у котят, слегка плутоватый взгляд из-под густых ресниц, девственно-белая кожа.

Не сказать, что она красивая: обыкновенная девчонка, каких много, но изюминка в ней угадывалась с первого взгляда: обаятельная манерность, способность выгодно подать не особенно выразительную внешность как неоспоримое преимущество, чем она умело пользовалась.

Лена сразу "взяла быка за рога", начала рулить и верховодить. И не только малышней, но и нами, ребятами постарше. Мне шёл восемнадцатый год. Я был старше всех. Конечно, мои увлечения отличались от интересов прочих офицерских детей взрослостью. Я любил далеко и надолго, иногда на несколько дней, в одиночестве, с ружьём за плечами или рюкзаком и спиннингом, уходить на дальние ручьи и озёра, далеко в тундру. Иногда умудрялся убегать на сто и больше километров. Город, особенно зимой, виден издалека: заблудиться сложно.

Избежать рискованных романтических приключений в снегах и болотах довольно сложно. Множество эпизодов в скитаниях по девственным территориям таили в себе опасность, но охота пуще неволи – удержаться от походов не было сил. Мне необыкновенно везло.

В клуб, несмотря на не детский возраст, я ходил постоянно. Мне нравилась обстановка спортивного зала, возможность таскать штангу, качаться на турнике и брусьях. К тому же приходилось следить за младшим братом.

Меня обычно ждала ребятня, чтобы услышать очередную историю.  Рассказы я запросто сочинял на ходу. Особенно малышей вдохновляли страшилки. Обычно мы усаживались в тёмной комнате, плотно закрывали дверь, где я жутким голосом вещал очередную новеллу с неожиданно страшным концом. Ребята пищали, когда повествование доходило до кульминации, но слушали. И просили еще. Развлекать их наскучивало лично мне, поэтому за один раз звучала чаще всего лишь  одна история.

В тот день всё шло как обычно. Наигравшись и напрыгавшись до одури, фильм в тот день не привезли, мы отправились в учебную комнату, закрыли на швабру дверь изнутри и приступили к озвучке очередной драмы.

По странному стечению обстоятельств, Леночка села справа от меня. Слева, сидел Вовка Дурман (ударение на букве У). Не знаю почему, но сегодня я рассказывал особенно страшную историю. Дело было в полной темноте. Светились, совсем чуть-чуть, лишь серединки зрачков у заранее напуганных слушателей.

Малышня сидела тесной кучкой, по опыту зная, что рассказ обязательно закончится неожиданно жутким сюрпризом. Мне нравился эффект внезапности, когда возбуждённые ожиданием дети начинали верещать от страха. Один  раз двое описались, но потом громче всех просили рассказывать ещё.

– В дверь постучали, но никто не открыл. Мальчик, дрожа от страха, спрятался под кровать. Неожиданно, его с силой схватили за плечи и замогильным голосом закричали, – отдай моё сердце!

Как всегда начался переполох. Только на этот раз в меня вцепилась новенькая, которая не была готова к  внезапному потрясению. Девчонка сграбастала меня в охапку, словно тисками сжала шею. Я едва не задохнулся. Влага из  глаз обжигала мне лицо, но в целом неожиданные объятия, ощущение предельной близости с девушкой, её возбуждающий запах, вдохновили. Когда мне удалось ослабить её смертельную хватку и включить свет, Леночка сотрясалась в рыданиях, свернувшись в позе эмбриона. Она рыдала. Слушатели в недоумении смотрели на "почти взрослую тётю", которая "ревёт, как девчонка". Малыши повисли на ней, – это же понарошку. Мы же не плачем.

Я принялся её успокаивать, прижал к себе. Леночка перестала плакать, только всхлипывала. Не ощутить её упругую грудь было попросту невозможно. А какой от неё исходил аромат. Настоящий дурман. Я улыбнулся, отметив в уме, что справа от меня хмельной дурман, а слева Вовка Дурман. Забавное сочетание. Однако мне было не до веселья: в моей жизни это был первый, единственный живой контакт с девичьим телом.

Несколько раз на танцах  удавалось украдкой  потрогать талию, плечи или прикоснуться мимолётом к иным соблазнительным выпуклостям, но такие бонусы длились мгновения, а здесь время остановилось, превращаясь в тягучую липкую субстанцию. Комната двигалась медленно, плавно. Даже голоса ребятни звучали как бы издалека.

Когда девчонка успокоилась, я решился продолжить шоу: пусть посидит рядом подольше. Теперь Тюрина слушала, цепко держа меня под руку. Кажется Леночка абсолютно не испытывала желания и потребности освободить меня от избыточного внимания.

У меня удивительно приятно кружилась голова, бился, словно птица в клетке строптивый пульс, предательски тряслись коленки. Честно говоря, я ужасно устал, просто выдохся за эти несколько минут. Вроде ничего не делал, а на организм навалилось напряжение, пытаясь отключить сознание.

Дальше произошло и вовсе что-то для меня непонятное: я её поцеловал. В лобик, как малютку, испытав то ли угрызение совести, то ли неловкость и стыд, словно совершил нечто запретное, предосудительное.

Я заливался соловьём, сочиняя самую смешную, самую трогательную и эксцентричную историю. Когда повествование закончилось, Леночка посмотрела не меня как-то по-особенному, слишком внимательно, что ли. Вернула поцелуй. В губы. И рассмеялась.

Естественно я смутился, нелепо потупив взгляд, зачем-то извинился  и вышел на воздух.

На улице был мороз градусов тридцать пять, не меньше, и пронзительный ветер. В это время года пурга и вьюга обычное явление. С меня струился пот.

Следом, немного погодя, вышла Лена, уже одетая. Она ёжилась от холода, закрывала варежкой нос.

– Не подумай, что я притворялась. Меня никто не предупредил, что будет страшный сюрприз. Я действительно испугалась. С детства ужастиков боюсь, бабая и милиционера. Ещё кладбищ. А ты ничего, забавный. Малышня тебя обожает. Давай… чуть не сказала дружить. Давай встречаться. Я в городе никого не знаю. И город не знаю. Покажешь?

Не скажу, что был без ума от этого предложения. У меня и без неё забот и интересов полно. Менять увлечения и планы не в моих правилах. Я одиночка. Теперь с этой возиться.

Не скрою – мне было по-настоящему приятно дышать ароматом её волос. Чувствовать тепло и близость, но кто знает, каких сюрпризов можно ожидать в дальнейшем. Отказаться не посмел, не смог. Поживём – увидим. Встречаться, так встречаться. Нам ли, романтикам, трудностей бояться?

– Завтра мне некогда, на охоту иду. Послезавтра поговорим.

С охотой не срослось. После техникума меня ждала возбужденная, просто скачущая от радости Леночка. Она бежала навстречу вприпрыжку. Подскочив, не успела остановиться, впечаталась в меня сходу, чуть не сбив  с ног. Достала из варежки две бумажки, – два билета! Мы с тобой идём на премьеру фильма "Табор уходит в небо". Представляешь, никто ещё не видел… там такая очередина, а я достала!

Её лицо светилось от счастья, а я не был готов разделить этого щенячьего восторга. Вьюга успокоилась, нужно отправляться проверять силки. В такую погоду можно успеть добежать до третьей Тамарки. За этим ручьём насторожены ловушки на зайца. Если вовремя не забрать добычу, ей воспользуются лисы и песцы. Тогда, к чему все эти усилия, лыжные забеги на тридцать и больше километров в каждую сторону?

Кино, раз его привезли, будут показывать неделю, а то и две, а охота… тьфу! Не везёт, так не везёт! Пришлось тащиться через весь город, почти до летнего дебаркадера, в кинотеатр. Хорошо хоть, фильм интересный. Впрочем, мы его почти не видели. Лишь несколько коротеньких эпизодов, которые совсем не впечатлили, потому, что не могли по кусочкам уловить суть сценария.

Не успели выключить свет (места наши оказались почти на самой галёрке), Леночка впилась в мои губы поцелуем. Я не то, чтобы сопротивлялся, просто кругом люди. Неудобно, что они могут подумать? Но девочка вытворяла с моим языком такое…

К чёртям собачьим все на свете фильмы, когда внутри и снаружи каждая клеточка взрывается и трепещет от избытка эмоций. Через несколько минут мне было плевать на всех и на всё. Меня поднимало ввысь, швыряло из стороны в сторону, уносило туда и обратно в неведомые Вселенные.

Вот где настоящий экстрим, вот где избыточный адреналин. Инъекция гормонов в немилосердной концентрации пробудила такой силы азарт, что я готов был вступить в смертельную схватку с любым, кто посмеет нарушить ход сакрального ритуала.

Потом я провалился, затем полетел, опрокинулся навзничь, куда-то поплыл. И так весь фильм.

Было, мелькало желание остановиться хоть на мгновение, передохнуть, оглядеться, понять, что на самом деле происходит. Не было, не было ни единого шанса вернуться в реальность, пока идёт фильм, пока темно и нас почти никто не видит.

Движение происходило исключительно у меня в мозгу. На самом деле мы не сдвинулись с места. Глаза мои были закрыты. Я летал и кружился, но костлявым задом ощущал гравитацию, земную твердь. Сознание путешествовало отдельно от тела.

Когда я первый раз пробовал на вкус вино, алкоголь, в сравнении с поцелуем языками это детская шалость.

Фильм закончился, был включен свет, открыты двери на улицу. Мы ощутили чарующую прелесть свежего воздуха, его незабываемый вкус, арбузно-сладкий запах, но даже живая атмосфера, насыщенная кислородом, не могла сравниться с божественным вкусом девственного поцелуя, первого настоящего поцелуя в моей жизни.

Я едва отдышался. Лицо горело огнём, ноги и руки вибрировали, внутренности дрожали. Мне казалось, что все смотрят на меня, улыбаются, осуждающе или завистливо качают головами, смеются. Представляю, как глупо я выглядел.

Леночка пыталась заглянуть мне в глаза, забегала вперёд. Она непременно хотела знать, что чувствую, но я старательно прятал взгляд. Девочка что-то восторженно говорила, говорила. Суть слов не доходила до меня. Я всё ещё был под впечатлением.

Было так неловко. Совершеннолетний почти мужчина, второкурсник, и шестнадцатилетняя девчонка. Пусть она выглядит взрослой, пусть рельефная фигура и провокационное поведение указывают на то, что созрела, что такую нет необходимости соблазнять, но по возрасту она ребёнок. Это нужно было осмыслить, но логические умозаключения моментально выветривались из головы. Эмоции и чувства, зов плоти, оказались гораздо сильнее психологических, философских и морально этических умозаключений.

Подобного восторга, эмоционального и физического, я никогда прежде не испытывал. Даже сейчас, спустя полчаса, в моих венах не кровь, а коктейль в лошадиной концентрации природных наркотиков, которыми, по всей видимости, я бессовестно злоупотребил.

Хотелось кричать от восторга, бить себя кулаками в грудь, и плакать, словно я не цивилизованный гражданин, а первобытное животное с шерстяным покровом на всей площади тела.

А ведь, пожалуй, это ещё вопрос, кто кого совратил. Ну, Леночка, мама мия!

Нужно сказать ей что-нибудь ободряющее: как она свежа, как нежна и прекрасна. Разве в русском языке не хватает восторженных комплиментов, остроумного восхищения, эпитетов, описывающих трепетные переживания, искреннюю благодарность, ликование, радость?

Там, в клубе, она мне показалась обычной, вполне себе серой особой. Почему теперь девочка выглядит  воплощением совершенства, роскошным образцом абсолютной гармонии?

Наверно, я схожу с ума, не иначе. Может сходить провериться? Как же хочется всё, что только что испытал, повторить.

Почему фильмы такие короткие?

Через неделю я забросил охоту, спорт. Если честно, учёбу тоже. Жизнь без поцелуев стала невыносимым испытанием. Я превратился в настоящего наркомана: есть доза любовного зелья, я в восторге и счастлив, Нет, хотя бы несколько часов, жизнь превращается в серьёзное испытание, в гримасу судьбы, в ехидную насмешку.

Леночка стала нужна и необходима как вода, как воздух. Без неё жизнь прекращалась. Мы целовались всё свободное время, но потребность увеличивать дозу росла быстрее. Мы могли в выходной день в пять утра убежать в тундру, а домой вернуться после полуночи.

Думаете, мы фантазировали, строили планы на будущее? Так нет, всё это время наши языки и тела соприкасались, обмениваясь немыслимо мощной энергией любви.  Мы поглощали дыхание и любовный сок как живительный нектар, приобретая сверхъестественную силу для новых подвигов.

Мы научились дышать носом или совсем не дышать. Поцелуи без конца и начала воспринимали как интимную близость высшего порядка, как секс языками. Разговаривать нам было некогда, да и потребности произносить ничего не значащие слова не было.

Если бы у меня спросили – какого цвета у твоей любимой глаза или волосы, пожалуй, я не смог бы ответить. Большую часть времени мои глаза были закрыты. В оставшиеся мгновения я внимательно рассматривал восхитительные губы и нос подруги. Зато детально, с массой эмоциональных и эстетических деталей, мог рассказать о вкусе и запахе любимой, о тактильных ощущениях и удивительных спонтанных реакциях организма.

Слава богу, что я не имел предварительного любовного опыта, что позволяло безболезненно переносить теснейшую близость без страха сорваться в пропасть безудержного эротического соблазна.

Потребности проникнуть в глубину пограничной зоны я не испытывал. Моя страсть была сосредоточена на территории выше пояса. Более тесных отношений мы не допускали. А вот верхнюю часть соблазнительной девичьей фигуры, Леночка мне демонстрировала довольно часто.

Как же я любил этот мягкий, покрытый детским пухом животик и ложбинку меж грудей. А теребить наливные холмики, облизывать, целовать нахально восстающие соски, стало моим призванием.

Я приступал к любимому занятию, экспериментируя так и этак, смакуя ощущения на вкус, растворяясь в эмоциях, в желании слиться.

Во время целомудренных интимных упражнений Леночка источала божественные ароматы, наполняя пространство вокруг терпкими запахами мускуса, сладостью экзотических фруктов, свежестью цветущего луга, медовым привкусом распускающихся по весне почек.

Иногда любимая закатывала глаза и стонала, возможно, соблазняла, дразнила.

В эти редкие минуты я чувствовал весь спектр цитрусового букета, ощущал горячее дыхание солнечного дня, марево цветочных благоуханий, накатывающий и убегающий прочь вкус солёного морского прибоя.

Я был исключительно с ней, а она вмещала в себя весь Мир.

Нам было настолько хорошо, что я согласен был закончить на этом земной путь. Впрочем, это лишь мимолетные мысли, блажь. Жить хотелось, даже очень. Как можно покинуть земную юдоль в минуты сладкого томления, когда пик восторга плавно переходит в мистический экстаз? Конечно, подобные мысли были несусветной глупостью.

Я не понимал, не знал, что со мной происходит. Во всяком случае, не задумывался ни разу, любовь ли это. Жизнь удалась. Это бесспорно. Она прекрасна и другой мне не нужно.

Так продолжалось до лета. После экзаменов меня направили на практику. Далеко, на острова в устье реки Печора, недалеко от Белого моря. Там мне предстояло пробыть два бесконечно долгих месяца. Представляете мою печаль, мои неподдельно скорбные ощущения, эту дикую душевную боль, ожидание ломки без любимого лакомства, без близкого человечка? Какой же я стал сладкоежка.

Леночка рыдала, заламывала в отчаянии руки. Помню момент, когда она готова была немедленно расстаться с невинностью, даже требовала, боялась потерять меня навеки.

Да, у неё действительно возникали такие нелепые мысли.

Я в подобном ключе не думал. Чувство собственника, ревность, не были мне знакомы. Я доверял своей милой девочке целиком и полностью. Как же иначе. Ведь наша любовь из числа тех, что дается однажды и навечно.

Позволить себе разрушить девственность любимого человека, не достигшего совершеннолетия, я не решился. Для меня подобный акт представлялся преступлением, кощунством. В нашей жизни не могло быть места для авантюр. Честность – вот на чём держится любовь. Мы, это мы… я поклялся дождаться её совершеннолетия.

Расставаясь, мы договорились писать письма. Каждый день по одному. Я своё обещание выполнял в полном объёме.

Первые дни послания  состояли из нескольких строк. В дальнейшем  я расписался, сочинял романы и повести на десятках страниц.

В деревне, где проходила практика, сообщение с внешним миром поддерживал малюсенький теплоходик, проходящий мимо раз в две недели, пристающий к дебаркадеру на несколько минут, чтобы сбросить и забрать корреспонденцию.

Первое письмо от Леночки я получил через месяц. До окончания моего пребывания на практике писем от Леночки мне доставили только три.

Информация в них была устаревшая, но вид её подчерка, запах бумаги, может это только казалось, возбуждал беспредельно. Ночью, после неоднократного прочтения романтической  корреспонденции, меня неизменно посещал спонтанный сброс семени. Было ужасно стыдно. Ведь эту волшебную субстанцию я обязан был экономить для любимой. Только она имела на неё священное право.

Воображение рисовало в бессонных бдениях, как я прикасаюсь к губам, к нежному телу любимой, как ласкаю белую грудь, как она даёт мне напиться нектара из сладких губ. Фантазировать на запретную тему я не решался. Впрочем, представить то, о чём не имеешь малейшего представления, попросту невозможно, хотя услужливая впечатлительность постоянно снабжала сны красочными галлюцинациями на тему нескромной близости.

Область ниже пояса охранялась самостоятельно наложенной цензурой. Ощущения в состоянии интимного транса были настолько реальными, что просыпаясь, я испытывал не просто разочарование, возвращаясь в реальность, настоящее отчаяние. Леночка была мне необходима как свежий воздух.

Казалось, что эти бесконечные дни и часы никогда не иссякнут. Они становились резиновыми, тянулись, никак не желали заканчиваться. Шестьдесят писем. Столько я их написал за два месяца. Отправить получилось только сорок. Почти все послания мы получали и вскрывали вместе уже дома. Было довольно весело. Я знал содержание, Леночка нет.

Любимая читала и перечитывала все. И плакала, потом с благодарностью целовала меня в глаза, нос и губы, заверяя, что никогда ни при каких обстоятельствах никому меня не отдаст.

Я ей верил как самому себе.

Пролетела зима. Таков закон подлости:  когда нам хорошо, время летит, а когда плохо – плетётся, тащится.

Мы настолько срослись губами и кожей, что теперь  нас можно было разъединить лишь хирургическим путём, ампутацией, при которой гарантированно пострадают обе души и оба тела.

Всё чаще и чаще заходил разговор о свадьбе.

Леночка с энтузиазмом рисовала в альбоме фасоны свадебных нарядов, вырезала картинки, одевала картонных кукол, изображая в лицах и голосах предстоящую свадебную церемонию, детали торжества. Она была по-настоящему счастлива. Чего уж  говорить обо мне.

Леночке почти восемнадцать. Ещё немного подождать и…

Окружающие давно и прочно считали нас семейной парой. Ведь мы были неразлучны. Между нами никогда не возникало ссор. Все разногласия решались сразу же на импровизированном  семейном совете. Даже родители удивлялись на это небывалое для молодых согласие.

Поцелуи решали все разногласия в пользу любви и дружбы. Ну, почти все.

Слёзы иногда лились и обиды случались. Без последствий.

В конце лета, оставались две недели каникул, мне пришлось неожиданно улететь в Москву.

Нашу квартиру снимали арендаторы. Им необходимо было съехать. Кто-то должен лететь, чтобы  уладить спорные вопросы. Мама взяла билет, но её не отпустили по целому букету объективных причин. Пришлось лететь мне.

Квартирный вопрос, раз уж я лечу настолько далеко, был дополнен необходимость проведать  бабушку с дедушкой. Это ещё неделя с хвостиком и полторы тысячи километров туда и обратно на поезде.

Две недели, пятнадцать дней я не вдыхал аромат дыхания любимой женщины, не пил нектар из священных недр. Как вытерпел – не помню. Страдал. Писать письма, теперь мы это точно знали, бесполезно. Разве что эпистолярные упражнения освобождают от нежелательных, пессимистических мыслей.

Я сочинял послания в уме, как некогда красноармеец Сухов, главный герой  фильма “Белое солнце пустыни".

Получалось смешно и одновременно грустно, но мысленный диалог реально сближал с Леночкой, сокращал время ожидания встречи.

Любимая не смогла меня встретить в аэропорту, хотя я предупредил её телеграммой. Досадно, но жизнь всегда вносит в сценарий судьбы свои коррективы.

Всякое случается.

Я летел к ней домой, не чувствуя под собой ног. Реально, на крыльях любви. По дороге из аэропорта мне встретился Вовка Дурман, какой-то загадочный, вроде как расстроенный чем-то.

Тоже бывает. Не до него мне сейчас.

Потом, всё потом.

В эту секунду, мне необходима лишь Леночка. Только её одну хочу видеть, осязать, обонять, чувствовать фибрами души.

– Не торопись. Хочу кое-что тебе показать. И рассказать.

– Глупый ты, Вовка. Мальчишка. Я к Леночке спешу. Успеешь свою новость выложить.

– А если нет, тогда как?

– Помер кто-то, потерялся? Ну, тебя!

– Погоди. Сюда смотри. Внимательно смотри.

– Ну, фотография, Леночка. Почему она с солдатиком? Ладно, отвали. Кстати, откуда у тебя это?

– Тебе лучше не знать. Наверно скучала. Плакала. А он, тот, что на снимке, успокоил похоже. Высушил слезы, поделился радостью.

– Зачем ты так? Да я ей как самому себе верю. Невеста она. Моя невеста. Будто не знаешь.

– Знаю. Потому и не молчу. Было у них. Валерка Мартынов видел, как  кувыркались у озера. Он туда за грибами бегал, случайно подглядел. Короче, я тебя предупредил. А там – как знаешь. Любовь, она такая непредсказуемая. Простишь, а я потом крайним буду. Я бы не простил.

– Скажи, зачем, для чего ты мне в душу плюнул? Я ведь тебя другом считал.

– Я и есть друг. Хочешь, можешь врезать, если оттого легче станет. Но это правда. Держись. И решай сам. Так я пошёл?

– Вали. Вали отсюда, да подальше! Зашибу ненароком.

– Потом поговорим, когда остынешь.

Я стоял, огорошенный, униженный, опустошённый. Совсем пустой, словно воздушный шарик, из которого вышла последняя капля воздуха.

Сдулся. Осталась лишь оболочка, ставшая бесполезной и ненужной.

Дома меня ждали безмолвные родители. Они прятали глаза, даже не стали здороваться. Значит и им что-то известно.

Вот такая она хрупкая и беззащитная первая любовь. Бережёшь непорочность невесты как хрустальную снежинку, боишься надломить, а некто случайный, походя, уронит, даже не заметив, что уничтожил драгоценность. Какое ему дело до чьих-то душевных мук, глубинных интимных переживаний.

Две недели. Всего две недели! А ведь это не то же самое, что целая жизнь.

Кто знает – возможно, мне повезло.

Возраст потерь

Гаснет музыка заката,

Тонкий звук её – как стебель.

Летний день ушёл куда-то,

Может – в быль,

А может – в небыль.

Я забыл – какая жалость! -

Луг, где нас связала тайна.

Где – я знаю, не случайно –

Ты щекой ко мне прижалась.

Вадим Хавин

– Отчего все так настойчиво, упорно ищут стабильности в отношениях, в быту, выдумывают разного рода ритуалы, обязательные действия, смысл которых давно забыт или вовсе непонятен, – раздражённо, не желая выныривать из сумеречного состояния, наполненного нереализованными мечтами, думала Вероника, погружённая на краткий миг в состояние иллюзорного приключения.

Она приходила домой раньше мужа и дочери, потому располагала приятной возможностью, прежде чем приняться за рутинную прозу семейных будней, насладиться безмолвным одиночеством, украшенным неким подобием медитации.

Женщина скидывала с себя одежду до последней ниточки, несколько минут неистово выплёскивала эмоции в танцевальном экспромте, затем увлечённо ублажала весьма восприимчивое к ласкам тело под горячими струями в душе, растиралась, заворачивалась в махровую простыню, расслабленно вытягивала отяжелевшие от восьмичасового стояния ноги, чтобы немного забыться.

Рабочий день в салоне красоты, где она работала, начинался в шесть утра.

Роскошным, по большей части по их собственному мнению, леди, непременно необходимо было придать привлекательность и неотразимый шарм до момента, когда их внешность начнут оценивать публично. Очарование их наружности было рукотворным, обманчивым.

Клиентки по большей части раздражительны, вспыльчивы. Ублажить каждую – особое искусство, требующее немалого напряжения. Сноровки, мастерства и терпения едва хватало до завершения смены.

Переступая порог квартиры, Вероника буквально валилась с ног.

Необходима хоть небольшая, но пауза, чтобы остановить ускорение времени, потраченного на вздорных клиенток, отключить головокружительное вращение событий не своей жизни. Не так просто ослабить неимоверно утомляющие силовые поля их неукротимых потребностей, постоянно рождающих новые проблемы, бурных потоков негативных энергий и выкручивающего все без исключения суставы действия земной гравитации.

Как мечтала Вероника иметь вот это вот всё – собственную отдельную квартиру, созданный своими руками комфортный уют, налаженный до мелочей распорядок дня, в котором есть время и место для себя, любимого мужчину рядом, вселяющее безотчётную радость детское присутствие.

Когда она успела устать от счастливой семейной жизни, от быта, когда!

– Ещё минуточку… нет, пять минут абсолютного покоя. Хорошо-то как! Разобрать сумки, приготовить ужин, пропылесосить…

Проваливаясь в сон, Вероника методично совершала рутинные хозяйственные действия, но в довольно необычной обстановке: вокруг расстилался пляж с горячим песком, на берег размеренно набегала прибойная волна, ослепительно блестела вода, пронзительно кричали чайки, отчаянно ныла обгоревшая на солнцепёке кожа.

Красочные живые ассоциации всплывали одна за другой. Опять вспомнила мальчишку, просветившего относительно правил загара, который намазал ноющую кожу заживляющим кремом, заставил одеться и все десять дней незабываемого отдыха не отходил ни на шаг.

У него были особенной чистоты серые лучистые глаза, дружелюбный улыбчивый взгляд, завораживающий голос, и удивительно нежные руки.

Егор, так его звали, до последнего дня не решился обнять, поцеловать, как-либо выразить захлестнувшие его чувства, оживляющие общение. Он просто был рядом, о чём-то непрерывно рассказывал, лечил бальзамом болезненные ожоги и зачарованно наблюдал за каждым её движением.

Теперь, после стольких лет семейной жизни, Вероника сожалела о не случившемся, пыталась представить, как могла сложиться жизнь, будь парнишка более решительным.

Никита и представить не мог, что переселение из средней полосы в чудесный приморский город произошло отнюдь не оттого, что это ему пришла в голову подобная плодотворная мысль.

Вероника бредила и грезила, вспоминая первый в своей жизни отпуск, и того, кто разбудил её дремавшую женственность.

Это она внушила супругу любовь к морю, она направила ход мыслей, побудила действовать.

Кажется, это был брак по любви. Во всяком случае, неукротимо кипящие страсти долго-долго не давали прийти в себя от неукротимого чувственного азарта и неистового возбуждения.

Что-то важное, цементирующее чувства, сломалось неожиданно и вдруг, хотя обнаружить причинно-следственную связь не удавалось. Кончилась любовь и всё тут.

“День ушёл, и нет возврата, но, как слайд, осталось чётко – нашей юности утрата, нашей памяти находка”, – вертелась у Вероники в голове строчка из однажды услышанного романтического стихотворения, отражающего суть трепетно-греховного томления.

Она обожала мужа, обмирала от его ласк.

Прежде.

Удивительное было время, неповторимое, диковинное. Количество счастья на единицу времени не поддавалось подсчёту и осмыслению: его было очень-очень много, столько, что не умещалось в одном теле. Чем больше тепла и радости Вероника отдавала любимому, тем больше получала обратно.

Теперь же она запросто могла расплакаться оттого, что так и не познала вкус поцелуя того замечательного мальчишки.

– Глупая, – корила она себя, – это было такое настоящее счастье, такое волшебное. А ты… глупапя ты, глупая!

Потребность реализовать опрометчиво утраченное наслаждение, призрачно-блаженную возможность изменить судьбу, медленно, но верно, превращалась в одержимость.

Вот и сегодня Вероника грезила, явственно чувствуя на губах вкус девственного поцелуя, приятно резонирующие вибрации, нарастающий гул прибоя, предвкушение некого почти состоявшегося чуда.

Сладость волнительного момента нарастала, переполняя наслаждением. Ещё мгновение и чудо свершится!

Из сладкой иллюзии её внезапно вырвала совсем некстати прозвучавшая фраза и несанкционированное прикосновение к щеке, – солнышко опять утомилось. Мамочка, любимочка наша, вставай пришёл.

Веронику трясло от прерванного некстати возбуждения. Возвращаться в постылую реальность, не было желания.

– Можно без меня? Хочу спать, не могу проснуться.

– У нас сюрприз. С днём рождения, любимая!

Гостиная была залита светом, стол накрыт деликатесами, украшен цветами.

Как она могла забыть!

Ощущение праздника не приходило. Дочь это сразу почувствовала.

– Мамуль, Васька меня на танцы зовёт, можно, без меня справитесь?

– В десять чтобы дома была.

– Ты самая лучшая мамусенька на свете. Я тебя обожаю!

– Отвернись, Никита, дай одеться.

– Ты чего, Никусь, разве я чего-то ещё не видел, – обиделся муж.

– Поссориться хочешь!

– Напротив, настроен на мирный диалог, на романтическое, в какой-то мере игривое настроение.

– Лучше бы на ремонт настроился. Обои вон отклеиваются. Ешь один, у меня аппетита нет.

– Что-то не так, родная, мы готовились.

– Всё так. Устала я, смертельно устала. Спать хочу

– Понял, – полез целоваться Никита, – самый лучший специалист по расслаблению прелестниц к твоим услугам. Безвозмездно. То есть совсем даром.

– Остынь, Ромео. Нет настроения, нет обстановки, не вижу морковки…

– Есть морковка. Сла-а-день-кая! Мы с Дашулей платье тебе купили. Шикарное! И туфельки. Те самые, что неделю назад примеряли. Они ведь тебе понравились.

– Спасибо, Никита. Я… правда рада, мне всё нравится, но…

– Рекламации и претензии после примерки и тоста.

Вероника сама не могла понять, что с ней происходит. Раздражение захлёстывало, требовало немедленного выхода.

– Можно хоть раз в жизни оставить меня в покое, – вспылила она.

– Извини… я это… в гараж что ли тогда пойду, чтобы не нарваться.

– Вот туда и иди, целее будешь!

– Объясни, что происходит! Чем я заслужил…

– Просто уйди.

– У тебя кто-то есть? До климакса вроде далеко. Живи – радуйся. Ведёшь себя как капризный ребёнок, устраиваешь истерики на пустом месте. Фу, какая ты некрасивая в такие моменты.

– Давай, давай… наговори ещё гадостей… про родителей что-нибудь скверное скажи. Да, есть у меня любовник… молодой, симпатичный, не чета тебе. И что с того!!! Ну, ударь меня, ударь, получи удовольствие!

– Можно подумать, я бешеное животное, а ты беззащитная жертва семейного террора. Положим, я тебе поверил. Левый поворот, возрастной кризис, крушение радужных иллюзий. Есть повод, во всяком случае, так тебе кажется. Хочется найти виноватого… в том, что жизнь не похожа на сказку. Лучший способ наказать обидчика – интимная месть.

Предлагаю поставить на прошлом жирную точку, начать с неё отсчёт иных, более зрелых супружеских отношений.

Обоснуй своё поведение, предъяви объективные претензии, если таковые назрели. Обсудим, набросаем проект приемлемого, удобного для всех нас сторон семейного кодекса.

Нельзя замыкаться в себе, накручивать психику, страдать молча. Нужно взаимодействовать, медленными шагами двигаться вперёд.

Никусь, может, купируем назревающий непонятно на каких основаниях локальный конфликт, отменим едва не начавшуюся дуэль. Я ведь на самом деле тебя люблю! Честно-честно.

Вероника расплакалась, – почему так-то, ну, почему! Мы с тобой стали совсем чужими. Ты даже ревновать меня не желаешь. Мне скучно с тобой, Лобанов. И с собой тоже.

– Мы все родом из детства… где на удивление цветной, объёмный, яркий-яркий антураж, где волшебные звуки и манящие запахи, где постоянно происходили изумительные события, о существовании которых мы даже не догадывались. Каждый миг – приключение, каждое движение – открытие.

Но так не может продолжаться вечно, пойми, родная. Рано или поздно таинственные и волнующие сюжеты становятся обыденными, привычными, замыленными. Отсюда меланхолия, скука. Плюс социальные ограничения и утомительные обязанности.

А ведь хочется пьянящего чувства свободы, исполнения заветных желаний, приятных сюрпризов, праздничного салюта. Вот мы и грезим. Напридумаем всякой-разной чувственной экзотики и смакуем, рассчитывая в иллюзиях на необоснованное, незаслуженное счастье.

Жизнь – процесс динамичный… и беспощадный. Шанса исправить ошибки, ведь без них никак, создатели не предусмотрели. Шаг – выбор, шаг – выбор. И неминуемые последствия.

Добро пожаловать во взрослую жизнь! Думаешь, мне легко и просто? Так ведь тоже нет. У меня тараканов в голове больше, чем муравьёв в муравейнике. Предполагаю, что тебя, ведь это возраст потерь, мучает, извини за откровенность, вопрос – а тому ли я дала.

– Какое тебе дело до того, чем я в мечтах развлекаюсь, чего ты в мозгах у меня копаешься! Без того муторно.

– Живу я здесь, Вероника Андреевна, одной с тобой жизнью. И судьба у нас общая. У меня о том официальная справка имеется, штамп в паспорте стоит, колечко заветное на пальчике сверкает. Не умеешь ты врать, болезная. Не изменяла ты мне… никогда. Да пусть даже и так. Если есть у тебя такая мечта, такая необходимость. Я и это пойму.

– А ты, ты… изменял?

– Сама-то как думаешь?

– Вот ты и прокололся. Вопросом на вопрос отвечают, когда есть, чего скрывать. Так и знала!

– Что тебя терзает, что гложет, поделись. Мы же семья. Или… давай помечтаем. Неужели нам ничего не хочется, кроме того, что уже имеем? А память… столько всего замечательного произошло.

– Ты же приземлённый, скучный. О чём с тобой говорить, о чём мечтать!

– О красоте, о любви, о жизни. Помнишь тот день, когда мы познакомились?

– День как день. Ничего особенного. Ты мне на ногу в автобусе наступил.

– Вот именно! А ты дёрнулась и каблук сломала. Пришлось до сапожной мастерской на руках тебя нести.

– Больно хотелось.

– Мне казалось, ты была счастлива, обнимала-то по-настоящему. Глаза отворачивала, дышала через раз, но ведь не сопротивлялась. У меня поджилки от блаженства тряслись. От тебя пахло… мандаринами что ли. И чем-то особенным, отчего голова кружится. Я так сразу влюбился… а ты?

– Мне, если честно, хотелось тебя загрызть.

– Странно. А щекой зачем тёрлась?

– Откуда мне знать. Нечаянно. Я про тебя и не думала совсем. Каблук было жалко.

– Ну да, ну да… про каблук, конечно, про что же ещё. Кстати, мы его по пути благополучно посеяли. Пришлось такси ловить, деньги у соседей стрелять, чтобы с водителем расплатиться. А вечером у нас было свидание. Малиновый закат, пустынная набережная, первый поцелуй. Помнишь! Ты так потешно сжимала губы, зачем-то закрыла глаза.

– Ничего интересного. Обслюнявил всю. Мне потом от мамы влетело за то, что поздно пришла. За туфли тоже.

– Я был на седьмом небе от счастья. Нет, на десятом. Я и сейчас… давай поцелуемся… как тогда.

– Вот ещё! Не заслужил.

– А ты глаза закрой. У нас ведь свидание. Лунная дорожка дрожит на зыбкой воде. Ты, я, светляки, цикады, звёзды. Вкусно!

Вероника ни с того, ни с сего расплакалась.

– Такого никогда больше не будет. Возраст. Я почти старуха.

Никита бережно поднял жену, завёрнутую в плед, усадил на колени, поцеловал.

– Чего ты на самом деле, именинница. Всё ты придумала. Любимая!

– Ну-ну, Лобанов, не дети уже, чтобы вот так, в кресле. Дашка может вернуться. Срамота-то какая.

– Это ты брось. У меня и моей жены сегодня праздник. Разврата хочу, наслаждения, страсти. Хватит скрывать свои достоинства. Боже, какая ты у меня красивая… какая юная. Как тогда.

Безотказная

Хватает за душу, до воя,

Тепла июльского уродство,

Где мы вдвоем идём с тобою

Под незаметным руководством

Судьбы, амуровых делишек.

Накрапывает мелкий дождик.

Ты нарожаешь мне мальчишек,

Девчонок, ясный перец, тоже.

Ну а потом, перед полётом

На небеса в ракетах красных

В промозглой парка позолоте

Ты скажешь мне: «Всё было классно!»

Игорь Вавилов

Катька была безотказной почти во всём, слабохарактерной.

Изворотливостью, коварством, изобретательностью и хитростью она не обладала – некому было научить жить в быстро меняющемся, агрессивном и жестоком мире.

Росла девочка, как сорная трава: изо всех сил за любую возможность выжить цеплялась всем, чем только можно.

Науку самосохранения она познавала не от учителей, от самой жизни, которую даже с натяжкой невозможно считать счастливой. Пучки ела, лебеду, крапиву с одуванчиками, гнилые овощи и фрукты с рынка, которые даже за половину цены не смогли продать хозяева. Часто вообще голодала по несколько дней. Сколько раз в подъезде ночевала, когда пьяная мать, забыв о её существовании, запиралась в квартире изнутри. Одевалась по большей части в чужие обноски, которые отдавали ей сердобольные люди.

Она не роптала. С десяти лет девочка начала подрабатывать на продуктовом рынке. Овощи перебирала, раскладывала товар. Сэкономленные деньги в стеклянной банке в подвале многоэтажного дома закапывала, чтобы мать ненароком не пропила.

Катин отец так ни разу за всё время и не объявился. Она бы нисколько не удивилась, узнай, что зачата от святого духа. Сколько раз мамашу спрашивала, каким образом в животике у неё очутилась. Ответа не услышала.

Впрочем, это не удивительно – у неё каждую неделю по несколько раз мужья менялись.

Непутёвую родительницу Катька жалела, по возможности подкармливала, кое-что из одежды, например – нижнее бельё, на скудные заработки покупала. Какая никакая – мать. Жизнь дала всё-таки, да и на улице не бросила, не дала сгинуть.

Правда, заботилась родительница о ней, кто бы знал – как, совсем в другой жизни, которая промчалась как один день – даже вспомнить толком не о чем.

Пять лет прошло, как схоронила её Катерина.

Выучиться девчонке толком не удалось. Нужно было на хлеб зарабатывать, одеваться во что-то. Хорошо хоть угол свой. Две комнаты, что от мамаши в наследство остались, Катька сдаёт, сама угол в общежитии снимает.

Теперь-то она обжилась: диван купила, стиральную машину, холодильник. Конечно, не новое, с рук брала, но ведь гожее ещё. Приоделась, хоть как-то прикрыла тщедушную худобу. Краситься научилась. Безвкусно, конечно, грубо, но, хоть какая-то яркость в невзрачном облике. Причёску раз в месяц делает. Деньги копит. О любви мечтает, грезит настоящую свадьбу когда-нибудь справить.

По выходным бегает смотреть на счастливых женихов и невест.

Жизнь, можно сказать наладилась. С рынка Катька так и не ушла – прижилась. Грузит, разгружает, мясо рубит, бакалею фасует, иногда продавцов подменяет. Ей все доверяют, но деньгами обманывают. На то она и безотказная.

Без дела Катька почти не сидит. С утра до вечера – то одно задание выполняет, то другое. Сегодня с подругой с утра фуру с арбузами корейцам разгружала, потом две машины с бакалеей, только что рефрижератор с мороженой рыбой. Устала насмерть.

Верка, её напарница, прямо на мешках заснула, хотя старше, сноровка у неё, и сил куда больше – на зоне мышцу накачала.

В Катьке, пигалице, дай бог метр пятьдесят роста будет, и килограммов сорок вес. Как выдерживает такую работу, непонятно.

Освободившись от трудов, получив скудную копеечку, девчонка купила палку колбасы, две буханки хлеба, бутылку самогона и блок сигарет. Помидоры и лук так взяли, в счёт оплаты. Без курева и выпивки разве выдержишь такую напряжённую жизнь!

Верка обрадовалась, проснулась мигом.

Захмелели разом, после первого глотка. Подняв настроение, шёпотом запели.

Хорошо!

Напарница так уморилась за день, что отрубилась прямо в подсобке, не успев последний стакан допить. Катька не обиделась, – такие люди нам нужны. Мне больше достанется.

Она давно научилась пить, не пьянея. Скажи сейчас Катьке, что машина с мясом или пивом пришла, побежит разгружать: деньги лишними не бывают. За это её и держат, что работать может сутки напролёт, и никогда за цену не торгуется: сколько дадут – столько и ладно. Всё одно крохи остаются, чтобы на свадьбу отложить.

Такие минуты, когда ничего не нужно делать, а деньги есть, Катька очень любит. Заберётся в самый дальний угол склада, ляжет на мешки или ящики, глаза прикроет и мечтает.

О чём может мечтать одинокая девчушка в девятнадцать лет? Понятно, о любви.

Иногда ей доводится прочитать что-либо на эту животрепещущую тему.

Катька лежит и представляет себя Кети, как Скарлетт О’Хара из романа “Унесённые ветром” . Из всех героинь эта женщина кажется ей ближе всех. Героине тоже пришлось не сладко. Да и зовут её похоже.

Катька-Кети как наяву видела себя в изысканных одеяниях того романтического времени, богатую и счастливую. Фантазии ей было не занимать. Она представляла себя блистающей в высшем свете дамой, умеющей за себя постоять, знающей себе цену юной красоткой.

Когда её изобретательность начинала буксовать, Катька вновь и вновь перечитывала книгу. Многие моменты девочка помнила наизусть, иногда настолько входила в образ, что начинала разговаривать фразами героини.

Женщины над ней подтрунивали. Зато мужики восхищались, но не умом и памятью, а Катькиными начинавшимися проявляться женскими формами. Парни тоже шептались, показывая на девушку пальцами, тайком мечтая о её благосклонности, которую понимали по большей части превратно.

Иногда Катьке дарили цветы и конфеты, просто так, ни за что. Порой приглашали в кино. Но чаще пытались зажать меж пыльных мешков и коровьих туш, ущипнуть за зад, нагло залезть под юбку.

Тщетно. Она была непреклонна относительно интимных отношений – исключала и пресекала любые поползновения на свою честь.

Это было тем более странно, что девственности Катька лишилась ещё в пятнадцать лет. Её единственным мужчиной был Витька Копылов, старшеклассник, сосед по подъезду.

Быть его подружкой мечтали чуть не половина девчонок в школе. Высокорослый стройный юноша имел атлетическую фигуру, пропорциональное мужественное лицо с игривой ямочкой на подбородке и удивительно выразительные глаза, которым нельзя было не верить.

Не влюбиться в такого мальчишку было попросту невозможно. Удивительно, что Витька выбрал именно её, Катьку.

Витька рядом с ней казался гигантом. Несмотря на разницу в социальном положении, и её кричащей бедности, Витька привязался к девочке всей душой.

Не оценить этот необъяснимый факт она не могла.

Ребята были вместе до окончания Витькой школы.

Потом дружок уехал в областной город поступать в институт, родители его тоже куда-то переехали. Найти следы любимого Катьке не удалось. След его потерялся окончательно.

Катька горевала, но не очень долго. Не до этого ей тогда было. А помнить – помнила.

Разве можно забыть такую любовь!

Витька ведь единственным был, кто с ней по-человечески обращался.

Мечтая в тишине, девушка представляла именно его сказочным персонажем, которого посылали ей грёзы. Не могла она предать те единственные в своей неприкаянной жизни настоящие чувства, никак не могла.

Однажды её завалил на мешках татарин гигантского роста – Ринат Акчурин, владелец двух десятков торговых мест. Катька отбивалась от насильника насмерть.

На его прокушенной насквозь щеке на вечную память остался грубый след от её зубов.

Теперь мужчина сам Катьку защищает от непрошеных любовников, а тогда чуть голову не оторвал, настолько взбесился от обиды и злости.

Катька вытащила из Веркиного кармана деньги, зная повадки рыночных работяг, чтобы не стащили ненароком. У напарницы дома парализованная мать и сын – инвалид с детства. У неё каждая копейка на счету.

Катьке женщина доверяет, сразу смекнёт, что к чему.

Сегодня должны прийти под разгрузку ещё две машины, но работать совсем не хочется. И без того неплохо заплатили. По-хорошему, можно было бы неделю дома сидеть.

Катька переоделась в чистое, пошла домой, всё ещё находясь под впечатлением большой мечты. Так и брела, пока не разбудил визг тормозов едва не сбившей её машины.

Катерина даже испугаться толком не успела, как из раздолбанной шестёрки выскочил огромный бородатый мужик.

Девушка встала в защитную позицию, предполагая, что придётся дать отпор. Мозг лихорадочно намечал план немедленных действий, – коленом между ног, головой в подбородок, – иначе уроет. И бежать… бежать без оглядки, пока не очухался.

– Катька, господи, это же ты, – обрадованным басом прогудел бородатый здоровяк, – неужели не узнала! Витька я, Витька Копылов. Я же искал тебя. Квартиранты сказали, что за полгода авансом с тобой рассчитались, где живёшь – понятия не имеют.

– Искал-то зачемЁ Исчез на четыре года, ни слуху, ни духу. Зачем я так срочно тебе понадобилась, – недовольно буркнула Катька, которую так некстати отвлекли от приятных мыслей.

– Катька, моя Катька! Да садись скорее, пока нас менты не загребли. Отъедем, расскажу всё по порядку. Поехали уже, голова садовая. Идёт, по сторонам не глядит. Я грешным делом подумал, что ты счёты с жизнью свести собралась.

– Ага, так я тебе и поверила. Сейчас сяду, а ты… езжай уже, нечего лапшу на уши вешать. Наша с тобой любовь быльём поросла, даже воспоминаний не осталось.

А у самой ноги тряслись, в животе всё перевернулось и голова кругом пошла.

Не знать дружка, не узнать. Мужик!

Катька, как была пигалицей, так и осталась. Ей до сих пор никто не верил, когда говорила, что совершеннолетняя. А он – косая сажень в плечах, улыбка шире плечь. Смотреть на него пришлось снизу вверх. Да и поймать его взгляд было отчего-то страшно.

– Да люблю я тебя, дурочка. Помню и люблю.

– Чего тогда дурой кличешь! Кажется, ничего я тебе не должна. Поезжай с миром. Разошлись наши пути-дороженьки. Раньше нужно было искать, когда я одна на всём свете осталась, когда поддержать некому было.

– Не мог я раньше, Катюха, не мог. Христом Богом прошу – садись. Не вынуждай сильничать. Я ведь не отступлюсь.

– А ты попробуй. Не таких лихачей обламывала. Ринат покруче тебя будет, так и он не одолел.

– Ну, чего ты, право слово. Сказал же, люблю. Ты у меня первая, ты и последняя.

– А бороду какого лешего наклеил, от закона бегаешь, ментов чего боишься!

– Никого я не боюсь. Тебя потерять лишний раз не хочу, а борода – потом расскажу.

– Ладно, поверю. Поехали. Но знай – силой меня не взять. Меня веерка таким штучкам выучила – любого злодея могу на колени поставить.

– А как ты разбойника от хорошего человека отличаешь. Вот я, например, опасный, или нет?

– Странный ты! Не по себе мне рядом с тобой садиться. Только любопытная я.

Машину отогнали до ближайшего скверика. Остановились.

У Катьки сердце из груди выскакивает, поверить не может, что Витька и есть Витька. Да не нужен ей никакой Ретт Батлер, будь он трижды миллионер. Только о Витьке девушка и мечтала долгие годы. Только о нём одном.

– Ну, рассказывай, коли грозился, отчего тогда бросил, а теперь вдруг вспомнил, – грубовато, больше, чтобы себя успокоить, провоцировала она старого дружка.

– Соври чего-нибудь правдоподобное, чтобы разжалобить.

– Как на духу, Катенька. Всё расскажу. Только скажи сначала – ты меня хоть немножечко любишь!

– Сначала байки хочу послушать, тогда поговорим.

– Ну, скажи, не томи! Я ведь почему до сих пор жив – о тебе помнил, каждую ночь с тобой разговаривал.

– С чего бы мне в тебя влюбляться! Витьку Копылова любила, а тебя… тебя не знаю. Может ты не тот, за кого себя выдаёшь. На Витьку ты совсем не похож.

– Побреюсь – узнаешь. Я себе зарок дал – не бриться, пока тебя не найду.

– Брешешь. Вот провалиться мне на этом месте – брешешь. Ко мне ещё и не так клеились. Дальше ври.

– Зуб даю. Я ведь никуда в тот раз не поступил, а родителям сказать боялся. Получил повестку в армию и сбежал. Около года на севере бичевал, чтобы не призвали. Тебе не писал, потому, что боялся, что военкомат по писульке сыщет. Потом устал скрываться, сам пришёл на призывной пункт. Из учебки меня отправили в Эфиопию в составе ограниченного контингента группы войск, как бы на помощь братскому народу.

– Сказки рассказываешь. И чего ты там делал, в той Эфиопии?

– Как что – воевал. Не представляешь – сколько там нашего брата полегло, сгинуло.

Витька скинул рубашку. На плече и груди были круглые шрамы, – пулемётная очередь. Еле выходили.

У Катьки на глаза навернулись слёзы. Она прижалась губами к ранам и заплакала.

– А потом… потом, – захлёбываясь слезами, спросила она.

– Потом реанимация, реабилитация, куча операций, больничная койка. Письма из-за границы писать не разрешали. Нас ведь там как бы и не было. У меня в военном билете место службы – Рязань.

– А теперь… теперь ты куда?

– К тебе, Катюха, к тебе, родная. Вот, глянь, – Витька достал из внутреннего кармана колечко, – примерь, должно подойти. Какая же ты красивая стала. Работаешь, учишься?

– На рынке тружусь… грузчиком.

– Кем-кем! То-то я смотрю, от тебя перегаром пахнет. Мамочки родные, это же я во всём виноват! Всё, теперь твоё дело отдыхать.

– Разве я что-то пообещала! Ну, слеза выкатилась, что с того. Я же как-никак девочка.

– Ты же кольцо примерила, грудь целовала… плакала… и вообще. Не морочь голову, Катька, давай лучше поцелуемся. У меня от твоего родного запаха крышу сносит.

– Вот ещё, пока бороду не сбреешь, пока не пойму, что это ты, даже думать не смей. Жить-то где собираешься?

– Само знамо – у жены. Мы же с тобой сколько лет как повенчаны.

– Что-то не припомню такого мужа… и под венец не ходила.

– Так я напомню. Ты же мне самая родная. Ладно, не трепыхайся, я не в претензии. Дурак был, с этим не поспоришь. Это же надо было придумать – от любви на край света свалить. Поехали обновки тебе покупать. У меня денег полно, на всё хватит. Где теперь у вас шмотками торгуют?

– Какие покупки, сказала же – пока не побреешься, пока не признаю – ко мне не подходи.

А сама припала к бородачу, зарылась у него подмышкой, и ревёт.

Кажется, в этот миг она была по-настоящему счастлива.

Мечтать расхотелось сразу.

– Витька, мой Витька. А это точно ты, не обманываешь?

– Вот же я, трогай. Можешь документы проверить.

Дурёха

Покупаю вакцину от чувств – и внутри не болит,

Только изредка щемит в груди, не давая забыться,

И бесстыже раздета весною душа-инвалид…

Ей замёрзнуть не страшно…

Намного страшнее влюбиться…

Только твоя девочка

Знаете, что такое настоящая, выкручивающая из живого тела суставы души тоска-кручина?

Фёдор Михайлович тоже до поры не знал и вот…

– Дурёха, право слово, это как, это почему? Я же тебя… можно сказать первый раз за всю жизнь по-настоящему влюбился. Ну и что, что мне пятьдесят три, а тебе вдвое меньше, девочка моя. Ага, моя… держи карман шире. К экстрасенсу сходить, в церковь? Свечку поставлю, помолюсь, глядишь услышит Создатель, мать его ети… если существует нечто подобное в природе. Где ты, любовь моя!

Мужчина был безутешен, потерян настолько, что подчинённые стали поговаривать о том, что босс по всей видимости стал вдовцом. Кто-то из активистов бегал по этажам со списком – кто сколько готов пожертвовать на печальную церемонию.

Слухи расползались, множились. Люди прятали от начальника глаза.

Все в компании знали, что Фёдор Михайлович – отменный семьянин, каких поискать, что Ильза Викентьевна для него – свет в окошке.

Начало печальных событий было положено в обычной командировке.

Заканчивался формальный срок действия контракта на поставку комплектующих для сборки пылесосов. Нужно было обновить договор.

Можно было послать одного из замов, но захотелось развеяться, хоть на несколько дней отойти от монотонных будней, от постоянного нервного напряжения.

Фёдор Михайлович даже от водителя отказался, сам сел за руль.

Никаких планов строить не было желания. Если честно, он просто хотел отдохнуть ото всех и выспаться.

Рулить делами фирмы был приказом назначен Веретенников, единственный по-настоящему преданный человек, но даже ему была озвучена завуалированная версия переговоров.

Телефон был отключен, жена и зам заранее предупреждены, что переговоры будут ответственными и сложными, что лучше его не беспокоить.

В живописном пригороде был с соблюдением мер секретности снят на неделю уютный домик, где его никто не сможет отвлечь от созерцания природы и чтения, на что в реальной жизни не оставалось ни сил, ни времени.

Вопрос с поставщиками был предлогом для поездки, но его тоже необходимо было решить, с чего и начался побег от самого себя.

– Верочка, – позвал директор завода невзрачную как моль, чересчур серьёзную молоденькую секретаршу, – возьмите документацию, подготовьте договор. Меня ни для кого нет. И кофейку, кофейку нам, милейшая.

– Константин Андреич, где вы выкопали такую “очаровашку” с печальными глазами? Неужто жена выбирала, чтобы соблазнить было нечем, – хихикнул посетитель, намекая на известное всем пристрастие собеседника к слабому полу.

– Не скажите, Фёдор Михалыч, Верочка – такая умница, такая очаровашка. Достоинств у неё немерено. Если бы она не была моей сотрудницей… женщина-огонь, честное слово, на скаку кого угодно остановит. Сражает наповал. Работает, учится, прыгает с парашютом, сплавляется на байдарке по горным рекам. Когда всё успевает?

– Ладно, не суть важно. У меня просьба. Обеспечь алиби на неделю, чтобы комар носа не подточил. Что-нибудь предельно правдоподобное.

– Понимаю, понимаю, дружище, – сам, бывало, грешил. О, женщины!

– Ты не так понял. Зря возбудился. Хочу уединиться, помечтать, покопаться в памяти.

– Одобряю. Самому всё обрыдло. Но подружка не может помешать. Могу поспособствовать.

– Не стоит.

– Не стОит или не стоИт? Шучу. Какие наши годы. Хотя… у меня реально уже два внука. Верочка, у тебя всё готово?

Контракт оформили мимоходом. Выпить за дружбу Фёдор отказался, сославшись на то, что за рулём, а вину за нелицеприятное мнение о Верочке, хотя она о нём даже не догадывалась, решил загладить, чтобы совесть не мучила.

В портфеле нашлась пара совсем не дешёвых безделушек, подаренных некогда компаньонами по бизнесу для супруги, но так и не нашедших применения. Ими и отдарился, поблагодарив девушку за профессионализм и исполнительность.

– Вы, Верочка, прелесть! Был бы немного моложе – пригласил бы на свидание. Благодарю!

Девушка приняла презенты с восторгом: бижутерию тут же примерила, брызнула на тонкое запястье духами.

– Восхитительный букет, Фёдор Михайлович. У меня тоже кое-что для вас есть. Ароматизатор для автомобиля. Авторский дизайн флакона. Не поверите, моделью для эскиза была я.

– Именно в таком неожиданном виде? Не жалко расставаться с шедевром?

– Вовсе нет. Наброски были сделаны на пляже. Художник был очарован моей фигурой.

– О, да! Судя по формам – было чем восторгаться. Позвольте откланяться. Масса, знаете ли, дел.

– Понимаю.

Фёдор Михайлович вышел на свет, зажмурился: романтическая неделя одиночества началась.

Он чувствовал себя счастливым.

Покрутив в руках подарок, Фёдор многозначительно ухмыльнулся, сунул статуэтку в бардачок, – достоинств у девочки действительно хватает. Пусть даже художник приукрасил. “Где мои семнадцать лет…”

Заселившись в арендованный домик на берегу живописного озера, мужчина достал из багажа бестселлер, занимательный триллер, обещавший путешествие в молодость, в благодатные времена романтической молодости.

Прочитать удалось с десяток страниц, когда раздался звонок телефона.

Фёдор поморщился, но посмотрел на экран, где высветился незнакомый номер.

Немедленно был дан отбой. Захотелось совсем выключить аппарат, но привычка – вторая натура: без связи он чувствовал себя неуютно.

Звонок возобновился.

– Мне некогда. Перезвоните позже.

– Не бросайте трубку, Фёдор Михайлович, – прозвучал смутно знакомый весьма приятный женский голос, – это Вера, референт и секретарь Константина Андреевича.

– Говорите.

– Вы забыли папку с документами.

– С какими ещё документами… договор? Ах, да. Я про него даже не вспомнил. Обрадовался свободе. Оставьте пока у себя. Заеду позже.

– Но здесь ваш паспорт. Права и всё такое. Вы ещё не уехали?

– Бред, как права могли оказаться… ах, да, точно. Рассеяный с улицы Басейной. Не могли бы вы привезти злополучную папку? Такси оплачу. Моральные издержки компенсирую.

– Диктуйте адрес.

Через час Вера приехала в уединённую обитель.

– Не откажите отужинать со мной. Право, так неудобно получилось.

– Ну что же, пожалуй, соглашусь. Здесь так мило. Вековечные сосны, хвойный воздух, цветы, озеро.

– Да-да. Стоит протянуть руку с орехами, как со всей округи сбегутся белки. Совсем ручные создания. С веранды видно лебедей. Здесь действительно мило. Я долго выбирал уединённую обитель. Сейчас отпущу водителя, закажу чего-нибудь вкусненькое. Какие блюда предпочитаете, что любите? Не обидитесь, если на столе будет вино?

– Вы один здесь живёте?

– Абсолютно один. Мечтал несколько лет убежать от всех сразу.

– И тут я… уничтожила нечестивым присутствием мечту. Извините! Вот ваши документы. Поеду, пожалуй.

– Нет-нет. От вас я не предполагал убегать, поскольку мы даже незнакомы. Весьма признателен за заботу. Представляю, если бы меня остановили по пути. Так мило с вашей стороны.

У Фёдора Михайловича странно кружилась голова. Перед ним стояла всё та же Верочка, но удивительно привлекательная, фантастически соблазнительная.

Мужчина невольно загляделся, пытаясь сопоставить видимую графику соблазнительной фигурки с теми пропорциями, которые акцентировал в статуэтке художник.

– Не смотрите на меня так, словно хотите съесть. Можете потрогать – я живая. У вас здесь есть лодки? Так хочется покачаться на волнах.

– Не знаю. Должны быть. Сейчас выясню.

– Какой же вы, Фёдор Михайлович… пригласили, а ведёте себя как мальчишка. Расскажите о себе.

– Так нечегорассказывать. Родился, женился…

– С этого места подробнее.

– Учились на одном курсе. Пару раз танцевали. Поцелуйчики, то-сё… Софочка забеременела.

– Брак по залёту. Обидно, досадно. Никакой романтики. А любовь?

– Не помню. Честное слово, не помню. Лирика как-то быстро превратилась в прозу. У меня идеальная жена, прекрасная работа.

– Но чего-то не хватает. Именно поэтому вы здесь. Забавно. Я тоже одна, но мечтаю влюбиться.

– Я здесь неделю буду жить. Составите компанию?

– У меня накопились отгулы. Это так, мысли вслух. Роскошный домик, природа. Мечта! Мы втроём с подругами комнату снимаем. С удовольствием пожила бы в такой изысканной обстановке.

– Вот и чудненько.

– Что насчёт лодки? Катаемся или как? Да, интим исключён. На всякий случай предупреждаю.

– Безусловно, Верочка. Что ты такое говоришь. Даже в мыслях не было.

Одета девочка была слишком скромно. Несправедливость эту Фёдор Михайлович исправил на следующий день: заехали в бутик, купили то, сё… на его взыскательный вкус.

Верочка не кокетничала, не притворялась, вела себя с достоинством, но очень просто.

С ней было так легко, так щекочуще приятно, как ни разу не было за почти три десятка лет семейной идиллии.

Днём они гуляли, беседовали буквально обо всём, даже спорили, вечером вслух читали ту самую книгу, после чего эмоционально обсуждали каждый эпизод за ужином со свечами, делились рассказами о том, чем жили, о чём мечтали.

Ночами Фёдора Михайловича посещали нескромные мысли, но позволить себе приблизиться на более интимное расстояние к ставшей вдруг родной девочке не посмел.

Верочка действительно была умница: она всё видела, всё чувствовала, всё понимала. Её не было нужды завоёвывать.

В предпоследнюю ночь девочка после ужина пришла в его комнату, без рисовки, очень обыденно, словно это было привычным семейным ритуалом, сняла пижаму, нырнула под одеяло и прижалась, прожигая мужское тело нагой грудью, словно так было всегда.

– Почему… Вера?

– Захотелось прислониться, почувствовать живое тепло, поделиться своим. Просто так. Не ищите подвоха, Фёдор Михайлович. Я взрослая. Мой поступок ни к чему вас не обязывает. Мужчина и женщина наедине. Воздух вокруг наэлектризован до предела. Я чувствую ваше желание. Разве можно быть рядом и не заразиться?

– Не хочу, чтобы в последствие тебе пришлось пожалеть. Цветок, который сорвали, быстро вянет. Я стар… для тебя. У нас нет, не может быть счастливого будущего.

– Его ни у кого нет. Есть только иллюзии. Вот вы… у вас есть всё, о чём только можно мечтать: положение, семья, успешная карьера, достаток… а вы от всего этого убегаете. Образ идеального будущего не сложился. Пока оформляли пейзажный фон, антураж, потеряли несколько самых важных элементов, здоровье и молодость, например. Утратили безвозвратно.

– Не научился я жить малым. Стремился быть кем-то значительным, расширял личное пространство, в итоге оказался в лабиринте, из которого нет выхода: слишком много токсичных обязательств.

– Кризис среднего возраста. Самая большая в жизни переоценка ценностей. Женщинам за пятьдесят ещё сложнее. Многие сходят с ума. Моя мама, например, эмигрировала в личное пространство и не вернулась оттуда. Вы мне нужны. Сегодня, сейчас. Вы первый, кто отнёсся ко мне как к девушке, а не как к самке. У меня нет ничего, кроме молодости и стремлений, у вас – ни того, ни другого. Хочу поделиться.

– Щедро.

– Зря вы так, Фёдор Михайлович, я искренне, безвозмездно.

Эта ночь была территорией бесконечного счастья.

Неземное блаженство растянулось на сутки.

Увы, время невозможно остановить, даже когда для этого есть серьёзный повод.

– Верочка, поехали со мной.

– Зачем, Фёдор Михайлович, предлагаете руку и сердце?

– Хотел бы, но… не могу оставить семью. Жена не заслужила такую кару. Назначу тебя замом, введу в совет директоров. Помогу с квартирой.

– Торгуетесь, назначаете цену. Предлагаете роль фаворитки, любовницы. Боюсь, знаете ли, продешевить. Шучу! Просто не хочу превратиться в стерву. Вы мне ничем не обязаны. Расслабьтесь. Мне было хорошо, вам, как я понимаю, тоже. Не нужно ничего придумывать. Я от поцелуя не забеременею, а жизнь… сама всё расставит по местам.

– Я привязался к тебе. Хочу и могу упростить, раскрасить твою жизнь. У меня большие возможности. Хочу быть рядом.

– Будь, пока нас обоих такие отношения устраивают. Мне моя жизнь нравится. Ты – тоже.

– Как ты себе это представляешь? Ты здесь, я – там. Между нами сотни километров.

– Думай.

– Я тебя… люблю! Позволь попробовать сделать тебя счастливой.

– Смело. А там, в кабинете Константина Андреевича, смотрели как на привидение.

Фёдор покраснел, – большое, девочка моя, видится на расстоянии. Не разглядел сразу.

– Я не в претензии. Не вы первый. Внешность у меня неброская. Не стремлюсь выделиться. К богатству тоже равнодушна. Люблю движение, энтузиазм, страсть. Моя широта вам не по силам.

– Поехали, не пожалеешь.

– Не обещаю, но подумаю.

– Я уже всё решил…

– Всё, – заулыбалась Вера, – это очень… очень много. Боюсь, не осилю.

– Где же ты раньше была?

– В какой период времени?

– Когда я был молод.

– Вот вы и ответили на свой вопрос. Домой отвёзёте?

– Хоть на край света.

Верочка всплакнула, когда прощались.

– Сдавай дела, рассчитывайся. Жду звонка. Отказ не принимается. Королевой жить будешь.

Фёдор Михайлович вновь обрёл желание жить, был полон энергии и энтузиазма, сразу по приезду развёл бурную деятельность.

Была снята, со вкусом обставлена квартира, расчищена вакансия зама, продуманы до мелочей нюансы конспирации.

Днём Фёдор Михайлович думал о Верочке, ночами о ней мечтал и грезил, вызывая в воображении объёмные голограммы. Он был счастлив, что такая девушка согласилась быть рядом.

Прошла неделя, затем вторая.

Вера как в воду канула: не звонила, не отвечала.

Пришлось ехать. Но на месте ждало ещё большее разочарование: Верочка уволилась и куда-то уехала, оставив в съемной квартире у подружек лаконичную записку: “Прости и прощай. За меня нельзя решать, тем более всё. Не хочу стать ещё одним токсичным обязательством”

– Дурёха, я же фигурально! Где… где тебя теперь искать!

Впервые в жизни Фёдор Михайлович был по-настоящему влюблён, впервые бессилен перед обстоятельствами.

Она мечтала

Живя то будущим, то прошлым,

воспоминаньем и мольбой,

я без тебя сто жизней прожил

и лишь мгновенье был с тобой

Андрей Дементьев

Странное безумие, нервная обречённость до дрожи, нестерпимая боль, скрутившая так, что невозможно было вдохнуть или выдохнуть, но не в теле, где-то за его физическими пределами, заполняло всё обозримое пространство.

Взвинченное эмоциональное состояние, как эстафетная палочка облетело вокруг, взывая о сочувствии, о сострадании, поддержке. Беззвучный крик души немедленно отозвался, вначале внезапными порывами ветра, поднявшими тучи пыли, пробежавшими по мостовой шустрыми завихрениями, вздымающими мусор, срывающими листья с деревьев, затем резко сгущающимися сумерками.

Небо неожиданно заволокло чернотой, раздались далёкие раскаты глухих взрывов, раздирающих небо в клочья, затем стеной обрушился дождь, многоярусной паутиной разворачивались сверкающие молнии…

Денису казалось, что негодует и страдает вместе с ним весь мир. Мир, который рухнул в одночасье. Его мир, казавшийся незыблемым и восхитительно дивным.

Он стоял, раскинув руки, мечтая о том, чтобы одна из молний пронзила его бренное тело, которое перестало быть нужным. Ливневые струи омывали лицо, стекая мутным потоком, превращая его в подобие огородного чучела, терзаемого безжалостной стихией.

Юноша представил себе, как жизненные соки растворяются в этих жалящих, больно вгрызающихся в чувствительную кожу лица каплях, стекая удобрением в землю, превращая его самого в мумию вместе с ускользающим сознанием.

Затеряться, исчезнуть, пропасть. Других желаний не было.

Однако небо не обрушилось, и твердь под ногами не разверзлась. Даже фонарь не растратил способности светить, хоть и превращал недалёкие предметы в качающиеся размытые силуэты. Всё оставалось прежним, кроме самого Дениса, который представлял себя бесплотным призраком.

А всего-то… получил весточку об утрате взаимности в любви.

– Извини, – сказала бездушная телефонная трубка голосом Ирины, его возлюбленной, – нам необходимо расстаться.

– Как, почему, что случилось, родная?

– Всё просто, Денис. Жизнь не стоит на месте. Наша любовь не смогла вовремя подрасти. Она была слишком слаба и очень беспечна. Ты думал, что объятия и поцелуи дают право на ответные чувства, поэтому, слишком часто оставлял меня одну. Наверно, я не очень сильная, не смогла перенести равнодушие, только и всего. Лёня меня утешил, когда было особенно плохо, поделился живым теплом, развеял грусть, дал надежду на светлое будущее. Теперь я люблю его. Всё в этом мире появляется и исчезает, повторяясь вновь и вновь. Не грусти. Так происходило всегда, мы не стали трагическим исключением.

– Скажи, что пошутила, Ирочка, этого просто не может быть. Я жду тебя на нашем месте, очень соскучился.

– Я не шутила. Все именно так, как ты услышал. У меня теперь есть Лёня. А ты, ты Денис, ты прошлое. Всё просто. Смирись.

– Я слышу, как ты плачешь.

– От счастья, Денис, от счастья. Разве ты не знал, что слёзы иногда бывают сладкими?

– А я, что ты оставляешь мне?

– Не знаю, я об этом не думала. Наверно, тебе достанется память о том, чего сделать не захотел или поленился. Тебе же было со мной хорошо, сам сколько раз об этом говорил. Вот и проверь, так ли прочны твои чувства. Моя любовь, точнее предвкушение сказочных событий, стремления окунуться в источник настоящего счастья, оказались слишком хрупкими. Всё равно спасибо тебе, Денис! Ты замечательный друг. Могу предложить и дальше общаться в этой роли. Если хочешь, конечно.

– Вместо конфетки фантик? Наверно я соглашусь. Может, тогда поймёшь, что я лучше любого Лёни?

– Нет, Денис, не надейся. У нас всё по-взрослому. Я купила билет на поезд под названием жизнь лишь в один конец. Дружба, это всего лишь дружба. Мы с Лёней скоро поженимся.

– Как такое могло произойти? Ведь ты любила меня.

– Нам с тобой хотелось, чтобы так было. Юношеские мечты. Мама сказала, что первая любовь всегда заканчивается болью, но о ней с благодарностью помнят всю жизнь. Ты встретишь свою любовь, но это точно буду не я.

– Давай встретимся ещё раз, поговорим всерьёз. Я уверен, всё ещё можно исправить.

– Нет, Денис, уже невозможно. Я от тебя ничего не скрываю, говорю как есть. А встретиться можно. Записывай адрес, я живу у Леонида. Сейчас и приходи.

– Почему раньше не позвонила, не сообщила, когда ещё не было поздно?

– Не могла разобраться в себе, боялась сделать тебе слишком больно, мучилась, винила себя в непостоянстве, считала предательницей. Поверь, это совсем не так. Сердцу не прикажешь. Когда-нибудь ты это поймёшь. Мама научила, как поступить. Теперь говорю только правду, без эмоций и нервов. Думаю, ты сможешь меня простить.

– Никогда! Я хотел сказать, никогда не поверю в нечаянную любовь. Он взял тебя силой? Говори. Я его уничтожу.

– Денис, не волнуйся ты так. Я действительно его люблю. И к тебе… тоже отношусь очень хорошо. Тебя ждать, придёшь?

– Нет. Я так не могу. Это неправильно, жестоко. Почему?

– Этот вопрос  ты должен задать себе. Когда сумеешь ответить на него, станет легче. Оглянись вокруг. Наверняка сейчас мимо тебя проходит любимая. Ты разволновался и не заметил её. Улыбнись. Жизнь никого из нас не оставит без взаимности.

– Пытаюсь улыбаться. Только тебе лучше этого не видеть. Можно испугаться и остаться заикой на всю жизнь.

– Прощай, Денис. Не заводись. Это просто реальная жизнь. Она постоянно что-то отнимает даже у самых счастливых людей. Давай заканчивать разговор, пока ты ещё способен адекватно мыслить. Если надумаешь, можешь приходить, буду рада  тебя увидеть. Целую.

Денис в  отчаянии и злобе что-то пронзительно едкое выплёвывал в микрофон, но трубка выдала звуки отбоя, оставив его наедине с бушующими эмоциями.

Крик отчаяния перекрыл порыв ветра, превратив миг расставания в магический ритуал, переходящий в минорный ритм ливневых струй. Театральность момента подчеркивала обращённая, как бы к небесам обречённая поза с раскрытыми, словно в мольбе, руками.

Слёзы текли из глаз, вместе с ним плакало, стонало, рыдало небо.

Денис чувствовал себя лишним, одиноким на этой жестокой планете.

Звуки ливня дополняли, усиливали минорные ритмы момента, превращая простые, как земля и вода слова "я тебя не люблю" в  причину столь мощного отчаяния, которое способно внушить мысль добровольно расстаться с жизнью.

Напор тревожных эмоций быстро заполнял образовавшийся в мыслях и чувствах вакуум, пока не спрессовал поток ощущений в единую массу, где невозможно было уследить, понять, вычленить что-то конкретное.

Гнетущая какофония неопознанных впечатлений перемешала возможность их осознания.

Денис в растерянности уселся на ближайшую скамью, сосредоточенно уставился в какую-то отвлечённую точку, расфокусировал зрение, расслабил тело, полностью утратив связь с реальностью.

Он был настолько переполнен страданием, что казался себе пустым, неодушевлённым.

Из небытия его вырвал голос, глухо и тихо доносившийся, словно звучал из другой реальности.

Денис попытался сосредоточиться, уловить направление, откуда звучала речь. Сознание сопротивлялось, не желая лишиться невесомого равновесия.

– Эй, парень, ты живой? Да очнись же. Дождь идёт. Холодно и сыро. Ты настолько влюблён в стихию, что не можешь с ней расстаться, – девочка залилась звонким смехом. Смысл сказанного доходил с трудом, – я вот терпеть не могу эту мерзкую слякоть. Хожу назло себе, чтобы простыть и заболеть, смертельно, навсегда. Чтобы не жалко было расставаться с жизнью. А ты?

– И я…

– Что, ты?

– Умереть и расстаться хочу. Навсегда.

– Для этого есть реальная причина?

– Конечно, есть. Но кому до этого есть дело?

– Например, мне. Видишь же, я за тебя переживаю. Что случилось?

– Наверно я умер.

Девушка потрогала губами его лоб, посмотрела внимательно зрачки, пожала плечами, – бред. Ты здоров, чего нельзя сказать обо мне. Только я не умираю. Жизнь слишком щедрый подарок, чтобы от неё так запросто можно было отказаться.

Денис не услышал слов девушки о болезни. Собственно, он и саму её чётко не различал. Зрение упорно не желало возвращаться в нормальное состояние. Единственное, чего он сейчас хотел, чтобы его оставили в покое. Чувства и мысли отказывались подчиняться, зависая и кувыркаясь внутри головы цветными концентрическими кругами.

– Мне не нужны, понимаешь, ни помощь, ни участие, вообще ничего.

– Ошибаешься. Я же вижу, с тобой что-то не так. Уж не наркотики ли тому виной?

– Нет, это точно нет. Можешь просто уйти, тихо, без слов, развернуться и исчезнуть навсегда?

– Теперь точно не могу. Сейчас вызову скорую помощь. У тебя ведь есть телефон?

– Не нужно, девушка, умоляю вас. Со мной всё в порядке. Наверно, так странно тело покидает любовь.

– Любовь? Обнял, поцеловал, помечтал. Нашёл повод расставаться с жизнью. Если люди что-то необычное чувствуют, а потом расстаются, значит, никакой любви не было. Хочешь, я тебя поцелую? Мне не трудно.

– Откуда тебе знать, что такое любовь, сколько тебе лет, деточка?

– Я из-за болезни такая худая. Можешь не верить, но мне уже двадцать. Было. Теперь больше, Девушка подошла к Денису, наклонилась и поцеловала его в губы.

Неловко. Сразу смутилась и отпрянула, – ну, вот. Кажется, ты вернулся на Землю. Меня София зовут, можно Софья, но София правильно, так в паспорте. Лучше стало? По глазам вижу, намного лучше. Я уже нагулялась, ужасно замёрзла, наверно теперь обязательно простыну. Хорошо бы совсем, в последний раз.

– Что, совсем?

– Устала болеть. Не представляешь, как хочется отдохнуть.

– От чего отдохнуть?

– От всего сразу. С утра до ночи процедуры, таблетки. Всё болит. Ладно, ерунда. Никогда никому не жаловалась и вдруг перед тобой расплакалась как девчонка с соской. Ты так и не сказал, девушка бросила, да? Глупая она. Ты красивый. И любишь наверно очень-очень, если так сильно страдаешь. Меня бы кто так полюбил. Имя у тебя есть?

– Денис. Не переживай за меня, на самом деле я сильный. Наверно от неожиданности расчувствовался.

– Это заметно. Сидишь под проливным дождём, потому, что покинут любимой девушкой. Жалкий, убитый горем, сильно-сильно стараешься покинуть бренное тело, но себя жалеешь сильнее, чем утраченную любовь. Просто обожаете вы, мальчишки, нюни распускать. Сделали бы тебе хоть раз химиотерапию, когда волосы выпадают, тело от напряжения дрожит, руки-ноги не шевелятся, тогда бы узнал, что такое боль и беда. Или кожу бы с тебя живьём сняли. Э-эх, о чём я тебе говорю, разве такое можно понять, не испытав, не отведав?

– Что у тебя за болезнь… о себе говоришь или так, для примера?

– Забудь. Привычка глупая размышлять вслух. Я ведь одна почти всё последнее время. Ни подруг, ни друзей. Только мама. Да и та всегда на работе. Хоть наговорюсь с тобой. Я здесь рядом живу. Пошли ко мне, обсохнешь. На чучело похож, до чего промок.

– Неудобно. Чего ты со мной нянчишься?

– Привыкай. Сам видишь, жить не всегда комфортно, иногда, чтобы просто выжить, приходится страдать, терпеть боль, уговаривая себя, что это и есть самое прекрасное, что впереди возможны испытания более серьёзные и мучительные. А ты из-за детской игры в сердечные чувства расстроился. Я же вижу по глазам, что до неё у тебя девчонок не было. Первая любовь? Первая. Счастливый. У меня ни одной не было. Только в школе, когда совсем маленькая была. Коля, мы с ним за одной партой сидели, он меня сначала щипал и за косы дёргал, потом целовал в подъезде. Тогда я не так сильно болела, в школу ходила. Он с родителями уехал из нашего города. Больше никто никогда не любил. Разве что мама. Ладно, пошли, замёрзла я, мамка ругаться будет.

– Давай зайдём в магазин, хоть к чаю чего-нибудь купим.

– Нельзя мне чай. Много чего нельзя. Проще сказать, чего можно. Себе купи, только заварки у нас нет. Мама не хочет меня дразнить, тоже ничего запретного не ест и не пьёт.

– А цветы можно?

– Смотря какие. Хризантемы можно, ромашки. На остальные у меня аллергия.

– Смотрю, тебе ничего нельзя. Как же ты живёшь?

– Хорошо живу. У меня есть мама, гитара есть, много-много книжек. С тобой вот наговорюсь, буду потом вспоминать, эмоции в стихах описывать. Я и рассказы пишу. Про любовь. Иногда так увлекусь, что сама влюбляюсь в своих героев. Один раз всерьёз влюбилась. Ночами не спала, разговаривала с ним. А рассказ переписывать пришлось. Он, кстати, тоже Денис. Я его под дождём нашла, как тебя. И влюбилась… с первого взгляда. Не веришь? Дома дам почитать. Я никогда не вру.

– Почему не верю, какой тебе смысл обманывать?

– Ещё я на гитаре люблю играть, песни пою. Слова сама сочиняю. У меня пять плёнок уже записано на магнитофоне с собственными концертами. Только мне больно очень на гитаре играть. Струны тугие, кожа на руках лопается, приходится медиатором пользоваться. Ещё я рисую. Карандашные портреты. Героев всех своих рассказов нарисовала. Тоже могу показать. И Дениса, в которого тогда влюбилась, тоже. Он немного на тебя похож. Вот и пришли.

Старенькая пятиэтажка из белого кирпича, первый этаж, двухкомнатная квартира, встретившая въедливым запахом медикаментов.

София разделась, не снимая варежек, что было очень неудобно. Эти варежки приковывали внимание Дениса всю дорогу. Осень, дождь. Девушка в плаще с капюшоном, с раскрытым зонтом, и вдруг в матерчатых варежках.

– Принюхиваешься? Знаю, не очень романтичный запах. Я привыкла, не замечаю. Вот ванная, раздевайся. Меня можешь не стесняться. Полоскать одежду самому придётся, мне кожу мочить нельзя, слезет сразу. Потом в стиральную машину засунем. Высушишь утюгом. Сам справишься, – София сняла варежки, под которыми ладони были плотно обёрнуты бинтами.

– Кожа не приживается. Не обращай внимание. Вот мамин халат, он тебе в самый раз будет, она у меня габаритная. Не стесняйся ты так, не на свидание ведь пришёл.

Девушка звонко засмеялась. Голос у неё был музыкальный, мелодичный. Говорит, словно поёт, а не разговаривает, – ты спортивный, сильный. Правильно, что в тебя девочки влюбляются.

Теперь Денису захотелось рассмотреть Софию.

Невысокая, с огромными, очень выразительными серо-голубыми глазами, кукольное личико, белоснежная кожа, короткие русые волосы, худая, словно тростиночка, еле заметные холмики грудей. И улыбка. Похоже, девушка с ней родилась и никогда не расстаётся.

– В этом халате ты на мою маму похож. Выжимай одежду, пусть немного стечёт. Порошок вон там. Только я уйду отсюда, мне нельзя им дышать, задохнусь сразу. Включать машинку вот так. Потом ко мне приходи. Буду хвастаться.

Чистота в доме была как в операционной, идеальная. Ничего лишнего. На стенках множество искусственных цветов во всевозможных кашпо. В комнате Софии два кресла, застеленная кровать, возле которой подставка для капельницы и маленький столик, заставленный медикаментами, два стула возле большого стола, на котором лежала книжка и две стопки писчей бумаги. София достала из тумбы стола пластиковую папку, на которой фломастером написано "Избранное".

– Вот. Читай здесь, это про Дениса, остальное потом. Скоро мама придёт, мне нужно будет отвлечься на обязательные процедуры. Тогда уже дальше почитаешь, если интересно. Ну, что, не обманула? Мальчика зовут Денис. Проливной дождь. И поцелуй. Ага! А если я знала, что тебя встречу, и это на самом деле судьба, тогда как? Ладно, Денис, расслабься. Мало разве в жизни совпадений. В рассказе у меня девочка здоровая, не то, что я.

– Знаешь, София, мне немножко не по себе. Мистика какая-то. Так не бывает.

– Ато, ещё как бывает! Я же тебе говорила. Смотрю, сидишь. Сразу тебя узнала, потому что сама придумала. А вот и мама. Слышишь, дверь открывает?

– Мамочка, родненькая, я так по тебе соскучилась. Знакомься, это Денис. Я его от душевной травмы спасаю. Его любимая бросила. Он постирает, высушится и уйдёт. Не ругайся, а!

– Да что ты, деточка. Денис, можно вас на пару слов? На кухню, пожалуйста, проходите. А ты не подслушивай. Ишь, любопытная Варвара, уши растопырила. Мы быстро.

– Мам, Денис хороший. Не нужно ему ничего лишнего говорить. Я ведь женщина. Должно же во мне оставаться хоть капля загадки.

– Готовься к процедуре, женщина. Я его чаем напою. Вижу, что вкусненького себе накупил. Голодный, наверно. Проходите, Денис, присаживайтесь. У нас не очень удобно. Наш дом, скорее клиника, чем жильё. Думаю, вы успели заметить.

– Если можно, на “ты”. Не привык, когда старшие обращаются официально. Предупреждая первый вопрос, докладываю: учусь на третьем курсе в другом городе. Программист. Родители живут здесь. Папа инженер, мама учительница. Встретились случайно. София подошла ко мне сама. Был один поцелуй. Пожалуй, очень целомудренный. Как дочка целует маму. Я к ней не приставал, руки не распускал, непристойных мыслей не вынашиваю.

– Знаю. Как ты мог к ней приставать, если она ещё ребёнок? Ей лет много, а физическое развитие отстало лет на шесть. Ей же ничего почти нельзя. От всего аллергии и воспаления. Несчастный ребёнок. Не понимаю, за что судьба так наказывает этого ангела. Она так талантлива. Но я стараюсь убедить, что она обычная. Незачем Софочке знать лишнее, надежды питать. Ещё размечтается, подумает, что существует способ обмануть болезнь. Нет у неё такого шанса, и не будет никогда. Целый букет тяжелейших генетических заболеваний. Неизлечимых. Прошу вас… тебя, Денис, ничего себе не придумывай. Она фантазёрка, очень обаятельная фантазёрка. В неё все сходу влюбляются. Нельзя давать ей надежду, которую невозможно осуществить. Это может ускорить болезнь.

– Собственно, я ничего такого… а дружить с ней можно? Просто иногда приходить, читать её рассказы, слушать песни, беседовать.

– У тебя есть три часа. Читай, слушай, развлекайся. Не могу сразу отнять у Софии такую игрушку. Постарайся ей не понравиться. Так будет лучше… для неё. Она привыкла жить одна.

– Как вас зовут?

– Анна Павловна. Старайся при ней не кашлять, не сморкаться. И ни в коем случае не дотрагивайтесь до неё. Это может вызвать серьёзное воспаление.

– Я вас услышал. А папа у Софии есть?

– У девочки замечательный папа. Был. Умер три года назад. Не выдержал чувства вины перед дочкой. Генетические заболевания – подарок от его рода. Он очень страдал от этого. Выпивал. Инфаркт. Теперь нас совсем некому поддержать. Моего заработка не хватает на медикаменты, хотя работаю в больнице. Иди, она ждёт.

Выйдя из кухни, Денис увидел, как девочка на цыпочках подходит к своей комнате. Она обернулась, приставила палец к губам, призывая молчать. Похоже, подслушивала. Но разговаривали они тихо, вряд ли София чего-то слышала.

– Не мог громче говорить? Ну, рассказывай скорей. Небось, сказала, чтобы дышал через раз и в сторону, ближе, чем на три метра, не подходить. Не чихать, не пукать. Так? Не слушай её. Я смерти не боюсь, просто нисколечко. Смерть – это избавление. Можно, я ещё раз тебя поцелую? Тихонечко. Мама ничего не узнает. Просто чтобы доказать, что мне совсем-совсем не страшно.

– София. Давай лучше продолжим начатое. У нас мало времени. Анна Павловна разрешила чем угодно заниматься… три часа. Только без глупостей.

– Тогда так: кассеты с записями я дам тебе послушать с собой, рукопись тоже. Только обещай вернуть. У меня копий нет. Сейчас я буду петь… а ты слушать. Хочу посмотреть на твои эмоции, для меня это очень важно. Потом расскажешь всё про себя. Всё-всё, но коротко. Дальше, хочу знать про вашу с Ириной любовь. Всё-всё. До мельчайших подробностей. С самого начала и до самого конца. Я уже рассказ задумала, очень-очень чувственный. Но сначала поцелуй. Договорились? Думаю, в три часа уложимся.

– Договорились. Только тихо, чтобы мама ничего не знала.

– Ура! Подожди, сначала приготовлюсь. Только не смейся. Я так волнуюсь. Глаза закрой. Не подсматривай.

Денис почувствовал легкое прикосновение горячих губ, потом между губами застенчиво пролез кончик влажного языка. Юноша не ожидал от себя какой-либо реакции вообще, просто выполнил просьбу, разрешив обычный поцелуй.

Сила и глубина внезапного ощущения удивила. Вкус поцелуя показался сладко-фруктовым. Губы были очень приятными на ощупь и вкус: возбуждающими, мягкими, волнующими, чувственными.

Юноша в недоумении открыл глаза.

София дышала, высоко и сильно вздымая грудь, словно только что пробежала стометровку. Глаза её были открыты, словно фары, излучая энергию крайней степени удивления, покрывшееся румянцем смущения лицо покрыто белыми пятнами.

– Так бывает всегда?

– Как?

– Я чуть не умерла от удовольствия. Немножко щекотно, но там, внутри, я чуть не выпорхнула из себя. Мне так показалось. Поток блаженства прокатился вниз, потом вверх, закружилась голова, внизу что-то напряглось, потом стало жарко-жарко, и трудно дышать. С тобой было так же?

– А, ты про это… почти всегда. Если тот, кого целуешь, тебе действительно нравится.

– Хочешь сказать… Денис, скажи, я ведь в любом случае женщина, правда, разве я не могу нравиться? Хоть кому-нибудь, самую чутельку, вот столечко.

– Девочка ты, а не женщина. Красивая, юная, привлекательная. Почему ты решила, что не можешь нравиться? Это совсем не так.

– Почему мама говорит, что мне нельзя быть женщиной?

– Не знаю, София. Ей лучше знать.

– Не ври. Она тебе всё рассказала. Почему мне нельзя быть женщиной, – требовательно и жёстко спросила девочка,  с расстановкой произнося каждое слово.

– Из-за особенностей здоровья, наверно. Она за тебя переживает.

– Мамка сказала, чтобы ты больше не приходил, так? Только не ври!

– Ну-у-у… как бы…

– Понятно… сказала-сказала. Так я и знала. И ты больше не придёшь, послушаешь её, да?

– Не знаю, как быть, София. Мама очень просила. Её расстроило наше с тобой знакомство.

– Она днём работает. Ты же всё равно должен будешь мне кассеты принести. Вот и повод. Поговорим ещё о чём-нибудь, я спою, стихи почитаю. Свои. Хочешь, про тебя тоже напишу? Хочешь! Это что, преступление, если у меня будет один единственный друг?

– Хочу, конечно, хочу. И стихи, и рассказы, и песни. Но, пойми, София. Я скоро уеду учиться. Приезжать смогу дня на два в месяц. Ты будешь расстраиваться, скучать, заболеешь ещё сильнее. Давай лучше забудем нашу встречу. Ты ведь привыкла жить одна. Анна Павловна сказала, что слишком близкое общение для тебя опасно. Любая случайная инфекция способна убить. Не могу и не хочу быть причиной твоей гибели.

– Моя болезнь неизлечима. Мало того, прогрессирует. Умру я через год или через месяц, какое это имеет значение, если никогда в жизни не узнаю, что такое настоящая дружба, не почувствую вкус поцелуя, не надышусь запахом мужчины, с которым мне захочется обняться и умереть.

Денис, ты сейчас разговариваешь со мной, не с мамой. Говори за себя. Испугался связаться с инвалидом? Так и скажи. Я пойму. Я ведь не жалуюсь, ничего не прошу. Только немного, вот такую маленькую капелюшечку живого общения. Чтобы ты приходил, рассказывал чего-нибудь. Чтобы смотрел на меня… как сейчас… слушал. Больше мне ничего не надо. Даже целоваться совсем не обязательно… если тебе это неприятно.

Глаза Софии стали влажными, готовыми к немедленной протечке, улыбка начала расплываться, превращаясь в болезненную гримасу.

За несколько неуловимых мгновений, лишь судорожное движение мимических мышц выдавало её страдание, девочка с собой справилась, привычно водрузив на лицо дружелюбную улыбку.

Денис почувствовал  себя негодяем, трусом. София являла собой образец силы духа, самообладания, стойкости. Нет, не мог он показать слабость, предать ожидания девочки, для которой вечность исчисляется лишь коротким отрезком числа дней, наполненных ограничениями, страданием и болью.

– Я приду. Завтра приду. Обещаю. Ты подумаешь, я подумаю. Обещать ничего не буду. Оставим пока этот разговор. Ты спеть обещала, и много чего ещё.

София принесла гитару, долго устраивалась в кресле. Подвижная мимика девочки свидетельствовала о том, что ей больно, но глядя на Дениса, она улыбалась.

Песня была длинная, мелодия тягучая, сильный голос брал за живое, выдавливая невольно слезу из единственного слушателя. Денис поймал себя на том, что рядом с этой несчастной девочкой не может чувствовать себя отверженным страдальцем. Глядя на неё, становилось стыдно думать о том, что неудача на любовном фронте – это невосполнимая потеря, смертельная травма и  терзающая боль.

Ведь Ирина объяснилась с ним корректно, без претензий и сцен, даже предложила дружбу. Сколько раз до и после этого приходилось расставаться с кем-то на время, терять совсем. Порой на душе  было грустно, невыносимо  мерзко, тревожно и пусто, но проходило время, беспокойные эмоции отпускали, забывались, тускнели. На смену одним людям приходили другие. Жизнь неизменно продолжалась, предлагая интересных друзей, новые перспективы, иные связки, чаще всего гораздо привлекательнее прежних.

София запела, явно желая понравиться. Она не отрывала ни на секунду взгляд от глаз Дениса, улавливая его восприимчивую реакцию, отражающуюся на лице, способность к сопереживанию.

Ни разу в жизни с ней не происходило подобного сегодняшнему.

Она чувствовала страстное желание дарить ему свой талант, понимая, что Денис по-настоящему впечатлён. И ещё, ещё он чувствует в отношении её не жалость, а неподдельный интерес, общается на равных, не акцентируя внимание на неприглядных деталях изъянов ущербного организма.

Девушка транслировала искренние чувства и невысказанные мысли, облекая их в слова, интонации, ритмы и голос, а юноша чутко вслушивался, улавливая эти зашифрованные сигналы.

Удивительным образом они понимали друг друга, но не могли выразить смутные пылкие порывы словами или привычными действиями.

То, что происходило между ними, нельзя назвать любовью. Рождающиеся чувства видимо не имели пока названия, но, не нуждались в том, чтобы их систематизировали.

Магнетизм характера Софии или иные её качества, Денис сам не понимал, что именно привлекал его, настолько сильно притягивал, что он забыл обо всём, увлечённо наблюдая за подругой.

Три часа, отпущенные Анной Павловной на общение, пролетели незаметно. Мама их ни разу не беспокоила. Постучав в дверь, спросила разрешение войти.

– Денис, пора прощаться. Твоя одежда высохла, я всё привела в порядок. Можешь одеваться. Что ты сделал с моей девочкой? Она просто светится. Забыла, когда видела её такой счастливой.

– Анна Павловна, извините, но я иногда буду приходить к Софии. Иногда. Не часто. Пожалуйста.

– Я уже поняла это, глядя на дочь. Помни о том, что она не обычная девушка, с какими ты привык общаться, она хрупкий хрустальный цветок, который может разбиться даже от случайного прикосновения. Никто из нас не хотел для неё такой судьбы, никого нельзя винить, но и отменить болезнь мы не в силах. Надеюсь на твоё понимание.

– Спасибо, Анна Павловна! София, во сколько встречаемся завтра?

– Можешь прийти утром, часов в десять, после процедур. Буду ждать. Очень. Вот, это плёнки и рукопись. Только не потеряй.

Если бы ей это не причиняло нестерпимую боль, девочка обязательно захлопала бы в ладоши, так она ликовала, выражая возбуждённое состояние мимикой и сверкающей радостью взгляда, внешне оставаясь бесстрастной.

Денис сразу же отправился к школьному другу, Витьке Кирпикову, у которого можно было сделать копии рукописей и плёнок, оцифровать музыкальные записи, переписав на более удобные и современные компакт диски.

Витька не спросил, как у него дела на любовном фронте, про отношения с Ириной он знал, а Денис даже не вспомнил, что всего несколько часов назад хотел расстаться с жизнью, считая себя самым несчастным человеком на Земле.

Он сам не заметил, как разложил по полочкам события сегодняшнего дня, присвоив каждому из них оценочное значение, где Ирина прочно заняла незаметное место на второй полке, потеснившись в пользу дружбы с Софией.

Если отношения с Ириной он рассматривал в отчётливом матримониальном контексте, многократно красочно представляя свадьбу, эротические моменты предстоящего близкого общения, создание прочной семьи, то с Софией это всё не представляло интереса и ценности.

Дениса привлекли совсем иные особенные отличия девушки, которые прежде не приходилось замечать в качестве приоритетных характеристик для самой близкой представительницы противоположного пола.

София была настолько неповторимой, своеобразной, что вызывала позитивные эмоции независимо от интимных фантазий.

Но так юноша думал лишь в самом начале. Когда дома он читал рассказ, слушая одновременно пение подруги, в голову то и дело проникало воспоминание о невинном поцелуе, который, всплывая, возбуждал вполне определённое желание.

Пусть эротическим грёзам не суждено быть реализованными, так распорядилась судьба девочки, разве это так важно, когда ты готов к полной самоотдаче, независимо от телесных наслаждений? Так Денис думал, пытаясь понять, что движет его стремлением быть для Софии самым близким и самым нужным.

Юноша представлял, как поменяет ради Софии профессию, как окунётся в суть проблем её многочисленных болезней и непременно найдёт способ спасти. Не может быть, что совсем ничего нельзя сделать. Так не бывает. Должны же когда-то случаться чудеса.

Записей песен было много, качество звучания ужасное, однако, обаяние и магнетизм голоса неизменно порождали бурю эмоций, наслаиваясь, усиливая желание быть как можно ближе к  удивительной, поражающей силой характера Софии.

Денис с наслаждением перебирал в уме разнообразные звучания её имени: Софья, Соня, Софочка. У Витьки в интернете он нашёл это замечательное имя, обозначающее понятие мудрости. И то, что София считается матерью основных христианских добродетелей: Веры, Надежды и Любови.

Так оно и было на самом деле. Юноша верил, что София – его судьба, по крайней мере, сегодня и сейчас. Чувствовал, что она дарит ему надежду на счастливую жизнь, пусть не очень долгую, но полную радости. Откуда появились такие мысли, не было даже малейшего желания задумываться. Что касается любви, разве без этого чувства можно было бы проникнуться к человеку таким беспредельным доверием?

Повесть, в которой был юноша по имени Денис, сцена их знакомства и романтическая история отношений с девушкой по имени Люся, была интересная, но до жути наивная. Что могла написать неопытная девушка, ни разу в жизни не испытавшая любви, ориентируясь лишь на прочитанные книги?

Эмоции, чувства и поведение молодых людей по ходу чтения много раз вызывали у Дениса улыбку. По отношению к Софии он был слишком опытен, хотя его познания и практика мало чем отличались от целомудренной жизни девушки.

Поцелуи, несколько контактных танцев, скромные объятия – вот и все приобретения на данной ниве, не считая конечно коллекции чувственных эмоциональных впечатлений.

Ценность рассказа была в ином. Это были не просто фантазии. В своём повествовании София отразила всё то, о чём мечтала, чего ждала от жизни, но была уверена, что ничего даже в достаточно далёком приближении не могло осуществиться из-за жестокой болезни.

Денис читал и представлял себе, что из списка грёз реально можно преподнести в качестве осуществимых событий.

Всё было настолько сложно, ведь он даже ни разу не видел обнажённой женщины, не представлял истинное строение нежного девичьего тела.

Как можно было пытаться осуществить чужие чувственные мечты, не имея личного опыта? Это равносильно тому, как София пишет свои рассказы.

Денис понимал, что задуманное им – чистой воды  авантюризм, но ему так хотелось сделать Софию счастливой, что иные мысли полностью исчезли из сознания. Юноша закрыл глаза, без труда вызвав образ подруги, и принялся вести с ней оживлённый диалог. Даже голос представлял, словно она рядом, сам уже не понимая, снится ему это общение или настолько яркое видение он способен создавать в воображении.

Когда на следующий день молодые люди встретились, Денис путался, что ему привиделось и о чём действительно говорили.

София рдела, как рябиновая гроздь в предзимье, радуясь и восхищаясь каждым сказанным юношей словом.

Несмотря на то, что днём девочке непременно нужно было спать, делать необходимые процедуры, обо всём на свете было забыто до прихода Анны Павловны.

Она не ругалась, лишь безвольно изображала всплеском рук негодование, качала головой и пожимала плечами.

Мама даже уйти Дениса попросила позже обычного срока. А ребята всё говорили, говорили, говорили. Число тем не уменьшалось. Им было интересно знать друг о друге всё. София по ходу Денискиных рассказов переживала эмоционально за каждое слово, радуясь, если всё складывалось в его пользу.

Каникулы закончились. Денис уехал учиться, а Соня села за написание новых рассказов. Теперь она знала много больше. Её друг оказался великолепным рассказчиком. Каждый день девочка отправляла ему по письму, описывая свои занятия, копируя выдержки из рассказов, посылая стихи. Ведь теперь она знала так много про настоящую любовь.

Кому-то покажется странным, но через год они поженились. Даже умудрялись иногда очень осторожно осуществлять интимную близость. И счастливо прожили почти семь лет, до того момента, когда София тихо умерла во сне, так ни разу и не пожаловавшись на ужасные боли, ограничения и превратности судьбы.

Она постоянно мечтала, воплощая задуманное в длинных романах, даже забеременела в одном из них, выносила плод и родила. Правда так и не увидела никогда своего первенца, потому, что умерла при родах.

Супруги всё время проводили вместе, увлечённо разговаривали, так и не сумев наговориться. София писала, сочиняла стихи о любви и верности, глубокие, романтичные, немного грустные. Всегда про него, своего Дениску, посвящала ему песни, и пела, пела.

Иногда после сольных концертов, посвящённых любимому, приходилось менять окровавленные бинты, потому, что у неё не было настоящей кожи, а та, что была, лопалась от напряжения с сильнейшими болями.

София терпела и улыбалась, считая себя самой счастливой, потому, что была настоящей женщиной, благодаря Денису.

В пухлых папках лежали сотни его карандашных портретов, и рисунков целующейся пары. В реальности им не суждено было по-настоящему обняться.

На её теле было лишь несколько небольших участков с чувствительной кожей. Один из них, малюсенькая, совсем неразвитая грудь, дарила супругам самые яркие минуты чувственных наслаждений.

Девушка  так никогда и не узнала, что такое немощность и старость, умерев молодой и юной. Она всегда улыбалась, радуясь жизни, иногда сквозь слёзы. Денис чувствовал её боль, как свою собственную, страдая от невозможности помочь, облегчить жестокую болезнь.

Он так и не сумел найти средство, способное вылечить любимую, отчего приходил в отчаяние и плакал, когда София не могла этого увидеть.

После её смерти Денис женился лишь через десять лет, когда похоронил Анну Павловну, любившую его все эти годы как собственного сына.

До последнего дня своей жизни мужчина в день рождения и в день смерти Софии слушал её песни и читал рассказы, которые, накопив достаточно денег, издал четырьмя книгами с дизайнерским оформлением, так и не сумев продать ни одной. Он их просто дарил, подписывая на добрую память.

Стихи и песни издать не решился. Считал слишком личными, очень интимными, чтобы выставлять их напоказ. За некоторым малым исключением все они были посвящены ему и их необычной любви.

Читая и слушая, Денис не стеснялся слёз. Они были солёные на вкус, но пробуждали необычную, сладкую грусть, напоминая о самых счастливых минутах беспредельного счастья с любимой женщиной.

Доверяй, но проверяй

Вопреки быстротечным годам,

Вопреки макаронам на ужин,

Я тебя никому не отдам!

Впрочем, ты никому и не нужен…

Влад Южаков

Прочитал я однажды популярную книженцию по основам психологии, где автор объяснял, что любой человек, повествуя о чём либо интимном, на самом деле рассказывает о себе, как поступает в такой ситуации, почему, зачем… именно сам, поскольку иного опыта, кроме своего, у него нет.

Я и задал вопрос жене, желая узнать, что у неё на уме, интересно ведь, – Ларочка, ответь мне на один нескромный вопрос – почему женщины изменяют?

И что же я услышал… мамочки – имена персонажей были разнообразные, ситуаций вагон, причин измен – море, реальных случаев, с её слов – немерено. Получалось, что изменяют практически все.

Сижу теперь, обтекаю, и думаю – не пора ли пора разводиться? И вообще, что это было – отягощённость личным жизненным опытом или женская осведомлённость во всём, что касаемо интриг и отношений?

Когда влюбляешься по уши, кажется, что это навсегда и забыть, потерять, отпустить собственные интимные чувства и того, кто их породил, невозможно в принципе.

Проходит срок, и уже не просто понимаешь, а знаешь точно, в реальной жизни возможно всё.

А ещё начинаешь постигать способность отличать конфету от фантика, в который она талантливо завёрнута.

Некоторые насобачились так ловко предъявлять обёртку со съеденным задолго до этого или испорченным содержимым, что приходится все слова и эмоции пропускать через социальные фильтры: старательно отсеивать всё, что в рекламных целях выставлено напоказ.

Что в сухом остатке? В сущности, ничего.

Когда начинаешь вникать в ситуацию, включить задний ход уже невозможно – всё, что касается семьи и брака плотно огорожено красными флажками. Ты в загоне.

К отношениям присовокуплены довески и отягощения, свернуть которые чересчур мудрено: например, общая жилплощадь, неделимое имущество, долги, дети.

Вот и приходится приспосабливаться к ситуации, искать варианты безысходного отступления на ещё более слабые позиции.

Чего уж греха таить – не случилась у нас с женой вечная любовь, сломался механизм интимного вдохновения на восьмом годочке семейной жизни, да и те прожиты большей частью в соперничестве и распрях.

Кто бы знал, откуда они берутся те неразрешимые проблемы, по большей части вырастающие из обычных пустяков, которые яркое, светлое и тёплое легко превращают в бесцветное и сумрачное.

Динамика плодотворной творческой активности начинает буксовать, эмоции и чувства тускнеют. Мы всё те же, а интимного единения нет.

Из малюсеньких зёрнышек, брошенных женой в благодатную почву, как грибы после дождя выросли ростки ревности. Не то чтобы настоящий лес подозрений, а так, пока молодая поросль, жиденькие всходы.

И что делать! Что выросло, то выросло, придётся окучивать, что есть.

Прежде случалось всякое, когда те или иные факты заставляли задуматься про непоколебимую верность: в обнимку заставал на празднествах (вроде как замёрзла, а её согрели), засосы, о которых ни сном, ни духом (разве что запамятовал, выпив мальца лишку) фиксировал, на наглой лжи ловил, запахи посторонние неприличного характера обонял.

Понимаю, что большинство фактов можно объяснить случайностью, стечением обстоятельств, неоправданной ревностью. Кто из нас при определённых предпосылках не страдает подозрительностью.

Даже самый стойкий, уверовавший в непогрешимость супруги, порой спотыкается об интуитивное ощущение надвигающейся трагедии. Про такие случаи говорят: спинным мозгом чую.

Вот и у меня шестое чувство проснулось. Фактов нет, только предположения, но не на пустом же месте.

Масса косвенных подтверждений моей раздражительности имеют место быть: домой позже чем раньше приходит, возбуждённая не в меру, глазки отводит куда-то мимо меня, краснеет неловко, от друзей шарахается, детишек почём зря наказывает, а главное – духами напрочь пропиталась.

Когда улики вместе объединил да сопоставил, вот тут мне кисло стало: ведь это классический залёт.

Чтобы предъявить, его ещё доказать нужно.

Иду ва-банк, рассказываю жене о якобы измене, в надежде, что начнёт нервничать и расколется.

В деталях, в красках, с картинками, повествую о разврате немыслимом. Мужики в курилке таких историй каждый день пачками на обсуждение выставляют.

Как правило, в этих историях мужчины всегда на высоте: дама – красотка писаная, обязательно замужняя, и практически недотрога, а он… сам весь из себя, волшебник и маг обаяния, гуру убеждения, виртуоз обольщения, атлет в постели. Пришёл, увидел, победил.

Если не по любви, то запросто силой взял.

Покумекал я слегка, как преподнести супруге суровую весть, насупонил брови, сдаваться ведь как бы пришёл. И приступил, потупив очи долу, сдаваться.

Чем наглее врёшь, тем охотнее верят. Это тоже у психологов вычитал.

Начинаю врать без оглядки. Пусть побесится. Встретил, мол, зазнобу. Покорила, очаровала, взяла в полон.

– Полюбил я её, ничего с собой поделать не могу.

И подробности, конечно – где, как, сколько.

Запахи, вкусы, ощущения, эмоции. Слезу для достоверности пустил. Вчера, мол, когда с ней беседовал про измены, одумался, понял, что не прав, что жить дальше во лжи мочи никакой нет.

– Хочешь – казни, хочешь – милуй. Вот моя повинная голова, если желаешь – руби с плеча, заранее согласен на всё. Потому что люблю только тебя.

Она, естественно, зацепилась, и вопросы наводящие задаёт – кто да что.

Врать, так врать, – подруга твоя лучшая, согласен говорю, – Светка Ионова. Влюбился по уши, согрешил, когда ты на работе была. Она к тебе приходила с какой-то бедой. А тут я.

Ну и успокоил. Сама понимаешь, как.

Женщин проще всего лаской утешить. Прижал к груди, кровь и вскипела. Ух, и жаркая же она, Светка, ох и юркая. Так подмахивала, чуть богу душу не отдал. С тех пор мы и того… короче, спим, милуемся, даже о браке мечтаем.

– Тварь! Не зря я ей не верила. Как в воду глядела. Это надо же? Вокруг пальца обвела подруженька. Ну ладно, отольются ей мои слёзки. А как, как, расскажи… у неё что, бриллиантовая вагина, что ли? Ты расскажи, расскажи. Поподробнее. Неужто я хуже этой рыжей стервозы? Стараюсь для тебя, стараюсь… сколько волка ни корми, он всё одно налево смотрит.

– Да нет, баба как баба, только у неё темперамент вулканический. И старательная очень. Хочешь не хочешь, а если в кровать с ней лёг – пиши пропало… часа на четыре, не меньше. А фигура… произведение искусства. Дотронулся и потёк.

Извини, но ты последнее время раздобрела, обабилась. Про то, что у неё интимные мышцы каким-то особым способом тренированы, я уже и не говорю. Вроде и детей столько же, как у тебя, а щёлочка узенькая, просто девичья. Ну, и это, у тебя ведь выпрашивать нужно, а она сама предлагает.

– Это я-то обабилась? А у гадины этой, значит, фигура. Так вот что я тебе, муженёк, расскажу, чтобы тебя от того бесподобного силуэта вырвало: мы с её муженьком, с Эдичкой, раньше вас закрутили. Вот так-то.

И мужик он, не в пример тебе, элитный, просто конь породистый, призовой скакун. Четыре часа… ха, да Эдичка шесть часов может без перерыва на обед, даже восемь. А зарабатывает вдвое больше тебя.

При всём этом спокойный как слон. Про габариты и каменную твёрдость его интимного аргумента промолчу. И компрессия. Спереди войдёт, а сзади простыню в зад засасывает.

– Смешно. Может быть, покажешь насчёт простыни? Не забывай, что я с твоим Эдичкой в баню периодически хожу. Размер его домкрата много раз видел. Не впечатляет.

– Чего ты в ней нашёл, а? Худая, мосластая, волосёнки щипанные. Тоже мне, царица Савская. Титьки у ней до пупа висят, как постиранные наволочки. Дырка, говоришь, узенькая! Зуб даю – не в ту щель с перепуга попал.

– Она же твоя лучшая подруга.

– Была.

– Это точно. Как узнает, что ты её мужа совращала, как курочку по пёрышку причёску твою фирменную на шиньоны подёргает. И промежность заштопает.

– Кто кому. Пусть забирает своего Эдичку, и проваливает. Знать больше не хочу.

Не думал я, что мой блеф свернёт на просёлочную дорогу и понесётся по бездорожью. Надо, думаю, выкарабкиваться. Ну не верю я во всю эту чушь. Так не бывает. И сам себя поправляю – сам же говорил, что бывает всё. А коли правда?

Разошлись по разным комнатам, курим прямо дома. Дым коромыслом, в голове бедлам.

Всё, это конец!

– А чему, собственно финниш? Я изменил, она изменила. По большому счёту мы квиты.

Ууу! Что значит квиты? Я-то на самом деле не изменял, навыдумывал фигни всякой с целью проведения разведочных действий, а она, Лариска-то, на самом деле… вот ведь дрянь!

Есть, есть повод для развода, есть!

А квартира, а машина, а дети… какой к чёрту развод!

Узнал, твою маму, на свою голову! Оно тебе нужно было? Вот ведь идиот, право слово. Ну, гульнула баба мальца, что с того! Кто теперь на сторону не прыгает? Семья дороже.

– Ларис, а Ларис!

– Не подходи, поганец, убью! Век предательства не прощу. На смертном одре вспоминать буду.

– Я это, того, пошутил. Наврал, хотел тебя проверить.

– Проверил! Отчаливай. С Эдькой жить буду. Он хотя бы честный. Не то, что ты.

– Ну да, ну да. Постель ещё не повод… самый честный, блин. При живой жене, точнее, с двумя жёнами. Конь, говоришь? Может, размер гривы покажешь? Хотя грива это про тебя. У него другие выдающиеся детали. Ларис, а сильно у него выдающиеся, докуда достают-то? Вот чего ты меня опять завела? Я ведь мириться пришёл. Зуб даю, что соврал.

– Тогда или сейчас? Соврал-то, спрашиваю, когда? А то, что у Светки шрам в паху и родинка на правой ягодице, аккурат там, где рассказал, тоже выдумал! Конечно, милый… не делай из меня идиотку. Есть… и шрам есть, и родинка. Небось перецеловал всю с ног до головы. И эту тоже, через которую дети вылазят, язычищем вылизал. Вот как я тебе теперь доверять смогу? У-у-у гадость патлатая!

– Это же просто, Ларис. Мы летом на пляже вместе отдыхали. Она в бикини была. Всё же видно, кроме того, что под треугольником. Вы же, бабы, дуры набитые, норовите всю внутренность потенциальному потребителю предъявить.

– Ах, вот мы, значит, какие? Развратные, похотливые, бесстыжие. А вы, мужики, образец чистоплотности и целомудрия. Нигде у вас ничего не видно, только топорщится. Вы нам, мы вам. Квиты. Только у нас есть, на что приятно посмотреть, что с удовольствием потрогать можно. А у вас-то… ой-ой, без слёз не взглянешь, висит чёрт-те что, тряпочка… тьфу!

– Понятно, а у вас не висят, болтаются. По стойке смирно, когда в собачьей позиции стоите, а снизу призывно ягодка наливается: сорви меня, добрый молодец, только не подавись. Я ведь не спрашиваю, откуда ты знаешь, что у Эдьки одно яичко длиннее другого.

– Любовница твоя рассказала. Кстати, и о том, что шесть часов кряду может, тоже она. А ещё… ладно, не важно, проехали. Мириться он, видите ли, пришёл. Так и мирись, не хами. Ягодки. А ничего, что я ими детишек твоих выкормила? Посмотрела бы я, как ты… не, ничего, пошутить хотела… неудачно. Ладно, давай уже, мирись. Я ведь тоже тебе наврала. Мамой клянусь. Отомстить хотела.

– Так и я тоже… блефовал, чтобы тебя расколоть.

– Чего это меня-то! Он, главное, изменил, а меня проверять удумал. Хорошенькое дельце. Со Светки слез и мириться приполз. Не дала, что ли… или выгнала! Чего это я несу, дура? Ты, дорогой, не слушай меня, бабский характер, всегда хочется последнее слово вставить. Допустим, я тебе поверила, и что, чем компенсировать будешь?

– Ну, ты, Лариска, и стерва. Предлагаешь за твои кувырки с Эдичкой мне расплатиться? Я тебе как на духу: ничего у нас со Светкой не было. Усекла?

– Я твои извинения принимаю. За стерву отдельно мириться будем. Она тебе гораздо дороже обойдётся, чем Светку трахнуть.

– Да не было у меня с ней ничего. Можешь у неё сама спросить.

– Я и не сказала, что было. Постель ещё не повод для знакомства. Один раз разрешаю.

– Выходит, ты мне не поверила?

– Доверяй, но проверяй. Есть такое понятие – срок давности. Извинения приняты, но с испытательным сроком.

– Тогда и ты… одну из подробностей, которую мне предъявила про Эдичку, эпизодик такой малюсенький, он мне рассказывал, только не про тебя… вот я и думаю…

– Думает он. Чем размышлять-то, тыквой? Значит, и мне тоже он рассказал.

– Ага, прямо так взял и сдался с потрохами лучшей подружке своей жены. Я тоже Светке обо всех своих приключениях на стороне докладываю. Чисто для хохмы, чтобы ты не волновалась, а то ещё ревновать вздумаешь.

– Кого ревновать-то, тебя, что ли? Кому ты нужен, разве только мне, да и то, потому что дети.

– Вот и не ревнуй.

– Даже не думаю. Трахайся, сколько влезет. Только не со Светкой.

– Ловлю на слове. С какого дня налево можно?

– Прямо сейчас и начинай. Я готова.

– Так мы уже чего, помирились?

– А я о чём, битый час талдычу?

– Может, нам Светку с Эдиком в гости пригласить? Расскажем им всю эту хохму с обоюдной разводкой, посмеёмся от души.

– Ты чего, совсем ку-ку, хочешь меня с лучшей подругой поссорить?

Мы рассмеялись и побежали мириться.

Темпераментно вышло, азартно, чертовски чувственно, аж мурашки по телу.

Но я так ничего и не понял, не поверил в хохму. Умеют же бабы воду мутить.

Интересно, а она мне поверила?

Адреналин

Странное танго в кривых зеркалах

Делаю шаг – отраженье не в такт

Значит, не будет – долгих прелюдий

В танго сердца подаются на блюде 

Анна Арканина

– Ну и неделька выдалась, одна маета, – с облегчением вздохнул Павел Егорович, прикрыв с обратной стороны дверь служебного кабинета, – самое время расслабиться, облегчить душу, забыть про конкуренцию, инвестиции, прибыль.

– Давненько, однако, не брал я в руки… изящной талии молоденькой грации… да-а-а, никого кроме жены, собственно, не брал… месяц, или два! Непорядок! Так и заскорузнуть недолго, возраст почувствовать. Во всём нужна сноровка, закалка, тренировка…

Закорюкин задержался в фойе, украдкой оглядел себя в зеркало, снял галстук, – ошейник ограничивает свободу,  заставляет помнить, что кому-то чего-то должен. Но ведь это не так, не совсем так… вот и докажи. А рубашечку свежую надо бы купить, чтобы домой не возвращаться.

Выйдя из магазина мужской одежды при параде, Павел Егорович какое-то время сидел в автомобиле с закрытыми глазами, пытаясь окончательно стереть из памяти ворох навалившихся за неделю проблем, которые навязчиво давали о себе знать, словно дамские собачки размером с кулак, изображающие воинственность.

Автомобиль приятно заурчал. Это была сугубо личная территория, можно сказать интимная. На обустройство салона своего Жеребчика Павел Егорович средств не жалел.

Вывернув на дублирующую проспект дорогу, он встал в правый ряд, включил аварийную мигалку и поехал со скоростью никуда не спешащего пешехода, внимательно вглядываясь в проходящих мимо и мирно сидящих на скамеечках юных представительниц прекрасного пола.

Ему была нужна женщина особенная, способная удовлетворить не только интимную страсть, но  взыскательный вкус и потребность ощутить тесную связь в духовном пространстве, которое в семейной реальности выглядело до безобразия тускло.

Объяснить, какая именно дива удовлетворит субъективным критериям, не мог даже себе. Не задумывался, просто чувствовал сразу: вот она – женщина мечты, хотя предпочитал девушек без прошлого.

И ведь почти никогда не ошибался: видимо искренне дружил с интуицией.

Так было и на этот раз: внешне неприметная девушка (на расстоянии сложно разглядеть подробности, определить характер, эстетические особенности и темперамент) шустро передвигалась вдоль аллеи летящей походкой, никого не замечая вокруг.

Упругое тело ритмично раскачивало колокольчик коротенького платьица, самозабвенно доминирующего посредством изысканности фасона и интенсивности необычного цветового решения, вызывая у граждан обоего пола глубокий эстетический шок, заставляющий провожать миниатюрную фигурку заворожёнными взглядами, выражая восторг жестами.

Девушка, точнее скользящий её силуэт, неповторимая грация, эксцентричная манера передвигаться в пространстве, была похожа на яркую вспышку молнии в кромешной серости пасмурного дня.

Распущенные по плечам порхающие в потоках воздуха волосы придавали облику впечатление неуловимости – этакое нейтрино в бескрайнем разнообразии неспешных земных скоростей.

Чувственный мистический экстаз от созерцания ослепительного очарования длился считанные секунды. Проворная соблазнительница свернула в узенькую аллею направо, скрылась за кустами.

Как назло впереди на дороге не было кармана, чтобы немедленно припарковать машину, а бросать на проезжей части дорогое авто не позволила умудрённая опытом осторожность.

Павел жестом подозвал мальчишку, играющего поодаль, – видишь девочку, вот  тебе пятьсот рублей, попытайся задержать. Получишь ещё тысячу.

Мальчишка, ловко выхватив купюру, побежал выполнять поручение.

Павел Егорович энергично рванул с места. Метров через двести нашёл парковку, вылез, хотел было пробежаться, но вовремя успокоился: спешка предназначена совсем для других целей. Знакомство должно выглядеть неожиданным, случайным.

Мальчишка валялся на тротуаре, делая вид, что корчится от боли. Малышка хлопотала подле него, предлагала вызвать неотложку.

Павел Егорович жестом попросил мальчишку исчезнуть, незаметно “выронил” на тротуар тысячную купюру, давая понять, что спектакль пора заканчивать.

– Спасибо тётенька, не надо скорую. Я рядом живу, мне и не больно совсем.

– Похвальный альтруизм, милая барышня. Теперь люди проходят мимо попавших в беду. С удовольствием поговорил бы с вами о гуманизме, альтруизме, о современных нравах,  бескорыстии, духовных ценностях. Редко увидишь столь юную особу, способную сопереживать. Вы и в любви такая же доверчиво бесхитростная? Завидую вашему… другу. Вы ведь верно к нему торопитесь?

– Вовсе нет. В смысле, любви, друга. Меня воодушевляет динамика энергичного движения. Дыхательный центр находится глубоко в мозгу. Чем больше кислорода поступает в кровь, тем стремительнее поток энергии, питающий сознание. На ходу легко думается. Мысли сами залетают на огонёк. Я их отлавливаю, словно бабочек, прикалываю булавками, чтобы потом не спеша как следует разглядеть.

– Жестоко вы обходитесь с мыслями. Наверно собрали уникальную коллекцию? Вы наверно будущий физиолог; нет – философ … или поэтесса? Надо же… сколько милых загадок в прекрасной головке, сколько удивительных качеств, достойных поклонения… и восхищения. Учитывая красоту и эрудицию, помноженную на юность,  получаем что… правильно, изысканное наслаждение общаться с вами… покорительница сердец. Очаровали, буквально за мгновение очаровали. Как я счастлив, что решил прогуляться именно по этой аллее.

– Я студентка. И не надо меня расхваливать: терпеть не могу рекламных агентов и вообще всё навязчивое. Папа научил задавать себе вопросы, ставить под сомнение любую информацию, тем более прямые действия. Мне ли не знать что я самая обыкновенная, что необходимо быть осторожной, выслушивая медовые комплименты и необоснованную лесть. Наверняка вы что-то  задумали.

– Вот так всегда! Никто не желает верить в искренность. Ну и не старайтесь, просто расскажите о себе. Я такой любопытный. А давайте, – Павел Егорович демонстративно посмотрел на часы, делая вид, что нагружен важными делами, – на встречу я уже опаздываю, отправлю сообщение об отмене. Предлагаю зайти в кофейню. Там уютно, прохладно. Увидите, в романтической обстановке тоже легко выстраивать логические цепочки, задавать вопросы  и охотиться на глубинные мысли. Постараюсь реабилитироваться.

– Мне и с собой не скучно. Впрочем… у меня достаточно денег на чашечку кофе и пирожное. Люблю посидеть в кафе “Шоколадница”. Тихая мелодия, дразнящий запах молотых кофейных зёрен, свежей выпечки… булочки с корицей. Корица ускоряет обмен. Ешь и не толстеешь. Мечта каждой девчонки.

– Вы же Дюймовочка из волшебной сказки, хрупкое видение, невесомый фантом. Несколько лишних зёрнышек не могут повредить изящной талии. Позвольте представиться – Павел.

– Зоя… Викторовна. Предпочитаю с незнакомыми людьми держать дистанцию, потому, лучше с отчеством.

– Развешиваете флажки, обороняетесь? А я интуитив, всегда прислушиваюсь к внутреннему собеседнику. Он утверждает, что ответ на импульс, посылаемый моим ментальным телом, положительный. Я вам симпатичен, Зоя Викторовна. И не спорьте. Степень опасности явно преувеличена. Вот видите, улыбнулись, это добрый знак. Кофе, всего лишь кофе… и беседа… просто так, ни о чём. Как вариант – о любви.

– Да вы как вижу проказник. И здесь погладили, и там приласкали. Рассчитываете, что замурчу и сдамся без боя. Раскусила я вас, Павел…

– Егорович. Но я настаиваю: комфортные отношения можно выстроить лишь с глаза на глаз, когда в них отражается малейшее движение души. Соглашайтесь.

– Тогда стоит прояснить значение терминов: отношения, общаться, комфортно, любовь и прочих хитрых наживок. Какой импульс способен заставить меня пить с вами кофе, беседовать о любви и рассказывать что-либо о себе?

– Всё просто: вы, Зоенька…

– Зоя Викторовна. Возраст не даёт права на фамильярность. Аргументируйте, Павел Егорович. Интересно, как опытные мужчины подсекают наивных простушек.

– Вы, Зоя Викторовна, лишь робко вступаете во взрослую жизнь, постигаете азбуку и букварь, учитесь складывать слова из непонятных буковок, а я уже одолел часть непростого пути. Доверительная беседа может оказаться неплохой инвестицией. Как для вас, так и для меня. Натуральный так сказать обмен информацией и энергией.

– Вызывающе откровенное заявление. У вас, мол, есть некий товар, а я состоятельный купец.

– Дослушайте. Вам доступна редкая возможность стать моей ученицей, музой, источником вдохновения, я – самоотверженным и щедрым проводником в мире циничного эгоизма. Это всегда вопрос искренности и доверия. Формат отношений и способ реализации выбирать вам.

– Щедро, ничего не скажешь. Перевожу: это не просто флирт, а выгодное коммерческое предложение. Ин-вес-ти-ция. Расчёт на надёжное сохранение вложений, ликвидность, гарантированный доход. Мне предлагается роль некого стратегического актива. То есть, существует заманчивая, легко реализуемая цель, разработан набросок плана внедрения, а стратегия определена предыдущим опытом и интуицией. Я правильно трактую? Единственная ценность, о которой мне известно, молодость и.... уж не душу ли вы предлагаете мне заложить? Да, разговорный жанр – ваш конёк.

– Кофе, булочка с корицей и задушевный разговор: больше ни на что не смею рассчитывать. Если честно, устал от суеты, от агрессивной деловой хватки, расчётливой корысти. Хочется, знаете ли, позитива на уровне дыхания. Разве что позволите пригласить на танец. Как вы относитесь к танго? И всё же – давайте упростим формат общения до имён, Зоенька.

– Хорошо… Павел… давай поиграем. Я притворюсь мышкой, а ты будешь профессионально наводить тень на плетень. Танго, насколько я смыслю в особенностях парного танца – проверка на совместимость, анализ темперамента, тест на чувствительность, на способность подчиняться… да… как ритму музыкального звучания… так и импульсам, исходящим от мимолётных желаний партнёра. Это возможность прикасаться, несмотря на дистанцию, повод обонять симфонию запахов, которые выполняют роль теста на совместимость – свой-чужой.

– Где ты научилась столь цветисто выстраивать фразы? Всё верно: испытать себя, не выдавая цели – именно то, что нужно. С тобой нужно держать ухо востро. С чего начнём – с танго, цветов или всё же кофе с привкусом иронии?

– Пожалуй, с разговора… без комплиментов и лести. Расскажешь о себе, дальше – как пойдёт. Почувствую ложь – ограничимся кофейной церемонией. Танец нужно заслужить.

Девочка совсем непростая, – подумал Павел Егорович, лицо которого вытянулось в странную мимическую композицию, а глаза слегка притухли, но желание выйти из странного поединка победителем, стремление сломить затяжное сопротивление, не давало шанса развернуть сценарий  диалога в интимную плоскость.

Малышка явно лидировала в поединке красноречия, ловко обходя запутанные изгибы выстроенного годами упорных тренировок лабиринта, в котором запутывались многие, очень многие Марьи искусницы.

Близость, а он уже отчётливо различал изумительной насыщенности интимный запах, получил негласное добро прикасаться к миниатюрным пальчикам, сводила Павла с ума. Ещё усилие и птичка не заметит, как оказалась в силке.

Пусть пока доминирует, – размышлял он, – в конце концов, опыт позволяет не делать фатальных ошибок, а это важнее, чем молниеносная победа. На данном этапе довольно безобидного флирта. Цель оправдывает средства.

Я не я буду, если не вскружу эту милую головку. Неужели она действительно умеет танцевать? Танго – это чувственность, страсть. Сама захочет ответить взаимностью, когда почувствует умение угадывать малейшие движения души, прежде чем решится изменить последовательность и направление танцевальных шагов.

Павел имел бойцовский характер, но опыт подсказывал, что контролировать события, в которых достоверны лишь сведения, продиктованные органами чувств, всё прочее субъективно, можно лишь отчасти.

Проникнуть в сознание шаловливой кокетки он не мог, потому и мысли направить в единое русло не получалось. Зоя выражалась и мыслила нестандартно, экстравагантно, угадывала налету  его сокровенные желания, предупреждала странными выводами стратегические маневры.

Павлу казалось, что девушка получает сугубо интимную информацию посредством прямого общения с его мозгом.

Внешность девушки и манера общения заводили невероятно, до спазмов в интимных мышцах и задержки дыхания, но мистические озарения, позволяющие ей запросто держать дистанцию, пугали.

Охотник уже не был уверен, что поймал за хвост счастливый случай.

Жена легла в больницу на обследование с женскими проблемами. В запасе пять-шесть дней неограниченной свободы, после которых вернутся серые будни, однообразные вечера, удручающе скучный, абсолютно неаппетитный секс раз в неделю.

Надо срочно принимать решение – идти в наступление с неизвестным финалом, поскольку мироздание не посвящено в его интимные планы, или с извинением подарить Зое букет, сославшись на забывчивость и коммерческие проблемы.

Красивые романтические истории в его жизни случались, чаще спонтанно, когда события развивались нелинейно, в виде стремительного вихря, не подчиняющегося гравитации желаний. Из слепых капризов судьбы и соткана была ткань трепетно-чувственного опыта, но Павел сумел убедить себя в исключительной силе личного интимного обаяния.

Конечно, это была нескромная фантазия, точнее, облачённая в броню неоправданного оптимизма вера, не подкреплённая ничем, кроме списка побед на ниве сентиментальных воспоминаний, настойчиво возвращающих в самые восхитительные моменты порочных приключений, которым впечатлительное воображение присваивало статус неотразимого покорителя сексуальных вершин.

Когда Пётр увидел девушку на аллее, такую воздушную, яркую, хрупкую – представил робкую скромницу, которую легко сразить наповал дорогим костюмом, шикарным букетом цветов, слегка небрежными тратами в кафе или ресторане, манерным обхождением, уверенным голосом, красноречием.

Он не гусар, кавалерийские методы презирает, но растягивать предварительные ласки надолго не имеет возможности. И всё же, поглощённая иллюзорными сюжетами интимного единения физиология требует немедленных действий.

– Павел Егорович, передумал приглашать меня на свидание?

– Вовсе нет. Просто подумал… кафе – не тот уровень: танцевать негде… и музыка не та.

– Мы же договорились: сначала откровенная исповедь. Должна же я понять, с кем имею дело. Давай начнём с меня.

– Забавно, – неожиданно покраснев, изрёк Павел, теряя самоуверенность, нервно поправляя причёску, – а как же кофе?

– Ну, если ты торопишься…

Отступать было некуда, – тогда прогуляемся вон туда, где нет мамаш с детьми и назойливых старушек.

Павел Егорович напрягся, неуверенно решаясь на дальнейшие действия, но нежно взял Зоеньку под ручку, ощутив плечом и ладонью трепетную упругость молодого тела.

Девушка кокетливо наклонила головку, пощекотала его ироничным взглядом, и дружелюбно улыбнулась, давая безмолвное согласие на сокращение дистанции.

– Вот собственно и всё, что я готова рассказать о себе, – вымолвила Зоя после непродолжительного, но весьма информативного повествования об особенностях биографии и планах на будущее, – алаверды, Павел Егорович.

Мужчина замялся. По лицу его проследовали одна за другой причудливые мимические волны, выдающие неуверенность и смятение, с которыми он не без колебания справился.

– От тебя, золотко, ничего не скроешь. Зачем тебе мои откровения? Да, я женат. Но жизнь – процесс динамичный, непоследовательный. Нас связывала любовь… довольно долго. Обострённые некогда трепетные чувства обветшали, выцвели. Я пустой. И вдруг встретил тебя. Сознаюсь – отнюдь не случайно.

Павел Егорович не ожидал от себя приступа сентиментальной чувствительности. Всё, что он говорил Зое, должна была услышать жена, с которой жил под одной крышей по привычке, не имея на то ни малейшего желания.

Супружеская близость была разновидностью ритуального жертвоприношения, разве что бескровного. Как он не замечал этого прежде?

– Зачёт, – внезапно оборвала Павла девушка, – считай, поверила. Следующая станция – кафе “Шоколадница”.

Идти на свидание, даже такое, ненастоящее, было приятно.

Ровесники не будили в Зое чувственных ассоциаций: общение с ними отдавало вульгарщиной и цинизмом. Павел Егорович был иным. Она понимала, что именно, какие желания будоражат возбуждённое сознание визави, но решила провести эксперимент. Сказать “Нет!” никогда не поздно. Зато можно многое понять из того, что требует обоснований и ответов.

С некоторых пор в её девственное сознание просочились до жути неприличные видения и мысли. Мало того, обжились и не желали покидать.

Разве это нормально, когда хочется такого… такого… непристойного, безнравственного, порочного: созерцать обнажённые тела, желательно в движении, вызывать в видениях откровенно бессовестные позы, представлять вызывающе вульгарные действия, примитивные в оскорбительной откровенности желания и соблазны. Вдобавок странное до невозможности поведение созревшего для любви тела.

Но всё это… вот это всё пошлое безобразие вызывало сладкое возбуждение, до невозможности приятные судороги и длительное чувственное послевкусие, бесстыдно  терзающее пикантным восхищением впечатлительное воображение.

Вот и теперь где-то внутри повисла оглушительная тишина, предвестница чувственного шторма, действующая на неё странным образом. Зоя чувствовала, знала, что следом пронесётся по возбуждённому жаждой влечения телу горячая волна вожделения, дополняемая восхитительно вкусной дрожью, судорожно напрягающая чувствительные сенсоры самых сладких местечек, посылающих сигналы прямиком в нервную систему.

Блаженный экстаз сфокусируется на мгновение внизу живота, включая одну за другой физиологические реакции, ответственные за наслаждение, повинуясь властным импульсам неосознанного влечения, и превратится в затяжной праздник плоти.

Последствия непредсказуемы.

– Только не это, только не сейчас, – испуганно молила она разбушевавшееся воображение, – он же в отцы мне годится, – и тут же противоречила, –  могу один раз позволить себе легкомысленное безрассудство? Могу, тем более, он мне нравится, что удивительно и странно! Но почему, почему… что так взбудоражило целомудренное воображение, до сих пор не познавшее вкуса даже наивной школьной любви?

Сознание девушки раздвоилось.

Одна часть поддерживала странного характера беседу с мужчиной, о котором известно лишь одно – его поведением руководит эгоистичное стремление обладать, вездесущий инстинкт размножения.

На этом поле Зоя стойко держала оборону, сознавая уникальность интимной невинности, которая, однако, начинала странным образом тяготить, превращаясь из преимущества в обузу.

Другая половина мечтала с головой нырнуть в пучину физиологической самостоятельности, несмотря на отсутствие серьёзных романтических грёз и гарантии стабильности.

Сделать правильный выбор, устранить очевидное противоречие для девушки без прошлого – миссия поистине невыполнимая, потому  и решилась бросить вызов искушающей неизведанными соблазнами судьбе.

– Пусть решит поединок, – рассудила девушка, – победитель получает приз. Или не получает, если окажется недостаточно убедительным.

Женщины, даже такие молодые и неопытные как Зоя, страстно мечтают о любви. Все без исключения. Но боятся поверить в то, что настоящая любовь возможна, что это реальное явление. Потому и устраивают бесчисленные испытания, проверки, желая наполнить жизнь положительными эмоциями в самом соблазнительном варианте.

Беда в том, что альтернатив слишком много и вычислить оптимальный алгоритм благоприятного предпочтения невозможно. Отборочный турнир – занятие трудоёмкое, непредсказуемое и необъективное. Там, где мерилом являются эмоции и чувства, закономерным является лишь элемент случайности.

– Танец я заслужил, – Павел Егорович безуспешно пытался переглядеть Зою, – значит, игра продолжается. Кофе и булочки с корицей отложим назавтра. Сегодня цветы, красное вино и танго. Карета подана. У меня на примете интересный клуб "La Cumparsita", там собираются любители парных танцев и фанаты. Живая музыка, настоящие скрипки, виолончель.

– Не люблю вино. От хорошей музыки и танцев не откажусь, но это наверно очень дорого. Хочешь  вогнать меня в долги? Разве нельзя танцевать под записанную композицию в кафе с демократичными ценами, тем более что есть и пить я не очень-то и хочу?

– Сегодня ты моя гостья. Расходы беру на себя. Могу себе позволить.

Зоя представления не имела, что в их городе есть подобное заведение. Танцы она осваивала в детско-юношеской танцевальной студии, не раз выезжала на показательные выступления. Пока не поступила в институт. Танго требует систематических тренировок. За два года из мышечной памяти многое стёрлось, но ритмы должны подсказать, как действовать. Проигрывать дуэль совсем не хочется. Хотя, она уже не знала, чего надо хотеть.

Музыка в уютно оформленном зале уже звучала, на подиуме крутились несколько ярких пар, но совсем не так как в студии. Наряды женщин выглядели дерзко, запредельно дорого, экстравагантно; пары недопустимо интимно прижимались друг к другу, принимали бесстыдно-похотливые позы, сливались в объятиях, совершали акробатические па, выставляя напоказ нижнее бельё, слишком откровенно дотрагивались до деликатных пределов… у всех на глазах.

Зрители реагировали не менее бурно: подхватывали своих пассий на руки, кружили, целовали взасос, демонстративно обнимались, не стесняясь, ласкали друг друга.

Смотреть на это безобразие было…

Нет, отнюдь не противно: пикантное действо возбуждало сверх меры; тело само реагировало на ритмы, на неожиданные движения, на провокации и особенно сложные движения танцоров.

– Это разогрев. Позднее начнётся нечто.

– Спасибо, Павел Егорович, –  неожиданно сказала Зоя, целуя его в щёку, – фантастика! Наверно я слишком самоуверенно заявила, что умею танцевать.

– Давай займём вон тот столик, закажем что-нибудь. Танец за тобой. Обещала.

То рыдала, то веселилась скрипка, гитары выбивали неожиданно энергичные ритмы, трагические звуки виолончели то и дело вклинивались в ткань незнакомых композиций. Казалось, что воздух клокочет, кипит.

Зоя смотрела и слушала, открыв рот, забыв о присутствии Павла.

– Мы пришли танцевать, – шёпотом напомнил он, – не обязательно выходить в центр зала. Мы люди скромные, будем делать вид, что пытаемся научиться. Не бойся, Зоенька, у меня есть некоторый опыт. Расслабься, я буду вести.

– Вот ещё, – неожиданно взбрыкнула партнёрша, – танец покажет, кто лидер.

Павел Егорович взял девушку за руку, немного смутившись, положил другую на упругую талию, притянул Зою к себе, ощутив мягкое давление девичьей груди. Так они стояли несколько бесконечно долгих минут, пока не заметили, что пары в центре зала – зачинщики, роль которых втянуть в мистическое шоу большинство присутствующих.

Рядом пытались танцевать дилетанты, не имеющие сноровки и опыта. Осознав это, Зоя расслабилась, встала в балетную стойку, расправила плечи, упруго выгнула спину… и повела, с чем партнёр не желал соглашаться, отчего через несколько шагов кого-то задел локтем, направив движение резко назад, где проворно кружилась другая пара.

Девушка была сосредоточена на безукоризненной точности движений, манёвр партнёра не почувствовала.

Пары столкнулись. Зоя упала, неловко подвернув ногу. Павел подхватил девушку на руки, получив в качестве альтернативной оплаты звонкую пощёчину, отрезвившую её моментально.

– Прости, не хотела. Оно… само как-то. Прости!

– Как нога?

– Ничего страшного. Готова продолжить. Веду я… и не спорь.

– Ладно. Но пощёчина… я вправе требовать компенсацию.

– На каком основании!

– Щека горит.

– Вымогатель, – улыбаясь, прошептала Зоя, оглянулась и ответила поцелуем, – теперь быстро заживёт. Танцуем, Павел Егорович. Не отвлекайся, мы здесь не одни.

Парочка довольно быстро уловила экзотический ритм, через несколько удачных шагов партнёры почувствовали уверенность.

Павел не сводил с девушки глаз, она кружилась в полузабытьи, неожиданно позволив быть ведомой, благодарно склонилась к мужскому плечу, щекотала распущенными волосами его щёку.

Руки танцора бесцеремонно хозяйничали на ягодицах и бёдрах, как бы нечаянно, подчиняясь звучанию струн, ощупывали гибкое тело под лёгким платьем, не встречая сопротивления; объятия и прикосновения быстро теряли былую невинность.

Зоя прижималась к его напряжённому бедру, висла на шее, обвивала мужской корпус то одной, то другой ногой, чувствуя желание немедленно слиться воедино, позволяла касаться губами груди, тереться щекой.

Импровизации становились раз от раза откровеннее. Когда в особенно крутом наклоне назад Павел чувственно огладил её ногу от колена до трусиков, Зоя зажмурила глаза, едва не вскрикнув, до чего было сладко.

Девушка не узнавала сама себя. Неужели так провокационно возбуждающе действуют особенная обстановка и причудливые ритмы?

Обсуждать ощущения они не стали, но Зоя попросила холодного шампанского, – жарко, – оправдывалась она, обмахивая разгорячённое лицо ладонью, и шёпотом, – у нас получилось, получилось!

– Кто же из нас выиграл?

– Я так счастлива! Давай обсудим потом. Танцевать хочу!

– Поздно, может домой? Завтра продолжим, обещаю.

Зоя укоризненно посмотрела на Павла, – спешишь праздновать победу? У меня дома родители, к тебе ехать боюсь.

– Почему, разве я такой страшный?

– Сам догадаешься или через переводчика будем общаться? Я не готова, понимаешь, не го-то-ва!!

– Решение принимать тебе. То, чего ты так боишься, совсем не обязательное условие на первом свидании. Дома у меня домашний кинотеатр, великолепная акустика. Хочешь, будем танцевать до утра? Одни. Никто нас не потревожит. Соглашайся.

Зоя напряглась. Во время танца она лихорадочно думала, перебирала варианты, яростно спорила с внутренним собеседником. Никогда ещё не приходилось девушке принимать столь сложное решение, никогда эмоциональное состояние не диктовало свою волю, а желание испытать запретное наслаждение не обрекало на действия, которые до сих пор числились в списке низменных пороков.

Павел так на неё смотрел, что слова казались ненужной роскошью.

Зоя не могла больше сопротивляться, – поехали.

Она понимала умом на что идёт, улавливала непостижимую нелогичность, двусмысленность ситуации, но условия диктовало не сознание, а тело, которое требовало иной проверки и других испытаний, до сей поры неизведанных. Вопреки вбитым в голову с раннего детства традициям и правилам, Зою неожиданно окунула в пучину страсти муладхара, нижняя энергетическая чакра, ответственная за интимную чувственность.

Квартира Павла Егоровича находилась в престижном квартале почти в центре города. Обстановка была изысканная, непривычная.

Несмотря на тёплую погоду, Зою трясло.

Два бокала шампанского, выпитые залпом, немного сгладили неловкость ситуации. Оба думали только о том, что должно или не должно было случиться.

– Выбери музыку.

– А, что! Я Энигму люблю, самый первый альбом, Mea culpa.

– Одобряю. Боишься?

– Не знаю. Немного не по себе, но это ничего. Нужно привыкнуть… к мысли. Слишком много событий, слишком неожиданно. Расскажи что-нибудь о себе… самое-самое. Про первую любовь. У тебя была первая любовь? У меня не было. Если не считать папиного брата, в которого была влюблена до восьми лет. Теперь смешно, а тогда не до смеха было. Глупая. Ты тоже считаешь, что я глупая?

– Зачем тебе знать о чужой любви?

– Просто не знаю, как это. Любопытно. Расскажешь? А ты, ты бы мог в меня влюбиться?

– Я уже… как мальчишка. Втюрился. Можно про ту любовь, которая когда-то была, в другой раз? У тебя волосы малиной пахнут.

– Обними меня. Давай потанцуем. Мне так хорошо… и так плохо… без тебя.

– Мы же не расставались. Это нервы. Успокойся. Напоминаю – все решения принимаешь ты. Если хочешь – могу отвезти домой.

– Ты же выпил. И потом… я всё решила. Сегодня или никогда.

– Не торопись. Не хочу, чтобы ты когда-нибудь пожалела. Хочешь, сделаю тебе массаж?

– Хочу. Мне раздеться?

– Как хочешь. Не обязательно. Садись на этот стул, закрой глаза, думай о хорошем, расслабься.

Павел чем-то особенным долго массировал голову, нежно расчёсывал волосы, потом собрал их в пучок, перевязал ленточкой, принялся за плечи и спину, потом нежно ласкал шею, щекотно теребил губами мочки ушей.

Зоя долго не могла расслабиться, но уши оказались настолько чувствительными, что она едва не замурчала.

Игра в целебную терапию понравилась, вызвала новый приступ возбуждения. Сладкая горячая волна прокатилась по телу один раз, другой. Желание нарастало как снежный ком. Зоя напряглась, ожидая приближение экстаза. Павел почувствовал импульс влечения, опустил руки в вырез платья, провёл ладонью по набухшей груди, дотронулся до напряжённого соска, вызвав лёгким прикосновением ответный импульс

Девушка сжала кулачки, застонала в приступе трепетного блаженства, судорожно сжала бёдра в попытке сдержать взрыв эмоций, зародившийся в чреве, выгнулась, сжалась как пружина.

– Что это, Паша, – зачарованно шептала Зоя, заставляя его с силой сжимать соски, – мне так хорошо. Что ты со мной сделал? Как мне теперь жить… без тебя!

– Прости! Я не знал… что так бывает.

– Как, Пашенька, как?

– Вот так… серьёзно. Секс всегда был для меня развлечением, разрядкой. Только сейчас понял, что никогда не любил жену. Что вообще никогда никого не любил. Я тебе постелю в комнате для гостей. Хватит на сегодня экспериментов, иначе не выдержу. Хочешь чая? Нет, сначала иди в душ. И умоляю – не думай ни о чём плохом. Тебе нечего бояться.

– Я уже не боюсь. И спать лягу с тобой. Можно?

Зоя внимательно посмотрела на Павла, на его страдальческое выражение, – ты взрослый, тебе  принимать решение. Я готова, даже если соврёшь, что разведёшься, что любишь. Пора взрослеть. Засиделась я в девках.

Павел Егорович как-то странно смотрел на неё, едва не расплакался; было видно, как медленно наливаются предательской влагой глаза, как выступают пятна на лице и шее.

Он пытался справиться с позорной ситуацией с помощью резких мимических движений, задержки дыхания, но увидев, как девушка решительно сбрасывает с себя интимные покровы, неожиданно рассмеялся.

– Уморила. В девках боится остаться. В твои-то годы! Живо в душ… и спать… в свою комнату. Утром поговорим. Устал я тебя соблазнять, устал! Пора передохнуть. Какой же я дурак, право слово, какой дурак! Девочка моя, это я фигурально, конечно не моя, как я рад, что не успел сломать твою судьбу.

Дуры мы с тобой, Галюня

Воды в реках от дождя желтеют

И напоминают цветом чай.

Пусть глаза от горечи темнеют –

Засмеются губы невзначай.

Я любовь вымаливать не буду.

Я горда до гробовой доски.

Я тебя так ласково забуду,

Что заплачешь сам ты от тоски. 

Наталья Соловьёва

Сначала была любовь. Была, да ещё какая… ах, какая трепетная, какая сладкая была любовь!

Со вкусом спелой антоновки, с запахом резеды и тубероз. С нежными прикосновениями и сладкими поцелуями. С блёстками рассыпанной по небу звёздной пыли. Со скитаниями вдвоём в полубессознательном состоянии по светящейся во мгле лунной дорожке, а потом…

Окрылённые и счастливые, потрясённые неожиданными открытиями влюблённые улетали множество раз далеко-далеко, в затерянный на просторах вселенной изумительный чувственный мир, наивный и трогательный.

Очарованная яркостью впечатлений душа под напором шквала ярких эмоций изнемогала, корчилась в приступах трепетного восторга. Как томно вздыхала Рита в ночи, как ярко мерцал огонёк свечи, чутко реагируя на движение обнажённых тел.

Влюблённые задыхались в волнах ликующего восторга.

Как ловко девичья грудь запрыгивала в его ладони, как сильно возбуждал исходящий от него жар, как чувственно он пил нектар из её губ.

Как горячо было внутри, как бесстыдно волнительно, как влажно.

На пике восторга остановилось время. Слышно было, как гулко ухает кровь в ушах.

Неистовая дрожь проникала в тела через кончики пальцев, через взгляд, через губы. Живот, лопатки, плечи, шея – куда бы он ни дотронулся, откликались беспричинной радостью, соблазнительно вздымалось изумительной формы налитая грудь с тугими от избытка впечатлений ягодками сосцов.

Из резервных хранилищ всё прибывала и прибывала жизненная энергия, нагнетая давление в системе кровообращения, ответственной за влечение, за интимное сближение.

На бледном теле бестолково суетилось пламя свечи, указывая единственный путь через тёмное отверстие пупочка вниз, где призывно топорщится ёршик интимной причёски, который любовники обязательно причешут.

Девушка боялась вдохнуть или выдохнуть невпопад, чтобы не спугнуть блаженное состояние переполняющего всё её существо безграничного счастья. Ей нравились все его движения, все ласки. По телу разливалось восхитительное блаженство, особенно в тот миг, когда любимый проникал куда-то внутрь, где напрягалось, сотрясалось в сладких конвульсиях что-то, о существовании чего она даже не догадывалась.

Тогда они разговаривали исключительно шёпотом, хотя рядом не было никого-никого.

Рита готова была на любые лишения и жертвы, лишь бы милый всегда был рядом.

Потом у Лёшика появились серьёзные намерения, а у Риточки веская причина прислушаться к желанию любимого, возникшая неожиданно в глубинных недрах её спелой женственности.

Воспитанный юноша сжал кулаки, глубоко вдохнул и повёл Маргариту регистрировать брак.

Наверно с этого момента и начались странности.

Как кораблик назовёшь, так он и поплывёт.

Рита тогда не знала, не догадывалась, что брак, это не только законно оформленные супружеские отношения, а ещё и продукция, не соответствующая установленным нормам или имеющая производственные дефекты.

Лёша не спрашивал, хочет ли Рита замуж: он всё решил сам.

Переживал, что несвоевременно, рано, боялся ответственности, но поразмыслив, обнаружил массу неоспоримых преимуществ семейных отношений.

У реального мужа, тем более в его нежном возрасте, столько бонусов: независимость от родителей, эмоциональные преимущества совместного проживания, приятный и насыщенный досуг,  доступный хоть тысячу раз в сутки секс, возможность экспериментировать с телесными и духовными практиками.

Лёша  настроил себя оптимистически и нырнул с головой в омут.

Рита боготворила мужа: старалась угодить ему каждую минуту, подстраивалась под его настроение, под привычки и вкусы.

Девушка была уверена, что романтические отношения день ото дня будут насыщеннее и интереснее. Ведь у них любовь и всё такое.

Они встречались с Лёшиными друзьями, ходили компанией в походы и на слёты исполнителей авторских песен. Вечера и выходные проводили с ними же.

Через год, когда схлынули волшебные волны гипнотического очарования и туманный флёр безмятежной сентиментальности, Рита начала замечать, что Лёша уже не так мил и доброжелателен, что он может быть грубым, раздражённым и даже злым.

У мужа появилась скрытая от Риты личная беззаботная жизнь, в которую у жены не было пропуска, властные планы на своё и её свободное время, на семейный бюджет, на бытовые вопросы, обсуждать которые с женщиной Лёша не намерен.

Конфликтов не было, но исчезла откровенность, а следом самое важное – доверие.

Ладно бы только это. Постепенно из отношений исчезали нежность, влечение, совместные интересы и страсть.

Зато появился едкий сарказм в суждениях, ироничная нотка в суждениях, необоснованные претензии, и беспричинная ревность.

Лёша забывал её целовать, говорить милые приятные глупости, всё чаще приходил, когда Рита уже спала, не объясняя причину задержек, но от неё требовал безукоризненно исполнять супружеские обязанности, поддерживать идеальный порядок в доме и подчиняться.

Позже выяснилось, что он эгоистичен, вспыльчив и довольно скуп.

Да, упустил важную деталь: Лёша тогда, сразу после  свадьбы, уговорил любимую сделать аборт.

– Мы так молоды, сначала нужно встать на ноги. Рёбёнок – это оковы. Обещаю – года через три-четыре мы обязательно станем родителями. Клянусь, не пожалеешь. Я ведь тебя так люблю!

Молодожёны не разговаривали почти неделю. Слишком драматичным для женщины был повод: она успела почувствовать себя матерью, сжилась с фантазиями, распланировала жизнь на годы вперёд.

Рита не спала ночами, то и дело, когда никто не видел, ревела.

Справилась, наступила на горло личным желаниям в пользу счастливой семейной жизни.

Теперь она жалела, что поступила тогда легкомысленно, уступив мужу в таком важном вопросе: быть или не быть самому дорогому на свете – своей маленькой копии.

Наверно Лёша воспринял её готовность к компромиссу как обязательство и впредь соглашаться всегда и во всём.

Они так и не стали похожими друг на друга, не сблизились настолько, чтобы стать семьёй.

Что-то мешало супругам превратиться в соратников, единомышленников.

– Так бывает, – не оправдываясь, а констатируя свершившийся факт, сказал муж, вызвав её однажды на серьёзный разговор, – я влюбился, прикидываешь!

– Я должна издать воинственный клич, душераздирающий вопль, разразиться обличающей бранью, перерезать себе вены, выпрыгнуть из окна, упасть в обморок? Как я должна реагировать на предательство!

– Не усложняй, какое ещё предательство. Ну, разлюбил. Дело-то житейское. Ничто не вечно под луной. Дозу счастья ты получила. Нам ведь было хорошо. Не драматизируй. Кто сейчас не разводится! Считай, что закончился пробный период.

– Теперь это так называется! Чего же ты хочешь от меня?

– Получить развод, только и всего. Имущество разделим по справедливости. Детей у нас нет. Всё предельно просто.

– У меня другое мнение, но оно тебе вряд ли интересно. Не стану спрашивать – зачем тебе срочно понадобилась другая женщина, почему обязательно необходимо расставаться. Допускаю, что упустила что-то важное, что невольно дала повод…

– Ну что ты, что ты, просто мы… просто у нас разный темперамент, несовместимые характеры, моральные принципы и привычки.

– Я всегда поступала так, как хотел ты.

– Этого недостаточно. С Юлькой я на все сто чувствую себя мужчиной. Хочу её двадцать четыре часа в сутки, постоянно, всегда и везде.

– Рада за тебя. Избавь, пожалуйста, от пикантных подробностей. Говори по существу.

– Она меня вдохновляет, возбуждает, будоражит, пьянит, если хочешь. С тобой я давно ничего подобного не испытываю. С этой девочкой интересно, весело, с тобой – нет..

– С девочкой… она что – школьница?

– Не так, чтобы очень, но… да, она моложе тебя.

– Если ты не в курсе, мне двадцать три года. Это пик привлекательности, вершина трепетной женственности.

– Согласен… разве я спорю. Ты всё ещё хороша. Но не настолько, чтобы составить конкуренцию ей. И вообще, какого лешего ты переживаешь, если настолько хороша? Сделаешь царский подарок кому-нибудь другому. Всё, разбежались и забыли. Не унывай – ещё влюбишься.

– Для тебя всё просто: забежал в песочницу, налепил куличиков, а когда надоело играть – хлоп-хлоп по всей конструкции лопаткой. Вон его сколько – песка вокруг. Главное, чтобы лопатка была прочная.

Мы могли бы поговорить, обсудить, и не сейчас – когда ты это почувствовал, когда первые щекотливые мысли появились, когда что-то можно было исправить, изменить. Тогда было бы правильно, справедливо. А теперь… в чём, скажи, заключаются противоречия, что конкретно я делаю не так? Мы притирались, учились взаимодействовать и любить, пять долгих лет. Многому научились. У тебя гормональный бунт, я могу это понять. Ты изменил, но это ничего… я переживу, справлюсь, честное слово. Даже не напомню никогда. Не руби сплеча. Рожу я тебе ребёночка…

– Мы слишком разные. Я просто устал… от тебя, от однообразия, от рутины. Мне нужно встряхнуться, напитаться новыми впечатлениями.

– Это не повод для развода. Отдохни. Ну, оторвись, в конце концов, если твой конь свободу почувствовал.

– Юля беременна от меня.

– Я тоже была беременна… и родила бы. Ты был против детей, обещал вернуться к этому вопросу через три года. Прошло пять. Что со мной не так!

– Всё не так! Я тебя больше не люблю. Мне с тобой скучно.

– Давно ты это понял?

– Не знаю… давно, недавно, какая разница… всегда знал. Я ведь по залёту на тебе женился.

– Это что-то новое. Она тебя надоумила?

– Пусть будет так. Неважно. Прощай. Успокоишься – приду за вещами.

Так  и расстались.

Через год Лёша приходил, стоял на коленях, извинялся.

Не простила.

Перегорело всё: ни чувств, ни эмоций не осталось, ни воспоминаний.

С тех пор прошло без малого семнадцать лет.

Рита так и не встретила никого, кто по достоинству оценил бы её привлекательность, её желание и способность любить.

Были в её жизни мужчины, но в каждом из них выпирали наружу острые края Лёшкиной кобелиной сущности, которые настораживали, пугали и отталкивали.

Если бы бросили ещё раз – пережить такое унижение Рита не смогла бы.

Лучше одной жить, чем постоянно замирать от предчувствия, что тебя вот-вот разлюбят, что сообщат об этом без эмоций и угрызений совести, словно рассказывают о чём-то отвлечённом, незначимом.

У Риты был один единственный родной человечек – такая же неприкаянная, несчастливая подруга, почти ровесница, как и она, Галина Юрьевна.

Подружки  сидели в одном рабочем кабинете, гостили друг у друга по очереди, делились впечатлениями, планами и воспоминаниями.

Галю никто не бросал. Она сама подписала себе приговор: не справилась с чёрной ревностью.

Подружка была бездетной. Возможно, оттого в её внутреннем мире возникла пустота, чёрная дыра, которая словно пылесос засасывала внутрь негативные мысли и эмоции.

Женщина изводила себя безумными страшилками по поводу возможной измены, тревожным предчувствием, что муж вот-вот загуляет.

– Может, уже связался с молоденькой хрупкой кралей, которая забеременеет, заманит его в любовные силки, заставит бросить её, неудачницу, – накручивала она себя на пустом месте.

На самом деле она всё придумывала. Такой уж характер у неё, такое воображение.

Муж любил только Галю, склонности к разнообразию в сфере отношений с женщинами не имел.

– Но ведь мог, мог изменить, подлец… не верю я ему, не верю!

Фантазии жгли напалмом душу, вызывали раздражение, дыхательные спазмы и беспричинный страх, переходящий в панику.

Семейная идиллия постепенно превратилась в поле боя. Истерики и скандалы взрывали тылы и фронт ежедневно, превращая добродушную, счастливую молодую женщину в сварливую, уставшую от жизни старуху.

Сил переносить нестерпимую сердечную боль становилось всё меньше.

Муки ревности поглотили душу и тело целиком, и полностью.

Галя никак не могла удалить из головы буйные порождения безумных мыслей.

Недаром говорят, что сон разума рождает чудовищ.

Они расстались.

С тех пор Галину больше не мучили галлюцинации и химеры.

У неё тоже кроме Риты никого не было. А желания были.

В мечтах обе женщины любили, были любимы и счастливы.

Не так, как когда-то.

Подругам нравилось накануне праздников бродить по магазинам в поисках нарядов и аксессуаров к ним. Важно было не купить, а разглядеть, потрогать, примерить, прицениться.

Их вкусы почти совпадали, во всяком случае, в главном: нечего особенно молодиться, но и в старухи записываться рано. Бальзаковский возраст, наступающий после тридцатилетнего юбилея – печальная реальность. Ещё молодая, но уже не модная. Сколько же дам сходят с ума в этот цветущий, но роковой период – жуть. Всё потому, что нежная природа не позволяет в полной мере перенести однажды испытанное состояние влюблённости повторно.

Наверно зря они занижали самооценку – обе были фигуристые, гладкие, с высокой, довольно упругой грудью, без морщин и намёков на седину, обе бесстрашно открывали постороннему взору ноги на пару ладоней выше колен, не стеснялись носить декольтированные приталенные платья из хлопка и шёлка в  нежных пастельных тонах, которые выгодно акцентировали достоинства фигуры.

Со спины подруг можно было принять за старшеклассниц, особенно когда у женщин было озорное, игривое настроение, а случалось это совсем не редко.

Увы, они не доверяли своей привлекательности, или намеренно делали вид, что не замечают её. Обе курили длинные сигареты, ярко красили губы и ногти, предпочитали высокий каблук, чулки вместо колгот и экстравагантные молодёжные причёски.

Подружки считали нормальным и естественным накатить при встрече по соточке другой водки под хорошую закуску, под доверительный разговор непременно о любви, о былых интимных приключениях, о мечтах и вкусах.

Женщины уже научились ценить себя и свободу, упорством и трудолюбием застолбили границы профессиональной неприкосновенности, давали себе возможность и право шутить и хулиганить, а также ревниво следили за здоровьем и внешним видом.

Можно сказать, что они были вполне счастливы.

Вот только… то ли на роду так было писано, или по иной непонятной причине, но и ту, и другую мужчины настойчиво обходили стороной.

Изредка у подруг возникало желание флиртовать, кокетничать, поэтому они никогда не пропускали корпоративные вечеринки, инициативы, касающиеся отдыха на природе и прочие увеселительные тусовки, где могла появиться возможность сблизиться с одиноким охотником за девочками без комплексов. Которые в такие дни они предпочитали оставить дома.

Природа беспощадна, когда вопрос касается продолжения рода. Дамы иногда готовы были на стенку лезть, чтобы заманить в сети одинокого холостяка. Но где его взять, мужчину, которому можно довериться!

У Риты к тому же стало время от времени возникать желание родить “для себя”, только Галине говорить об этом нельзя – можно спровоцировать истерику: ей-то такая роскошь как ребёночек недоступна.

Время шло, но решиться забеременеть Рита не могла: боялась потерять единственную подругу.

Так они и коротали жизнь параллельно друг другу.

Сегодня девочки неистово развлекались в арендованном кафе на банкете в честь удачного завершения очередного инвестиционного проекта.

На напитки, закуски, музыкантов и украшение зала начальство не поскупилось.

– Всё будет хорошо, – горланила, лихо отплясывая, худосочная певичка, явно подшофе.

Подруги скакали вместе со всеми, поддерживая молодёжный танцевальный темп, потом потные, раскрасневшиеся сидели в сторонке, обмахивались платочками, и растерянно смотрели друг на друга.

Никто не пригласил их на тур вальса или танго, не дал шанс вдохнуть терпкий мужской запах, почувствовать прикосновение разгорячённых желанием тел, флиртуя вызвать партнёра на откровенность, намекнуть, мол, всё будет.

Сотрудники бесцеремонно обходили подруг стороной, ожидая свою очередь кружить и лапать упругие тела молоденьких девочек из планового отдела с горящим взором и высокой грудью, не забывая, однако, упорно создавали видимость, что танцуют с ними  лишь из уважения, что приглашают прелестниц исключительно из вежливости.

Да уж, кто кого принуждает!

Даже издали было видно, как корёжат танцоров первобытные инстинкты, как по их животам и спинам дружно ползут мурашки возбуждения.

Недаром говорят, что брюки изобрели отнюдь не случайно, что это надёжный способ скрыть от посторонних взглядов реальные мысли взволнованного близостью потенциальной жертвы самца.

Рита, тщетно пытаясь отвлечься от тоскливых мыслей, грустно пошутила, глядя, как отчаянно престарелый генеральный директор держится за упругие буфера и одновременно обнюхивает фасонную причёску юной секретарши, как старательно водит губами и носом по её лебединой шее.

– Настоящая охота, что ни говори, Галюня, это когда ей ахота и ему ахота. А то, что мы наблюдаем – банальный промискуитет, а ещё точнее харассмент, домогательство по признаку служебного подчинения. А это уже даже не про секс – про беспредельную власть.

Жалко мне эту наивную пигалицу. Нет в жизни справедливости и счастья. Нет! А если есть, то не про нашу честь.

– Не грусти, Ритка, у этой смазливой очаровашки есть выбор, и на плечах голова, а не тыква. Мы ведь с тобой тоже сами… того… судьбу свою горемычную выбрали. Разве не было у нас счастливого шанса? Был, подруга. Но не теперь, увы. Но и это не приговор. Пойдём-ка отсюда – не наш сегодня день.

– Наш девиз непобедим – возбудим и не дадим. Да, ничто так не бодрит, как встреча дверного косяка и длинного носа. А я всё одно рожу. Вот увидишь. И плевать я на них, на ловеласов, хотела. Давай накатим чуток, для сугреву. У тебя место в сумочке есть?

– Это ещё зачем?

– Тс-с! Пузырь сопрём. Лучше два, и закуску. Гулять дома будем. От души. Чуешь, здесь нам не рады.

– Какое нам дело до всех до них, – басом пропела Рита, хлопая себя по губам и морщась в качестве закуски, – а им до меня, – подражая закадровой песне из кинофильма “Последний дюйм”.

– И вообще, – пьяненько улыбаясь, прошептала она, – врут, что жизнь полосатая. У меня она сплошная – фиолетовая. А если нам на улице кого закадрить, а то я сегодня в лёгком ненавязчивом бешенстве, готова отдаться первому встречному!

– Замечательная идея, подруга. Значит, нам нужен мальчик по вызову.

– Ну, ты даёшь. Нет, хочу полковника, ещё лучше – генерала. С лампасами и с большим пребольшим пистолетом..

– Ага, замётано. Ща организуем. Боже, какой мужчина, Ритка хочет от тебя сына. И дочку, – затянула Галя, – так ему и скажу: бери, гад, пока дают! А я свечку над вами держать буду… и наслаждаться. Ты порнографию уважаешь… а в крёстные матери меня возьмёшь?

– По-твоему я похожа на пьяную снегурочку! Секс в нетрезвом состоянии может довести до алкоголизма, нет, кажется, до маразма. Или до оргазма. Всё на свете забыла. Что лучше – вечно путаю.

На улице горели огни, воздух был как никогда свеж.

Удивительно, настроение у подруг было приподнятое, праздничное, не лишённое, однако, капельки грусти.

– Да, жизнь пронеслась как сверкающий бал, только ты на него не попал. Давай на такси поедем: не дай бог изнасилуют.

Подруги прыснули от смеха, дурачась, останавливая машину.

– Галь, а ты не пробовала к своему вернуться?

– Думала. Стыдно, Рит. Столько времени прошло, столько воды утекло. А ты?

– Не, у меня другое. Ёж – птица гордая.

– Ну да… пока не пнёшь – не полетит.

– То-то и оно, подруга. Дуры мы с тобой, Галюня!

– Не могу не согласиться. Дай я хотя бы тебя поцелую. Какая же ты красивая, подруга. И куда мужики смотрят?

Без тебя, без тебя, без тебя…

Я останусь слезою на мокром стекле,

Если сдавит виски в ожидании вздоха…

Это я наконец осознала, что мне

Без тебя и с тобой – одинаково плохо…

Жюли Вёрс

Мама Эрики была натурой сентиментальной, чувствительной и романтичной, хотя жизнь совсем не баловала её. Муж – человек циничный, скупой и грубый, болезненно ревновал к каждому столбу, требовал тотального подчинения. Однако со стороны женщина выглядела вполне счастливой.

Она создавала сказки в любой ситуации, заселяла их выдуманными персонажами, декорациями и событиями, в которых жила, не обращая внимания на незавидные будничные реалии. Приблизительно в том же ключе Азалия Леонтьевна воспитала и любимую девочку, пробуждая в ней склонность к творческим фантазиям и романтическим выдумкам.

Читала Эрика много: в детстве сказки, позже любовные и приключенческие романы. Её любимым занятием были прогулки в сумерках, когда загораются звёзды, и ещё цветные романтические грёзы с закрытыми глазами в плотно зашторенной комнате с выключенным светом.

Девушка умела создавать в мечтах яркие объёмные миры с выдуманными друзьями, преданными подругами и конечно с выдуманными персонажами любимых, образ которых менялся с возрастом.

Оскар в её жизни появился внезапно, но не случайно, как считала Эрика: она не верила в совпадения.

Юноша влился в школьный коллектив в выпускном классе, почти в середине учебного года, и был именно таким, какого она намечтала в воображаемых приключениях, разве что одет несколько иначе, более небрежно, но ведь это совсем не важно.

Эрика опознала суженого развитым за годы скитаний по иллюзорным мирам внутренним чутьём моментально.

Как же давно она любила этого удивительного человечка: наверно всегда.

Улыбка, жесты, взгляд, голос – всё было родное, до боли знакомое. Сигналов и индикаторов, свидетельствующих о том, что юноша создан провидением исключительно для неё в поведении Оскара так много, что невозможно было поверить в иное предназначение их встречи.

Чем больше Эрика наблюдала за новым одноклассником, тем сильнее убеждалась в некой таинственной связи, в духовном и физическом родстве, в симпатии.

Он был воплощённым  идеалом, практически совершенством.

В мечтах девушка вела бесконечные диалоги с новым другом, задавала ему тысячи вопросов и получала на них ответы. С ним же прогуливалась по тенистым набережным, залитым яркими закатными красками, по расцвеченным огнями сумеречным аллеям городского парка, по солнечным полянам и склонам живописных холмов.

Конечно же всё это происходило в фантазиях.

Виртуальный Оскар держал девушку под руку, с вожделением и любовью глядя на Эрику.

Она с наслаждением вдыхала его терпкий запах, слушала биение неравнодушного сердца и сбивчивого от волнения дыхания.

Так девушка представляла себе совместные прогулки. Ей нечего было стыдиться. Ведь она по-настоящему влюблена.

В эти часы и минуты они были так близки, практически одно целое.

Единственное, в чём Эрика никак не могла себе признаться, что с замиранием сердца ждёт ответной активности от реального Оскара, который ни сном, ни духом не ведал о её романтических фантазиях, разве что иногда чувствовал проницательно заинтересованный взгляд, к которому относился равнодушно.

Оскар не был избалован близостью с девочками, не был знаком с азбукой обольщения и флирта, к тому же понятия не имел о том, почему, зачем и как нужно отвечать на интимные сигналы.

Девушке казалось, что только слепой может не заметить, как она старается привлечь его внимание к своей персоне, как из кожи вон лезет, посылая на чувствительные антенны его сенсоров секретные сообщения и любовные шифровки, прочитать которые обязан каждый уважающий себя персонаж из мира сказочных грёз.

Эрика страдала, изводя себя трансформацией желаний в сновидения и мечты. Она была влюблена и в то же время злилась на несообразительность Оскара, на его духовную и физиологическую слепоту.

События в обители грёз развивались куда быстрее и романтичнее, чем на самом деле.

Спустя месяц Эрика не могла уже скрывать свои пламенные чувства.

Девушка была слишком откровенна в проявлении симпатии или юноша наконец поймал эфирные флюиды чувственного любовного нектара, щедро источаемого всем её существом – неважно. Сначала между ними проскочила слабая озорная искорка, затем молодые люди обменялись сигналами обоюдного интереса, после чего события понеслись вскачь.

Мир вокруг них стремительно вертелся, как кабинки качелей и каруселей в парке аттракционов. Молодые люди не успели пристегнуться, прежде чем испытали последовательно и переменно череду гравитационных перегрузок романтического характера.

Их незрелые чувства испытывали на прочность ускорения и круговые вращения вокруг незакреплённой оси эмоционального всплеска во взаимоисключающих направлениях.

Виражи, петли, головокружительные подъёмы и спуски, непредсказуемые повороты трогательно нежных сюжетов, как обычных симпатий, так и влюблённостей, свободные падения в провалы пустячных подозрений и горестных обид, сопоставимые по ощущениям с полётами в реактивном самолёте с вышедшим из строя пультом управления.

Они не понимали и не желали знать, где верх, где низ, когда и куда необходимо приземляться, сколько времени будет длиться полёт на сверхвысоких скоростях,  останутся ли пассажиры после всего этого живыми.

Друзьям было настолько хорошо и интересно, что прелесть новых ощущений не могли испортить никакие отрицательные эмоции.

Мозг старательно отметал негатив, превращая события в яркий мультсериал без конца и начала.

Полёт над бескрайними просторами романтических вселенных безостановочно длился чуть больше  года. За это время в полуобморочном состоянии влюблённые окончили школу, успешно провалили экзамены в институты, устроились работать с незатейливым расчётом всегда и везде быть вместе.

Им не было дела до мнения родителей, до шепотков и сплетен. Сознание фильтровало информацию, оставляя для моделирования поведения и планов на будущую жизнь исключительно спектр радужных иллюзий.

Сколько раз молодые люди прокручивали в мечтах как рука об руку идут по жизни, как создают и реализуют долгосрочные перспективные цели, как насыщают значимыми событиями жизнь, наполненную до краёв исключительно любовью.

Тем не менее, долгожданное признание застало Эрику врасплох, оказалось шокирующим, оглушительно неожиданным для обоих.

В пылком публичном акте предложения руки наверно не было необходимости: перспектива стать семьёй была неотвратимой как приход весны, как  наступление дня, как закаты и рассветы. Ведь они родились друг для друга и уже знали об этом.

Оскар был в этом уверен.

Однако что-то пошло не так, как обычно бывает в сказках со счастливым концом. То ли интонация признания была выбрана неправильно, то ли ситуация неподходящая, то ли сказаны главные слова не так и не в то время.

Импульс энергии любви, направленный на взлёт, по неведомой причине включил функцию падения.

Такой перегрузки Эрика и Оскар ещё никогда не испытывали. Реакцией на коленопреклонённую речь любимого была безобразная истерика с водопадом слёз и выброшенное в тёмную стремнину полноводной реки обручальное колечко с малюсеньким изумрудом, купленное любимым в кредит.

Происходящее в ту драматическую минуту не было похоже на счастливое единение двух любящих сердец.

– Как же это было давно, – думала Эрика спустя пару месяцев после скандального расставания, – будто и не со мной. Почему я не могу с уверенностью сказать, что любовь была на самом деле? Что меня насторожило, что испугало? Наверно я сама неправильная.

Она не поняла, что тогда произошло. Была яркая вспышка в голове, вызвавшая внезапную боль. Всего несколько секунд неприятного состояния, которое перечеркнуло, обнулило безвозвратно трогательную историю любви.

Окружающий пейзаж, Оскар, она сама – всё тогда поплыло перед глазами, растекалось безобразными потёками, дрожало, изгибалось, скручивалось.

От чересчур яркого видения и состояния непонятной беспомощности хотелось немедленно избавиться.

Взрыв неожиданно нахлынувшей неприязни заставил поступить нелогично, но после грубого отказа немедленно наступило облегчение.

Думать, анализировать, что стало причиной странного импульса – не было ни желания, ни сил.

Потом, после безобразного, на удивление импульсивного поступка девушка тысячи раз прокручивала в уме тот день по минутам и секундам, когда эмоции основательно улеглись.

И предыдущий день тоже, и месяц до него, и момент первого сближения. Тщательно восстанавливала в памяти нюансы диалогов, детали поведения Оскара, жесты, взгляды.

Нет, ничего такого, что могло фатально разрушить отношения, Эрика не обнаружила. Она с ностальгией, с сентиментальной грустью вспоминала вехи любви, превращая мельчайшие детали встреч и сюжеты свиданий в сказочные фантомные спектакли, которые день ото дня обрастали новыми пикантными событиями.

И искренним сожалением о случившемся.

О реальном женихе Эрика не вспоминала. Теперь она знала точно, что не хочет с ним жить, чувствовала интуитивно – истерика и отказ стать женой Оскара не были случайным сумасбродством. Причина была, но скрытая, обнаружить которую по какой-то причине пока невозможно.

Оскар несколько раз пытался встретиться, выяснить отношения: плакал, стоял на коленях, извинялся.

Интересно, за что?

Эрика не могла, не хотела его видеть, хотя для возобновления отношений была весьма веская причина – беременность, которую девушка тщательно скрывала от всех, в том числе от него и от мамы.

Иногда она подолгу держала в руках телефон, порываясь набрать заветный номер, смаковала, с нежностью и грустью произнося про себя имя любимого.

Он был так нужен Эрике, так нужен, тем более теперь, когда необходимо было принять судьбоносное решение: быть или не быть малышу, к существованию которого почти привыкла, с кем уже вела долгие беседы.

На аборт Эрика так и не решилась.

В один из дней она собрала сумку с вещами и уехала: без плана, без определённой цели, подальше от тех, кто мог поколебать решимость стать мамой.

Оставила родителям записку, попросила у них прощения и исчезла. Растворилась на необъятных просторах страны на долгие три года, по истечении которых приехала повидаться с родителями.

С Эрикой был муж, самый обыкновенный – совсем не из сказки, но любящий и верный. И две девочки погодки: старшей два с половиной года, младшей полтора.

А Оскар… у него тоже росли два прекрасных малыша. Точнее, росли плоды любви у их мам.

Старшему сыну было два с половиной года. Даже двоечнику совсем несложно подсчитать дату зачатия этого ребёнка.

В графе “отец” у того и у другого мальчугана стояли прочерки.

Оскар был холост. Свободу от обязательств он считал высшей ценностью жизни.

Дочки – матери

Беременность. Ненужная. Некстати.

– Ведь я одна, и при такой зарплате!

– Ах, девочка!

Но как бы ты любила,

Когда бы мама и тебя убила?

Андрей Олегович

Девочку звали Зарина.

Милая малышка, она всегда, сколько помнит, чувствовала себя одинокой.

Папа девочки был дальнобойщиком, мама трудилась в больнице на две ставки и постоянно подрабатывала, когда предлагали уход за больными на дому или выполнять платные процедуры.

Мест в детском саду не было, бабушки и дедушки жили далеко.

У Зарины был белый плюшевый мишка и коричневый чемоданчик, в который она прятала свои сокровища: альбом с карандашами, кукольный театр, который сама сделала из картона и бумаги, сама раскрасила кукол и одежду для них, склеила складывающуюся мебель, солнце, траву, деревья.

Друзей и подруг у девочки не было: она всегда оставалась одна.

Когда родители были дома, они тоже были заняты.

Если они не занимались домашними делами, то закрывались в своей комнате: громко чем-то скрипели, охали, потом ругались. Позднее бежали за бутылкой и сидели почти до утра.

Малышка привыкла к одиночеству, от которого уже не испытывала дискомфорт. Ей всегда было чем заняться: куклы и мебель в заветном чемоданчике ветшали, выцветали. Их постоянно приходилось обновлять.

Потом Зарина пошла в школу.

Там было совсем скучно: дети не умели играть как она. Они шумели, озорничали, одним словом не знали, чем заняться.

Дома было намного интереснее.

После седьмого класса Зарину отправили во время каникул в пионерский лагерь.

Там всё и началось.

Витька Сутягин, мальчишка-переросток из старшего отряда, почти взрослый, зачем-то взял над ней шефство.

Это он так называл свою навязчивую прилипчивость.

Оказалось, что учатся они в одной школе, даже живут по соседству.

Юноша ходил за Зариной по пятам: дарил конфеты, а также цветы, фрукты и ягоды, которые ловко добывал по ночам в садах местных жителей.

Сначала его внимание здорово досаждало, потом стало безразлично привычным, но уже через две недели, если Витя опаздывал к её пробуждению, походу в столовую или в часы свободного досуга, Зарина здорово расстраивалась.

Ей никто никогда не интересовался, никто не опекал, а Витя…

Стоило Зарине испачкать носочки или платье, Витя заставлял переодеться, тайком от друзей стирал и сушил её вещи.

Он быстро научился придумывать фасоны, вырезать и раскрашивать для кукол Зарины одёжку, устраивал с ними представления в ролях и лицах.

Впервые в жизни девочка почувствовала себя по-настоящему счастливой.

Витя был нужен ей, а она ему.

Это было так… так… здорово!

Потом они ходили по лесу, который оказался наполненным красотой и тайнами, о них Зарина никогда без него не узнала бы.

Витя столько всего знал о деревьях, цветах и птицах, так красиво обо всём рассказывал.

Ребята держались за руки, когда никто не видел, учились целоваться.

Нежные Витькины прикосновения будили в восприимчивой девочке настолько приятные фантазии, что ночью она не могла уснуть.

Под подушкой девочка хранила веточки душицы и вереска, которые дарил ей друг. Они были горькими на вкус, зато пахли Витей и мёдом.

Потом в лагерь приехали родители, предложили остаться ещё на одну смену.

Тот день Зарина еле пережила.

Ей нужен был Витя, а не мама с папой, которые раскладывали перед ней: то еду, то фрукты, то сладости, которые были не нужны девочке.

К счастью Витю тоже оставили на второй срок.

К тому времени они были совсем неразлучны, к чему начали привыкать и воспитатели, и дети.

Когда ребята из первой смены разъехались по домам, а вторая ещё не прибыла, случился тот самый первый раз.

Первый и единственный, если быть точным.

Зарина ничего толком не поняла, потому, что ничего не видела, только чувствовала что-то неопределённое.

Зарина как себе самой доверяла другу.

Он никогда не сделал бы ничего плохого.

Девочка неподвижно лежала на кровати в полной темноте, когда Витька с фонариком разглядывал её писечку, когда сопел и потел.

Тошнить Зарину начало уже в школе.

Как ни была занята мама, заметить, что происходит нечто странное, смогла довольно быстро.

Конечно, поначалу она грешила на расстройство пищеварения, на простуду, на кишечную колику, по причине чего сделала анализы, результат которых ошеломил.

Мама глазам своим не поверила.

Такого… просто не может быть.

Девочке нет ещё двенадцати лет, она ребёнок.

Между тем у ребёнка начались по-настоящему серьёзные женские проблемы: днём Зарину рвало и мутило, а к вечеру на неё нападал жор.

Пришлось вести девочку к гинекологу.

Приговор был однозначный. Хотя нет…

Маме предложили на выбор – аборт или роды.

Она выбрала операцию.

Кто виновник “торжества” Зарина стоически скрывала.

Не знаю и всё.

У Витьки в школе началась своя жизнь, почти взрослая.

Афишировать – связь с пигалицей он не хотел, поэтому избегал встреч на глазах у одноклассников.

Зарина дождалась друга после занятий и сообщила о том, что сказал доктор.

– Прям так сразу? Мы же всего один разочек, даже не по-настоящему. Так не бывает.

– Я в этом не разбираюсь, – ответила Зарина, – мама требует избавиться от ребёнка. Что ты об этом думаешь, тоже его не хочешь?

– Не знаю. Конечно, хочу, но что мы можем решать, мы же не взрослые. Им видней. Я в девятый класс хочу перейти, потом институт…

– Понятно.

– Ничего тебе, Зарка, непонятно. Рано нам, вот и всё.

Витька не испугался, не спрятался. Пришёл к Зариным родителям и сам признался во всём. Знал, наверно, что несовершеннолетнего судить не будут.

Зарина всё же поняла глубоко по-женски, наверно на уровне интуиции, что любовь и нежность на этом закончились.

Она замкнулась, ушла в себя, целыми днями играла бумажными куклами, выплескивая на них несбывшиеся мечты, обманутые надежды и эмоции, которые на глазах меняли интенсивность и цвет, превращаясь в нечто серое и бесформенное.

А ведь девочка успела придумать целую жизнь, совсем не кукольную, настоящую, в которой было всё не так, как у мамы с папой.

В той новой жизни была она, Витя и дочки.

Зарина представляла то двух малышек, то трёх.

Девочки были такие замечательные, такие милые и родные…

В тот день…

Даже погода не была согласна избавиться от живого плода.

Всю ночь Зарина просидела на подоконнике неподвижно.

Слёз не было.

Просто внутри что-то замерзало и замирало, просто сердце то и дело забывало качать кровь, просто дыхание сбивалось, ноги затекали, а во рту была неприятно-горячая горькая  сухость.

Витька провожал их с мамой, прячась в отдалении за деревьями.

Зарина видела его, но ей было безразлично Витькино присутствие.

Она всё решила, всё поняла: это не тот человек, которого она представляла себе в мечтах.

Совсем не тот.

Юноша из грёз никогда не отказался бы от трёх милых дочурок.

Он их любил.

Зарина видела это в цветных грёзах собственными глазами.

Теперь девочка знала, почему во сне у её любимого невозможно было разглядеть лицо: это был не Витя. Наверно она ещё встретит мальчика из сна.

Больничный коридор был серый, пустой и холодный.

Потолок и стены непонятного цвета давили: голова шла кругом, подкашивались и дрожали ноги, останавливалось дыхание.

Мама как назло пыталась её обнять, что было ужасно противно.

Зарина села у стеночки на ветхую скамейку, отключилась от реальности, представила сцену из прочитанной некогда сказки, как королеве отрубили голову, которая катилась и хлопала глазами.

Мурашки толпой прокатились по её хрупкому телу.

Зарина затряслась от холода, тут же вспотела.

Рядом сидели несколько взрослых женщин в напряжённых позах с бледными печальными лицами.

Они были молчаливы, неподвижны, холодны и излишне серьёзны.

Как они могли на такое решиться?

Как!

Медперсонал то и дело выглядывал в коридор. Зарину явно разглядывали и обсуждали.

Плевать.

Сейчас умрёт дочь, вместе с ней она. Пусть делают, что хотят.

У Зарины нет сил сопротивляться.

Маму внутрь операционной не пустили, лишь дали бумаги, в которых она расписалась.

Воздух вокруг сгущался, становился тяжёлым, липким. Он придавливал девочку к земле, которая норовила убежать из-под ног.

В ужасном помещении, не похожем на место, в котором можно жить, был раздражающий, очень неприятный запах. В лотках на белых простынях лежали страшные на вид блестящие инструменты, напоминающие столовые приборы.

Зарина подумала, что сейчас эти люди разрежут живот, вытащат дочку, положат маленькое тельце на белоснежные ткани и начнут пировать.

В глазах девочки мелькали красные концентрические круги.

Её раздели, обтёрли, усадили в ужасное кресло.

Зарина смутно слышала лязгающие металлические звуки, голоса, звучащие глухо, словно из жестяного ведра.

Казалось, будто они злорадно смеются.

Девочка пыталась открыть глаза.

Временами получалось увидеть, как медленно плавают вокруг зеркала, головы, руки, как уползают и расширяются стены с потолком, как всё это закручивается в спираль, улетает, переворачивается, проваливается в бездну.

Зарина безудержно летела вместе со стремительно набирающей скорость спиралью, не в силах перевернуться, изменить положение тела.

Одновременно с ускоряющимся полётом нарастал гул и ощущение, что сейчас всё кончится, что она грохнется о твёрдое чёрное дно и исчезнет навсегда, отчего всё её пока живое существо целиком заполнил предсмертный ужас.

Зарина закричала и очнулась.

На неё в упор смотрели несколько пар испуганных глаз.

Удивительно, но девочка даже расстроилась, что осталась живой.

В себя Зарина после наркоза приходила тяжело и долго.

Её мутило, мерещились сгустки липких существ с щупальцами, которые пытались отнять ребёнка, ныло всё тело.

Зарина не могла нормально стоять, дышать, думать.

Пришлось долго приходить в себя.

Мама держала её за руку.

Лучше бы она этого не делала.

Её прикосновения были ужасно неприятны.

Дома девочка в одежде улеглась под одеяло и провалилась в ту же бездну, где уже побывала утром.

Теперь Зарина знала, что будет дальше. Теперь она с надеждой ждала, когда столкнётся с чёрной бездной, когда сама превратится в пустоту, в ничто.

Девочка то чутко спала, то просыпалась, удивляясь, что бездна отпускает её почти невредимой.

Почти…

Удивительно, но через пару дней мучения закончились.

Зарина проснулась с рассветом, захотела кушать, потом вспомнила про Витьку, про не родившуюся дочь, которую поглотила неизвестность.

Ведь Зарина так и не увидела малютку живой.

О дочери Зарина будет позже вспоминать всю жизнь.

Кукол она забросила, училась сначала кое-как, затем поставила перед собой цель уехать от родителей.

Навсегда.

Школу Зарина закончила с отличием, после чего без сожаления уехала в областной город, институт с красным дипломом.

С родителями переписывалась, но неохотно.

Витьку и всё, что с ним связано, пыталась забыть, как страшный сон, от мужчин шарахалась.

Несмотря на опутавшие воспалённое сознание страхи, которые проявлялись фобиями, женская сущность в Зарине оказалась живучей и сильной, а материнский инстинкт неистребимым.

Она мечтала о трёх дочках, грезила ими, видела, чувствовала каждую из них, называла по имени.

Мысли о детях превращались в психоз.

Когда на горизонте событий появился Роман, имечко-то какое – многообещающее, Зарина не смогла больше противиться обстоятельствам и желанию стать матерью.

Так вышло, что не было у них с будущим мужем конфетно-букетного шоу, не случилось романтических прогулок под звёздным небом, чарующего запаха душицы и вереска, пробуждающего счастливые грёзы.

Сошлись они буднично и просто: первое свидание закончилось постелью, после чего случился месячный перерыв, пока Зарина не убедилась, что всё ещё полноценная женщина, что внутри опять, как тогда, зародилась новая жизнь.

Не было у них с Романом неистовой страсти, не было безумного желания, чувственной одержимости, упоения ласками и близостью.

Зато было взаимопонимание, доверие и была дочь, Алина.

Зарина почти убедила себя, что счастлива, что жизнь на самом деле прекрасное занятие, если умеешь и хочешь сопротивляться неблагоприятным обстоятельствам, даже решилась было на повторную беременность, пока однажды Рома не сообщил ей со спокойным выражением лица, что нужно расстаться, что встретил женщину мечты.

Его мечта, против её смутных грёз, имела привилегию – он действительно влюбился.

Во всяком случае, в таком ракурсе Ромка преподнёс свою новость и собрал вещи.

Зарина расплакалась, но совладала с эмоциями, не стала устраивать разборки, скандал, лишь смиренно попросила не оставлять её сразу, вымолила у Ромки одну единственную ночь.

Женщина сама не понимала, почему это для неё так важно.

Муж, конечно, сопротивлялся, но слёзы и смиренная позиция жены сделали своё дело.

Он остался.

Остался на целую неделю, хотя то и дело кому-то звонил, унося телефонный аппарат на кухню, чтобы Зарина не слышала собеседников, и не разбирал чемодан.

Женщина не понимала, что с ней происходит.

В ней неожиданно и вдруг проснулась ненасытная самка.

Зара взяла отпуск за свой счёт, помогла мужу оформить больничный и не выпускала его из чувственных объятий, пока тот совсем не обессилел.

Привычно тошнить её стало недели через три, когда муж окончательно переселился к любовнице.

Сомнения, беременность ли это, развеял в два счёта врач.

Они всё ещё оставались законными мужем и женой. Зарина не могла называть коварную разлучницу иначе, как стерва, и всё ещё лелеяла надежду на восстановление семейного статус-кво.

Беременность протекала с осложнениями. Видимо сказывалось нервное напряжение.

Алина, дочка, постоянно болела, усугубляя сложность одинокой жизни.

Спустя два месяца неожиданно позвонил Ромка, долго чего-то невразумительно бубнил, вспоминал, как им было хорошо вдвоём, намекнул, что готов вернуться, что всё исправит.

Сердце Зарины ёкнуло, подскочило ввысь и встало там колом.

Она успела распрощаться с мечтами и грёзами, успокоилась, распланировала жизнь на годы вперёд.

Без него, без Ромки.

Поздно, милый. Слишком поздно!

Если бы месяц назад…

– У тебя, Сафронов, был счастливый шанс стать папой замечательных малышек. Ты его про… короче, любимый, я убила наших девочек… неделю назад убила. Ты мне больше не нужен, предатель.

– Как же так, Зарочка, как же так? Ты же ни единым словом не обмолвилась… зачем ты это сделала! Зачем?

– А ты… ты зачем? Обрати внимание – ты ушёл сам. Сам, любимый. Теперь сам просишься обратно. Что не так, чем тебя любовница не устроила? Ты – негодяй. Живи теперь с этим. Мне больше не звони.

Ромка не звонил, пришёл сам.

Разговаривали в коридоре.

В квартиру женщина его не впустила.

Одета Зара была довольно странно, в объёмный бесформенный балахон, но Ромка этого не заметил, наверно был слишком занят своим, личным.

Муж выглядел одиноким, обиженным и постаревшим.

Зато она была счастлива…

УЗИ показало, что внутри у неё стучат малюсенькие сердечки двух эмбрионов.

Позднее выяснилось, что это две девочки.

И неважно, близняшки это или двойняшки.

Мечты иногда сбываются.

– Алина, у тебя будут две сестрички. Как ты к этому относишься?

Быть вместе, друг без друга

Он нёс тебя, крутя земную твердь,

До дальней точки нового отсчёта,

Показывал овраги и высоты.

Сиди теперь и разбирайся кто ты,

Чтобы не стыдно было умереть. 

Дарья Ильгова

На просторах нашей необъятной родины есть настолько суровые регионы, что три сезона года: весна, лето и осень, укладываются порой в один, максимум в два месяца.

Там шутят, если их кто-либо спрашивает, какое нынче было лето, что их в этот день там не было.

Нечто подобное происходит зачастую с любовью: ждёшь её, грезишь, включая на всю мощь впечатлительное до потери пульса воображение; разукрашиваешь в мечтах и грёзах причудливым весенним разноцветьем, а она выставит напоказ на краткий миг витрину с соблазнами и принимается играть с тобой в прятки.

Беда в том, что эта капризная дама правила игры на ходу меняет.

Была ли то и вправду любовь или померещилось?

Кто знает!

Зато, какая обильная пища для возбуждённого любопытством и чрезмерными ожиданиями воображения.

Некоторые, прожив в состоянии кратковременного любовного обморока неделю или месяц, впоследствии пишут романы с продолжением десятками толстенных томов, скрупулёзно структурируя эмоции и чувства по принципу складского учёта.

Авторы в мельчайших подробностях с завидной тщательностью и конкретной детализацией регистрируют глубину и яркость волнения, стилизацию орнаментов из душевных томлений и сладости райских мук. Особенно ценная информация – анатомические особенности рельефа местности сокровищниц скромности, тончайшие гаммы сокрытых от глаз постороннего физиологических процессов.

Создаётся впечатление, словно сгорая в горниле страсти, не выпускали влюблённые археологи из рук дневников исследователя, где регистрировали каждый нюанс интимных ощущений и сентиментальных переживаний, дабы запечатлеть портреты любви навечно.

Каждый штрих можно поминутно выписать с достоверными маркерами, чтобы можно было каждому читателю сравнить текст с личными переживаниями.

Реальная любовь вырастает из банальной физиологии под действием чар растворённых в крови гормонов и ей же заканчивается. Ровно как Вселенная в результате Большого взрыва: из ничего появляется, растрачивает энергетический потенциал, постоянно охлаждаясь, и сворачивается, опять же в ничтожно малую величину, называемую Чёрная дыра.

Витька из тех мальчишек, которых отношения с девочками всегда заставали врасплох. Книжки, футбольный мяч, фотоаппарат очерчивали границы его юношеских интересов.

Конечно, среди друзей были и девчонки. Например, Катя и Юля – две сестрёнки из пятьдесят пятой квартиры, которые жили двумя этажами выше. С ними Витя рос с шести лет.

Когда была плохая погода, он вместе с сёстрами играл в больницу или в магазин, иногда в семью.

Коноводили, понятное дело, всегда сёстры.

Мальчик обычно соглашался на такие правила, которые непрерывно выдумывали девочки. Это ему даже нравилось: азартная фантазия маленьких женщин заражала воодушевлением и возможностью обрести новый опыт.

Дружба  продолжалась до окончания школы в неизменном виде, ни разу не перейдя в иную плоскость. Так он и воспринимал всех девчат, как друзей, просто иного пола.

Пока не встретил на вступительных экзаменах в институт Олю.

Точнее, она его заметила и решила не упускать, поскольку именно о таком парне мечтала долгими зимними вечерами в маленьком провинциальном городке, где родилась и выросла, который страстно хотела никогда больше не видеть по причине скудости и убогости там существования.

Рабочие посёлки – это беспробудное пьянство как подавляющий образ жизни, повальная нищета, удручающе тягостные бытовые склоки и серая обыденность, лишённые малейшей перспективы изменений к лучшему.

Такая жизнь явно не для неё.

Нужно стремиться к лучшей жизни, толкаться локтями, если придётся, но вылезти из этого болота, считала девочка и пыталась двигаться в этом направлении.

Витьку она приметила сразу. Столичного жителя, пусть из обычной среднестатистической семьи, отличить от приезжего не сложно.

Одежда, поведение, даже походка у москвичей иные.

Одет, правда, парень не очень. Значит родители, скорее всего, обычные работяги.

Зато ничего маргинального в облике.

Судя по манерам – маменькин сынок. И на девчонок совсем не смотрит.

Оленьке знаком хищный взгляд озабоченных юношей из посёлка, начинающих раздевать глазами, сначала область декольте и ниже, а лишь затем устремляющий жадный взор на лицо и фигуру.

Этот, сразу видно, слюни не пускает.

Даже не пытается разглядывать и оценивать стремительно поспевающие девичьи прелести. Значит, пришёл в институт учиться. Рогами и копытами землю рыть будет, чтобы получить диплом.

Случайная мысль о рогах показалась ей забавной.

Такой парень, в случае чего не поймёт и не заметит, что его использовали.

Это так, на всякий случай. Мало ли, вариант интереснее подвернётся. Главное с чего-то начать, там видно будет.

Оля не была опытной хищницей или искательницей приключений, просто поставила перед собой цель вырваться из капкана обстоятельств.

Нормальное, в принципе, желание. Все хотят жить лучше, почему не она?

Оля уже знала, что фамилия юноши Снегирёв. Она невольно примерила её к себе и осталась довольна. Ольга Владимировна Снегирёва. Звучит неплохо.

Однако вступительные испытания в институт подходят к концу. Сегодня последний экзамен. Пришло время знакомиться. Или сейчас, или никогда.

Конечно, это не вопрос жизни и смерти, но вполне приемлемый шанс.

Мальчишек, причём гораздо соблазнительнее с точки зрения внешнего вида и наружности, полно, но интуиция подсказывает девочке выбрать именно этот вариант.

Своему чутью она привыкла доверять.

Оля  продемонстрировала Снегирёву томную фирменную улыбку, многократно усиленную почти чёрными глазами размером в половину лица, умело обратив на себя его внимание, и тут же потупила очи долу.

Томный взгляд, артистичная скромность и тщательно подобранная одежда, намеренно простенькая, но прорисовывающая выигрышные линии фигуры, мягкие по-кошачьи плавные жесты – всё адресовано ему.

Как можно такую заманчивую витрину не заметить?

Увидел! Ещё бы. Оленька старалась.

– Я Оля… Королёва. С буквой ё. Тебя не смущает, если кое-что попрошу? Если нас зачислят, хочется отметить, а я совсем никого не знаю. Можно с тобой? Деньги у меня есть, если что,  платить не придётся. Не бросай меня одну, а…

Виктор смутился. Не столько от неожиданного предложения, сколько по причине робости под проникающим куда-то внутрь черепа взглядом, вызывающим оторопь. С флиртом он был незнаком, оттого притворное обаяние играющей с ним в кошки-мышки кокетки воспринял как вонзившуюся в чувствительные сенсоры романтической рефлексии стрелу амура.

Девушка парню понравилась сразу, только сам он ни за что бы себе не признался в этом и никогда не решился бы подойти, чтобы познакомиться или просто обмолвиться словом.

Однако возраст интимной зрелости, запускающий необратимые воспалительные процессы, как в генераторе сентиментальных иллюзий, так и в теле, даже в самых запущенных случаях срабатывает своевременно и безотказно.

Пусть юноша неопытен, пусть слеп и глух относительно романтических чар очаровательно-невесомых прелестниц, позывные неудержимого влечения дают знать, пронзительно сигналя о наступлении некого подобия весны.

Влюблённость, да не только она, просто симпатия, требовательно ускоряет течение живительных соков учащённым пульсом, пунцовым смущением, сбивающимся в присутствии приглянувшейся подружки дыханием, головокружением, беспричинной бессонницей и прочими замысловатыми фокусами предприимчивой, лукаво-изобретательной матушки-природы, заставляющей любого и каждого чистить пёрышки, ходить гоголем и сочинять поэтические вирши.

Девочка предлагает дружбу. Почему бы нет? Какая разница, парень или девушка. Раз уж приходится вливаться в новый коллектив, необходимо приобретать знакомства. Это неизбежный процесс.

Пусть эта дружба будет первой ласточкой.

– С удовольствием. Но я на мели. Деньги меня не любят. Могу осилить кафе мороженое. А если просто погулять, в парке, например?

– В парке так в парке. На скамеечке посидим, познакомимся. Ты дома живёшь или в общежитии?

– С родителями. Только не здесь, в Подмосковье. В общежитии мне отказали, придётся, наверно, квартиру снимать. Ничего, справлюсь. Я уже работу нашёл. Но одному жильё снимать дорого, нужно напарника найти.

– Давай вдвоём жить. Тоже подработку найду, чтобы комнату оплачивать. Ты как?

– Никак. Ты же девушка. Так нельзя.

– Разве я предлагаю спать вместе? Можно комнату ширмой разделить. Готовить вместе будем. Кто первый придёт – с того ужин. В складчину жить дешевле. Ты чего, девчонок боишься?

– Ещё чего. Просто… это неправильно. Представляешь, что о нас подумают?

– О-ё-ёй! Тебе не всё равно? Это твоя жизнь. Учить уроки вместе будем. Ты мне поможешь, я  тебе. Не понравится – разбежимся. Эксперимент. Интересно же. Любишь приключения? Отвлекать никто не будет… от учёбы. Главное обо всём сразу договориться.

– Ладно, подумаю. С парнями всё же надёжнее.

– Ну и ладно. Мне и в общежитии неплохо. С мальчишками ты как в свинарнике будешь жить: грязный, голодный и поговорить не с кем. Моё дело предложить.

– Я ведь не развлекаться, учиться иду.

– Будто бы я ламбаду танцевать! Сказала же – никого здесь не знаю. Думаешь одной вдали от дома просто? А ты попробуй сам, попробуй!

– Сказал же, подумаю.

Через месяц, когда Витя получил первую зарплату, жильё он снял. Не квартиру, комнату в коммуналке, зато совсем близко от института.

Поселились вместе.

Пока Витька решал да думал, из его ушей валил пар безнадёжно выкипающих эмоций.

Подобная авантюра, как бы, не для его характера. С другой стороны, возможность вот так запросто провести самую настоящую репетицию семейной жизни не каждому выпадает.

Пожить по-взрослому студенту первого курса, вчерашнему школьнику: что может быть увлекательнее? Победило любопытство и что-то ещё, требовательно-властное, не дающее покоя с той минуты как встретился с Оленькой взглядом.

Решиться было непросто. Кроме сомнений его одолевал страх.

Оля без смущения переселилась. Впрочем, какие препятствия могут быть у неискушённой девушки, почувствовавшей свежий ветер беспредельной свободы?

Смастерили перегородку, разделив комнату на три части: две миниатюрные спальни и зал, в котором кухня, столовая и учебный класс уместились на малюсеньком пятачке.

Надо будет позже подумать, чтобы перегородки легко передвигались. Пока так сойдёт.

Первый совместный ужин готовили вместе.

Оля переоделась во что-то лёгкое, воздушное, нисколько не скрывающее секретные особенности девичьей фигуры. То и дело девочка случайно прикасалась к Витьке оголёнными участками кожи, наполнив собой и бессовестно возбуждающим запахом всё жилое пространство.

Когда закончили ужинать, мальчишку уже трясло от странного желания, суть которого он до конца не осознавал.

Витька не предполагал, что безобидное совместное проживание способно настолько взбудоражить воображение, притягивая, словно магнитом, всё без остатка внимание к мелочам, которых он никогда прежде не замечал.

Зачем только согласился с ней жить!

Сожалеть о необдуманно-опрометчивом поступке поздно: нужно приспосабливаться, искать компромиссы, учиться взаимодействовать.

Но, чёрт возьми, как тяжело жить с девчонкой под одной крышей.

Говорил же ей, что это неправильно!

Наверняка, Оле ещё и восемнадцати нет. Попал, так попал.

А это тут причём? О чём, вообще, он думает, что это за тягостные, распирающие плоть ощущения? Экспериментатор, твою мать!

Пробудившиеся без спроса чувства для Оли тоже стали неожиданным, не очень приятным сюрпризом. Уверенность в том, что хочется продолжить совместное проживание на одной территории с Виктором таяла день ото дня.

У девочки набухли, не давали покоя соски, словно внезапно напавшая аллергия. В область таза постоянно приливала кровь, низ живота то и дело сковывали непонятного характера спазмы. Голова и мысли вели себя неподобающим образом, разогревая странные фантазии, заставляющие стесняться присутствия сожителя, который наглым образом поселился у неё в мозгах.

Ну не дура ли?

Кому в здравом уме придёт мысль оказаться жертвой насилия, которое невыносимо хочется испытать? А Оля день и ночь мечтает о странных действиях, которые коварный Витька должен с ней совершить.

Видения были смутными, неоформленными в нечто конкретное, но ощущения преследовали самые настоящие, вызывающие неистово-блаженный отклик в странно ведущем себя теле.

Что за глупые фантазии? Если пойти на поводу у воображения, стремление вырваться из капкана нищеты может закончиться плачевно.

Что Оле про Витьку известно? Молодой, вполне симпатичный, ничем вроде не болеет, развит физически, эрудирован, не глуп. Ведёт себя прилично. Не хам (пока не проявился).

Всё!

А характер, привычки, мысли, реакции, действия, планы на будущее? Чего можно от этого Виктора ожидать? Вдруг случится непоправимое – например беременность, тогда как!

Оле стало страшно, захотелось тут же собрать пожитки и тихо-тихо скрыться в ночи.

Только куда, скажите на милость? Из общежития она опрометчиво, чересчур смело выписалась. Обратно возьмут вряд ли. Желающих заселиться было много больше, чем свободных мест.

Всю эту кашу заварила она, по недомыслию. Ладно бы влюбилась, жить без него не могла.

От свободы беспредельной ошалела.

Думать было нужно. Ведь придётся со всем этим жить, неизвестно теперь, сколько времени.

Витька тоже не спит, слышно как ворочается, кряхтит.

Ведь жила же она дома с братом, спали сколько раз в одной кровати и ничего, совсем ничего подобного не было.

Какая же она всё-таки глупая! “Давай поживём вместе”.

Идиотка!

Неделю оба ходили полусонные. Оля даже огрызаться начала, но завтрак и обед готовила без рассуждений, и прибиралась аккуратно.

Работала она после института два-три часа в день, а у Виктора полноценные смены.

Приходит, начинает уроки учить, засыпает прямо с книжкой. На учебных парах отрубается, носом клюёт. Но он упёртый, все зачёты вовремя сдаёт. Только похудел сильно. Но молчит:

ни претензий, ни замечаний, ни предложений. Мазохист, право слово.

Оля приготовит для него поесть, наложит в тарелочки горячий паёк, сама смотрит с удовольствием, как он торопливо её стряпню в рот закидывает.

А парень-то ничего, хороший. Такого, наверно, и полюбить можно.

К неудобствам совместного проживания потихоньку привыкли, хотя нет-нет, да снова случался некий казус, вызывающий волну непредсказуемого возбуждения.

Вчера, например, опрометчиво заступил за границу Олиной территории, что-то по учёбе спросить или так, освежить визуальные впечатления, а та нижнее бельё переодевала, стояла нагишом в полунаклоне, внимательно разглядывая что-то на внутренней стороне бедра.

Юноша смутился, потупил глаза в пол, извинился, пообещал, что без предупреждения больше ни ногой, а у девочки случилась истерика.

Опять она всю ночь не спала, обыгрывала с разных сторон случившуюся оказию, представляла варианты развития событий, в которых Виктор оказывался настойчивее и вёл себя как мужчина с опытом.

Видения были до безобразия примитивные, схематичные, поскольку о реальных свиданиях Оля слышала от таких же, как сама девчонок, которые не ведали, о чём говорят. Откуда ей знать, как происходят откровенные свидания на самом деле.

Девочка с головой погружалась в иллюзии, похожие на рисованные детской рукой мультики, но сознание и тело принимали фантазии как происходящее на самом деле, потому ощущения и эмоции были самыми настоящими, как и последствия, которые тихо-тихо приходилось застирывать.

Витя тоже от неопределённости положения, статуса и реальной роли в этом непонятном альянсе маялся невыносимо.

Выдержки юноше было не занимать. Другой бы на его месте давно уже подругу уломал или измором взял, а этот играет по правилам, которые на самом деле его совсем не касаются.

Короче: и хочется, и колется, и мама не велит. Дурь одним словом, не иначе. К чему было начинать, если нет желания двигаться, силу воли испытывают?

С одной стороны Оля ждёт решительных действий, с другой – смертельно боится их же.

Определиться бы пора. Но, говорить легко, а как исполнить?

Или уж разбегаться нужно, коли эксперимент потерпел неудачу, или сходиться окончательно и бесповоротно. Неудобно ведь жить в подвешенном состоянии: опоры нет, уверенности тоже. Какого лешего им нужно? Одним словом, не жизнь, а глобальная невесомость, путь в никуда. Скорее даже испытание воли и выдержки.

Для чего?

Сегодня с работы Виктор пришёл почти в одиннадцать. Горячий ужин на столе накрыт двумя одеялами, чтобы не остыл. Запах чего-то очень вкусного завис над пространством комнаты.

Оля подождала, пока друг-сожитель разденется. Каждое его движение знакомо, отчётливо слышно в маленьком помещении.

Вот он снял ботинки. Повесил куртку… надел тапочки… шаркает.

– Витя, зайди, пожалуйста, ко мне. Я заболела. Поставь горчичники.

– Сейчас, руки вымою. Холодные. Как же ты так!

Через несколько  минут юноша подошёл к ширме, – захожу, можно?

– Угу.

Виктор вошёл. Оленька лежала на кровати без одежды, лицом вниз.

– Ой, извини!

– Ты же горчичники собрался делать, чего извиняешься.

– Можно я тебя накрою?

– Нельзя! Начинай, – с дрожью в голосе прошептала Оля и решительно повернулась на спину.

– Да я не умею, чего с ними делать, – блеял ошеломлённый Витька, вперив застывший взгляд в живописный натюрморт, в котором центральной осью и главным символом возвышались живописные до одури холмики груди. Разглядывать детали галлюцинации было неприлично и ужасно стыдно. Ниже смотреть он так и не решился, хотя впоследствии закрывая глаза мог разглядывать сколько угодно всю экспозицию целиком.

– Наклеивать, балда! Как цветную бумагу на аппликации. Ручками.

– Куда, и это… это не больно?

– На грудь лепи. Больно. Но потом, когда горчица разогреется. Ты, правда, такой недогадливый или претворяешься? Не умею! А целовать, целовать умеешь? Какой же ты телёнок, Витька. Нельзя же так. Обними хотя бы, видишь, мне плохо.

Юноша поначалу оробел, мурашками покрылся величиной с просяное зёрнышко, холодный пот по спине потёк.

Издевается, провоцирует, шутит?

Всё же решил попробовать: наклонился, дотронулся нечаянно до груди, совсем уже не владея собой, с закрытыми глазами.

Внутри грудной клетки лопнула и разогнулась пружина, запирающая дыхание, руку обожгло нестерпимым жаром: то ли высокая температура больной, то ли сработал эффект неожиданности.

Это уже был не он, не тот Витька, который жил по соседству с Оленькой столько времени. Решения принимал кто-то другой, с кем юноша был в корне несогласен, но безоговорочно подчинялся.

Юноша схватил девушку в охапку, прижал к себе, одновременно натягивая на неё одеяло.

Завернул кое-как, уложил на постель, впился губами, сначала в глаза, потом в нос, обмусолил попутно волосы, шею и уши. Почувствовал индивидуальный интимный вкус, неожиданно обретая уверенность: сопротивления не последовало, зато было так сладко!

Как долго Витька мечтал об этой минуте!

Оля дрожала всем телом и открывалась, насколько позволяла девичья стеснительность.

Оба моментально улетели неведомо куда. Всё, что случилось после, впоследствии не могли припомнить.

Было и всё…

Руки и губы действовали сами по себе, словно по загруженной в мозг программе, отключающей сознание за ненадобностью.

Юноша и девушка сплелись в копошащийся неспешно клубок, время от времени издающий чмокающие и чавкающие звуки. В полуобморочном состоянии неловкие любовники изучали тела друг друга, поражаясь несхожести анатомических деталей и прочих непостижимых подробностей.

Всё было впервые и вновь.

Каждый следующий штрих знакомства с рельефом живого тела, миллиметр за миллиметром, вызывали шок и решительное желание продолжить путешествие из мира реальности в мир иллюзий, которые невозможно было признать настоящими, настолько они были необъяснимо возбуждающими.

Словно подчиняясь гипнозу, девочка послушно раздвинула трепещущие от желания бёдра, впустив в себя напряжённое, горячее нечто, безжалостно распирающее внутренности.

Девчонки говорили, что будет больно. Оленька этого не почувствовала.

Сладкие спазмы подавляли стеснительную неловкость. Желание насладиться твердеющим изнутри существом, проникающим в каждую клеточку вибрирующего от восхищения тела, было единственным, на чём хотелось сосредоточиться. Блаженное умиротворение на вершине сладострастия заставило девочку вскрикнуть и замереть, сдавливая в тисках объятий мужчину, который с этого мгновения стал для неё вселенной.

Мозг посылал сигналы сказочного восторга, сковывающего движения, заставляя застыть, дрожа в нетерпении от предвкушения ещё большего блаженства, хотя и от того, что уже случилось, хотелось орать, выпуская из груди ликующий восторг.

Приходя в себя, парочка вдруг осознала, что никто не подумал о последствиях.

– Дурак! Дурак! Дурак! Как ты мог, ведь я тебе доверяла, что я теперь маме скажу!

Оля зарыдала, уткнувшись в Витькину грудь, стучала по его плечам маленькими кулачками, но не грубо, а бережно, нежно.

Витя гладил её по голове, прижимая к себе, впитывая родной теперь запах.

Сегодня он стал мужчиной. Следовательно, отныне Оля – его женщина. Единственная.

В молодости каждому хочется большой чистой и вечной  любви.

Как же иначе, ведь мы рождены для счастья. Одноразовые отношения для неудачников.

Теперь Витька будет её опекать. Ведь это и есть любовь, правда? К чёрту перегородки. Семья – значит семья! Спать нужно на одной кровати: каждый день. каждую ночь, каждую свободную минуту, насколько сил хватит.

– Милая, – шептал счастливый мальчишка, – какие мы глупые, что столько терпели. Представляешь…

Оля плакала всё тише и тише, ещё всхлипывая по инерции, но, уже засыпая, думала, что всегда добивается своей цели, но дойдя до неё, отчего-то ощущает неприятно гнетущую пустоту и неудовлетворённость собой.

Вот и сейчас… чего она, в сущности, добилась? Продегустировала запах и вкус взрослой жизни? Ничего особенного.

Конечно, полёт был и много чего ещё фееричного, чарующего, но совсем не долго.

Попробовать ещё, убедиться, что это не глупость, что интимные отношения и есть счастье?

Может быть, самое главное и прекрасное от страха и неожиданности познать сразу не получилось?

Спали они теперь вместе. Много спали, часто – каждую свободную минуту.

Нет, совсем не так это было…

Они вдвоём не спали каждую ночь до самого утра, пытаясь познакомиться со всеми нюансами изучаемого процесса, падая в изнеможении после каждого блаженного сближения и снова покоряя сияющие восторгами греховного познания вершины, которых становилось всё больше и больше.

Правильно в песне поётся: лучше гор могут быть только горы, на которых ещё не бывал.

На чисто физическое наслаждение наслаивались бесконечно разнообразные выразительные эмоции, запахи, звуки, желание понравиться и доставить удовольствие партнёру.

Одну за другой находили влюблённые исследователи волшебные точки, прикосновение к которым дарило иные восторги, неведомые прежде. Число открытых неожиданно медоносных зон оказалось немыслимым. Иногда удавалось вызвать бурю эмоций, пик страсти, одним единственным прикосновением и это было волшебно.

Случались судороги чувственного экстаза и вовсе без прикосновений, лишь от предвкушения близости и запахов желания, дополненных нежным шёпотом и нескромными признаниями.

Вся комната насквозь пропиталась запахами желания и секса. Учиться стало просто некогда.

Через несколько дней выяснилось, что Оленька ненасытна.

Витя не справлялся с задачей, не мог, как следует удовлетворить свою маленькую женщину.

Она горела желанием круглосуточно, всегда. Ей нужно было ещё и ещё, а ему надо рано вставать, идти на работу, учиться, но он старался изо всех сил: Оленьке невозможно отказать.

Представьте ситуацию: юноше, которому едва исполнилось восемнадцать, можно в любую минуту принять участие в таких нескромных экспериментах, даже от рассказа о которых кое у кого может напрочь снести крышу.

Несмотря на ежедневное переутомление, Витька летал на крыльях. Вот она какая – любовь!

Может быть, у кого она иная, а у него такая и другой даром не надо.

Оленька, его маленькая Оленька, готовая для него на всё.

Естественно, он готов отдать вдвое, втрое: она того стоит.

Тем временем девочка начала превращаться в настоящую женщину. В ней зрело и приобретало грандиозные размеры чувство собственницы: мой, больше ничей!

Ещё бы!

И вдруг искоркой проскакивает во встревоженную внезапно головку крамольная мысль, – а если найдётся хищница, у которой появятся нескромные побуждения или дерзкие планы на любимого мужчину?

Говорят, мужики, когда влюблены, излучают сгустки энергий соблазна и концентрат феромонов – летучих витаминов любви.

Вдруг какая нахалка с развитыми рецепторами расшифрует закодированные в интимных посланиях сигналы вожделения, поманит неизведанными, а оттого притягательными прелестями, которые могут оказаться куда соблазнительнее, чем её собственные.

Оленька по-настоящему страдала оттого, что не единственная, кому есть чем удивить Витю, потому и принялась за организацию тотального контроля..

Поначалу юноша принимал ограничения свободы с улыбкой, считая такие действия неоспоримым свидетельством любви. Позже преследование начало утомлять.

Все эти выворачивания карманов на предмет улик, проверка памяти телефона, обнюхивания и замечания по поводу встреч, разговоров, случайно брошенных на проходящих мимо прелестниц взглядов стали задевать.

– Ты маньяк, настоящий сексуальный извращенец, – закатывала исерику Оленька, – мало тебе меня, раздеваешь взглядом каждую встречную.

– Успокойся, родная. Никто, кроме тебя, мне не нужен. Я однолюб, это наследственное. Если бы у меня появились левые мысли, не хватит сил на осуществление греховных желаний. Всю энергию и любовь отдаю только тебе… до донышка, без остатка. Сексуальную потенцию, которой наделена ты, никто иной не выдержит. Твои подозрения беспочвенны. Как же мы будем вместе жить, если перестанем друг другу верить? Я ведь тебя люблю.

– Это не мешает тебе заглядываться на ножки и попки. А силёнок у твоего слоника хватит на всех. Не морочь мне голову, выбрось обладательниц фривольных выпуклостей из головы, иначе не знаю, что с тобой сделаю, – Оленька начинала лить слёзы, которые Виктор с аппетитом слизывал, пытаясь её успокоить.

Эти скандалы неизменно заканчивались кроватью, серией невозможно вкусных акробатических этюдов, но оставляли впоследствии неприятное послевкусие от приступов неконтролируемой ревности.

Так они прожили весь первый курс, часть второго, пока случайно девочка не забеременела.

Радости Виктора не было предела.

Он уже всерьёз готовился к свадьбе, потихоньку откладывая по копеечке на торжество: фантазировал, редактировал нюансы предстоящих торжеств, строил планы семейного благополучия.

Чтобы не расстраивать, не злить любимую, Витька перестал общаться вообще со всеми, чтобы не вызывать подозрение и приступы вспыльчивости. Зачем расстраивать женщину, зачавшую драгоценный плод?

Виктор покупал для своей девочки экзотические фрукты, грезил семейным счастьем, которому не суждено было сбыться.

Кто знает, что, как повлияло на Оленьку, только она ни слова не говоря, сделала аборт.

Много времени эта зловещая процедура не заняла.

Вечером она была дома, как всегда встретила Виктора готовым ужином.

Уютно в доме может быть всегда, даже если в нём нет ничего, кроме любви, но  чувство духовного и физического единства предпочло отсидеться на этот раз где-то в ином месте.

Оля была угрюма, раздражительна, а Виктор, как назло, хотел поговорить о семье, о ребёнке.

Девушка огрызалась, не позволяла себя обнимать, избегала близкого контакта.

Витя пытался шутить, балагурил, но встретил пронзительный, однозначно воинственно настроенный взгляд всё тех же, в половину лица почти чёрных глаз, в которых на это раз отсутствовали глубина и очарование, зато чётким контуром отпечаталась странная боль.

– Что случилось, девочка моя?

– Ничего особенного, тебя это не касается.

– Фу, бука, отчего же я вижу драматическое выражение лица, опять претензии, в чём-то подозреваешь?

– Нет-нет! Твоя жизнь – твои правила.

– Тогда отчего в глазах лёд и ужас, что-то с родителями?

– Не пытай, исправить уже ничего невозможно!

– Разве у нас что-то не так, отношения требуют форматирования? У беременных случается беспричинная, спонтанная перемена настроения. Я справлюсь. Не молчи, успокой меня. Отчего я так волнуюсь? Вдруг захотелось плакать. Почему? Это касается нас, наших отношений, что случилось?

– Я сделала аборт.

– Нет, только не это! Ты пошутила? Скажи! Ведь это не только твой, но и мой ребёнок. Почему? Ты лжёшь, я тебе не верю! Не могу поверить. Как же так? Это правда?

– Я испугалась. Мне только девятнадцать. Что дальше, что! Пелёнки, ползунки, а жить… жить когда? Я ещё даже не любила… по-настоящему…

– Что ты такое говоришь? А я, а мы? Разве это не любовь? Подумала, как мы теперь будем продолжать отношения… после предательства… после убийства? Предположим, чисто гипотетически, что мы сумеем преодолеть и этот конфликт. Что дальше, дальше что! Как я могу тебе верить, на что рассчитывать, если в таком важном вопросе как жизнь, ты приняла единоличное решение, словно мясник, запланировавший порезать на котлеты кусок мяса? Понимаю, моё суждение выглядит жестоким, но твои действия вовсе чудовищны. Убеди в обратном: для такого решения действительно была причина, почему я о ней не знаю! Не молчи же ты!

– Прости… если сможешь. Думала, надеялась… что сумею полюбить. Не вышло…

В любви бескорыстна только луна

Мы женщины и всё предрешено.

Чтоб выиграть, нам надо лечь на спину.

И это, без сомнения, причина,

Курить взахлёб в открытое окно.

Мария Хамзина

Алевтина Андреевна Строкова – женщина правильная, справедливая, хоть и с чудинкой. А вы попробуйте прожить без завихрения в мозгу до тридцати шести лет одной, трудиться на двух работах да ещё сына вырастить-выучить.

То-то!

По молодости Алевтиночка мечтала о счастье в классическом варианте, как представляли его до неё мама и бабушка – большие любительницы рассказывать о страстной любви, от которой для приличной девушки единственное спасение – удачно выйти замуж, нарожать тьму ангелочков-деточек, жить-поживать да добра наживать.

Складывалась её судьба в самом начале сказочно: любящие её и друг друга родители, дом – полная чаша, дружки-подружки, какими можно гордиться и вообще всё складывалось великолепно.

Сообразительной, послушной, скромной очаровашкой она была всегда: умничка, симпатяжка, любимица всех-всех-всех.

Всё-то у неё ладилось. За что бы ни бралась, давалось легко, играючи.

Школу девочка окончила с медалькой, сходу поступила в университет, никогда не брезговала общественными нагрузками.

А вот профессию, не считаясь с  личными предпочтениями, выбирали всем семейством.

Алечка и на этот раз ослушаться не посмела.

Комсомолка, спортсменка, стройная чернобровая красавица с привлекательной внешностью, была заводилой буквально на всех мероприятиях. Они и певунья, с редким грудным голосом и тонким слухом, и любительница потанцевать. Сценарии писала для праздников, смешные миниатюры. Сама декламировала, вела концерты в роли конферансье. Участвовала во всевозможных олимпиадах.

Алевтина во всех сферах общественной жизни была нарасхват, всё успевала, благодаря упорству, но довольно быстро поняла, что не туда пошла учиться, не то ремесло осваивает.

Можно и нужно жить проще, как душа того требует, куда вдохновение ведёт.

Скрипела девочка, упиралась, но родню подвести не могла – добывала в поте лица драгоценную руду познания из пустой для себя породы наук, суть которых не укладывалась в романтические представления о вселенском счастье.

Ум и глупость – не синонимы, это лишь разные стороны одного и того же процесса познания: мира в себе и себя в этом мире.

К четвёртому курсу Алечка устала быть умницей. Будущего в выбранной родственниками профессии не видела, потому решила пойти другим путём, который обещал значительно ускорить процесс становления благополучной в собственном понимании судьбы.

Студентка четвёртого курса детально изучила методическую литературу по технике соблазнения и флирта, придирчиво выбрала одежду повышенной скромности, многократно отрепетировала тембр и тональность голоса, чтобы вызывал с первого аккорда сочувствие и симпатию, желание помочь, чтобы без оговорок давал надежду на податливость и благосклонность в награду, предположим, за помощь в учёбе.

Дальнейшее было делом техники. Алечка намеренно завалила зачёт у ведущего основные профессиональные предметы – у молодого для данного статуса профессора экономики и права сорока трёх лет от роду, Викентия Леонидовича Серебрякова.

Сдавала девушка зачёт последней в потоке. Профессор к тому моменту размяк, устал от однотипных вопросов и ответов, от беспросветной тупости студентов, не желающих вникать в суть самого важного для профессионального становления предмета.

Викентий Леонидович бесстрастно открыл зачётку, посмотрел на студентку и обомлел. Девочка, такая милая, такая целомудренная и стройная, такая молодая… рыдала.

– Профессор, миленький, не губите, мамочка… её это убьёт. Помогите ради бога. Не получается у меня усвоить вот это вот всё, что вы нам объясняете. Вы замечательный преподаватель, талантливый, добрый. Это я, я неправильная… или ленивая. Если бы вы… если бы помогли разобраться во всех этих хитросплетениях, в терминологии и прочем. Я была бы очень, очень-очень-очень благодарна. До такой степени, до такой… ну, просто что угодно, что угодно, профессор.

Викентий Леонидович растаял и сдался: авансом выставил зачёт и назначил время факультативного тренинга.

Алечка оделась до одурения скромно, максимально обнажив, однако, исключительно покроем платьица аппетитные достоинства спортивной фигуры и слегка укоротила подол в попытке сосредоточить внимание преподавателя на круглых коленках, подчёркивающих упругость кожи и готовность демонстрировать невинность.

Начав консультацию на пионерском расстоянии, к середине занятия профессор и студентка сидели в пределах тактильной досягаемости.

Ближе к завершению лекции Викентий Леонидович запросто похлопывал девушку по коленке и хвалил, хвалил, хвалил.

Искренне, безумно благодарная студентка скромно потупив очи долу, подобострастно, восторженно внимала проникновенному (мысли лектора успели настроиться на романтическую волну) голосу профессора, потерявшего бдительность и разум.

Ту же тактику Алечка применила и к другому преподавателю, потом ещё раз и ещё, благо опыта теперь для достижения цели было в достатке.

Когда процесс профанации любвеобильных учителей подходил к опасной черте, Алечка применяла тактику обиженной целомудренности: лила рекой слёзы, включала сцену истерики и угрозу, сообщить в деканат о недостойном поведении расшалившегося педагога.

Диплом девочка получила без особого труда. Преподаватели мужчины боялись её как огня.

Распределилась Алевтина, благодаря тем же хитрым приёмам, в весьма приличную столичную организацию, судя по солидной аббревиатуре, на деле оказавшуюся заштатной конторой, где сотрудники по большей части просиживали трудоспособный возраст в одном и том же среднестатистическом, без возможности сделать профессиональную карьеру, кресле.

Алечка, поняв рутинность должности и отсутствие перспектив, обратила взор на единственного мужчину, по совместительству бессменного руководителя отдела, Сергея Макаровича Атюнькина, представительного, хорошо обеспеченного, но, по неудачному стечению обстоятельств, счастливо женатого.

Семейный статус последнего Алечку нисколько не смутил. Она теперь знала, как подобрать заветный ключик к любому интимному замочку.

В ход опять пошла целомудренная невинность, чувственная скромность и талантливо сыгранная наивность. Расчёт был на природную потребность мужчин опекать слабых, слегка глуповатых женщин, помноженную на впечатлительное воображение, способное в робкой застенчивости разглядеть соблазн, готовый пасть к ногам спиной вниз.

Томный взгляд, случайно обнажённый в нечаянном наклоне краешек ажурных трусиков, ловко выставленные напоказ сквозь тонкую ткань лифа горошины возбуждённых сосков, измученная рутинной работой болезненная мимика и прочие хитрости художественного флирта достигли цели на удивление быстро.

Сергей Макарович предложил забирать Алечку на работу на личном автомобиле. Немного освоившись, пошёл в атаку: угощал комплексными обедами в ресторане неподалёку, поил в перерывах и после работы кофе с мороженым в уютном баре с приглушённым светом, где играла тихая романтическая музыка среди изысканного интерьера и возбуждающих запахов. Строгий начальник позволял девушке тратить на себя раза в три больше, чем было означено в зарплатной ведомости.

О том, что Алевтина Андревна перестала выполнять профессиональные обязанности, и о других вольностях Атюнькин не желал слышать. Чтобы закрыть неприятную тему жёстко наказал несколько строптивых работниц. Замечания и слухи в адрес любимицы стихли.

Немного позднее Алечка стала его заместителем, после чего все претензии испарились бесследно, а её служебные обязанности незаметно разделили в равных долях на всех сотрудников.

Жизнь можно сказать удалась.

Несмотря на критический для мужчины возраст, запущенный Алечкой процесс эротического синтеза поддерживал психическое и физическое здоровье благодетеля на должном уровне.

Ей теперь хватало всего, в том числе и секса – занятия нового, незнакомого, но тягуче сладостного, как оказалось, добавляющего в коктейль наслаждений и удовольствий недостающие прежде пикантные ингредиенты, повышающие и без того напряжённый чувственный градус, превращающий серую однообразную жизнь в восхитительный праздник.

Сергей Макарович не был богат, но имел всё необходимое для обеспеченной жизни, а для Алечки, вернувшей ему ощущение вечной молодости, не жалел ничего.

Любовник был добр и великодушен к новой пассии, но превращать восхитительное приключение в нечто незыблемое не имел желания по множеству причин, в числе которых были дети, внучка и выстроенные в строго регламентированном порядке семейные отношения, разрыв которых грозил непредвиденными препятствиями, и определёнными, довольно неприятными сложностями.

Алечка не сопротивлялась. Её вполне устраивал статус фаворитки на службе и необременительные обязанности любовницы. Сюрпризы и призы, сверх скреплённых негласным интимным договором, не входили в её планы, они появились внезапно, с вторжением в работающую безукоризненно схему третьего, стороннего, не предусмотренного заранее элемента.

Алевтина Андреевна влюбилась, хотя поначалу страстно сопротивлялась, гнала от себя непрошеные эмоции, разрушающие привычный комфортный мир.

Нарушитель спокойствия спровоцировал у Алечки шквал негодования, вызывающе дерзко раздев её взглядом в лифте, нагло обрисовал жестом гитарообразный эскиз её фигуры вульгарного характера, бесцеремонно присвистнул, выставил большой палец, обозначая степень восхищения, и бесцеремонно заявил, – а я бы вдул, – отчего женщине захотелось треснуть по самодовольной роже.

Она хотела адекватно ответить наглецу, но не могла вымолвить ни единого слова. Странный гипнотический взгляд наглеца проникал под черепную коробку, отчего Асенька оцепенела.

Мужчина был неприлично красив.

Странно, но непристойное восклицание негодяя, его циничный взгляд, дерзкая самоуверенность, ощущение, что её раздевают и вот-вот отымеют, заставило сердце и дыхание замереть, а потом биться, как только что пойманная птаха в тесной клетке.

Алевтине Андреевне сделалось дурно, на что ковбой отреагировал довольно странно: бесцеремонно остановил лифт, затем послал кабинку на последний этаж… и целовал, целовал, целовал, успевая исследовать сладкие местечки вверху и внизу одновременно, отчего Алечка за несколько минут путешествия туда и обратно вдоль ствола шахты успела кончить несколько раз.

Это было немыслимо, но сладко.

Обычно инициатором авантюр была она, а этот… Алечка не могла найти достойного эпитета, чтобы выразить противоречивые ощущения, этот самоуверенный хам, этот мужлан с замашками террориста, этот насильник, нарушивший все этические нормы, этот…

Возмущалась она долго и бурно. Если быть точным – восемь с чем-то месяцев, отдаваясь мужлану и хаму везде, где и когда у него возникала животная страсть и неконтролируемая эрекция.

Артурчик имел её в лифте, в такси, в общественном туалете, за мусорными баками на смотровой площадке монастырского комплекса, в туристическом автобусе, в грязных номерах дешёвых отелей, за кустами в городском парке, на нудистском пляже.

Алечка была не в силах отказать этому животному, подчинялась безоговорочно любым его сумасшедшим прихотям, даже самым грязным.

Непонятная, нечеловеческая страсть заставила Алевтину Андреевну разорвать уютные и выгодные отношения с Сергеем Макаровичем, причём некрасиво, прилюдно, о чём впоследствии доложили его супруге.

Естественным образом любовник оборвал все связи, лишил её преимуществ, фундамент которых покоился на романтических отношениях.

Спустя несколько недель обиженный отставкой любовник нашёл повод уволить Алевтину Андреевну по нехорошей статье, испортив тем самым не только трудовую книжку, но и положительное профессиональное резюме, без которого диплом об окончании университета оказался обыкновенной бумажкой.

Утратив возможность содержать Виктора, Алечка узнала, что выглядит чуть лучше крокодила, что совсем не умеет трахаться, что у неё скверный характер и вообще, что она дурра от рождения.

– Всё, Алька, не нужна ты мне больше, не нуж-на! Из жалости я тебя имел, из жалости и сострадания. Ты так страстно тогда отдалась, я был в шоке. А потом просто терпел тебя, поскольку не утратил чувство порядочности. Теперь ты меня окончательно достала. Считаю – мы квиты. Ты получила, чего хотела, я тоже, но жить без средств, извини, не умею. Всё, подруга, разбежались и забыли. Не было ничего, не бы-ло. Показалось нам всё, привиделось. Адью!

Алевтина Андреевна пребывала в шоке. В её мозгу не вмешалась картина предательства, – ведь я для него… вся, всё… а он…

У Виктора уже была на тот момент другая подружка, с деньгами и связями. Только знать об этом Альке ни к чему. В сущности, если рассуждать здраво, она же обыкновенная шлюха. Жила бы себе припеваючи при своём благодетеле, так нет – проявила ненужную инициативу. Сама виновата.

Когда после недели без сна опухшая от слёз и алкоголя Алечка отмокала в ванной с бокалом вина, изнутри настойчиво постучали. Ручками или ножками по брюшной стенке.

Наступили по-настоящему чёрные времена. Избавиться от плода любви Алевтина Андреевна не решилась. Несмотря на гнилую природу и стервозные наклонности  материнский инстинкт она не успела утратить.

Работы нет, поддержки нет, отца у ребёночка – тоже нет. Есть лишь скромные ювелирные презенты Сергея Макаровича и небольшая сумма на сберегательном счёте.

Выручили её, как ни странно, бывшие сослуживицы, которые за глаза осуждали строптивого начальника: через знакомых своих знакомых они нашли ей приличную работу, за что впоследствии Алечка рассыпалась перед ними в искренней благодарности, поняв, что дружба – единственный капитал, который в тяжёлые времена имеет ценность.

Дальнейшая жизнь шла размеренно, без срывов и экзальтаций: нужно было растить сына, воспитывать его, учить жизни.

Она стала хорошей матерью, научилась рутинным, но необходимым хозяйственным премудростям. Со временем, теперь уже без финтов и спекулятивного флирта, самостоятельно дослужилась до должности руководителя отдела с приличной ставкой.

Вот только личная жизнь никак не складывалась. Сначала было не до этого, потом стыдилась взрослеющего сына, позже окончательно утратила желание любить, приняв к сведению, что время для романтических отношений безвозвратно утеряно: возраст.

Потом сын привёл в дом длинноногую нимфу, Светлану, напомнившую Алевтине Андреевне саму себя в дерзкой молодости.

Девчонка была напрочь лишена понятий о морали и этике, хотя показательно скромный внешний вид должен был свидетельствовать о наивности и строгом воспитании. Светочка выглядела целомудренным застенчивым ангелочком, но это было внешнее, весьма обманчивое впечатление.

По ночам невестка, оформлять отношения молодёжь решительно не желала, очень громко и эмоционально выражала интимные восторги, характер которых невозможно было интерпретировать как-то иначе по причине плохой звукоизоляции и нежелания ими чего-то вообще скрывать, – секс, Алевтина Андреевна – это так естественно. Странно, что вас раздражает то, что сын по-настоящему счастлив.

Любовники чуть не всю ночь скрипели кроватью, потом в Асиной комнате, как назло проходной, нагло включали освещение в любое время ночи.

Светочка, распаренная, всклокоченная, окутанная ароматным облаком концентрированного блуда, абсолютно нагая, с хорошо различимыми потёками спермы на худых бёдрах шла подмываться, нисколько не стесняясь присутствия взрослой женщины, которая много лет не имела секса.

Это была другая эпоха, другие, чуждые ей нравы, тем не менее, эротизм в её заледеневшем теле был бесстыдно разбужен.

Алевтине Андреевне начали сниться бесконечные эротические сны, в которых она вытворяла такое, на что не решилась бы даже с вульгарно воспитанным Виктором.

Виртуальные порнографические ролики не давали покоя до тех пор, пока она не научилась приводить свои чувства в состояние равновесия при помощи пальцев.

Эта нехитрая техника освобождала на время от тягостных фантазий, но лишь усугубляла состояние паники, оттого, что контролировать сексуальность на фоне разврата детишек она не умела.

Нужно было что-то решать. Но что именно?

Ответ лежал на поверхности – необходим любовник.

Серфинг просторов интернета помог обнаружить фирму, которая обещала реализовать любые фантазии за вполне осязаемые суммы денежных знаков.

Решиться на звонок было весьма сложно, но желание ощутить живое мужское тепло оказалось гораздо сильнее.

Для оформления договора пришлось самой тащиться в фирму, где на удивление всё было предельно пристойно.

Оговорив с улыбчивой дивой модельной внешности и способностью вызывать безотчётное доверие, все условия, по пунктам, оплатив немыслимую для обыкновенной услуги калькуляцию, оговорив временные рамки договора, Алевтина Андреевна приобрела для сына и его длинноногой пассии недельный тур на теплоходе и принялась готовиться к свиданию, от которого ожидала сказочного результата.

Мысленно Алечка представляла в роли неведомого любовника нечто вроде Виктора. Такого умопомрачительного секса как с ним женщина не испытывала ни до, ни после.

Вспомнив о вероломном любовнике, она всплакнула, жалея себя.

Сколько же ошибок мы совершаем под действием бушующих гормональных бурь, сколько глупых решений принимаем и реализуем, не глядя, с единственной целью – отдаться так, чтобы чертям стало тошно, а после – хоть трава не расти.

Алевтина Андреевна волновалась как невеста на выданье в ожидании мужчины, который, как обещала фирма, профессионально реализует любые, даже самые немыслимые фантазии в рамках означенных в договоре правил и суммы аванса.

В глубине трепетной души трепыхалась надежда, что её не обманут, что современные технологии даже в такой интимной сфере способны творить чудеса, что сорок восемь оплаченных часов помогут вернуть уверенность, способность любить, чувствовать себя не отработанным материалом, а желанной женщиной.

Пришедший на свидание мужчина слегка разочаровал. Он был каким-то невзрачным, среднестатистическим. Нужно было выбирать самой, по каталогу, но в тот момент она не способна была соображать адекватно, поэтому предоставила право выбора обученному персоналу.

Следом за профессиональным сердцеедом привезли изысканную еду из ресторана, стереофоническую установку с предустановленной программой, моментально накрыли стол.

Артур, так звали волшебника, взявшегося растопить лёд в её чувствительной груди, забывшей, в какой тональности звучит радость живого прикосновения, немедленно приступил к ритуалу общения.

Уже через несколько минут любовники мило беседовали, поверяя друг другу тайны, в которых она не призналась бы под пытками, зная, что когда-нибудь любое неловкое слово  можно использовать как мощный импульс для неблаговидного поступка.

Артурчик легко и непринуждённо откупорил её заскорузлую душу, потом, даже не приглашая, незаметно втянул в медленный танец, буквально за несколько шагов сблизивший пациентку и доктора, отчего Алечка добровольно, весьма эмоционально лишилась рассудка.

Его нежные прикосновения, дополненные восхитительными музыкальными аккордами из далёкого прошлого, возбуждающие запахи, интимная обстановка и неожиданно возникшее интимное желание действовали как эффективный транквилизатор: они вселяли надежду, расслабляли, успокаивали, убаюкивали, обещали.

Предварительные ласки, нежные поглаживания, постельная эквилибристика и прочие, забытые давно манипуляции в постели, перемежались лёгкими застольями, совместным душем с эротическим массажём, немыслимыми наслаждениями, способными, если отнестись к ним всерьёз, довести до психушки и оргазма одновременно.

Асеньке было так хорошо, её так распирало от избытка любви и энергии, что раздавшийся неожиданно телефонный звонок, вызвал внезапную истерическую панику.

Сорок восемь оплаченных часов истеки, нужно возвращаться в реальность. Денег, чтобы продлить волшебство, не было.

– Останьтесь, Артур. Я успела вас полюбить. Вы мне необходимы как воздух.

– Извините, леди – я всего лишь рядовой служащий, а вы – очередная клиентка, не более того. Ваше время истекло. Можете оставить на сайте отзыв, повторить заказ. Мой код и резюме в клиентском каталоге на первой странице.

Алечька хотела поблагодарить Артурчика поцелуем, она была ему так благодарна, но он проскользнул в дверь, даже не оглянувшись.

А ведь она поверила, что это по-настоящему, что время, её личное время повернуло вспять, что есть надежда снова стать счастливой и нужной.

Краска стыда и разочарования заливала её чувствительную грудь, сдавливала лёгкие. Алевтине показалось, что с ней случился приступ астмы, но это оказалось лишь предчувствием обречённости.

В запасе у неё оставалось пять дней, потом опять бессонные ночи, наполненные чересчур откровенными эротическими действиями молодых: бессовестный скрип их кровати, возбуждающие стоны, которые она ненавидела.

– А не позвонить ли мне Сергею Макаровичу, – мелькнула в голове шальная мысль, – он ведь не молодеет, я тоже. За эти годы его жена могла превратилась в полную развалину, а он… он ещё даже не пенсионер. Мне-то теперь от него ничего особенного не нужно, кроме душевного тепла и толики нежности. А ну как срастётся.

– Асечка Андреевна, милая вы моя, дорогая подруженька, как хорошо, что ты обо мне вспомнила, – услышала она, – я месяц назад похоронил Софочку. Мне так больно, так одиноко. Так неуютно, тоскливо одному. Даже поговорить не с кем, некому душу излить. Почему же ты раньше не звонила! Где ты, как ты?

Через час или около того они пили вино у Сергея Макаровича на кухне и говорили, говорили, говорили.

Через месяц Алевтина Андреевна сменила фамилию на Атюнькину, причём совершенно бескорыстно.

И жили они долго и счастливо.

Скажете, так не бывает?

Ошибаетесь – чудеса иногда случаются.

Доспехи, белый конь, мокрые трусики

Ночи – святы. Признания – мнимы.

Я лениво жонглирую ложью.

Привыкаем к тому, что любимы…

а к тому, что не теми – не можем…

Горькая девочка

Ромка не пытался понравиться Илонке, так звёзды сошлись: на тот момент у него была девушка. Отношения с ней складывались серьёзней некуда.

Нет, о семейных обязательствах речи пока не шло, но ухаживания трансформировались в привязанность, даже потребность в круглосуточном общении.

Разлука, даже на день, представлялась катастрофой планетарного масштаба: казалось, что воздух становится гуще и этой тягучей массой сложно дышать.

Лица прохожих становились неприветливыми, даже агрессивными, когда рядом не было подруги. Краски дня тускнели размытыми пятнами. Время парадоксальным образом скакало туда и обратно, не желая сдвигаться с места. Застывшие стрелки часов раздражали неимоверно.

Именно на них Ромка и срывал подступавший приступ агрессии, когда не удавалось встретиться.

Хотелось дышать совместно, едиными лёгкими, впуская необходимую порцию кислорода через продолжительный поцелуй, пить её живительные соки, соприкасаясь языками, чувствовать предельную близость, подстраивая биение сердца под прерывистый пульс подружки.

Сладость её женских секретов манила неимоверно, заставляя трепетать каждую клеточку в отдельности. Ромка представлял в воображении такое…

А ещё… его безумно сводили с ума естественные запахи девичьего тела, которых было на удивление много. Каждый участок кожи, каждая мышца имели свой незабываемый аромат, который менялся в зависимости от настроения подруги.

Она умела быть соблазнительной, привлекательной – разной.

Иногда тело подружки было трогательным, забавным, заставляло искать разгадку трепетного очарования в чертах лица, причёске, фигуре, походке, пластике движений, потом представлялось ярким цветком, возле которого хотелось порхать, смакуя сладкий нектар, щедро выделяемый каждой клеточкой.

Иногда девушка утомляла, подавляя неудержимое желание соприкасаться и интенсивность эмоций противоречивыми выходками, чересчур категоричными суждениями и могучим интеллектом, способностью доминировать. Тогда появлялось желание освободиться от чар, забыть, исчезнуть из её прошлого и настоящего.

Так тоже изредка случалось.

Иногда злость на обстоятельства, препятствующие встрече с любимой, вводила в ступор, с которого начиналось депрессивное уныние.

Ненадолго, потому что мысли о любимой клокотали и пенились, заставляя напрягаться, нервничать.

В такие дни Ромка страдал, выплёскивал негодование вовне, раздражая начальство и напарников по работе несуразным поведением, отвлечённостью от творческого процесса, утратой душевного равновесия.

Была ли это любовь с большой буквы?

Наверное.

Скорее всего – да.

Свободное время влюблённые проводили вместе, кроме тех тягостно гнетущих часов, когда она училась, а он работал, когда неловкими фразами или нечаянными поступками ненароком сами разрушали гармонию единения.

Её родители имели высокий социальный статус: папа – декан института, преподаватель истории государства и права, мама – профессор того же профиля, что и отец.

Они не мешали дочери выбирать собственный путь, дозволяли самой делать допустимые в молодости ошибки, но настаивали на сохранении определённой позиции в социальной страте, для чего считали необходимым духовный рост, безупречные манеры и блестящее образование.

Если жених немного не дотягивает – не беда: всегда можно приподнять его, было бы на то личное желание. Ведь никого ничему невозможно научить, зато выучиться можно чему угодно, когда стимул расти над собой, подкреплён глубинными целями и убедительной мотивацией. Это  аксиома.

Девушка мягко, ненавязчиво подводила Ромку к мысли о поступлении в папин институт. Это же и в его интересах тоже: для того чтобы занять достойное место под солнцем, прилично содержать семью, строить успешную карьеру – необходимо учиться, нарабатывать позитивные навыки и конструктивные функциональные связи.

Но мальчик хотел изначально, без чьей-либо помощи быть мужчиной, жить самодостаточно, по своим правилам. Юношеский максимализм и творческие устремления никто не отменял.

Лидерство в романтических отношениях виделось ему необходимым условием. Эта малюсенькая вишенка на торте, скорее всего и сыграла доминирующую роль в этой истории. Хотя, это лишь предположение. Причин для любого решения всегда бесконечно много.

Илона в его жизни появилась совсем неслучайно: она была лучшей подружкой его прежней возлюбленной.

Странное сочетание – не правда ли?

Столько времени было проведено совместно.

Пикники, вылазки на танцы, ночёвки на даче, даже походы с палатками продолжительностью в несколько дней.

Илона тогда не имела собственных романтических отношений, потому  всегда и везде сопровождала влюблённую парочку.

К ней, как пчёлы на мёд, летели и прилипали то шмели, то мотыльки, но такие насекомые девушку не интересовали. Она была воспитана на сказках о Золушке и бедной девочке по имени Ассоль.

Романтические сказки не давали девочке покоя. Если волшебство случается, значит, и ей может выпасть подобная доля.

Школьные годы позади. Добро пожаловать во взрослую жизнь, где должны, просто обязаны обитать самые настоящие Принцы. Однако ни одного подходящего кандидата на горизонте событий не появлялось.

Наверно времена наступили другие.

Юноши, даже образованные, культурные, виделись Илоне примитивными, невежественными, словно одинаковые детали из конструктора Лего: не зажигали, не будили воображение.

В каждом потенциальном Принце должна быть изюминка, а её окружали бесхарактерные маменькины сынки.

Конечно, Илона влюблялась, не без этого. Природа, руководствующаяся непонятно чем, посылала  весточку за весточкой, заставляла увлекаться, трепетать и метаться под натиском противоречивых эмоций, пробовать вспыхивающие чувства на вкус, выстраивать череду планов.

Тщетно: для серьёзных отношений не хватало чего-то главного.

Хорошо хоть до финишных издержек ни разу не дошло: страх преждевременно утратить целомудренность, подарить девственную чистоту не тому, кому следует, каждый раз успокаивал рассудок, снижая концентрацию в закипевших от возбуждения соках расшалившихся совсем некстати гормоны.

Открытки и фотографии кумиров давно перекочевали в стол. Не очень-то интересно молиться на тех, кому на тебя плевать.

Илону удивляло, что такая простая мысль не приходила в голову раньше.

Вот подружка, Зоя, кавалера отхватила что надо. С Ромкой всегда интересно. Кстати, он неуловимо похож на папу.

Тоже не Принц, но от него исходит избыточная энергия жизни: посмотрит или дотронется случайно – сердце заходится.

Самостоятельный, озорной, жизнерадостный.

Почему она всегда опаздывает появиться в нужном месте в нужное время, что с ней не так?

Не Зойке, а ей нужно было в Ромку влюбиться. Они так подходят друг к другу.

Илона не показывала вида, во всяком случае, так девочка думала, что в присутствии чужого кавалера у неё кружится голова, в которую лезли не очень скромные мысли.

В компании с Ромкой она старалась держаться немного особняком, чтобы не навредить подруге. Неведомый магнит не позволял до поры выходить за пределы таинственного поля, выстроенного многолетними дружескими взаимоотношениями с Зоей.

Однако неодолимая сила настойчиво направляла мысли и чувства на один и тот же сокровенный объект, который впечатлительное воображение водрузило на невидимый пьедестал, наделив качествами лакомой приманки, соблазняющей заманчивыми перспективами и мистическим вдохновением.

То и дело приходилось соприкасаться с объектом тайной страсти, отчего щёки Илоны полыхали пунцовым огнём, тело покрывалось до одури чувствительными мурашками.

Было невыносимо стыдно и одновременно удивительно приятно, радостно представлять запретные ласки, выдумывать откровенные интимные сцены с обязательным участием Зойкиного жениха. Ромкой девочка хотела любоваться неотрывно, замирая от ликующего восторга.

Нечаянные прикосновения, для которых Илона всё чаще старалась найти повод, щекотали нервы, будоражили воображение, рисующее варианты пылкого, до невменяемости чувственного и трепетного продолжения, от которого появлялась удивительно приятная дрожь, наплывающая тёплыми ласковыми волнами.

Прикосновение серьёзного романтического чувства к незрелой душе – испытание не для слабых нервов. Молодое, неискушенное тело жаждет как можно скорее вкусить запретный плод с древа познания. Кто станет первым учителем, какие премудрости поможет усвоить – весьма важное обстоятельство на пути взросления.

Представлять в деталях свидание с Ромкой превратилось со временем в любимое занятие. Видения были живыми, подвижными, эмоции реальными, настоящими.

Присутствие Ромки отвлекало от приятных грёз, но без него каждое голографическое свидание заканчивалось слезами, после чего совсем не хотелось жить.

Илона мечтала проверить таинственное женское начало в действии. Поцелуи не в счёт: ничего интересного. Мечтать о встрече с Ромкой наедине было куда увлекательнее.

Подружки, в том числе и Зойка, наперебой рассказывали, утаивая при этом самые соблазнительные детали, о том, какое это блаженство, когда…

Вещали девчонки о греховном таинстве, о том, как угорали при этом от блаженства, театрально закатывая глазки, причмокивая, и вообще вели себя как ненормальные, словно намеренно дразнили.

Обидно: все пробовали, а она до сих пор драгоценность свою под замком хоронит. Ромке наверно не стала бы отказывать.

Хотя… страшновато!

В рассказах подружек не только приятные моменты проскальзывали. Кто их знает, балаболок, может, вообще про всё врут.

Девчонки ухохатывались над Илонкиной наивностью, говорили, что Принцы только в Арабских Эмиратах остались, да и те избранниц своих под пудовыми замками в темницах держат.

– Пользуйся, Илонка, пещерой Аладдина, пока сокровищница не иссякнет, а то дождёшься дефолта, сожрёт твои несметные сокровища социальная инфляция и… кризис среднего возраста. Не теряйся. Кто не успел – тот опоздал.

Что они понимают в Принцах!

Ухватились подружки за убогих ухажёров, которым и похвастать-то нечем. Протёртые джинсы да стоптанные кроссовки, купленные на папой заработанные деньги – не в счёт.

Вот Ромка… тот всё сам: электрику, сантехнику, косметический ремонт квартиры. Готовить умеет, зарабатывает прилично.

Ага, Ромка один, а нас, девчонок, мечтающих о большой любви, много.

Бродит Илонка с подружкой и её парнем, сопровождает во всех направлениях, кроме тех случаев, когда ребята настойчиво провожают её домой в желании уединиться, засевая поле мыслей не до конца оформленными желаниями, ход которых эволюционирует в сторону корыстного собственничества.

Ромка, хоть и невзрачный с виду: росточком невелик, худой, как щепка, но вызывает в организме и в мыслях Илонки удивительные процессы, приводящие к непредвиденным результатам.

Вот… опять трусики намокли.

Стоит Ромке приобнять Зойку, паче того за попку потрогать или грудь приласкать… не её, не Илонкину грудь, как где-то внутри начинает расти агрессивное возбуждение, очень быстро вырастающее в жгучую ревность.

Обидно. За что Зойке такое счастье!

Последнее время Илонка не только мечтала. В голове роились вопросы без ответов: отчего именно Ромка, точнее тот факт, что это не её парень, заставляет страдать и лицемерить, краснеть в его присутствии, чувствовать навязчивое желание наплевать на дружбу с Зойкой и вообще… желание.

Разговоры ни о чём плавно перерастали в откровенный флирт.

Слишком честные Илонкины глаза, восхищённые, открыто-наивные, ещё не научились кривляться, хитрить, лукавить, а внутри разгоралась одержимая страсть, требующая немедленного воплощения откровенных фантазий.

– Почему нельзя один разочек сделать так, как хочется, а не так как представляется правильным!

Илонка загибала пальцы, считая причины и следствия, отчего именно он, Ромка, совсем не Принц, вонзился занозой в трепетное сердце, чем так цепко держит во власти неведомых чар, почему и как нажимает на кнопочки, включающие жажду прикосновений, желание не просто любить – чувствовать, внутри себя!

Иногда из Илонкиных глаз искры сыпались в Ромкином присутствии, её же и прожигали насквозь, настолько глубоко, куда она даже в мыслях забраться не смела, потому, что именно там, в глубине девственного чрева, бессовестно истекающего интимными соками, обитала заветная мечта.

Пусть не Принц… у него достаточно других достоинств. Иначе почему в него мёртвой хваткой вцепилась Зойка!

Ему, Ромке, особенному избраннику, мечтала Илонка отдать бесценный бриллиант, охраняемый до сих пор для единственного, от недосягаемости чего страдала безмерно, но и отступиться теперь не имела сил.

Чем дальше, тем сильнее становилось действие физиологического гипноза.

Как накатит порой: не отпускает ни днём, ни ночью.

Во сне Ромка упорно пытался её раздеть, лез ручищами под подол, нагло расстёгивал пуговицы, которые разлетались в разные стороны. Илонка сопротивлялась, однако парень добирался до сокровенной девичьей тайны и…

Не успев реализовать иллюзию, потому что не знала – как, Илонка просыпалась, опасаясь в реальности увидеть то, о чём так настойчиво грезила.

Но нечто таинственное, волнующее, сладкое в минуты пробуждения происходило, отчего избыточное счастье водопадом изливалось из каждой клеточки разомлевшего тела, которое сотрясали конвульсии, порождающие волны неопознанного сладострастия.

После таких сновидений на неё накатывала изнурительная бессонница с бесконечно сладким томлением, предвкушением чего-то особенно приятного, связанного опять же с Ромкой.

Ну чего этот Ромка к ней привязался. даже во сне покоя не даёт!

Так ведь и она, Илонка… не даёт, точнее, не понимает, как именно это происходит … отчего просыпается в поту и корчится в муках и наслаждениях от волшебного транса.

Что, если… одним глазком бы взглянуть, что надо делать, как!

Мысли о том, чтобы досмотреть хоть однажды сон до конца, лишали покоя.

Илонка принималась исследовать себя на предмет приятного возбуждения, кончиками чувствительных пальцев зажимала горячие соски, осторожно проникала во влажный эпицентр вулканической деятельности, возбуждённой смелыми ласками, в таинственную сердцевину, нажимала на заветную кнопочку, – как же хорошо! Ромочка, миленький, ты просто волшебник, – шептала она в полузабытьи, ревниво представляя, какое наслаждение наверно испытывает подружка, чего по её личной вине лишена она, Илонка.

Сколько раз пыталась она досмотреть до конца, хотя бы представить, как выглядит интимная тайна на самом деле, там, за закрытыми дверями, куда её деликатно, но очень упорно не допускают.

Не Принц! Тогда кто, почему с ним так хорошо, а без него отвратительно, удушливо и пусто?

Что она знает о мужчинах, кроме того, что они точно не девочки?

Ни-че-го!

Руки Илонки следуют по траектории, повторяющей по памяти контуры Ромкиного тела, содрогаясь от бесплотной мысли о прикосновениях, тянется с закрытыми глазами к заветным губам, раскрывается навстречу неведомому счастью.

Наваждение повторяется вновь и вновь, вынуждая испытывать выдуманные эмоции, практически галлюцинации.

Не много ли удовольствия присвоила себе подружка!

Если Зойка немножко поделится, от неё не убудет. Зато Ромка узнает, поймёт, что Илонка лучше, что она его любит, что готова отдать себя без остатка.

Уж она постарается, нужно только повод придумать, ситуацию смоделировать.

– Ну, приснись, пожалуйста, – вымаливала Илонка ещё одну виртуальную встречу.

– Интересно, –  думала девочка, – я его вижу во сне, а он меня?

– Где там! Спит. Наверняка спит. Или Зойку ублажает. Не меня, а её, ехидну. А вдруг он мне знаки посылает, а я, слепая, не замечаю! Вот ведь я дура-то! Точно. Ромка меня ждёт, манит, секретные сигналы подаёт, намёки разные, чтобы Зойка не догадалась о его сокровенном желании. Потому и приходит каждую ночь, потому и соблазняет. Он же меня хочет, а я довожу себя до судорог на пустом месте!

– Действовать нужно, – решается Илонка, – раскрываться, намекать, что разгадала шифрованные послания, что готова обсудить наедине условия романтической капитуляции.

– А как же целомудренность, мечта о единственной любви, которая однажды и навеки? Была – не была! Сама из него Принца сделаю. Настоящей любви любые преграды по плечу. А подружка как? Да никак. Попользовалась моей мечтой, моим счастьем – пусть отваливает.

Илонка засуетилась в попытке позитивно изменить привычный облик, стать особенной, заметной для Ромки. Преобразилась, да так, что не узнать. Не красавица, зато миленькая и симпатичная.

Серо-голубой взгляд Илонки уверенно излучал сияние целомудренной невинности, предназначенный теперь непосредственно ему, Ромке.

Где там недорослю без мозгов и опыта понять, что у Илонки на уме. И в голову не придёт, что она его на блесну цепляет, словно окуня, на которого жор напал.

И ведь подсекла.

Ловко так, словно всю жизнь только тем и занималась, что чужих женихов переманивала.

Подружка побежит в магазин или по иной надобности вдвоём голубков оставит, а Илонка юбочку манерно приподнимет, как бы случайно, невзначай, колготки намеренно сбившиеся поправит.

То попой упругой крутит, то крутые бока оглаживает, в гляделки норовит состязание устроить, а то и грудью притрётся.

Понятно, что нечаянно.

Реснички у Ромика блюм-блюм, глаза по полтиннику, рот приоткрыт в изумлении, вот-вот слюни потекут.

Илонка ручку к сердцу прикладывает, томно вздыхает, взглядом направляя парня именно туда, куда необходимо, чтобы пообещать продолжение.

Известно же, что миром правят знаки.

Кажется, понял, принял. Теперь пусть ответ стучит.

Для верности, чтобы не перепутал, кому и чего посылать, «нечаянно» коленкой к внутренней стороне его бедра прикоснулась, пальчик при этом в рот задумчиво вложила.

Глазки Илонки выражали крайнюю степень наивности, влажные губы с нанесённым заранее блеском посылали подобие воздушного поцелуя.

При появлении Зойки Ромик краснел, покрывался испариной, смущался.

Первобытный инстинкт подсказывал девчонке, что клиент созрел.

Осталось впечатлённого карася на кукан посадить, пусть пока плавает, воображение нагуливает. Вроде свободен, но уже не очень.

Мысли, от них невозможно избавиться, тем более такие откровенные, дающие надежду добраться до острова сокровищ, вдохновляли.

Илонкина стройность, в противовес пухленькой сопернице, прозрачно-призрачный рельеф изумительной фигурки, сочетающийся с выдающимся бюстом, стройные ножки, музыкальные пальчики… как об этом не думать, как?

Кто с кем флиртует, кто кого добивается – теперь и не понять.

Похоже, Илонка вне конкуренции: девочка, которая готова на всё, которая загадка, тайна.

Ромка оказался впечатлительным, пылким и понятливым. Узрел сладенькую наживку и поплыл, пуская пузыри, не ведая сомнения и страха на запах порочной страсти.

Прискакал под Илонкины окна как истинный Принц и ну свистеть.

Она ждала.

Не ведала только, что так скоро. Надеялась, что колдовские чары простимулируют юношу на ратный подвиг, однако не так сразу?

Вышла Илонка к любимому условно-недоступной принцессой: проверяла силу власти кокетства, надежды и желания, а также прочность снасти, на которую его подсекла.

Для надёжности повиляла хвостом: поцеловала в губы, прижалась жарким телом, положив головку с едва уловимым запахом похоти на его грудь.

Ромка любовную лихорадку ещё раньше приметил. Инстинкт охотника у мужчины в крови, а тут дополнительный стимул, действующий безотказно – через ноздри, прямо в мозг, включая с ходу четвёртую, а то и пятую, скоростную передачу, поступил импульс, лишённый пока мощности.

Дави на газ и лети!

Ромка от неожиданности застыл. Он-то себя рыбаком чувствовал.

Сама в руки плывёт: того и гляди на сковородку прыгнет.

Нет, есть он её сразу не станет. Сладенькая добыча, вкусная…

Сначала проверить необходимо, насколько девочка созрела: на что готова, где обломаться можно.

Положил Ромка для контроля над ситуацией руку на трепетную грудь. Илонка к нему прижалась. Сочная девчонка, к тому же с перчиком.

Пугать сразу нельзя, сперва приручить нужно.

Первое знакомство как-никак.

Завтра. Сказаться Зойке больным и с головой в омут наслаждения!

Вожделение, обещанная без слов благосклонность, желание проникнуть в пределы неведомых миров – всё это волшебство так взнуздало, что парень мало не заржал.

Девочка инстинктом самки уловила мощную волну страсти, поймала призыв и реакцию любимого,  невольно включаясь в процесс неконтролируемого возбуждения.

Ромка всё понял как надо.

Как надо ей, Илонке.

Вот это девочка, как раньше не разглядел! Надо ковать железо, пока горячо.

Тпру-у-у, но… так, кажется, успокаивают разволновавшихся, бьющихся в горячке возбуждения жеребцов.

Ему бы притормозить, натянуть удила, подумать: какого хрена, у тебя же любимая. Илонка – её  лучшая подруга.

Оно тебе надо, парень!

Невдомёк дурню, что включила девчонка своими провокационными действиями древнейший инстинкт, заставляющий любого самца, случившегося в такое мгновение рядом, бежать за течной особью иного пола, чтобы наполнить её лоно горячим секретом, созидающим новую жизнь.

Ведь он не кобель, которого толкает на случку матушка-природа. Это же не любовь, это примитивная похоть.

Остановись, не предавай любовь!

Куда там!

Самка в соку и хочет, хо-чет!

Илонка сама толком не понимает, чего именно: то ли Принца на Белом Коне, то ли просто коня с механизмом воспроизводства себе подобных, но рептильный мозг не даёт шанса усомниться в необходимости тесного контакта.

Она ещё девочка, ни в чём толком не разобралась. Нет у неё мозгов, чтобы анализировать, а гормоны разводят хоровод под романтическую мелодию, вызывая взрывную реакцию, толкающую на безумство.

Помешательство, вызванное отравлением крови, концентрированным выбросом адреналина, иллюзия небывалого счастья, желанный полёт к самым ярким звёздам.

Любовники взлетели, с каждой минутой удаляясь от реальности: торопились, искали укромный уголок, бежали, не размыкая рук.

Упали в кустах орешника, не в силах более сдерживаться, со звериной сноровкой рывками сдёргивали с себя одежду, не приходя в сознание: лизали, кусали друг друга, словно взбесившиеся животные, распаляясь всё больше и больше.

Ромка зверел на глазах, раздуваясь немалого размера стыковочным элементом, который нетерпеливо, слепо искал причал меж белых бёдер в надежде поскорее оказаться в желанном раю.

Вот она, вожделенная скользкая долина, раскрытая, ждущая и жаждущая, похожая на пышущий жаром, только что вынутый из кипящего масла сдобный пончик, сдобренный щедрой порцией сладкого сиропа.

Ромка с закрытыми глазами, словно неодушевлённый механизм вгрызался в сочную податливую мякоть, засасывающую его вместе с мозгами, лишающую способности мыслить.

Только поступательное движение, шмякающее подобие маятника.

Тоннель, в который он попал, сужался с каждой последующей фрикцией,  набухал, сжимался, усиливая трение, ускоряя разрядку…

Взрыв!

Всего-всего, в том числе и эмоций.

Мощный фонтан, заполнил чашу Эрота до самых краёв.

Одарив свежеиспечённую женщину последней каплей эликсира счастья, Ромка сдулся. Любовным модуль моментально превратился из рослого гиганта в некое подобие новорождённой мыши, застыл над распростёртым крестом истомлённого близостью девичьего тела, капая на подругу горячим ядрёным потом.

Ромкина грудь раздувалась наподобие кузнечных мехов, налитые кровью глаза настраивали сбившийся фокус. Кровь из тазовой области постепенно заполняла тело, напитывая, в том числе и мозг, вновь приступивший к исполнению основных обязанностей.

– Что я натворил, – пронеслось в голове, – я же её не люблю. Ведь мы даже не предохранялись. Что, если…

Илонка тоже приходила в себя, но медленнее. Ей показалось, что душа временно покинула тело и отключилась. Совсем. Во всяком случае, девушка ничего толком не помнила.

Боли не было. А ведь девчонки говорили… так и знала, что врут.

Может быть, ничего и не было?

Илонка провела по промежности, ощутила неприятное липкое тепло.

Резкий, очень необычный, терпкий, возбуждающий запах.

Было… бы-ло-о-о!

Ей вдруг стало жалко утраченной беспечно невинности, хотелось развернуть события вспять.

– Зачем, – спрашивала она себя.

Ответа не было.

Сознание сопротивлялось, не желая принимать реальность к сведению.

Она женщина… возможно, мать.

Эту вероятность нельзя сбрасывать со счетов.

У неё больше нет подруги!

А Ромка, нужно ли ей это, что с ней происходило всё это время!

Может быть это сумасшествие?

Так низко опустить планку жизненных ориентиров: предательница, изменница.

Ромка – тоже фрукт: они же с Зойкой давно, свадьбу справить мечтали.

Илонка представила себе совместную жизнь двух вероломных любовников, способных настолько легко переступить опасную черту: надо же, как просто наделать непоправимых глупостей.

Интересно, любопытно, приятно, а потом?

Какая странная штука жизнь. Только что исполнилась заветная мечта, столько дней и ночей ломавшая мозг и тело, а радости нет.

Илонка растеряна, разбита. Несчастна.

То, что скрывалось под доспехами рыцаря, побывало в ней, не оставив следа от тщательно оберегаемых целомудренных тайн. Ничего особенного, волшебного, Илонка не почувствовала. Во сне то же самое происходило гораздо вкуснее.

Девушка отстранилась от Ромки, встала, не испытывая даже тени стеснения. Нагота почему-то нисколько не волновала. Она отыскала трусики, тщательно вытерлась и выбросила их далеко в кусты.

Обратно любовники шли поодаль друг от друга. Расстались без поцелуев и объятий.

Некое непонятное отчуждение, для которого вроде и не было причин: желание было взаимным.

Пу-сто-та…

Илонка по иронии судьбы забеременела: молодой, здоровый организм с первого раза впитал и поглотил основу жизни, совсем не на радость себе.

Рожать или нет – Илонка не задумывалась: моя ошибка – моя ответственность.

Ромка – ни бэ, ни мэ: впал в нервический ступор, – Рожай, чего ещё остаётся! Не переживай, женюсь. Как ни крути – ребёнок мой.

– Ромочка, мы же с тобой любим друг друга, – пыталась уговорить себя Зойка.

– Да-да, конечно. Что было, то было. Извини!

– А я, что мне-то теперь делать?

– Не знаю, Зоенька. Как-то всё… глупо что ли… не знаю.

Конечно, он ничего не знает, ни за что не отвечает, и вообще… отвалите. Разве он виноват, что девочка, играя в дочки-матери, потеряла бдительность.

Девчонки с детсадовского возраста ищут Принца, мечтают о фате, свадьбе, о вечной любви.

Илонка свою мечту, похоже, нашла.

Свадьба была довольно скучная, без искорки: унылые гости, безликие подарки, неуместные для беременной фата, белоснежное платье и марш Мендельсона, невыразительный, вялый танец новобрачных, непристойные аттракционы – всё было какое-то ненастоящее.

Не было в долгожданном событии романтического очарования; восторга и счастья в глазах новобрачных тоже не было.

Вскоре родился сын. Замечательный бутуз.

– Мой боровичок, – называл любимое дитя папа. Мама тоже была в восторге от первенца.

Через полгода после рождения ребёнка молодожёны разбежались.

Илонка жаловалась родителям мужа, сетовала на плохое воспитание, на неспособность любить, – не принц ваш сынуля, не принц! Герой, конечно, но точно не моего романа. Соблазнил и сдулся.

А ведь как скакал, как скакал в возбуждённом трепетно-сладостным волнением воображении: доспехи, белый конь, мокрые трусики…

В плену у случайностей

Я поверю в лучшее, оно тоже в меня поверит,

Провожая до дома, однажды зайдёт на чай.

И ему я не просто открою двери,

А отдам дубликат ключа.

Орлова Влада

На календаре осень, октябрь, а уже снег по колено и мороз минус двадцать.

Для Заполярья такое не внове, но всё равно несколько неожиданно.

Куропаткам и зайцам в тундре не спрятаться – летние наряды не успели сменить. Люди хитрее и практичнее. Самое время охотиться начинать: лыжи в сарае застоялись, ноги готовы в пляс пуститься. По снегу катить совсем не то же самое, что на болоте грязь месить. Можно за выходные на дальние заимки сбегать.

Соскучился Генка Спирин по снежным просторам, застоялся. Настроение от предвкушения охотничьих приключений резко пошло в гору.

В пятницу в ночь, сразу после занятий в техникуме, решил выходить в тундру. Первый раз в этом сезоне, можно сказать разведка.

Парень не любил разнородные кампании, пьяные танцульки и шумные сборища. Душа настоятельно требовала живых, пробуждающих воображение впечатлений, доступных лишь там, в естественной природной среде бескрайнего тундрового простора, который совсем не так пуст и безмолвен, как представляется непосвящённым.

Практически не могло возникнуть причин, чтобы остановить его стремление слиться воедино с белым безмолвием.

Однако его неудержимому устремлению не суждено было в этот раз сбыться. Помешал неистовый, накрывший сплошным покрывалом небо и землю затяжной снегопад. В такую непогоду легко затеряться даже рядом с домом, а ведь ориентиры и метки, по которым запоминается зимой путь, ещё не вполне  определились. Сначала природа должна прийти в равновесие.

Пришлось ехать с детворой в воинскую часть, где в выходные дни для семей офицеров крутили фильмы.

В солдатском клубе можно было заниматься сколько угодно на многочисленных спортивных снарядах, читать интересные книги в библиотеке.

На охоте, конечно, интереснее, но выбирать не приходится.

Совсем недавно в городке поселилась новая офицерская семья, состоящая из трёх человек: две миловидные девчушки и солидной внешности крупный мужчина.

Девушки выглядели дочками нового поселенца. Во всяком случае, старшей, стройной сероглазой брюнетке с вкрадчивыми женственными движениями, почти кошачьими, было никак не более двадцати лет.

Девчонки – очаровательные беззаботные хохотушки, легки и просты в общении. В клубе они сначала держались под руки, позднее разделились.

Вера Петровна, так старшая жёнам офицеров представилась, отправилась в кампанию взрослых женщин, именуемых себя женсоветом. Леночка, несмотря на то, что одета была не по-спортивному – в коротенькое платьице, как и все дети устремилась на турники, брусья и кольца, нисколько не стесняясь того, что при занятии на снарядах у неё задирается подол.

– Не думала, что в части предусмотрены такие увеселения.

Озорница увлечённо крутилась на снарядах, бегала, без стыда выставляя на всеобщее обозрение белые в красный горох трусики, чего абсолютно не стеснялась. Видимо в душе чувствовала себя ребёнком, несмотря на то, что выглядела вполне развитой девушкой: попа и грудь выдавались на тщедушном теле рельефно, вызывая толки и пересуды у женщин, которым зрелище дало пищу для не очень скромных пересудов.

Поведение девочки никак не соответствовало внешнему виду: она запросто крутила на кольцах и брусьях гимнастические упражнения довольно сложного уровня, вызывая у взыскательных зрительниц непристойные шутки.

Генке шёл двадцатый год, но с девочками он практически не общался, даже не реагировал на вдохновляющую других парней его возраста женственность.

Его больше занимали удочки, охотничье снаряжение, ружья, походная экипировка.

Участвуя в разговорах ровесников, он обычно краснел, если разговор касался интимных отношений с противоположным полом: юноши в пору романтического любопытства любят приврать относительно любовных побед.

Генка в подобных ситуациях старался незаметно ретироваться, но только не в этот раз: отвести взгляд от Леночки никак у него не получалось. Что-то в ней было не совсем так. Его проницательный взгляд невольно привлекла некая хитрая приманка, наличие которой он никак не мог определить визуально.

Генка пытался понять – что в девчонке настолько необычного, что хочется смотреть на неё, не отрывая взгляд, невольно цепляющийся за вибрирующие в прыжках дерзкие тугие груди и бесстыдно напрягающиеся в наклонах ягодицы.

Да ещё эти игривые трусики. Отчего-то хотелось увидеть их вновь и вновь.

Иногда он ловил себя на том, что с нетерпением и крайним любопытством ожидает, когда она в очередной раз задерёт ноги, начнёт переворачиваться на брусьях, чтобы в очередной раз внимательно заглянуть под подол.

У него даже шея и руки затекали от напряжения в ожидании следующего щекотливого момента.

Девушка, казалось, ничего не замечает. Лицо её, весьма миловидное и привлекательное, по форме напоминало  полную Луну. Оно было круглое, белое, румяное, с довольно правильными чертами и проницательными миловидными глазками тёмно серого цвета, в которых присутствовали и хитринка, и некая загадочность.

Возможно, он всё это выдумал, но зачем?

Наверно такое сегодня было настроение.

Конечно же Генка расстроился, что пропали такие прекрасные деньки, которые теперь приходится проводить бездарно и скучно в окружении малышни.

Несмотря на невысокий рост и широкие бёдра девушка выглядела стройной, миловидной. Каждое движение и жест выдавали в ней непритворное, естественное оживление, изящество, искренность, лёгкость и природную простоту.

Леночка явно наслаждалась свободой движений, не испытывая дискомфорта от повышенного внимания к себе. Внешность сигналила о том, что она вполне сформировавшаяся девушка, а поведение выдавало девчонку в возрасте кукольных игр.

Яркое несоответствие бросалось в глаза: выразительные округлости тела, колышущаяся от каждого движения грудь, взрослый осмысленный взгляд и детская, не вполне разумная для её возраста манера себя вести.

Но именно эксцентричное поведение и привлекло к ней внимание Генки.

Жёны офицеров шептались о чём-то, старались разговорить Веру Петровну на предмет интимных подробностей появления семьи в гарнизоне, которая оказалась не дочкой, а женой майора Тюрина, а Леночка – её падчерицей.

Неожиданно. Ведь они выглядят почти ровесницами.

Женщину Леночкино поведение и повышенный интерес к своей персоне нисколько не смущали. Похоже, она привыкла к роли жены, мачехи и отлично с ней справлялась.

– Ребёнок, пусть озорничает, пока есть такая возможность! Стать взрослой никогда не поздно. Физическое развитие опережает духовное и умственное. Я и сама не прочь оказаться на её месте.

Тем временем необычный, довольно привлекательный на мужской взгляд ребёнок вызвал крайний, весьма определённого свойства интерес в среде военнослужащих: то и дело кто-то из солдат и офицеров появлялся в спортивном зале и украдкой смотрел на не совсем обычное для военных гарнизона представление, нервно, весьма похотливо пуская слюни.

Генкина челюсть тоже отвисала от удивления. Им целиком и полностью завладели любопытство и внезапно разбуженная чувственность, которая оказалась для него сюрпризом.

Прежде юноша не замечал за собой подобного пристрастия, всегда относился к девчонкам, их внешнему виду и поведению равнодушно.

Сегодня он впал в задумчивый ступор, размышляя совсем не о неудавшейся вылазке в тундру, скорее наоборот: ему было приятно наблюдать за странной проказницей. Мысленно он даже танцевал с Леночкой, представляя в уме, как гладит её по волосам. Это не вполне привычное ощущение, но фантазию невозможно было остановить, она жила и развивалась по своим непонятным правилам.

Шаловливые руки в виртуальном режиме ласкали потешно прыгающие, заманчиво выступающие из тесно свитера выразительные отличия девочки от мальчика.

Генке стало не по себе. Его знобило от всех этих воображаемых причуд, совершенно ненужных и вообще чуждых его незрелому миропониманию.

На лбу зачарованного зрителя невольно выступили капельки пота, живот дрожал от непривычного напряжения. По  телу в свободном режиме разгуливали незнакомые доселе возбуждённые диковинными впечатлениями потоки энергии, осязаемо напрягая эмоции и некоторые группы мышц, да и сердце вело себя не совсем обычно.

Состояние юноши было слегка похоже на внезапный испуг, как бывало пару раз. когда неожиданно проваливался зимой в медвежью берлогу или незамерзающую круглый год реку, питающуюся студёными родниковыми водами.

Конечно, Генка догадывался о причине искажённого восприятия действительности, но не мог понять, почему именно с ним такое происходит. Почему тело и мозг не желают подчиняться закалённой в охотничьих походах воле в обычном режиме, заставляя становиться кем-то другим, отличным от него же самого в обычной обстановке?

Голова медленно шла кругом, напоминая болтанку на лодке в штормовую погоду, только без тошноты. Кроме этого возникло ощущение непонятной, совсем ненужной эйфории, нелепого, совсем неуместного блаженства.

Все его желания сосредоточились в одной единственной точке, замкнувшейся на странно, но весьма соблазнительно выглядящей девчонке, поступающей довольно непристойно.

Именно такое неожиданное, не по возрасту поведение наверно и приковывало внимание, заставляя  подглядывать, краснея при этом, но одновременно млеть от непривычной сладости.

Уж не подхватил ли он какое-либо экзотическое северное лихо, изменяющее рассудок?

Нарезвившись вволю, девочка направилась в сторону Генки, возможно потому, что он был самый старший из детей офицеров.

Юноша напрягся, моля мироздание о том, чтобы Лена передумала с ним знакомиться. С какой стати он ей понадобился! Девчонки назойливы и болтливы. Привяжется – не отстанет.

Одно дело – наблюдать за странным поведением со стороны, совсем другое, делать вид, что тебе с ней интересно. У него другие пристрастия. Дружба, тем более с девчонками, не входит в его планы. Начинается сезон охоты, самое любимое время, когда каждый день наполнен впечатлениями и смыслом.

Кто хоть раз испытал настоящее опьянение, головокружительный экстаз от соперничества охотника и дичи, требующее напряжения всех сил, эмоционального и физического подъёма, тот моментально попадает в зависимость от этого блаженного состояния.

Охота, говорят, пуще неволи. Не так важно добыть дичь, как испытывать чувство азарта, переполняющее изнутри избытком энергии, словно получаешь долгожданный, очень желанный приз, ощущение возбуждения и восторга от которого может храниться в сознании довольно долго, иногда до следующей охоты.

Однако сейчас ему было не до предвкушения сладостных перспектив от охотничьей одержимости. Лена скорым подпрыгивающим шагом направилась именно к нему.

– Принесла нелёгкая, – с раздражением подумал юноша, – нет, только не это, о чём с этой пигалицей разговаривать?

Куда интереснее наблюдать за девчонкой со стороны, сладко грезить, имея дело не с человеком, а с соблазнительной чувственной иллюзией, представляя пылкую страсть в воображении, чем иметь дело с реальной девицей, от которой неизвестно чего можно ожидать.

– Я знаю – ты Гена. Меня Лена зовут. Почему сидишь, считаешь себя слишком взрослым для подобных развлечений? А я люблю побеситься. Никак не могу привыкнуть, что стала девушкой. У меня какое-то раздвоение. Видел мою мачеху? Я её Верочка зову. Мы подружки. Представляешь, какая нелепая ситуация? Моя подружка, она же мачеха. Ей двадцать один год, мне пятнадцать. Раз она моя подружка, значит, и я тоже выросла… согласен? Но я этого почему-то не чувствую. Разве что иногда. С ума сойти! Я над папашей своим чумею. Додуматься нужно, чтобы жену удочерить. Или на дочке жениться. Просто хохма. Да ну его! А если в следующий раз ему захочется жену из детского садика взять? Между прочим, он Верочку дома, как и меня, дочкой называет. Бред какой-то. Мамаша моя, настоящая, которая родила, певичка. Родила и бросила. Сначала временно, как бы из-за гастролей, потом договорилась с папаней, чтобы развод оформил. Расписку ему написала, что отказывается от меня, словно я вещь какая. Читала эту диковинную бумагу. Я своих детей никогда не брошу. А ты?

– Что, я! Дети, есть дети. Зачем рожать, если они не нужны?

– И я о том же. Ладно, я на неё не обижаюсь. Шоу-бизнес, они там все шизанутые. Можно, когда кино крутить будут, с тобой сяду? А ты… целоваться умеешь, по-настоящему?

Леночка подошла ближе, вдруг высоко задрала подол, показав рану на ноге, – смотри какая царапина глубокая. Приземлилась неудачно. Больно… очень. Подуй, а. Ген?

– Заняться мне больше нечем! Сама дуй. Ты бы ещё трусы сняла. Если других вопросов нет, я пойду.

– Эй, ты чего… я же тут никого не знаю! Подумаешь, недотрога. Я бы тебе запросто подула. Ты давно школу закончил? Поняла, да ты ещё пацан совсем… не влюблялся ни разу. Маменькин сыночек что ли? Наповал убил, я буквально мру над тобой. Верка вон, ровесница твоя, уже мачеха… и жена. А ты ни разу не целовался? Умора… держите меня десять человек. Сейчас взорвусь как триста тонн тротила. Придётся над тобой шефство взять, мальчик. Сегодня же научу целоваться.

– Сама научись сначала, сопли подотри. Тоже мне, учительша нашлась. Подрасти для начала.

– А ты проверь, учительша или нет! Обзываться любой может. Докажи, что не маменькин сыночек, что не ребёночек.

– И докажу. Только не тебе. Мала больно, про поцелуи рассуждать. Кто из нас дитё, ещё посмотреть нужно. На брусьях крутилась, голую задницу всем показывала,  передо мной подол задираешь. Очень взрослое поведение.

– Ах, вот в чём дело, не тебе одному показала, все видели, да! Хочешь, чтобы трусы сняла… а в обморок не упадёшь! Это что – ревность… скажи честно, я тебе по-настоящему понравилась… правда, я прехорошенькая? Ладно, не красней. Можешь не отвечать, без тебя знаю. Я твоей маме ничего не скажу. Ты же настоящий мужчина. Наверняка ревнуешь.

– Было бы кого ревновать. И с язычком аккуратнее, прищемить могу ненароком.

– Будет  тебе, Генка, воевать со мной. Так и скажи – понравилась, мол… я пойму. Хочешь, я твоей девушкой буду, на полном серьёзе… и больше ничьей? Мамой клянусь! Нет, мачехой. Тьфу, короче, папой. Я женщина верная… веришь?

– Ха-ха, не смеши мои коленки. Женщина она… надо же такое придумать!

– Ну, неверно выразилась, что с того! Конечно же девушка. Но… всё равно женщина, не мужчина же я. Ты мне так и не ответил.

– Не нужна ты мне… ни девушкой, ни женщиной. Никто мне не нужен. Я сам по себе. А целоваться и без тебя научусь. Когда сам захочу.

– Ну и глупый. Хотела как лучше. Ты, например, мне понравился… я и не скрываю. Десять раз предлагать не буду… у меня тоже гордость есть. Подумаешь, свободу боится потерять. Потом локти кусать будешь. А я всё равно с тобой рядом сяду.

– Сиди, кто тебе не даёт, места не куплены. Только не приставай.

– Даже не обнимешь? Умора. Девчонок боится. Разговаривать хоть с тобой можно?

– О чём! Сюси-пуси… любовь-морковь… больно надо!

– Почему бы нет! С огромным удовольствием влюбилась бы… в тебя, например.

Лена игриво сложила губки слоником, демонстративно погладила себя по наливающейся груди, агрессивно выставив озорные холмики вперёд, – ужас, как хочется встретить настоящего мужчину, не такого как ты хлюпика… который готов в огонь и в воду. Тебя никто не просит сразу влюбляться. Чего отказываться-то? Мы, девчонки, существа совсем с другой планеты. С нами, знаешь, как интересно!

– Достала ты меня – это понятно! Интересно – не интересно… отвали! Какое тебе дело, о чём я думаю, чего хочу? Проваливай. Устал я от тебя.

– Грубиян неотёсанный… разве можно так с девушкой! Вот сейчас я проверю какой ты мужчина. Геночка, милый, как я хочу от тебя маленькую дочку. Я так тебя люблю!

– Книжек начиталась, дурища, вздор несёшь, дурью маешься… чего ты в любви понимаешь!  Я, например, на охоту хочу. Это абсолютно нормальное мужское желание, а рассуждать о поцелуях и детях в твои пятнадцать лет смешно… и нелепо. Знаешь, чего я на самом деле хочу, чтобы ты навсегда от меня отстала.

– Лучше пообещай, что возьмёшь с собой на охоту. Устанешь, замёрзнешь… а я отогрею, поесть приготовлю. Я умею. Сам целоваться полезешь… как миленький. Хочешь сказать, я тебе совсем-совсем не нравлюсь?

– Нравишься, не нравишься… не имеет значения. Не до любви мне сейчас.

– Глупость несусветная. Чем же ты таким важным занят, бедолага? Лучше признайся, что ни разу не пробовал влюбляться. А это так здорово!

– Чего здорово?

– Понятное дело – влюбляться. Я ведь тебе понравилась, так! Глаза у меня красивые? Красивые. Брови тоже. Про причёску уже не говорю. Сама от неё балдею. Мачеха постаралась. А ноги… глянь какие гладенькие. О титечках промолчу… об этом тебе рано думать. Видалкакая!

– Я вообще ничего не видел и не видал. Тем более грудь. Больно надо.

– Ой, да ладно, а то я не заметила как ты меня взглядом облизывал! А губы у меня, между прочим, вообще чудо: чувственные, яркие, пухлые. Если тебе пирожное понравилось, что ты с ним делаешь? Съедаешь без остатка. Но сначала лизнёшь… чтобы вкус распробовать. Можешь поверить, мои губы гораздо вкуснее пирожного. Усёк!

– С какого перепуга я тебя лизать буду?

– Опять, двадцать пять… не попробуешь, так никогда и не узнаешь, зачем люди целуются. Поверь, это очень вкусно. Мне Верочка, знаешь сколько всего про поцелуи рассказывала… уж она-то толк в этом знает.

– А если я, к примеру, не люблю пирожное… и вообще кроме охоты ничего не люблю.

– Представь, что у меня во рту шоколад… клубника, чсерешня… чего-то ты всё равно любишь.

– Пошли лучше кино смотреть, балаболка. Шоколадку я тебе так и быть куплю… чтобы отстала.

– Одно другому не мешает. Можно и кино смотреть, и шоколад есть… и целоваться.

– Можно. Не сейчас… когда подрастёшь.

– С тобой, Геночка, кашу не сваришь. Чувствую, намучаюсь я с таким непонятливым любовничком.

– С кем… с каким ещё любовником? Не морочь мне голову.

– Поцелуешь один разочек – сам всё поймёшь. Не хочешь – не надо, уговаривать не собираюсь. Можно подумать, кроме тебя мальчишек нет. Только свистни.

Лишь только в зале выключили свет, а сел Генка на самый задний ряд, девочка прислонила к Генкиному плечу голову, цепко обхватив его руку, а пальчиком нежно провела по раскрытой ладони.

У парня всё изнутри судорожно сжалось, заперев дыхание.

Минут через десять их губы слились в первом робком поцелуе, в почти невесомом прикосновении, что произошло совсем неожиданно, словно притянуло друг к другу гигантским магнитом.

Похоже, Леночка наверняка знала, где у мальчишек находится кнопка старта.

Дальнейшее происходило в полной темноте.

Генка боялся открыть глаза, опасаясь, что галлюцинация исчезнет, забрав с собой новые яркие ощущения, равные которым прежде не приходилось испытывать.

Губы девушки оказались не просто сладкими, невыносимо, просто нереально вкусными. Куда там мороженому и шоколаду. От них невозможно было оторваться.

Душистый запах волос, фруктовый аромат её возбуждённого дыхания, звук обоюдного биения сердец, тугая упругость груди, притягивающей, словно магнит, прелесть трогательных прикосновений, от которых щемит в груди, закипает кровь, превращая в восторг целиком всё тело. Это и многое другое, чего невозможно описать словами, вскружило голову, вызвало опьянение, сходное с потерей рассудка.

Изредка, на несколько мгновений, к Генке возвращалось сознание, способность рассуждать. Тогда он клял себя за тупость и небывалое упрямство, которые могли лишить  этого блаженства.

Как он был благодарен девочке за настойчивость и смелость, выразить словами невозможно.

Лена поразила Генку в самое сердце, сделав поистине невозможное: вызвала к жизни дремавшее до поры состояние влюблённости.

Ребята настолько забылись, что выдали себя нечаянными чмокающими звуками с головой. На них уже оборачивались. Однако прекратить упоительное действо было невозможно. Юные испытатели впивались в воспалённые поцелуями губы, пили изо рта друг у друга сладкий нектар, проникая всё глубже в суть происходящего.

Для Леночки поцелуи тоже были неизведанным блаженством. Генка понял это почти сразу по её неумелым движениям, столь же неловким, как и у него. Это не просто обрадовало, окрылило.

У девушки была неплохая учительница, мачеха-подружка, которая запросто рассказывала обо всём, чему научилась сама, разогревая преждевременно чувственность девочки до температуры кипения. Оттого и невиданная смелость, заставившая столь агрессивно добиваться Генкиной взаимности.

Почему Леночка выбрала для первого чувственного опыта именно Генку, она и сама не сумела бы объяснить. Видимо то, какими глазами он смотрел, пока девушка резвилась с малышнёй, лукаво возбуждая его чувственность, интуитивно подсказало, что парень созрел для отношений, о которых впечатлительная натура, подогреваемая рассказами мачехи, давно мечтала.

Безупречная репутация Генкиных родителей, его скромное поведение, мнение о нём мальчишек и девчонок из гарнизона – всё указывало на надёжность и порядочность, большего ей не требовалось. В столь нежном возрасте никто не думает о последствиях, не способен загадывать наперёд.

Леночку манила неизведанная тайна любви, обещающая, если не клад, то весьма приятный набор сюрпризов. Во всяком случае, Верочка Петровна каждый раз забавно закатывала глазки, светлела лицом, во взгляде у неё появлялась непостижимо привлекательная чертовщинка с озорной искоркой, лицо её озаряла блаженная улыбка, когда рассказывала девушке о том, что, – влюблённый до беспамятства мужчина – это… это нечто невообразимое. Это ослепительный фейерверк эмоций, сполохи неземного наслаждения… некое мистическое блаженство. Словами, дитя, выразить эти волшебные состояния невозможно. Необходимо пробовать.

Мачеха каждый раз увлекалась, порывалась продолжить рассказ с анатомическими и чувственными подробностями, доводя себя почти до невменяемого состояния, до пиковой вершины сладострастия. В финале томно произносила, – когда мужчина окончательно разожжёт своё и любимой женщины воображение, когда  разбудит мощный вулкан её ненасытной чувственности, непреодолимый соблазн проникнуть в самую сокровенную женскую тайну, которая готова раскрыться немедленно… сама раскрыться, – на этом месте она начинала трепетать, судорожно сжимая колени, – и войдёт. Тебе это знать, деточка, пока рано.

На этом месте мачеха принималась стонать и замолкала. На её любу выступала прозрачными капельками испарина, лицо и грудь покрывались малиновой спелостью с вкраплением белых пятен, руки начинали мелко дрожать, дыхание сбивалось, – Леночка, подруженька, будь добра – сходи, погуляй. Это недолго. Что-то мне нездоровится. Сейчас приму таблеточку, полежу немного, мне станет легче.

Леночка тихонечко подбиралась к закрытой двери, прислушивалась. Казалось, там ничего не происходит. Немного погодя мачеха выходила из комнаты умиротворённая, добрая, с неизменной лукавой улыбкой, направлялась в ванную, где долго плескалась в горячей ароматной воде.

Девушка догадывалась, чем занимается мачеха, саму сколько раз накрывало после её иносказательных интимных откровений, после чего приходилось успокаиваться при помощи пальчиков, но точно не знала. Неизвестность выводила её из себя.

Леночка сколько раз хитрыми вопросами пыталась выведать детали интимных встреч. Мачеха быстро заводилась, начинала с бесхитростным энтузиазмом описывать сладкие переживания, выплёскивая наружу закипающие моментально эмоции возбуждения.

Верочка Петровна увлечённо перечисляла порядок соблазнительных манипуляций, опьяняющее действие предварительных ласк, слова и фразы, которые особенно сильно заводят. Юна супруга детально описывала пряные запахи похоти и желания, секретные интимные впечатления от некоторых видов прикосновений, расположение особенных возбуждающих точек на теле, выдавая порой весьма откровенные интимные тайны, свои и отца. Увлекаясь сверх меры, доводя себя до состояния экстаза, азартно описывала как именно и где папочка ласкает, гладит, несколько раз доводила повествование до посещения пещеры грёз… и замолкала, шумно дыша, оглядываясь по сторонам. Видимо вспоминала, что беседует с несовершеннолетней падчерицей.

Конечно, всего того, о чём поведала старшая подружка, испытать им с Генкой не приходила в голову, но даже малой толики волшебных ощущений хватило, чтобы надолго с головой погружаться в нирвану.

Мачеха не обманула. Впечатления от поцелуев с секретом, когда влюблённые общаются языками, путешествуя чувствительными пальцами по всему телу, были поистине сказочными.

Жаль, что невозможно испробовать сразу всё.

Впрочем, Леночка не была уверена, что действительно хочет по-настоящему взрослого продолжения. Она ещё не насытилась теми впечатлениями, которые удалось сорвать от вполне целомудренной близости с Геной.

Девушка вспоминала, о чём рассказывала Верочка, сверялась с впечатлениями от её рассказов, стараясь ничего не упустить.

Как истинный гурман, девочка смаковала вкусы, запахи, звуки. Малейшие нюансы чувственных переживаний, ассоциации, желания, мысли – всё казалось восхитительным, волшебным.

Леночка старалась запомнить весь букет ощущений, даже послевкусие, возникающее вследствие каждой новой ласки. Острота восприятия зашкаливала. Всей гамме чувств невозможно было даже название придумать.

В тот, самый первый раз, когда фильм закончился, и в зале включили свет, все зрители с немалым любопытством уставились на них.

Генка чувствовал себя так, словно девчонки застали его в туалете голым со спущенными штанами. Он был готов провалиться сквозь землю от стыда.

Леночка же повела себя как зрелая женщина, знающая себе цену. Презрительно окинув взором непрошеных зрителей, девушка гордо подняла голову, выпрямила спину, взяла Гену под ручку и сказала, – чего застыл, пошли, фильм кончился, – и демонстративно чмокнула его в щёку.

Народ повалил на выход. На улице было свежо, всё ещё валил снег, пушистый, сверкающий в лучах искусственного света серебристыми искрами.

Автобус был разогрет. Ехали молча. Лишь Вера Петровна изредка бросала на падчерицу загадочные взгляды.

У Генки тряслись поджилки, лицо горело жарким пламенем, в голове медленно проворачивались сухие опилки, вызывая неприятный зуд.

Невыносимо хотелось пить. Ещё больше незаметно исчезнуть. Ведь завтра каждый пень в гарнизоне будет считать своим долгом, крикнуть тили-тили тесто или что-то обидное вроде того.

Смотреть в глаза Леночке он отчего-то тоже стеснялся, словно то, что он сделал, было надругательством, безнравственным преступлением, подлостью.

Зато у девушки было совсем другое настроение и иное представление о первом в жизни настоящем романтическом свидании.

У неё словно крылья отрасли. Они ещё не совсем оперились, но уже зудели. И чесались, ожидая волшебной минуты, когда можно будет взлететь довольно высоко.

– Ты мне так и не ответил, хочешь, чтобы я стала твоей девушкой?

– Извини, Лена… можно я подумаю?

– Чего ты сказал, подумаешь! Генка, ты что – недоумок? Мы же с тобой целовались… как настоящие  влюблённые… как взрослые. И после этого… ты всё равно не знаешь, любишь или нет!

– Люблю… наверно, – Генка оторопел от сорвавшегося вдруг слова, которое представлялось постыдным. но это… это так неожиданно, и совсем некстати. Ты ещё маленькая… совсем маленькая. Это неправильно.

– Целоваться, значит, не маленькая, а любимой быть – женилка не выросла? Посмотрите на этого субчика. Я… я не знаю, что сейчас готова с тобой сделать! Ну и живи сам с собой. Не больно и нужно! Тоже мне, герой-любовник. Целоваться правильно не умеешь, только обслюнявил. Не подходи ко мне больше. Никогда… слышишь!

Леночка расплакалась. Генка в растерянности, не зная, что предпринять, принялся слизывать с её щёк слёзы, смешно целовать в нос, в глаза, нежно гладить по голове.

– Ненормальный. Ты же совершеннолетний, почти мужчина, можешь сам решения принимать. Всё ещё боишься, переживаешь, что скажет маменька… вдруг наругает, по попке отшлёпает, ата-та? Зачем я только, глупая, в тебя влюбилась! Знала бы, что ты такой… что мне теперь делать!

– Мы же просто целовались. Что в этом такого?

– То, что я для тебя ничего не значу… так получается? А если у меня ни с кем никогда такого не было, тогда как… я же по любви!

– Ладно. Хочешь быть моей девушкой, будь. Я согласен.

– Посмотрите на него… одолжение делает. Без любви что ли.. а завтра в другую девочку влюбишься и до свидания?

– Нет. Я тебя правда люблю… наверно. Ну, не то, чтобы по-настоящему… что ты, на самом деле, как маленькая. откуда мне знать, люблю, не люблю? Как смогу, так и буду.

Леночка прижалась к Генке, заплакав ещё громче.

– Мой… мой Геночка, как же я тебя люблю, миленький, хорошенький! Если я теперь твоя девушка, значит, сейчас идём ко мне, чаем напою. Должна же я за любимым ухаживать.

– Там же эта, Вера Петровна, мачеха. Что она подумает?

– Я же не лезу в их жизнь, пусть и они не вмешиваются… в мою. У них любовь… и у нас тоже. Посмотрел бы, что они в постели вытворяют.

– Ты что, подглядывала?

– Совсем немножко. Должна же я знать, чем они там занимаются.

– Узнала… ну и как – не стыдно?

– Немножко. Они голые такие смешные. Нам с тобой такого срама не нужно.

– Ленка, какая же ты ещё маленькая, совсем глупышка.

– Кто бы говорил. Целоваться боялся, словно я кусаюсь. Кто тебя всему научил?

– Ты, конечно, ты, кто же ещё! Моя девушка самая-самая храбрая на свете. Стою сейчас и думаю, а если бы я тебя не встретил… и что тогда – вся жизнь насмарку?

Доверие – иллюзия, или реальность?

Большим бушующим огнём

Горит костёр безумной страсти,

И время потеряло ход

В лучах мерцающего счастья!..

Юлия Альт

Я ехал в маршрутке, за рулём которой сидел дистрофичного вида лихой бородач. Он явно куда-то спешил: то закладывал виражи, то резко тормозил, выказывая недовольство на непонятном гортанном языке, и неистово жестикулировал.

Пассажиров мотало из стороны в сторону. Кто-то вскрикивал от боли, боднув очередной раз соседа, другие утыкались в более жёсткие преграды.

Публика благоразумно помалкивала: никому не хотелось нарваться на неприятность в попытке образумить хулигана. Судя по поведению, водитель был в ярости, или под наркотическим дурманом.

Все хотели одного – быстрее бы дитя гор доскакало до ближайшей остановки.

Выскакивали из салона столь стремительно и дружно, что на выходе образовалась давка.

Меня опрокинула навзничь девчонка ростом с напёрсток.

Я успел-таки сгруппироваться, приземлился довольно мягко на ладони. Дюймовочке повезло меньше: малышка обхватила меня за шею, но серьёзно повредила нос, ударившись о мой тренированный затылок.

Кровь хлынула мгновенно (прощай любимый спортивный костюм – подарок некогда сильно любимой женщины). Девчонка обеими ладонями зажала нос, наклонилась вперёд, но и её наряд был безнадёжно испорчен.

Джигит за рулём, высадив последнего пассажира, рванул с места в карьер, чтобы не попасть под раздачу: толика благоразумия в его кудрявой башке всё же сохранилась.

Народ вокруг суетился: кто-то предлагал кровоостанавливающий карандаш, кто-то влажные салфетки. Один из наиболее бдительных зрителей успел вызвать наряд стражей порядка, объяснив, что здоровенный детина (то есть я), избил школьницу на глазах у толпы.

Патруль прибыл через пару минут.

Никто ни в чём не желал разбираться. Меня сграбастали, хлопнули несколько раз по почкам демократизатором, надели наручники и как куль с опилками затолкали в патрульную машину.

Девчонка заверещала, пыталась чего-то объяснять. Тщетно. Караульным необходима статистика задержаний и протоколов, упускать “счастливый” случай выслужиться было с их точки зрения глупо.

Тогда она пошла в наступление, требуя чтобы и её поместили в воронок, измазав для убедительности кровью форму самого агрессивного полисмена, по всей видимости, старшего наряда – хозяина той самой дубинки, которой прошлись по моей спине.

Школьницу (позднее оказалось, что мы ровесники) грубо затолкали ко мне, в заднюю часть автозака, предназначенную для нарушителей порядка, чтобы не испортила ненароком стерильной чистоты ментовского кабриолета.

– Меня Дина зовут, – подала для знакомства ладонь девочка, – они у меня попляшут! У меня папа – капитан милиции. Сейчас ему позвоню. Говори скорее фамилию.

– Эй, вы, в какое отделение нас везёте? Папка, пап, тут такое! Меня в патрульную машину затолкали на Караваева… прямо с автобусной остановки. Я и Дёмин Игорь Павлович. Он ни в чём не виноват, честное слово. Детали потом. Выручай!

О том, что происходило в отделении, рассказывать нет смысла. С грубой силой наших карательных органов сталкивались многие, все прочие видели бравых ментов в кино.

Папа-капитан не шумел, но в глазах у провинившихся стражей застыло уныние, разбавленное подобострастием.

– Сколько мы вам должны за костюм, – спросил папа.

– Это был форс-мажор. Дина тоже пострадала.

– К сожалению, не могу доставить вас домой, юноша, служба, но такси за мой счёт. И не спорьте со старшими. Надеюсь, мы ещё увидимся.

– Я тоже надеюсь, – застенчиво играя миниатюрными плечиками, неуверенно прошептала Дина, но мгновенно сосредоточилась, – дай смартфон… на минуточку.

Так в моём телефоне появилась запись с пометкой Дина Мухина.

Нажатие клавиши и на её аппарате высветился мой номер.

– Я обязательно позвоню, Игорь. Обязательно.

Странно, я её почти не запомнил. Только скромный, целомудренный, по сути, запах волос и пытливый, заинтересованный взгляд.

Конечно, в этот день я везде опоздал. Правда, успел сдать костюм в химчистку.

Вечером мне позвонила Алина, девушка, некогда подарившая его мне.

Не помню, любовь у нас была или наваждение. Сто дней или около того беспредельного счастья.

Алина – девочка жутко аппетитная, сексуально раскрепощённая, сладкая-сладкая, но слегка распущенная и влюбчивая. Потому мы и расстались: одного меня любимой было мало.

И вот звонит. Странно!

– Гарик, любимый, узнал! Не представляешь, как я соскучилась. Давай встретимся.

– Алина, ты ничего не путаешь? Мы разбежались. Прошло столько времени.

– Ха! Думаешь, не знаю – ты меня до сих пор любишь. Я тебя – тоже. Стандартная ситуация. Должна же я попробовать варианты. Жизнь – мгновение между прошлым и будущим. Лови момент. Такие девочки как я на дороге не валяются. Ну же, смелее, мой рыцарь. Обещаю… фейерверк романтического позитива.

– Почему я?

– Ты лучший. Закрою глаза и вижу… остальное при встрече. Кафе “Кувырок Луны” на Островского. Столик заказан. Живая музыка, танцы. Ты и я.

Не знаю, почему согласился. Всплыло в душе нечто приятное, тёплое, волнующее. Лучше чем с Алиной мне никогда ни с кем не было. Возможно, магическим образом подействовал интригующий подтекст, обещание чего-то до жути соблазнительного, о чём столько мечтал, и вот…

Сознание останавливало, подавало сигнал дискомфорта, но нечто боле могущественное требовательно толкало на свидание. Анализировать, включать логику, выстраивать линейные алгоритмы, не было ни сил, ни желания. Вдруг это джекпот, неожиданное везение?

По натуре я не игрок, азарт – не моя стихия. Наверно что-то напутала внутренняя химия, приняв мимолётное возбуждение за серьёзный повод поверить в серьёзность предложения.

На секундочку поставил рядом Алину и Дину.

Если рассматривать экстерьер, эстетические, так сказать, декорации, Дина в конкурсном забеге выбывала сразу. Но отчего я про девчонку вообще в подобном контексте подумал, вот в чём вопрос.

Сомнения грызли всю дорогу, но стоило увидеть Алину, как частота романтических колебаний душевного маятника резко вошла в резонанс с её интимными излучениями. Наверно я невероятно соскучился. Она была бесподобна, соблазнительна.

Как было не поплыть, видя на расстоянии прикосновения такое роскошное угощение!

Нечто ретивое взыграло, пустилось в пляс.

Голова шла кругом, мышцы задеревенели, представляя восхитительно трепетное интимное напряжение. Её плотоядный взгляд, соблазнительная спелость выпуклых форм, генетическая память тела, бесстыдно влекущий к блаженству женственный аромат – все доводы в пользу Алины, которая была бесподобна, прекрасна.

– Так и знала, Гарик, так и знала, что произведу на тебя впечатление!

Я хотел немедленно, прямо сейчас, обнимать, целовать.

– Торопыга, – прошептала она, останавливая меня жестом, – всё будет, иначе, зачем встречаться. Возмужал, заматерел. Дай насмотреться вдоволь. Сколько мы с тобой не виделись?

Я был ошеломлён.

– Выпьем по чуть-чуть, самую малость, для разогрева, – спросила Алина, усаживаясь напротив.

– Может, сначала потанцуем?

– Как ты предсказуем, Дёмин. Ничуть не изменился. Могу поспорить на что угодно, сейчас начнёшь нюхать волосы, прижмёшь так, что косточки хрустнут, потом я почувствую животом нечто пульсирующее, горячее. Не заводись, у нас полно времени.

– Тогда пересяду к тебе.

– Это можно.

Я уселся рядом, плечо к плечу, заказал пару крепких коктейлей для начала, фруктовые салаты и бутылку красного мартини.

– Помнишь, любимый.

Алина потёрлась щекой о мою щёку, – расскажи о себе. Вспоминал? Только честно. Или проклинал?

– Зачем ворошить прошлое.

– Считаешь, у нас есть настоящее… ты один… работаешь?

– И учусь. Не хочу плестись позади прогресса. У меня неплохой послужной список, есть шанс получить свою лабораторию. А на личном фронте… не сложилось. Впрочем, не пытался. Ты меня здорово осадила. Как удивительно пахнут твои волосы! Не могу поверить, что мы вместе… что можем, наверно, снова стать парой.

– Ну, прости, Гарик! Я неправа. Ничего, наверстаем. С процентами отдам всё, чего ты лишился по моей вине. Любимый!

Алина положила руку на моё колено. Я вздрогнул. Это извинение, провокация, игра – что? Как себя вести?

Притянув девушку к себе, целомудренно поцеловал в шею. Бархатистая кожа возбуждала фантазии, манила возможностью немедленно окунуться в забытый со временем, но такой волнующий океан наслаждений.

– И всё-таки танец. Хочу прикоснуться к тебе всем телом, ощутить предельную близость. Знаешь, я научился видеть с закрытыми глазами… тебя видеть… осязать, обонять, взаимодействовать, чувствовать. Я понял главное – всё плохое, всё хорошее… между двумя людьми… начинается с того, что один другому поверил. Просто так, потому что иначе не может.

Мысли путались в голове. Алина держала меня на дистанции, словно приглядывалась, словно боялась ошибиться, довериться. Так казалось. То же происходило со мной, но воображение настойчиво дорисовывало позитивный образ, исключая иные варианты. Два раза снаряд в одну воронку не падает. Так говорят.

Мне стало невыносимо жарко. Дышать стало нечем.

– Давай отсюда уйдём, – предложил я, не в силах сдержать желание впиться в её изумительные губы поцелуем.

Алина опять положила ладонь на моё колено, сместила её к центру и вниз, невесомо дотронулась до самого интимного.

– Ого, мой мустанг бьёт копытом. Похвально. Давай ещё посидим, здесь так мило, так уютно. Я тоже тебя хочу, просто умираю от желания, но… мы же не дети. Нужно уметь ждать, уметь усмирять желания. Нагуляем аппетит и тогда…

О чём она говорила, я не понимал. Моей руке было дозволено нырнуть под блузку, губам – нахально исследовать шею, ухо, обнажённое плечо.

– Щёкотно, Гарик, с ухом осторожней, не хочешь же ты, чтобы я прямо здесь, прямо сейчас… ты же понимаешь, о чём я… это самая чувствительная интимная точка! Ты такой славный, такой трогательный. Как я соскучилась!

Моя рука настойчиво исследовала тугой животик, добралась до застёжки бюстгальтера, которая почему-то оказалась спереди, расстегнула.

Что творилось со мной, не описать словами. Я был на грани фола. Почувствовав напряжённую вишенку соска, мгновенно провалился в нирвану. Это был нокаут. Как спортсмен, я знал – чтобы продолжить поединок не получив поражение у поверженного бойца есть только девять секунд.

Именно их не хватило. Я задохнулся.

– Дисквалифицирован, Гарик! Прекрати, на нас смотрят.

– Тебе приятно?

– Тешишь мужское эго, развратник! Не скрою, ты меня всегда возбуждал, а теперь, после продолжительного тайм-аута, просто сатанею. Зачем мы пошли в кафе? Нужно было начать с главного, а заново знакомиться потом, когда сбросим напряжение. Ладно, в следующий раз так и сделаем. Расплачивайся, поехали к тебе.

– В следующий раз?

– Неудачная фигура речи. Мы же не собираемся расставаться ещё раз, так?

Такси как назло не было. Погода промозглая, ветреная. Мы обнялись, чтобы согреться.

На этот раз меня затрясло основательно.

Таких вкусных губ я не пробовал… с того памятного дня, когда Алина сказала, что всерьёз влюбилась в другого, что пора расставаться.

Почему я про это вспомнил?

Ах, да! В самый сладкий момент раздался звонок на её телефоне.

– Не отвечай, – просил я, но Алина не послушала.

– Что-что… когда, говоришь… уже приехал? Но, ты же говорил… неужели нельзя было предупредить! Ладно, поняла. Не кричи… уже еду, любимый. Вина купи… Мартини. Целую!

– Извини, Гарик, не срослось, – смотрела моя девушка глазами наивной очарованной школьницы, – прости, я же не знала, я думала, что он ушёл… насовсем. А оно вон как вышло. Не огорчайся. Хочешь, я тебе денег на такси дам?

– Хочешь, чтобы опять расстались друзьями, про запас оставить, на всякий случай, когда одиноко, а новых впечатлений не предвидится? Хочу не видеть тебя никогда больше, чтобы забыть навсегда, стереть из памяти, как ошибку в черновике. Интересно – это который экземпляр по счёту? Ладно, о чём это я, живи счастливо!

Мне было больно, так больно, что ноги отказывались совершать привычные движения. Сколько времени я просидел без движения на остановке – неважно. Из небытия выдернул звонок.

Я не глядя нажал отбой: не было желания с кем-либо взаимодействовать. Хотелось раствориться без остатка в пространстве и времени, стать подобием гомеопатического средства, которое необходимо принимать каждому безнадёжно влюблённому в качестве успокоительного.

Звонок повторился, потом ещё.

Какого чёрта, не до вас! Жизнь кувырком, как та луна из названия кафе.

– Игорь, извини, наверно слишком поздно для свидания, это Дина.

– Дина, та самая пионерка, что спасла меня из когтей кровожадных копов? Как я рад тебя слышать, особенно сейчас. Я совершенно свободен. Ты сказала про свидание, не ослышался?

– Мне так одиноко, так хочется с тобой поговорить. И вовсе я не школьница. Если хочешь знать – мне двадцать три года… и ты мне понравился. Очень. Где ты сейчас?

– Улица Островского, а ты?

– Я на Семашко, двадцать третий дом, третий подъезд, седьмой этаж. С лифтом. Мама в санатории, папа на сутках. Приезжай. Мне так много нужно тебе сказать. Могу чего-нибудь вкусненькое приготовить.

– Считаешь, это нормально – приглашать в гости на ночь глядя незнакомого мужчину?

– Папа одобрил твою кандидатуру, если ты об этом. У него интуиция и опыт. Сказал, что ты надёжный.

– Тогда так поступим: одевайся, буду ждать внизу. Подъеду – позвоню.

– Куда пойдём?

– Не всё ли равно, где знакомиться? Одевайся теплее. Как же вовремя ты позвонила.

Вероятно, придётся повторить

Эффекты присутствия – гаснущий афтершок,

куда-то в подкорку стремящийся резонанс.

Нечасто бывает спокойно и хорошо,

вот так, как сейчас…

Оль Костюченко

У всех Дашиных подружек были мамы, а у неё не было. Никогда.

Сложно представить, насколько это обидно и больно, когда у всех есть, а у тебя – нет. И не важно, что мама не бросила тебя, а умерла во время тяжёлых родов.

Папины временные подружки не в счёт: они появлялись и исчезали, не успевая войти в резонанс с душой девочки.

Поначалу каждая из них сюсюкала, гладила по головке, прижимала к себе, но обмануть девочку было сложно – они не были её мамами, не могли ими стать, даже если бы очень-очень захотели.

Воспитывала Дашу няня, Аграфена Степановна, пожилая одинокая женщина, жившая по соседству.

Она заботилась о девочке в меру сил, следила, чтобы та была накормлена, чтобы одета была во всё чистое, позже водила в школу, помогала с домашними заданиями.

Няня и её подопечная так и не подружились: Аграфена Степановна была строга и непреклонна во всём, старательно избегала проблем, поэтому держалась от Даши на расстоянии.

Папа, увы, был всегда занят: у него ответственная работа.

Даша росла послушной и умненькой, никогда не тревожила папу, старалась не досаждать няне.

Её главный дом находился под большим письменным столом в углу комнаты. Там девочка прятала свои “сокровища”, там жили подружки-куклы, которых она воспитывала как настоящая мама.

Даша с раннего детства мечтала о собственных малышах, которых должно было появиться по заранее задуманному сценарию не меньше двух: девочка и мальчик.

Будущая мама училась шить куклам одежду, пеленать, мыть попки, делать уколы.

Папе было без разницы, чем дочурка занимается: он любил её по-своему, баловал, как мог, но дружить, заниматься чем-то интересным и полезным, искренне радоваться успехам, так и не научился.

Тем не менее, Дарья выросла прехорошенькой и в отведённый на стремительное взросление природой срок увлеклась мальчиком из старшего класса.

Костя с одинаковым интересом занимался музыкой и спортом, с азартом и изобретательностью рассказывал нескончаемые истории, знал много стихов, хотя учился на тройки.

С ним было интересно, весело.

Друзья (до любви у них дело пока не дошло), всюду бывали вместе, проводили вдвоём уйму времени, между делом научились целоваться.

Это была первая влюблённость, настолько буранная и серьёзная, что Даша сочинила счастливую жизнь лет на десять вперёд и сразу поверила в её реальность.

В чувственных девичьих грёзах, сюжеты которых были заимствованы из сентиментальных женских романов, события развивались стремительно, бурно. Любовь представлялась девочке нескончаемым праздником, центром которого были её и Костины милые малютки.

Даша мечтала настолько убедительно, так правдоподобно представляла себе романтическую любовь, шикарную свадьбу, милые семейные вечера, появление детишек, что решила не тянуть с исполнением мечты.

Когда в очередной раз возбуждённый близостью друг не на шутку увлёкся, девочка не стала капризничать – ведь Костя её любит, он сам говорил об этом множество раз. Чему быть – того не миновать. Они уже не были школьниками: Даша училась в техникуме, Костя работал на молокозаводе грузчиком.

Доверительные телесные эксперименты довольно скоро вошли в привычку. Костя почувствовал себя мужчиной: ведь необходимость добиваться любви, играть роль музыканта, поэта и романтика отпала за ненадобностью.

Теперь юноша не церемонился – просто брал, когда было где, даже если Даша не была расположена к близости. Мало того – интимный опыт возбуждал интерес: а что там под юбочками у других девчонок?

Когда до неё дошли слухи о том, что Костя превратился в охотника за интимными приключениями, Даша не поверила, но начала наблюдать и анализировать.

Момент истины совпал с призывом друга в армию. Фактически получилось так, что Костя спрятался от любимой, надев сапоги и шинель.

Беременность обнаружилась, когда Константин маршировал на плацу на другом краю страны в одном из самых северных регионов.

Даша не знала, как реагировать на удивительное и желанное событие: с одной стороны исполнение мечты стало реальностью, она без пяти минут мама, с другой стороны – может оказаться так, что у этого ребёнка не будет папы, что было бы совсем неправильно.

Ни на одно её письмо Костя так и не ответил.

Даша страдала и плакала. Масла в огонь подлил папа, который устроил дочурке жестокую выволочку, в ультимативной форме потребовав избавиться от ребёнка, поскольку…

Девушка не могла допустить того, чтобы убить собственное чадо. Она была слишком чувствительна, чтобы решиться на такой беспощадный шаг. Судьба и без того обошлась с ней не лучшим образом: все мечты, кроме этой, рассыпались в прах.

Даша собрала вещи, ушла жить в общежитие, где ей дали отдельную комнатку в конце коридора на втором этаже.

Как и что произошло в ту трагическую ночь, она не могла бы рассказать даже себе. Девушку разбудили пинками, грубо распластали на кровати, засунули в рот кляп и насиловали по очереди невыносимо долго, причиняя мучительную боль. Садистов скорее всего было трое.

У Даши после жестокой пытки случился нервный срыв и выкидыш.

Отец пытался вернуть дочь домой. Она посчитала его виновным в случившемся.

Отныне жизнь утратила для Дарьи всякий смысл. С разрешения администрации девушка установила металлическую дверь и решётки на окна, что совсем не прибавило оптимизма.

По ночам Дарья разговаривала с дочкой, которая так и не родилась. Время шло, а в воображении Вика, такое имя она дала фантому, росла, словно существовала в реальности.

Потом Даша устроилась на работу, получила служебную комнату. Привычка жить по ночам в ином измерении, где у неё была дочь Вика и муж Костя, которого она мысленно простила, вошла в привычку.

Никто Дарью не интересовал. Её преследовала слава дамы со странностями. Незатейливая размеренная жизнь не тяготила, поскольку основные события происходили втайне от посторонних глаз.

Однажды, случилось это весной, когда кипела чёрёмуха, ковром расстилались фиолетовые цветы мышиного гиацинта, повсеместно наливались бутоны нарциссов и тюльпанов, девушку стал энергично обхаживать инженер-строитель из их отдела, странного вида очкарик лет на десять старше Дарьи.

Он был то ли разведён, то ли по жизни холост, во всяком случае, за юбками не таскался, и вдруг такое внимание к ней.

Даша довольно долго от ухажёра бегала, но он оказался настойчивым: дожидался после смены и провожал, иногда дарил украденный с клумбы цветок.

Когда Андрей Яковлевич напросился к ней на чай, Дарья решительно отказала. На следующий день мужчина поджидал с коробкой пирожных и банкой растворимого кофе.

Чаепитие состоялось.

Коллега, если так можно было назвать Андрея, долго и нудно рассказывал про детей (у него их, оказывается, было двое), комментировал только что прочитанную книгу, съел до крошки свои пирожные, потом вызвался вымыть блюдца и чашки.

Даше было всё равно, лишь бы скорее выпроводить. На дворе темнело, можно было удобно устроиться в кресле, побеседовать в привычном виртуальном пространстве с Константином, с Викой, посмеяться вместе с ними над незадачливым поклонником.

Она расслабилась, незаметно для себя погрузилась в привычный транс.

Андрей Яковлевич набрался храбрости, прижал Дашу, поцеловал в губы. Она пыталась вырваться, выгнать наглеца вон.

Мужчина так испугался, так побледнел, что его неожиданно пожалели.

Дальнейшие события имели спонтанный характер, закончились чаепитием в постели.

Оказалось, что Даша ничего не забыла, что интимные ласки и сейчас были очень приятным бонусом.

Жизнь заиграла цветными красками, преобразила её нерастраченный женственный облик. Неожиданно и вдруг мужское население отдела заметило, что Дарья вполне симпатичная женщина.

С Андреем Яковлевичем она больше не встречалась, честно сказав ему, что проявила слабость исключительно по причине чёрной меланхолии, в которой в тот момент пребывала, что весьма благодарна за тот романтический визит, который вернул ей интерес к жизни, зато проявил внимание к её особе непосредственный начальник.

Да, он пребывал в устойчиво продолжительном браке, любил жену и детей, имел комфортно налаженный быт, наслаждался жизнью, но Дарья Кирилловна (как он этого прежде не замечал) потрясла его удивительно проявленной женственностью, таинственным внутренним свечением и чем-то ещё, чего он долго не мог понять.

Павел Павлович, она звала его Пал Палыч, закрутил её разбуженную чувственность как ураган Катрина: увлёк, засыпал подарками и вниманием. Ей было хорошо с этим интеллигентным человеком, щедрым и ласковым. Пусть он женат, пусть не молод – надежда создать полноценную семью ещё теплилась.

Даша понимала, что на чужом несчастье счастья не построить, но человеческое сознание цепляется даже за соломинку: главное, чтобы цель находилась в обозримом пространстве и казалась достижимой.

Любовник умер от инфаркта прямо на работе. В тот день у них было назначено свидание.

Дарья была на похоронах, на поминках, внимательно наблюдала за женой Пал Палыча, пыталась угадать – знает ли она про любовницу мужа.

По всему выходило – нет.

Через три месяца после похорон у Дарьи появился выбор из двух претендентов. Мужчины были интересные, положительные, оба женаты.

Она долго не могла определиться. Выбрала геодезиста Верхотурова. Все думали, что причиной тому наличие левых заработков, но дело было в ином – Сергей Валентинович действительно ей нравился.

Разъездной характер работы позволял любовнику довольно часто оставаться у Дарьи на ночь. Мужчина был хорош во всём, но информация о их романтической связи протекла. Жена ворвалась в офис, устроила там погром. Даше досталось по голове тяжеленным дыроколом, Сергею ревнивица сломала переносицу клавиатурой от компьютера.

После публичного разоблачения порочной связи любовнику пришлось уволиться.

Второй претендент на её благосклонность – Егор Яковлевич, экономист, который то и дело намекал, что имеет зверский сексуальный аппетит, что готов носить Дашеньку на руках, воспользовался-таки моментом и заарканил оставшуюся без мужского внимания сотрудницу.

Испарился любовник, когда Дарья озвучила ему мечту родить детей. Сказал, что ему собственных, от родной жены, спиногрызов достаточно, что менять в своей жизни ничего не желает, поэтому умывает руки, пока романтические отношения не зашли в тупик.

Дашенька долгое время пребывала в расстройстве, пока новым любовником не стал Егор, компьютерщик, моложе Даши на десять лет.

Встречались они нечасто, инициатором всегда был Егор.

Женщина впервые в жизни испытала неземное блаженство. Любовник умел так завести, что тело переставало существовать: оно превращалось в нечто, возбуждённое до потери пульса.

Как и что Егор делал, Даша не знала: она боялась открыть глаза, чтобы не спугнуть набегающую волнами пьянящую эйфорию, слаще которой не переживала ничего.

Головокружительный аттракцион, точнее падения и взлёты по ходу стремительного слияния реальности с мороком, уносили женщину в мир небывалого счастья, в котором недоставало только малышей, её и Егора маленьких копий.

Любовник был так молод, так совершенен физически, что мысль иметь от него детей вскружила голову Даши, не давала покоя ни днём, ни ночью. Она даже перестала видеть во сне Вику.

Любовники встречались уже полгода, а страсть и влечение не ослабевали.

Дарья недоумевала: если Егору с ней и ей с ним настолько хорошо, почему он не хочет расстаться с постылой женой? Ведь в его юном возрасте не поздно начать жить сначала.

Любовник маниакально предохранялся, тщательно оберегал Дашу от нечаянной беременности. Несмотря на данное обстоятельство, женщина убедила себя, что Егор беззаветно влюблён, что проект “счастливая семья” – вполне доступная опция.

Намекать Егору на свою мечту Даша всё же не решилась – был на этот счёт печальный опыт.

В голову лезли тысячи идей, ни одну из которых реализовать было попросту невозможно, каждая из них имела конструктивные дефекты и непреодолимые препятствия.

Но однажды, любовник пришёл к ней уставший, измочаленный, как-то странно смотрел, словно находился под наркозом, не стал даже ужинать, после чего извинился и уснул, чего никогда прежде не случалось.

Зато Даша была возбуждена сверх меры: у неё вдруг созрела внезапная идея.

Она включила ночник, притенила его куском материи, чтобы не разбудить любимого, и долго-долго смотрела на упругое тело во все глаза. Потом не выдержала, начала, едва касаясь ласкать: сначала руками, потом губами.

Молодое тело спящего мужчины оказалось отзывчивым: на его лице отразилось блаженство, заметно ускорился пульс.

Даша не торопилась. Интуиция подсказывала, что любимому снится сладкий сон, которому он не придаст значения: обычное дело для молодого мужчины в пору гормонального изобилия – видеть откровенные эротические сны, в которых можно реализовать любые, даже самые сумасшедшие фантазии.

Она ещё не знала, как поступит, но соблазн был слишком велик, чтобы отказаться от его реализации.

Губы Даши привычно скользили от солнечного сплетения вниз, где начала поднимать голову волшебная свирель. Дуть в неё женщина не решилась, но губами до клавиш дотронулась, отчего магнитная стрелка интимной навигации отклонилась на несколько градусов вверх.

Наблюдать за аномальным движением прибора, который теперь указывал на потолок, было забавно.

Дарья решилась на эксперимент, затаив дыхание. В случае чего можно сказать, что не выдержала напряжения, что всему виной страсть: ведь она любит своего Егорушку.

Кто же выдержит, когда упругое тело открыто и доступно?

Женщина осторожно отбросила одеяло, выключила ночник. Страшновато вот так вероломно нарушать негласную договорённость, но чего не сделаешь ради мечты.

Найти подходящую позу было непросто. Она справилась.

Несколько медленных движений тазом и Даша почувствовала, что во сне Егора события происходят синхронно с её развратными действиями в реальности.

Инструмент Егора напрягся и выстрелил, разбудив любовника, который спросонья не сразу понял, что произошло.

Изменить что-либо было уже невозможно.

Даша села верхом на любимого не таясь. Она не знала, достигла или нет желанной цели, но душа пела, это вселяло надежду на удачное воплощение мечты. Вероятность оплодотворения была велика, поскольку слияние закончилось бурным оргазмом.

– Ты чего, – возмутился Егор, – мы же договаривались – никакой самодеятельности! У меня жена, дети. Неужели думаешь, что ради тебя я всё брошу?

– Ты – нет. Брошу я. Чего так перепугался… выспался, любимый? Вот и молодец. Пора домой.

– Хочешь сказать…

– Очень не хочу… но говорю. Спасибо тебе, Егорушка! У меня лишь одна просьба… меркантильная, но ты должен понять. Если не забеременею – придётся повторить.

Доброе утро, любимая!

Я люблю тебя – это всё, что ты должен знать,

Чтоб всегда различать, где реальность, где миражи.

Мы не просто с тобой разделяем одну кровать,

Мы из чувств и поступков совместную строим жизнь.

Любовь Козырь

Купание в ванне с подружкой это нечто изумительное. Лёнька помнил, как когда-то в далёком детстве голышом бултыхался с неразлучной соседкой Люсенькой Ларионовой, когда приходили зимой с улицы с обмороженными руками и ногами.

Чтобы согреться и пошалить, они наваливали в прозрачную горячую воду резиновые и пластиковые игрушки, пока родителей не было дома, искренне веселились, безжалостно расплёскивая содержимое ванны на пол, как радовались этому неожиданно пришедшему в голову увлекательному приключению.

С тех пор прошла целая вечность. Люсенька выросла, выучилась в институте, вышла замуж, родила двойню, а незабываемое впечатление от аттракциона осталось на всю жизнь.

Сколько раз уже Лёнька хотел предложить жене удивительную процедуру, которая теперь приобретала иной смысл, сулила новые ощущения, но стеснялся. Если быть до конца честным, он боялся своей привычки излишне откровенничать.

Катенька могла не понять, что именно и почему его возбуждает.

Покрутить у виска пальцем, безапелляционно заявить, что инфантильность – признак незрелости души и тела было для неё обыденным выпадом, а для Лёньки поводом огорчиться и впасть в уныние.

Они были безнадёжно влюблены, счастливо женаты, успели безоговорочно принять недостатки и достоинства друг друга, но были отдельные моменты, договориться о которых никак не получалось. Если говорить про эротику и секс – этих чувственных развлечений в семейных буднях было вполне достаточно.

Несмотря на полноценные  и системные интимные тренировки с постоянным наращиванием силовой нагрузки, Лёньку постоянно тянуло на уникальные эксперименты.

Катенька была не против исследовательской деятельности, в особенности, если интересные и новые методики сладостных эротических безрассудств подавались в увлекательной игровой манере, но особенного усердия и творческой инициативы не предпринимала.

Девочка была чувствительной, страстной, иногда даже неутомимой, однако ненасытностью и излишним любопытством не страдала. Иногда Катенька запросто могла заявить, – достаточно, любимый, умерь пыл. Ты меня заездил. Превратишься в наркомана – потянет налево, я не переживу. Наказан. На три дня. И не спорь!

Лёнька переживал, но табу нарушить не решался. И вдруг нашёл повод увлечь любимую странным предложением.

После очередной ссоры, спровоцированной внезапным приступом у любимой ревности, он ненавязчиво предложил в качестве примирения совместный заплыв в горячей ванне. Катенька удивилась, но любопытство пересилило недоверие и настороженность. Она долго выясняла, в чём изюминка данного мероприятия, почему Лёнька так возбуждён и настойчив.

Муж был красноречив.

Прежде, чем он закончил рассказывать, чего и как будет мыть, как ласкать, массировать и стимулировать, какие немыслимо прекрасные ощущения обязуется доставить, какие чувственные наслаждения предстоит испытать, Катенька впала в эйфорическую прострацию.

Тело жены и её чувствительная женская сущность налились нарастающим  желанием. Дальнейшие уговоры не понадобились.

Если бы Лёнька принялся уговаривать супругу отказаться от экстремального заплыва, всё могло закончиться если не истерикой, то скандалом. У неё было на удивление впечатлительное воображение, а у мужа великолепная способность талантливо убеждать.

Катенька чувственно закатывала глазки, пока муж со вкусом раздевал любимую, попутно высекая искры блаженства из её любимых интимных зон, до которых невозможно дотронуться, чтобы не возбудить азарт охотницы за наслаждением, дразня предстоящим таинством.

Вода была прозрачная, сказочно комфортной температуры, с ароматной лавандовой отдушкой. Места в ванной, как ни странно, хватило на двоих с избытком.

Лёнька улёгся снизу, Катенька на него.

Её упругий животик и нежные груди с восставшими вишенками скользили по телу настолько восхитительно, что оба содрогались от избытка чувственного наслаждения, не успев приступить к обещанной процедуре.

Ласки в воде оказались гораздо соблазнительнее, чем привычные эротические забавы. Это была девственная нива, полная приключений. Движения и прикосновения отдавались в разгорячённых телах фантастически сладкой эйфорией.

Шампунь, добавленный в воду, придавал коже приятную шелковистость. Распаренные, ароматные, гладкие, упругие, супруги сновали по соблазнительным изгибам, бессовестно проникали друг к другу в особенно чувствительные интимные пределы, ни на секунду не прекращая целоваться.

Ласковые прикосновения были ошеломляюще эротичны, восхитительно желанны. Говорить не было ни желания, ни сил.

Супруги в совершенстве владели языком любовного танца, который богаче и ярче любого другого понятного обоим диалекта. В языке слов имеются не только восторженные эпитеты, но вульгарности и колкости, которые сейчас были излишни.

Порхающие по коже пальцы рук невесомо нажимали на нужные клавиши, те воспроизводили немые звуки, которые сами собой выстраивались в очаровательную мелодию воодушевления и бесконечной симпатии.

Любовники забыли про чувство стыда. Его вытеснило, заменило полностью влечение, желание доставить и утолить обоюдную страсть, слиться в единое целое, которая не ведает чувства вины, греха и порока.

Нежные супружеские ласки были чисты и невинны, несмотря на дерзкие, довольно смелые манипуляции, хотя в их действиях было излишнее озорство, которое прежде они считали поступком предосудительным.

Вода в ёмкости практически остыла, а накал страстей не стихал, отчего любовником  по-прежнему было жарко.

Пламя чувств разгоралось сильнее, ярче. Остановить пиршество безумия и разврата не было сил.

Тела любовников целиком превратились в огромные эрогенные зоны. Они с завидным воодушевлением и ненасытностью отдавались и дарили наслаждение со всей возможной страстью, при этом приглушённо стонали, что свидетельствовало о крайней степени возбуждения.

Было мгновение, когда у Катеньки вырвался крик. Так хорошо им ещё никогда не было. Энергии и сил, казалось, становилось всё больше, желания наслаждаться тоже.

Супруги не заметили, что просидели в ванне почти до утра.

Добравшись до кровати, они мгновенно заснули, не заметив, что забыли укрыться одеялом. В таком откровенно пикантном виде супругов и обнаружила утром мама, не подумавшая о том, что может случайно увидеть подобные непристойности.

Валентина Матвеевна попыталась беззвучно ретироваться, но Катенька спала очень чутко. Она открыла глаза, вскрикнула, принялась шарить по постели руками, пытаясь найти одеяло, которое отчего-то валялось на полу. Следом проснулся Лёнька. Ему тоже было стыдно, но не настолько, чтобы прятаться за жену.

– Мама. Дай же нам одеться. Нехорошо врываться в спальню молодожёнов без стука.

– Я и подумать не могла. Безобразие.

– Верю. Меня не было дома довольно долго. Я успел вырасти. У нас с Катенькой, уж извини, иногда появляется естественное чувство стыда, неловкости, когда кто-то нечаянно или намеренно проникает в тайну нашей интимной супружеской жизни. Позволь нам одеться. Мы сейчас выйдем.

– Извините. В моём возрасте забываешь думать о таких мелочах.

На кухне потрясающе пахло свежеиспечёнными пирожками, ароматным кофе.

От удивительно вкусных запахов и утомительного ночного марафона приятно кружилась голова, к тому же жутко хотелось есть.

Нужно было срочно восстанавливать силы, растраченные на любовь.

Лёнька посмотрел на Катеньку, стыдливо прячущую взгляд, подмигнул ей, улыбнулся, – доброе утро, любимая!

Как же они хохотали.

Почему, так и осталось интимной тайной.

Дивная радуга солнечных снов

Я проснулась. Просыпайся! Уходи, сметая след.

Мы могли бы сниться дальше, но теперь – конечно, нет.

Я остыла, я ошиблась, я болею, я в бреду…

Не ищи меня, не надо…

Я сама тебя найду.

Снежана Ежова

Настоящее волшебство, которое вдруг до краёв наполнило непонятной природы счастьем, длилось всего несколько минут. Сколько именно сказать сложно, потому что события развивались предельно медленно, как бы покадрово, фрагментарно, словно при неполном обмороке, когда сознание и зрение не способны соединить осколки подробностей происходящего в цельную картинку.

На самом деле объект интереса был практически статичен – хорошенькая рыжеволосая девчушка увлечённо щебетала о чём-то смешном с подругой за соседним столиком, только и всего. А Вадим отламывал по кусочку от фиолетового шарика мороженое и на автомате рассматривал посетителей.

Сюда он зашёл в поисках прохлады. А ещё, чтобы подумать о профессиональных перспективах. В офисе что-то неуловимое, но важное, ускользало от внимания. Отвлекали сама обстановка, вечная беготня и корпоративная конкуренция, вынуждающая соперничать зав место под солнцем.

Рыжеволосая хохотушка в белом приталенном сарафане с мелким цветочным рисунком сидела к нему бочком, активно жестикулируя руками и телом.

Видно взгляд у Вадима был слишком пытливым, или девчонки оказались чересчур бдительными. Блондинка наклонилась к собеседнице, что-то шепнула, показав на него глазами.

Рыженькая собеседница обернулась, выстрелила в него ироничной усмешкой и застыла, забыв при этом закрыть рот.

Вадик оказался упрямцем – глаз не отвёл, хотя мимолётное желание спрятаться было, но смутился, что можно было понять по разлившемуся на лице румянцу.

Проникающая в каждую клеточку тела нежность обволакивала его, разливалась вокруг искристым сиянием, сладко сводила судорогой сердечную мышцу; что-то несуразное, странное происходило в голове, исчезла вдруг потребность дышать и думать.

Дуэль, своеобразный интимный поединок, продолжался недолго. Девушка растерялась, первой потупила взор.

Разговор прекратился. За соседним столом происходило нечто непонятное. По реакции блондинки можно было понять, что источник их молчаливого диалога – он.

– Обернись, – мысленно обратился Вадим к мирозданью с просьбой, – какие красивые у девочки глаза. В такие невозможно не влюбиться.

Он ещё не понял, что очарован скромным обаянием молодости, что разглядеть на таком расстоянии глаза немыслимо, а подсознание легко определило градус интереса, посылая в мозг потрясающие воображение видения, заставляющие сконцентрировать внимание и грезить.

Глаза юноши всматривались в созданный возбуждённым сознанием соблазнительный образ трепетной чаровницы, воспалённое зрение осваивалось с ярким свечением её романтического сияния, воспринимая размытыми пятнами кроме общего восторженного впечатления отдельные соблазнительные детали девушки-мечты, похожей на яркую вспышку грозовой молнии.

– Алёна, ты идёшь, – спросила, вставая из-за стола подружка.

– Немного посижу. Мама придёт домой часа через полтора.

– Нельзя упускать такой шанс, – подумал Вадим, дождался, пока невольная помеха возможному счастью скроется за дверью и подошёл.

– Мне показалось, – застенчиво прошептал Вадим, что вы рассказывали что-то интересное.

– Это личное. Нельзя быть таким любопытным.

– О чём мы могли бы поговорить? Я Вадим. Можно, присяду?

– Зачем?

– Неужели ещё не догадались, – неуверенно пытался юноша поймать мотивирующие аргументы, – хочу познакомиться.

– Почему?

– А вы, вы бы могли ответить на подобный вопрос? Наверно потому, что…

– Пожалуйста, не надо уточнений, – сказала девочка, – я тоже чересчур впечатлительная. Если хотите – можем немного прогуляться. Просто так. Я Алёна.

Диетические страдания

Диета полезна, поспорить тут сложно,

Для нежных изгибов, бесспорно, прекрасна…

Вот только в словах надо быть осторожным —

Голодная женщина крайне опасна!!!

Нисса

Товаровед Люсенька Брусницына, элегантная женщина без возраста, считала себя красоткой. В меру сил и способностей она следила за своей изящной фигурой, посвящая строительству тела и созданию образа роковой женщины всё свободное время.

Она привыкла быть в центре внимания, гордилась магнетической силой соблазнительной внешности и способностью вызывать симпатии.

– С завтрашнего дня сажусь на диету, – заговорщически произнесла она за несколько минут до окончания обеденного перерыва, когда разомлевшие и расслабленные коллеги готовились отправиться по рабочим местам.

– Да-да, диета, это современно, правильно решили, Людмила Марковна. Гимнастика, массаж, воздержание от потребления углеводов. Я – за!

Игорь Леонидович просто так сказал, чтобы поддержать беседу, чтобы бросить публике кость, которую непременно кто-нибудь поймает и начнёт грызть. Ему в принципе без разницы, но не проявить должного внимания к заместителю начальника отдела он считал неприличным.

– Что, что вы сказали, Игорь Леонидович? Да как вы смеете! Намекаете на то, что я толстуха, что меня распирает от лишних килограммов? А сами-то, сами…

Люсенька часто-часто заморгала, сжала губки бантиком, демонстративно вытащила надушенный платочек с вышитыми вензелями инициалов – предмет небывалой гордости. Таких дорогих платочков с золотыми авторскими вышивками не было даже у жены директора.

– Слышали, все слышали, как он меня оскорбил прилюдно?

– Люсенька Марковна, бог с вами, я ничего такого не имел в виду, – принялся невольно оправдываться Игорь Леонидович, – но если вы настаиваете, я готов извиниться, компенсировать, так сказать, последствия необдуманной фразы. Мне, право, так неловко. Могу пригласить вас после работы на рюмочку чая в непринуждённой обстановке, например в кафе "Элегия", чтобы загладить вину.

– Ну, не знаю… зачем было выставлять меня на посмешище, зачем? Я считала вас человеком порядочным, интеллигентным, воспитанным, а вы… ещё это вульгарное двусмысленное предложение, достойное женщины лёгкого поведения. Зачем вы так сказали?

– Люсенька, золотце, честно говоря, я утратил нить нашего с вами конфликта. Напомните, с чего всё началось?

– Ах, так, он ещё издевается, – Людмила Марковна обвела насторожившийся коллектив требующим немедленного вмешательства коллектива взглядом.

– Люсенька, все знают, что у вас идеальная фигура. Какая к чёртовой матери диета, если у вас нет лишней жиринки, – попытался исправить положение записной сердцеед Дмитрий Георгиевич, мужчина, от благосклонности которого таяли женские сердца даже глубоко замужних женщин.

– Лишних, значит, нет, а какие есть… какие! Я настаиваю, вы обязаны сказать Б, если сказали А.

– Я и говорю. Вы же сами сказали, что с завтрашнего дня…

– Продолжайте, я сильная, я выдержу.

– Сказали, что садитесь на диету. Вам лучше знать, с какой целью, так сказать, обратились к аудитории с подобным заявлением. Вы же товаровед. Возможно, это был продуманный маркетинговый ход, рекламная акция, способ привлечь внимание к своей выдающейся  персоне. Игорь Леонидович всего лишь пытался вас подбодрить, вселить в вас уверенность, сказать, что не бывает напрасных усилий, что он вас понимает и поддерживает.

– Та-а-к! А ничего, что я молодая женщина, что сравнивать моё многострадальное тело с рекламируемым объектом равносильно тому, что объявить меня товаром. И во сколько вы меня оценили? Я этого так не оставлю, вы пожалеете, что связались со мной!

– Причём здесь я. Решили худеть – дерзайте. Стройность излишней не бывает. У любого из нас есть пара-тройка избыточных килограммов. В этом нет ничего обидного. Коллектив всегда вас поддержит. Если необходимо – материально тоже.

– Нельзя же слова расстроенной полнотой женщины воспринимать буквально, – скорее из женской солидарности и чтобы закончить затянувшийся конфликт сказала Зоя Петровна.

– Вам нужно начать с себя, Дмитрий Георгиевич. Смотрите, как вы раздались в боках. Это неприлично. А обсуждать женские проблемы тем более.

– Чего обсуждать, – гаркнула во всю мощь своих лёгких Людмила Марковна, – какие такие мои проблемы. Вы с ума все посходили?! Переключайтесь на Дмитрия Георгиевича. Пусть он худеет, скоро в дверь влезать перестанет. Вот!

– Не ваше дело, милейшая Людмила Марковна. Жена меня и такого любит. Не нарывайтесь, мне тоже есть, чего рассказать… про вас…

– Но-но, не смейте смешивать меня с грязью, этот эксперимент может плохо для вас закончиться. Не забывайте, что я заместитель начальника отдела, что у меня есть право голоса. Идите и худейте, нечего меня обсуждать.

Дмитрий Георгиевич покраснел пятнами, схватился за грудь, но вовремя одумался, встал и элегантно ретировался в свой кабинет.

– Я на днях читала, – попыталась увести разговор в безопасное русло Зоя Петровна, – что итальянцы изобрели чудодейственные таблетки. Принимаешь три раза в день и худеешь без проблем. Никаких тебе тренажёров, ограничений, диет: съел и наслаждайся жизнью.

– Вы-то с какой целью интересуетесь таблетками для похудения? Вам и без того не хватает мышечной массы, навскидку килограммов десять наесть не мешало бы.

– Вот, Людмила Марковна, теперь  Игорь Леонидович и меня оскорбляет. Правильно вы на него обиделись. Не мужчина – женоненавистник какой-то. То худей, то отъедайся. Вы тоже, между прочим, не в моём вкусе. На месте вашей жены…

– Вам не грозит оказаться на месте моей жены, женщины достойной и умной. Давайте уже заканчивать этот ба… это непристойное препирательство. Научитесь уже любить своё тело, тогда обижаться будет не на что и не на кого. Пора приступать к профессиональным обязанностям. Таблетки, диеты… Мне моя упитанность нисколько не мешает. Моей жене – тоже. У кого комплексы – переживайте их молча. У меня нет проблем с весом. Посмотрите лучше на Евгения… Борисовича. У него любовь, ему про диеты думать некогда, а какая атлетическая стать, какой восхитительный румянец. Учитесь у него быть счастливыми и здоровыми. А знаете в чём секрет его стройности? Не знаете, а я знаю. Он вместо бутербродов и шейпингов всю зарплату на цветы тратит. Не зажиреешь, когда в кармане вошь на аркане. Вот и весь секрет.

Евгений Борисович обвёл благородное собрание равнодушным взглядом и погрузился с головой в компьютерные проблемы, эффективно решая которые он мог не задумываться о хлебе насущном.

Сегодня Евгений поведёт любимую в кафе” Элегия”. Хорошо бы занимать не пришлось.

– Мне бы ваши проблемы, коллеги, – подумал он, – отравиться бутербродиком, выпить чашку горячего какао – это же такое счастье.

В краю магнолий плещет море

Плеснула ночь на кофе кипяток.

Чернеет небо в чашке горизонта.

Я обвожу словами мыслей контур.

В строках – лишь треть,

две трети – между строк.

Вера Сергеевна Бутко

Море заметно волновалось, посылая на каменистый берег волны,  которые, то нежно щекотали прибрежную гальку, то поглаживали её, изредка с разбега вздымались ввысь, разлетаясь вокруг солёными пенными брызгами с запахом прелых водорослей.

Иногда бурунам удавалось с разбега залететь далеко на пляж, залить расстеленные отдыхающими покрывала.

На движение бурлящей воды можно смотреть бесконечно долго. Оно никогда не повторяется, лишь размеренно аккомпанирует себе ритмичными, приятно набегающими друг на друга звуками.

Неожиданно внимание привлекли совсем иные шумы – прыскающий, словно относящийся по неизвестной причине ко мне, смех. Рядом почти никого, а источник звука расположился настолько близко, что указывать больше не на кого. Во всяком случае, мне так показалось.

По этой причине я осторожно, чтобы не привлечь внимание, но придирчиво, осмотрел себя с ног до головы: вдруг в моём облике появилось нечто комическое! Когда ты в пляжной одежде, такое случается.

Вроде, нет.

Оглянулся.  Прямо за мной, не более чем в двух метрах, расположились на цветастых махровых полотенцах две девушки.

То, что обе молоды, определил не сразу. Одна из них при мимолётном взгляде показалась  мамой, другая – дочкой.

Разглядывать в упор было неудобно.

Прислушался. Темы разговоров, смех с презрительными и ехидными интонациями, странного для мамы и дочки характера реплики, пробудили неожиданное любопытство.

Немного погодя по контексту и деталям разговора, который невозможно было не услышать по причине яркости, динамике и силе звука акустики, я понял, что они родные сёстры.

Собственно, к этому моменту интерес мой к соседкам иссяк. Банальность разговорных тем, обилие ненормативной лексики, вульгарность поведения раздражали, не давали сосредоточиться на успокаивающем созерцании прибоя.

Глупости и пошлости в повседневной жизни больше чем достаточно. Не для того я ехал в такую даль, чтобы слушать бред, вызывающий разве что усталость.

На море хочется отдыхать расслабленным: дышать солёными брызгами, слушать безмолвие, погасить мыслительный процесс, медитировать на слияние с природой.

Соседки такой возможности лишали. Мне даже захотелось собраться и отойти подальше, но было лень. К тому же обидно, согласитесь, что на пустынном берегу эти двое не нашли другого места, чтобы припарковать свои задницы.

Если честно, я начал слегка заводиться, почти готов был поставить девиц на место.

Основной темой их разговора были мужчины и секс в самой непристойной транскрипции.

Реплики от начала до конца имели скабрезное содержание, невольно вызывали реакцию организма, сходную с чтением текстов эротического содержания.

– Этот, вчерашний питекантроп с телом атлета, Вадик, вот ведь недоумок, привязался к моим сиськам. Лапает, облизывает, словно кроме них у меня пощупать нечего. Я уже вся горю, сок пускаю… еле дождалась, когда дитятко с бирюльками наиграется. Потом бац и сдулся. Лучше бы  не начинал. Так и ушла насухую.

– Зато мой, как движок у иномарки. Всю ночь, гонял, словно заводной. Маньяк какой-то! Надоел даже… немножко. Нет, чтобы по душам поговорить, комплиментом каким девушке польстить. Я же не кукла резиновая, у меня душа есть, между прочим.

– Ну, не знаю, сестрёнка, у меня душа между ног. Не люблю, когда на уши присядут, а вставить нормально не могут. По мне лучше пусть зверюга будет, но чтобы с основным инстинктом дружил. Поговорить я и с тобой могу.

– Каждому своё. Может, в твоём возрасте и я того же захочу. Голый секс – совсем неинтересно.

– Слышала я, сестрёнка, как та иномарка тебя обрабатывала, даже завидно стало. Только ты того, осторожней. Предохраняйся, как учила, голову не теряй, даже когда кончаешь. Предки узнают, что я тебе, малолетке, такие вольности позволяю, пришибут. Под свою ответственность на море  выпросила. Не подведи.

– Прорвёмся! Я тебя так люблю. Ты у меня лучшая сестра на свете.

Эти диалоги показались довольно странными.  Младшая девочка даже не успела приобрести женские формы. На вид ей было не больше пятнадцати.

Старшей сестре, приблизительно лет двадцать или чуть больше. Высокая девица, очень крупная, со слегка  расплывшимися формами, но с соблазнительными рельефными выпуклостями, выставленными напоказ. Навскидку, в ней килограммов под девяносто живого веса, но мышцы и подвижность развиты замечательно.

У неё привлекательное молодое лицо, чистая белоснежная с мраморной декорацией кожа. Янтарные с искоркой зрачки, словно капли тягучего мёда, притягивают взгляд. Густые, рассыпанные по плечам волнистые волосы, яркие, чувственные губы, женственные движения…

Глубочайшее декольте, заполненное шикарным содержимым, с соблазнительными прожилками под прозрачной кожей, дополняло витрину. Пожалуй, её не портил даже вес. Хотя, это, как раз, дело вкуса.

Младшая сестра похожа на грациозную лань или потягивающуюся после сладкого сна кошечку: подвижная, чувственная, с порывистыми движениями и кокетливыми жестами, танцующей, словно отрепетированной и тщательно контролируемой походкой.

Это я заметил, когда она показывала сестре какой-то комический эпизод, произошедший с ней в отсутствии собеседницы, сопровождая его целым представлением.

Невозможно было не заметить томный взгляд из-под полуопущенных ресниц, серые, очень тёмного оттенка глаза, стреляющие в каждого привлекательного мужчину, проходящего мимо. Она себя явно демонстрировала.

Ни тени смущения или стыдливости, только оценка, выставляемая визуально подвижной мимикой и красноречивыми жестами каждому мужчине, показавшемуся в зоне охоты.

– Будущая пожирательница мужских сердец, – подумал я. Не слишком ли рано её интересуют взрослые мужчины?

Сёстры сидят на расстеленных полотенцах, не раздеваются. Загар и море их явно не интересуют.

Они пьют пиво из запотевших алюминиевых банок. Этого напитка девчонки принесли целую сумку, закусывают копчёными барабульками, изредка перекидываются оценивающими проходящих мимо мужчин репликами, курят сигарету за сигаретой.

Младшая девочка одета в коротенький, сетчатой вязки  сарафанчик без лифчика. Наливающиеся ягодки сосцов едва наклюнувшейся груди призывно набухли. Она не оставляла их в покое, поглаживала, теребила, словно намеренно дразнила.

Девочка сидела, широко расставив ноги, выставляя напоказ кокетливые трусики, если эти тесёмочки можно таковыми считать, смеялась по-детски заразительно, но посылала сигналы, сосем не игрушечные.

На пушистой верхней губе её игриво сверкали капельки пота, во рту длиннющая сигарета. Каждая деталь, словно намеренно продуманная наживка.

Парочка привлекла не только моё внимание. Словно случайно, мимо них с блестящими жадными глазами скучающей акулы потянулись мужчины. Их ненасытные взоры перескакивали с одной девушки на другую, заставляя напрягать ягодицы и подтягивать животы, чтобы выглядеть стройнее и соблазнительней.

Есть спрос, появилось и предложение.

Мне очередной раз захотелось собраться и уйти. Их облик был довольно эстетичен, привлекателен, но поведение сквозило вульгарностью и распущенностью. Это напрягало.

Провидение, однако, распорядилось иначе. К девушкам припарковались два накачанных мачо с яркими цветными татуировками на половину тела.

Опытным охотникам понадобились всего несколько минут, чтобы выяснить отношения и оформить аренду выставленных на аукцион прелестей.

Компания  моментально собралась, двинулась в сторону ближайшего прибрежного кафе.

Старшую девицу, смешно виляющую объёмным задом, кавалер обнимал за талию, которая на столь массивном теле была, тем не менее, очень чётко обозначена.

Младшую, тонкую и звонкую, поклонник уже через несколько шагов игриво понёс на руках, целуя взасос.

Девочка несколько мгновений делала вид, будто отбивается, затем обвила мощную шею атлета изящными ручками и ответила на поцелуй взаимностью.

– Вот это скорость, – подумал я, – а говорила про душу, любовь и романтику.

Проводив их взглядом, я улёгся, закрыл глаза, но ещё долго наблюдал подсмотренное шоу на ментальном экране.

Цветные картинки, как девчонки кокетничали, флиртовали, как удачливые охотники уходили с добычей, вертелись и вертелись в голове, вновь и вновь возвращая возбуждающие картинки.

Как ни странно, меня внезапно посетило желание…

Пришлось перевернуться лицом вниз, чтобы не шокировать праздно гуляющую публику.

– Да, дела – прошептал я.

Несмотря на абсолютную пошлость ситуации, вдруг всплыла в памяти песня группы Ариэль: не зная горя, горя, горя, в краю магнолий плещет море. Сидят мальчишки на заборе и на меня наводят грусть. Танцуют пары. Пары, пары. Мотив знакомый, даже старый. И сладкий голос бас-гитары, тревожит память мою. Ну и пусть, ну и пусть. И пусть. Вот так же, когда-то, сюда мы бегали, ребята, ребята. Глаза блестели, как агаты, агаты и на щеках играла кровь. Как модно, как модно, танцуют пары под аккорды, аккорды. И можно говорить свободно, свободно, про жизнь и про любовь.

Странное состояние посетило меня. Такие же девчонки, те же мальчишки, то же самое море, что было тогда, когда мне было столько же, сколько сейчас им.

Как жаль, как жаль… что жизнь изменилась совсем не так, как мы когда-то мечтали.

Дай бог каждому

Моя любовь – короткий промежуток

От счастья до плацкарты в неизвестность,

А осень бдит в любое время суток,

Спасибо ей за преданность и честность.

Алексей Окулов

Мариночка Лапина считала себя очень счастливой женщиной. Она вообще была человечком солнечным, жизнерадостным, добрым.

– Кому-то за всю жизнь ни одного разочка не удаётся влюбиться, а я… в меня до Вениамина Андреевича трижды влюблялись. Однажды, чуть было, замуж не выскочила. Дурочку одну малахольную пожалела. Забеременела она от моего Лёнечки, аккурат накануне нашей свадебки. Не змеюка же я подколодная – ребятёнка отцовского надзора лишать. Поплакала у жениха на плече и благословила его на отчий подвиг. Хороший он был, Лёнечка. А любил как! Вспомню – мурашки по телу. Ну да ничего – пережила, справилась. Слава богу – не последняя баба на селе.

Вениамин, начальник поездной бригады, улыбчивый такой, шустрый (состав в том рейсе не спеша петлял через всю страну), востроглазый, видный, заприметил Мариночку на одном из полустанков, где она покупала жареные семечки, варёный картофель, да малосольные огурчики.

Было на что обратить внимание: фигурой, умением плавно нести над землёй многочисленные женские прелести, и чувственным очарованием, Мариночку природа не обделила. К тому же коса до пояса, пронзительный, застенчиво-смиренный взгляд, скромное обаяние молодости, миловидное личико, и вообще, не женщина картинка.

Резкий гудок неожиданно возвестил отправку. Женщина вздрогнула, замешкалась. Ступени тамбкра высокие, неудобные, покупка россыпью в переднике Проводница шумит, руками машет.

Пришлось Вениамину доброе дело справить – спрыгнул, подсобил.

Как глянул Вениамин снизу вверх под подол, где о чём-то греховном семафорили цвета девичьего бесстыдства чистенькие до одури трусики, как приподнял во весь рост спелые, налитые здоровой упругостью ягодицы, так и влюбился без памяти. Только Мариночке о том ни слова не молвил: ходил – наблюдал, пока оказия не представилась словом перекинуться.

Был он не робкого десятка, причём при должности. Проводницы, что доверие его заслужить, повинность постельную по очереди к нему несли. Особенно Венька любил замужних баб с шикарными бюстами и крутыми бёдрами, хотя сам был сухонький, жилистый, поджарый.

Накатанный железнодорожный маршрут, свои в доску проводницы, каждую из которых он что ни рейс – объезжал не единожды за дозволение хитрить по мелочи, торговать на остановках.

Таковы были правила, которые сам же и устанавливал.

Начальник бригады – величина. Без него прыщ на носу ни у кого в составе не вскочит, потому скучать ему не приходилось.

Вениамин и сам выше головы не прыгал. Какой смысл влюбляться в первую встречную, рисковать должностью и здоровьем, когда вокруг цветник из проверенных лапочек без комплексов, но со справками о состоянии здоровья?

Особенно ему Варька Пронина нравилась – подмахивала здорово, никогда не кочевряжилась: как вздумается начальнику, такую позу и примет. Иногда сама что-нибудь эдакое, заковыристое, любила продемонстрировать. К тому же певунья знатная, и не пьянела.

Она и сейчас за Венькой едва не по пятам ходила. Привычка – вторая натура. Любила она это сладкое дело, хотя замужем была за двухметровым бугаём с плечами как у кузнеца-молотобойца.

Мариночка показалась ему слаще, особенно после того как подержал в ладонях всю мощь её сочных ягодиц.

Спал и видел Вениамин, как освобождает нежные дамские плечики от покровов, как чувственно шарит в поисках неземного наслаждения по объёмным холмам, спускаясь в долину сладострастия.

Представлял, словно наяву, как укладывает скромницу на заветную кушетку, которая до мелочей приспособлена к приёму дорогих гостей, как медленно стягивает ненужный, даже вредный на ложе любви последний аксессуар, скрывающий желанную щёлочку от нежного интимного вторжения.

Приставучих проводниц, будь они неладны, гнал в этот раз взашей, – не до вас, шалавы! Работы много.

На одном полустанке даже цветы купил. На всякий случай.

Случай представился. Мариночка пошла в вокзал – книжку купить в Союзпечати. Путь долгий, будет, чем коротать дни и ночи.

– О, а у меня в купе целая библиотека. Про любовь тоже есть, приключения всякие, детективы. Милости прошу к нашему шалашу. У меня и гитара имеется, музыка на любой вкус. А то можно в ресторане посидеть. У меня там скидка приличная – по должности положено. Можно винца пригубить, или, к примеру, водочки. Соглашайтесь, милая незнакомка.

О том, что сладкие прелести миловидной прелестницы мерещились в иллюзорных приключенческих сценах, прокручиваемых в воображении бессонными ночами, Вениамин умолчал. Показать себя с лучшей мужской стороны он был мастер. Разговорным жанром тоже владел в совершенстве.

Главное – найти способ без ненужных подозрений залучить проказницу, заманить в райские кущи, без разницы чем, а коли наживку заглотит – бери голыми руками. Такой приз он ни за что не упустит.

Вениамин был в меру симпатичен, обаятелен, потому не заставил Мариночку насторожиться. Почему бы нет – подумала она? Дорога длинная. Винца она тоже с удовольствием откушает под хорошую закуску, тем более, даром.

Относительно “даром” женщина не особенно обольщалась, скорее не придавала значения стоимостному значению обменного эквивалента. Ведь мужской интерес, каждой понятно, вращается вокруг аппетитных округлостей и прочих, вполне земных сфер влияния.

Не девочка. Физкультпривет в постели с улыбчивым и галантным собеседником может стать не только приятным, но и полезным дополнением к утомительному путешествию.

Ехала она через Владивосток, проведать маму. Туда-сюда – более шести суток в одну сторону только в вагоне. Самолётом быстрее, но дорого.

Щедрое предложение не без интереса было принято.

Сначала парочка долго парилась в тамбуре: привыкали друг к другу, покуривали, знакомились.

Губы у Вениамина оказались чертовски сладкими, руки умеренно наглыми и умелыми.

Рукосуйство, объятия и поцелуи рождали удивительной силы волнующие каждую восторженную клеточку вибрации.

Навязчивые желания требовали физического воплощения, но уступить сразу – потерять достоинство. Нужно выдержать марку, дать понять – ценный приз нужно заслужить. Вот только стоит ли с разбега ложиться под скорый поезд?

Была – не была, решила Мариночка и нырнула в омут бесстыдно сладостного азарта. В конце концов – не каждому дано жить исключительно в любви. Иногда нужно просто уступить хорошему человеку – расслабиться и получить удовольствие вместе с другими попутными плюшками в виде праздничного продуктового меню и приятного во всех отношениях общения.

Вениамин прикасался к ней дрожащими руками, нежно щекотал горячим языком во рту, а в ушах начинал нарастать ритмичный гул, низ живота набухал приятной слякотью, и голову обносило, как давно уже не приходилось испытывать, и вообще могло никогда больше не случиться.

– Вениамин, – из последних сил сопротивляясь соблазну, спросила Мариночка, – у вас семья имеется?

– Скрывать нечего – женат, по любви между прочим, двух детишек воспитываю. Но я человек честный. Знаете, у мусульман очень строгий семейный кодекс, но когда мужчина в дороге – ему многое дозволено. Воздержание для нашего брата весьма опасное мероприятие. Можно домечтаться до простатита, или ещё хуже. Нет у меня желания, Мариночка, обманывать вас. Конечно, я не мусульманин, но дорожные послабления чту свято. Вы мне так понравились, так понравились! Из столицы едете, значит, рядом с мегаполисом живёте. Может даже мы соседи.

– Под Ярославлем обитаю, в Мышкине.

– Надо же! И я оттуда, вот так встреча! Да нам сам бог велел переспать, любовью поделиться. Давай, милая моя девочка, обмоем наше знакомство. И это… переселяйся уже ко мне. С полным, так сказать, пищевым и прочим материальным довольствием. Дадим шороху, землячка! Мышкин! Надо же! А я-то думал – чего меня так шарахнуло: спать не могу, есть не могу – хочу и всё тут. Видно духом родным от тебя повеяло. Вино будем пить или водку?

– Давай уж, Веня, без предисловий. Соловья баснями не кормят. Веди в свой дворец, познакомимся ближе, там и решим.

– Неужто, и тебя зацепило? Как я рад, как я рад! Нет в жизни случайностей, который раз убеждаюсь. Мне тебя бог послал, не иначе.

Радости особой с разбега не случилось: видно переволновался бедолага.

Мариночка, гладила скакуна, успокаивала, – отдохни, соколик. С каждым может случиться. Вот баба-дура. Нужно было водочки махнуть для храбрости, а я сразу быка за рога. У меня на такой случай средство есть, только особо не серчай. Особенное средство – не каждому мужику по нраву.

Вениамину лекарство понравилось, лечебный эффект и того слаще показался.

Дальше его уговаривать не пришлось: скакал до самого Владивостока как подорванный.

– Долго гостевать собралась?

– На весь отпуск. Через две недели обратно.

– Меня дождись. Христом богом молю. Ты теперь для меня первая женщина на Планете.

– А эти? Я же вижу как на тебя проводницы зыркают, особенно Варька из третьего вагона. А жена?

– Жену не брошу, не обессудь. А эти… с их не убудет, а мне малая радость. Не ревнуй, с тобой ни одна из этих мокрощёлок не сравнится.

– Неужто, влюбился?

– Это другое, Мариночка. Ты как пирожное с абрикотиновым кремом. Чем больше ешь – тем слаще. Но хлебушка тоже хочется.

– А мне каково! Мне-то обидно. Замуж, жуть как хочется. Детишек хочу нянчить.

– Тю, детишек я тебе сколь угодно настрогаю. У меня все бабы с первого разу залетают.

Так они ни до чего серьёзного и не договорились, но мечтать Мариночке никто не запрещал. Чего она в башке у себя понавыдумывала – целый роман с продолжением. Джэн Эйр отдыхает.

Если любит, думала она, от той бабы ко мне переметнётся, никуда не денется. Тут ведь что важно – каким боком поворачиваться, как подмахивать, как хвалить да глазоньки закатывать.

Обратная дорога вдвое слаще показалась.

Венька вовсю мёл хвостом: ублажал девульку и днём и ночью, подарками завалил.

Мариночка даже думать боялась, что ещё пара дней и закончится их дорожный роман ничем.

Быть такого не может!

Потому, не сомневаясь, и выкатила любовнику ультиматум, – жениться должон. Беременна я от тебя, вот!

– Кто же против живого ребятёнка, люба моя. Рожай на здоровье. Буду к тебе с визитами наезжать, деньжат время от времени подкидывать. У меня тут, на составе, бизнесов много. Прокормлю.

– Э-э, так не пойдёт! Ты к ней, к супружнице нынешней наезжай, а со мной жить налаживайся.

– Я тебя предупреждал: семья – святое. Любовь и обязательства – не одно и то же. Я мужчина православный, в церкви венчаный. С другими бабами проказничать только в рейсе дозволено. Не обессудь. Тут тебе ничего не обломится. Пиши свой адрес. В рейс – хоть каждый раз с собой брать могу. Дома подобными шалостями не балуюсь.

– Какие же вы все, – сокрушалась Мариночка, – непостоянные. Только одного от нас, женщин, вам и нужно, а как до дела – сразу в кусты.

Вот и четвёртый раз, пока молодая, красивая, повезло доброй женщине влюбится. Будет теперь о чём с дитём желанным поговорить, о чём рассказать, когда подрастёт да вопросы каверзные задавать начнёт.

Не в разврате и мерзком лицемерии малец зачат, от большой любви, в согласии духовном на свет появился.

Мариночка не в обиде на милого да любого. Замечательный человек Вениамин Андреевич Кулешов. Кто же виноват, что вера и высокие моральные принципы не дозволяют ему распутничать. Денег он присылает, слава богу, не скаредничает, её саму время от времени близостью радует.

Каждому бы так в жизни повезло.

Вот такая любовь

Ветру в твоих руках, вестнику катастроф,

я отдаю слова и шелуху от слов –

чувства, которых нет, радужный лепесток,

трещины на земле, выбитой из-под ног.

Оль Костюченко

Григорий Иванович сам не понял, когда и как это случилось.

Обыкновенное вроде имя – Ка-тень-ка, а как ласкает слух: словно негромкое журчание ручья на перекате или ласковое дыхание ветра в летний тенистый полдень, когда лежишь на краю духовитой земляничной поляны с закрытыми глазами, вслушиваясь в разнообразие удивительных звуков жизни, которую с высоты человеческого роста невозможно заметить. Хорошо-то как!

В подобные минуты хочется от избытка счастья кричать, но согласитесь – довольно глупо орать о том, что тебя накрыла нечаянная эйфория за рулём автомобиля, ведь никто не услышит, поэтому Григорий запел, – Катя-Катерина, маков цвет, без тебя мне сказки в жизни нет. В омут головою, если не с тобою! Катя-Катерина, эх, душа – до чего ж ты Катенька хо-ро-ша! Ягода-малина-а-а Катя-Катерина-а-а…

Зажмурив на мгновение глаза, мужчина от избытка чувств затаил дыхание, силясь вспомнить запах любимой женщины, трепетно-сладостное ощущение взаимных прикосновений.

Тело на яркие визуальные образы мгновенно ответило приступом возбуждённого блаженства. Его мягко обволокло сладостно пьянящим дурманом, настойчиво навевающим чувственные грёзы.

Казалось бы, полчаса как расстались, а Григорий Иванович уже живёт томительным, волнующим предвкушением теперь уже новой удивительной встречи.

Впереди дорога длиной в три сотни километров. Есть время помечтать.

С воображением он дружен, тем более теперь, когда судьба преподнесла столь щедрый подарок.

Катенька вдвое моложе его.

Вдвое! Представить сложно.

Да он бы и сам не поверил, но ведь это самая настоящая реальность, которой можно восхищаться, которую можно потрогать… и не только.

Есть, конечно, повод задуматься: кроме разницы в возрасте и разделяющего их нечаянно страстную любовь расстояния, существуют непростые, даже очень хитрые, усложняющие жизнь закавыки, но сейчас о досадных препятствиях и морально-этических издержках так не хочется думать.

Жена… и две дочки.

Да… с ними-то он сросся воедино. Разрубить этот гордиев узел будет ох как непросто.

Ладно, не стоит о грустном. Есть тема гораздо интереснее – милая, обаятельная, застенчивая и такая кроткая малышка Катенька.

Она всегда, понимать надо – всегда, независимо от обстоятельств, от собственного настроения, такая ласковая, такая жизнерадостная и весёлая, такая… удивительно нежная. А с какой тоской и тревогой во взгляде прощалась на этот раз. Словно боялась предательства.

Глупышка, разве возможно в здравом уме и при памяти отречься от настоящего чуда, от подарка судьбы!

Катенька… такая нежная! Такая застенчивая, впечатлительная, доверчивая… и ранимая.

Лиза поймёт, должна понять (она ведь добрая), что разбрасываться настоящими чувствами в нашем немолодом возрасте, когда судьба неожиданно преподнесла чудо самой настоящей любви, особенно такой трепетной, ни в коем случае нельзя.

У неё ведь всё есть… точнее, всё было: больше двадцати удивительно счастливых лет дарили мы друг другу супружеское блаженство. И я ни разу… ни-ни! На меня можно было положиться. И доверять. И верить.

Никто не виноват, что чувства выцвели, что делиться по большому счёту больше нечем. Разве что болячками и отвратительным настроением.

Неужели не сумею найти убедительные слова?

Мы всегда понимали друг друга… с полуслова.

Григорий Иванович на мгновение усомнился в искренности и убедительности аргументов, которые мог предъявить, но Катенька, его Катенька – это сокрушительное обоснование, самая весомая, самая неопровержимая причина необходимости пересмотреть устаревшие, утерявшие хрупкое равновесие жизненные стратегии.

Кто знает, сколько ещё дней полноценного счастья отпущено каждому из нас. Нужно жить настоящим… которое никогда не повторяется, за которое нужно цепляться руками и ногами.

Может быть и Лизе когда-нибудь (а почему нет) повезёт. Встретит, допустим…

Господи, о чём это я… в её-то годы: с багажом стереотипов, условностей, предрассудков. С мешковатой дородностью, выцветшими как рисунок на ситцевых занавесках глазами и волосами, с постоянно больной головой, опухшими суставами.

Назойливые мысли усилием воли были почти отодвинуты на задний план, проскакивали лишь фоном, поскольку нет ничего важнее для человека, чем гармонизация отношений с самим собой.

Принцип приоритетов никто не отменял. В любых обстоятельствах необходимо выбирать и окучивать самое значимое. Логичнее всего отдать предпочтение самому ценному, призовому источнику энергии – страстной любви. Это будет рационально, правильно. Как ни крути.

Так уж бывает, так уж выходит: кто-то теряет, а кто-то в это же время находит. Кому как повезёт.

Так было всегда. В конце концов, Лиза справится. Да и я помогу… если что. Мы ведь не чужие друг другу.

Григорий Иванович вытащил из бардачка шейный платок, который тайком позаимствовал у Катеньки. Как символ чарующей гармонии, духовного и физического единения, как крохотную частичку её магической юной гравитации, насыщающей пробудившееся ото сна мужское эго могущественной живительной силой в неизбежной разлуке.

Пьянящий аромат неповторимо чувственных воспоминаний, сохранившийся на невесомой ткани, вновь настроил на приятную романтическую волну, одарив впечатлительное воображение красочными фантазиями.

Последняя ночь была восхитительно сладкой, невыносимо яркой. Григорий как бы помолодел, вернулся в молодецкое прошлое. Ничего похожего прежде, в той жизни, от которой теперь необходимо избавиться, не случалось.

Катенька поражала покорностью, нежностью, необыкновенно пылкой страстью – тем, чего так не хватало в размеренно-скучной семейной жизни всё последнее время. Возможно, причиной полного интимного раскрепощения и обворожительной женственности стал предшествующий этому событию откровенный разговор: Григорий поклялся вернуться не любовником – суженым.

Той ночью он был удивительно красноречив, неправдоподобно убедителен. Да и как не поверить в его благородство: ведь он у девочки оказался единственным, первым.

Любовники весь вечер наивно откровенничали, радостно обнимаясь в беседке, у пруда с парой неразлучных белоснежных лебедей;  бурно обсуждали невероятное будущее в её стареньком родовом домике, утопающем весной в зарослях жасмина и разноцветной сирени, кипенно цветущих в садике вишен и яблонь, облепленных одуревшими от такой щедрости шмелями, пчёлами и бабочками.

Катенька млела от близости, светилась неподдельным счастьем, отчего Григорий Иванович сам себе казался молодым и сильным.

Возможно, не только казался: ночь была удивительно неистовой, по-настоящему бурной. Настолько неудержимого, ненасытного себя он не мог припомнить, как ни силился.

Лиза никогда не была особенно страстной, тем более в последние годы. Григорию было с чем сравнивать.

Конечно, жену он тоже хотел. Хотел всегда, потому что любил. Пройти мимо Лизы и не обнять, не прислониться, не запустить под подол шаловливую руку было немыслимо.

Но Катенька – это совсем иное, это, если хотите – волшебство!

Катенька, как стремительный водоворот, от одного взгляда на который кружится голова; как гравитационная аномалия, как чередование невесомости и перегрузки. Как необузданная, своенравная стихия, от которой нет, и не может быть спасения. Но от которой, совсем-совсем нет желания спасаться.

В бушующий неистовой ненасытностью эпицентр страсти Григорий Иванович погружался добровольно, с превеликим удовольствием.

Представляя ту волшебную ночь, ту безумную греховную оргию, сладость от безудержного слияния, мужчина вновь не на шутку возбудился.

Пришлось остановиться, чтобы усмирить избыточное давление капризно настойчивой плоти.

День к тому часу уже проснулся. Травы напитались росой, берёзовая поросль дурманила сладким с непередаваемо пикантной горчинкой запахом молодой листвы, в вышине заливисто пел жаворонок, наверняка рассчитывающий на трепетный отклик.

Вот она – настоящая жизнь! Что ещё нужно мужчине, чтобы встретить неминуемую, старость, которая холодом дышит в затылок!

Рано, рано думать о дряхлости, когда тебя со всех сторон окружают чудеса, когда прожитый в любви и радости день позволяет запросто сбросить годы жизни.

Сына нужно будет растить. Как без сына-то! Это не обсуждается.

– Иваном назову, как батьку. Наследником будет. Распишемся с Катериной – заживём! Дом поправлю, цветов кругом насажу, мастерскую обустрою. Работать не пущу – пусть наслаждается свободой. Лодочку купим, ружьишко. Веранду пристрою.

Ехать вдруг дальше расхотелось.

Может воротиться? Семь бед – один ответ. Катенька так обрадуется, так обрадуется!

Нет, так нельзя, словно бегу от чего. Во всём нужен порядок. Девчонки, жена – они ведь не чужие. Сначала нужно о их будущем подумать.

Дочери бросились на шею, стоило только отворить дверь. Лиза тоже ждала – соскучилась.

– Довольно Гришенька по командировкам тебе мотаться. Пусть молодые стараются. Тебе ведь сегодня на работу не надо? Вот и правильно. У меня котлетки, картоха толчёная, квашеные огурчики. Селёдочку малосольную по такому случаю купила, наливочку брусничную выстудила. Отобедаем, спать ляжешь. Я отгул взяла, тоже с тобой поваляюсь. Гришь. А Гришь… только честно скажи… ты меня любишь?

– Давай о любви потом. Неловко интимные игры на глазах у детворы затевать. У меня к тебе разговор есть. Серьёзный. Не для детских ушей.

– Мне, Гришенька, тоже есть чем поделиться. Смотри, чё я тут навязала, нравится?

– Кому это, игрушечные что ли? Вроде Юлька с Алёной из кукольного возраста вышли. Тебе-то наливать или как?

– Или как, Гришенька, или как.

– не приболела ли часом? Так наливочка супротив любой хвори первое целебное средство. Не пьянства ради, а здоровья для.

– Так-то оно так… но иные хвори недугом-то и не назовёшь. Ты пей, пей, устал ведь с дороги.

Лиза как-то странно себя вела: ничего не ела, настороженно, вопросительно глядела на мужа, одновременно сияя внутренне, словно девка на выданье, и краснела, – вкусно, Гриш? Я так старалась.

– Так кому милипусечных носков-то наваяла? Девкам что ли приданое готовишь? Так рановато вроде. Не поспели.

– Я ещё вроде сама в силе. Сорок пять – баба ягодка опять.

– Ополоумела, родная! Ягодка, твою мать… переспелка. Хотя, с какой стороны глянуть.

– Так плохо выгляжу?

– Не так, чтобы очень. У меня на тебя аппетит завсегда есть. Но… тут, понимаешь, такое дело… не знаю, с какого бока приступить.

– Какое такое дело! Натворил чего?

– Не сейчас, Лиза… не здесь. Говорю же – вопрос деликатный, серьёзный. Не для чужих ушей. Я, пожалуй, ещё рюмаху накачу. Девок… гулять отправь. Юлька, егоза, жениха пока не подцепила?

– Нам теперь, папочка, не до женихов. Будет и без того чем развлечься.

– Ишь ты! Чем же таким важным, что на женихов времени недостанет?

– У мамки спроси. Мы молчать поклялись.

– Лиз, это чё тут за заговор, что за восстание пупсиков: этим вертихвосткам положено знать, а мне нет! Вот возьму ремень, всыплю всем троим по первое число, тогда точно замуж никто не возьмёт.

– Девочек бить негоже. У меня, Гринь, это… того… двенадцать недель.

– А у меня сорок шесть лет. Что с того?

– Сын у нас будет. Беременна я… мальчиком… вот. Ты рад?

– С ума сошла, какая к едреней фене беременность… сын, говоришь, ну и дела… и от кого!

– Ты чё, старый, совсем ополоумел! От тебя, знамо дело. Вот и я говорю, что дела. Всем таперича заботы хватит. Пора тебе папочка с командировками завязывать. Мне одной теперь не управиться. А ты о чём хотел поговорить?

– Да я это… так… не срочно теперь. Дай твою новость переварить. Сын, значит… мальчик… наследничек. Как назовём-то?

– Мы же давно сговорились: Ваняткой будет, как твой батька.

– Ну да, ну да… Ванечка. Конечно же… как иначе.

– Ты никак расстроился, Гриш? Я тоже поначалу огорчилась. В толк не могла взять… как сподобилась. Мы ведь с тобой того… только по праздникам. И потом… столько лет не предохранялись, вроде и ни к чему. Природа своё дело знает – когда, кому, чего и сколько. Думала, что отстрелялись. А тут… поди ты! Так оно может и лучше. Заскучали мы с тобой от прозы жизни, наелись досыта тоскливого однообразия, в любви разочаровались. Застряли… между прошлым и будущим. Крушение иллюзий, кризис среднего возраста, депрессия, мать её. Одиночество вдвоём. Я не хочу, ты не можешь. Всё как у всех. Не мы такие – жизнь такая. Мне ведь тоже, как и тебе, лихо. Я же вижу, как ты маешься.

– И ничего я не маюсь. Устал, вот и всё.

– А лицом побелел, словно напугался. Может, ты не хочешь… сына-то… или не веришь, что твой?

Лиза сжала губы, принялась моргать, вот-вот заплачет.

У Григория Ивановича кошки на душе скребут, да так противно. Свить бы сейчас петлю… для себя.

Сын!

Какой мужик в здравом уме да при памяти от наследника откажется.

А Катенька, с ней-то как! Она же доверилась.

Беда! Хоть разорвись, хоть лопни.

Что делать-то, быть-то как!

Бурнасой

В цветном разноголосом хороводе,

в мелькании различий и примет

есть люди, от которых свет исходит,

и люди, поглощающие свет.

Игорь Губерман

Бурнасы *( В Поморье так называют рыжий цвет)

Зима выдалась на редкость студёной. Снега навалило по самые окна. Вечерами скулёж и лай собак перемежались жуткими отголосками недалёкого волчьего воя, узнаваемыми и пугающими.

Кожа от этих звуков покрывалась мурашками, дыхание останавливалось, сердце, напротив, принималось торопливо стучать, словно желая убежать подальше и скрыться.

Подбросив в печку дров, чтобы не просыпаться лишний раз ночью, я погасил свет, нырнул в согретую заранее постель и натянул одеяло на голову.

Не скажу, что боюсь до смерти волков, сколько раз встречал их за околицей на расстоянии десятка шагов, но ощущение от их протяжного завывания мерзкое.

Заунывная волчья песня невольно заселяет голову мыслями о смерти и конечности всего. Понятно, что избежать мрачного завершения жизни никому не довелось, но подобное знание бодрости и энтузиазма не прибавляет.

Музыка волчьего оркестра зарождает внутри тревожные импульсы, а память предков немедленно превращает их в безотчётный животный страх.

Пытаюсь прогнать нелепые ощущения, но тщетно. Каждая следующая нота усиливает неприятный эффект. Подвывание испуганных псов возбуждает и ещё сильнее взвинчивает нервное состояние.

Утром отправляться в командировку, а мне никак не удаётся уснуть. Может выйти на крыльцо, да пальнуть из ружья в воздух? Засмеют. Зоотехник от страха, мол, обделался. Перетерплю. Лучше поставлю в проигрыватель пластинку. Что-нибудь весёленькое.

Чайник закипает быстро, воды ровно на две кружки, хотя электричество у меня бесплатное – живу в комнате приезжих при конторе совхоза, в этом здании и работаю.

Завариваю крепкий чай, чтобы взбодриться, наливаю и грею о кружку руки. Хорошо. Только одиноко. Не привык ещё жить вне семьи.

Ещё раз проверяю командировочные документы, чтобы не вышло после недоразумений. Достаю кожаную папку на крепкой металлической молнии: приготовленные заранее накладные, требование, доверенность, платёжки, паспорт, печать.

Вроде всё на месте. Вот конверт с командировочными на пять человек, талоны на горючее, листок с номерами телефонов. Можно ехать. Будильник заведён на шесть утра. Время половина третьего. Кажется, волчьи трели стихли. Не слышно.

Смотрю в окно, где по небу на огромной скорости проносятся мрачные в стремительном движении облака, в просвете которых время от времени появляется полная Луна.

Снова повалил снег, ветер засвистел: гонит по земле вихрь позёмки.

Чего разволновался-то. Подумаешь, командировка. Ехать по местным меркам недалеко – километров триста.

Один из водителей предложил срезать, сказал, что знает короткую дорогу по просёлкам. Ребята посовещались и решили махнуть напрямки.

Километров двадцать двигались по выглаженной грейдером грунтовке, которая резко перешла в ухабистый просёлок, изрезанный глубокими колеями, нарезанными колёсным трактором. То, что это уже не дорога, мы почувствовали сразу, как говорится, задницей.

Минут через десять надуло чёрные тучи, и сразу завьюжило. Снег повалил крупный, дворники не успевали смахивать его со стёкол.

Чуть позже машины начали проваливаться в снежные заносы, застревать.

Пашка Шпякин на ЗиЛке развернулся, принялся вытаскивать одну за другой увязшие в снегу грузовики. Сколько возились, не засекали, но за это время неожиданно опустилась на землю ночь.

Несмотря на это нужно ехать. Мороз. Двигатели глушить нельзя – замёрзнем.

Решили перемещаться по снежным заносам дальше.

ЗиЛ пробивал дорогу, остальные потихоньку ползли следом.

Ехали долго. Настроение кошмарное, ориентиров никаких, к тому же начал одолевать голод. Было желание перекусить, в рюкзаке у меня лежал батон и банка килек в томат, да посчитал неудобным. Вот найдём какое-нибудь жильё, тогда поедим.

Как назло на пути ни одного дома. Нет даже признаков присутствия в данной местности человека.

Я загрустил. Зря согласился срезать путь по незнакомой дороге.

Пашка сначала рассказывал анекдоты, потом длинные истории из жизни, после и он умолк.

Мороз усиливался. Печка уже не справлялась с холодом в кабине. Начали замерзать ноги.

Через час или около того наткнулись на свою же колею.

Тоска медленно растворяла сознание в отчаянии. В подобные ситуации я попадал в Заполярье, каждый раз спасались чудом. Хватит ли чудес на этот раз – неведомо.

Остановили машины, собрались на совещание. Нужно искать дорогу, позади жилья нет. Может и невелик шанс, но он всегда есть. Дальше двигались совсем медленно, то и дело рассматривали приметы, старались запомнить, где свернули с дороги. Насилу нашли злосчастный поворот, где сбились с пути. Маленькая, но, всё же удача.

Через час увидели дом, из трубы которого поднимался еле заметный дымок, возможно пар. Я сразу начал зеватьв предвкушении сытного ужина и сна.

Домик был чутельный, не больше деревенской баньки. Дров возле него практически не было, лишь несколько узловатых поленьев. Может не дом вовсе – сторожка, но что в такой глуши можно охранять?

Стучим. Сначала потихоньку, потом колошматим что есть силы. Видно же, что внутри тепло, значит кто-то есть.

Дверь открыло крошечное сморщенное создание в тулупе до самого пола с лучиной в стеклянной лампе.

При таком освещении ничего толком не разглядеть. Просим приютить.

– Ты, мялок, громча кричи. Глухая я. Ничаго ня слышу.

– Переночевать бы нам надо, бабушка.

– Спитя, коли влезяте. Харомы ня царския, одна живу.

– Спасибо! Нас пятеро. А покушать чего есть?

– Не, исть нечаго.

– А сама чем живешь. Небось не голодаешь?

– Камбикорму завариваю инагда, есля сил хватат кипятка нагреть. Давяча Стяпан приязжал, курей привёз, да кармов два мяшка.

– Когда приезжал-то, давно?

– Так не упомню. Може и нядавна… или давно. Мне пачём знать. Старая я. Курей тех лисы патаскали. Вона паследняя бегат, зараза. Где нясётся не пайму. Всю хату изгадила.

– Не топишь в доме почему?

– Так в даму драва кончались, а са двара мне не данесть.

– Понятно. Молодёжь, давайте, натаскайте дровишек. А вода у тебя где?

– Ва дваре калодяц был. Таперича ня знаю. У мяня половина бачонка осталась, толька она горькая, ня вкусная. Застаялась, пади. Да мне всё одно, помярать пара, да вот някак Господь не прибярёт.

– Да, беда. А родня где, Степан-то твой кем приходится?

– Лешай яго знат. Ездит иногда. Знаю, Стяпан.

– Деревня твоя как называется?

– Ня упомню. Там, в тунбачке гумаги ляжат. Може чиво и сказано о том.

– А люди-то, люди где живут?

– Не, ня знаю. Може и ня живут. Одна я.

– А Степан?

– Може и Стяпана нет. Кто его знат, мне всё чё-то видится. Зажилась.

Дрова с трудом отыскали, натопили печь, отмыли клочок загаженного курицей пола и улеглись спать сидя, предварительно попив чай с единственным на всех батоном.

Я провалился в сон сразу.

Ночью мне снились волки, которые вот-вот подберутся ко мне, как только погаснет костёр, и наверняка будут рвать ещё живого на части, но сил подняться и подбросить дров, нет.

Гляжу в глаза самого матёрого. Тот смотрит, не мигая. Тут вылезает еле живая старуха, на которую сразу же бросается вся стая.

Из последних сил достаю догорающую головёшку, втыкаю её в пасть самого глазастого зверя. Волчара кричит страшным человеческим голосом, от которого я моментально просыпаюсь.

Оказывается, сон перепутался с явью и в пылу «борьбы» я заехал берёзовым поленом Пашке Шпякину прямо в лоб.

В долгу он не остался, приложил мне кочерёжкой. Впрочем, в темноте и остальным малость досталось. Хорошо хоть бабку до смерти не напугали по причине её глухоты и крепкого сна.

Чуть позже приехал Степан. Оказалось, её внук. Тот привёз нехитрый провиант, чему мы были несказанно рады. Быстренько наварили каши, наелись, посмеялись от души на дорожку и поехали, вслед за конными санями Степана.

Он проводил нас до своего дома, дал домашнего хлеба, варёной картошки с луком и направил в дальнейший путь.

Дорога вся в заносах. ЗиЛок кое-как пробивается. ГАЗоны всё время буксуют.

Ковырялись в заносах целый день, до тех пор, пока снова не повалил снег.

Срезали, твою мать!

Так и хочется надавать по ушам Дементьеву Саньке, инициатору «замечательной» идеи, за которую мы уже прилично наказаны. Наверно директор совхоза нас обыскался, только сообщить ему мы ничего не можем – нет нигде телефонов.

Снегопад снова обрушился сразу и вдруг. Дорогу мы опять упустили, пропетляв неизвестно сколько, на одном месте.

Теперь у нас был некоторый опыт, на нужную колею мы выехали быстрее. Вскоре показалась деревня. Когда узнали её название, Коля Шпякин просветлел лицом и засветился положительными эмоциями.

– Дальше я дорогу знаю. Здесь, рядом совсем, братец двоюродный проживает. Тот ещё, скажу вам, мужик. Сами увидите. Самородок. Таких мастеров поискать – всё умеет. У него и переночуем. Считай, что повезло. Вот, вживую чувствую, как самогоночка до самого желудка прокатится. Не самогонка у брательника – амброзия. От души нажрусь. Да не смотри так, зоотехник, не водки – проголодался я. От пуза наемся, братишка уважит. Каша для мужика не еда, особенно на сухую. Это точно. Знаешь, какой у меня брательник… самый, что ни на есть лучший человек. Лет пять его не видал. Ну, повезло…

Колька надавил на газ, весело выруливая в сторону от наезженной колеи. Машина запрыгала на колдобинах прямо по снежному полю, подбрасывая к потолку кабины, в которую мы звонко врезались головами.

Остальные машины еле поспевали за нами, но Николая уже было не остановить – увидел знакомые ориентиры, оттого предельно счастлив.

Иногда маленькая удача перевешивает большие неприятности. Бывает и так. Его понесло, как испугавшуюся чего-то кобылу, только Колькину крышу снесло от радости.

Даже сизый синяк на его лбу горел от восторга, чего не скажешь про меня. За несколько минут я раз десять шмякнулся со всей дури в злополучную крышу.

Удержаться от очередного полёта не за что. Падая очередной раз больно и звонко, стукаюсь подбородком, прикусываю заодно язык. Это уже перебор.

Хватаюсь двумя руками за баранку и кричу, что сейчас звездану водителю в глаз. Он, паразит, подмигивает и корпусом вбок откидывает меня к двери. Дверь на ходу распахивается и…

Я лечу в сугроб.

Удачно. Лицом прямо в рыхлый снег.

Санька Деменьтьев останавливает свой грузовик, выскакивает, пытается меня поднять, одновременно крутя у виска в сторону машины Шпякина.

– У Коляна чо, крышу снесло? Во, дурилкам картонная! А если бы ты разбился?

Шпякин сдаёт задом, выскакивает, разводит руками, словно не понимает, зачем я выпрыгнул. На его лице извиняющаяся, но всё одно блаженная улыбка.

– Ты чо, зоотехник. Потерпи, маленько. Сейчас доедем, расслабимся. Считай, я тебе за полено отомстил. Садись. Поехали. Километра три осталось. Не серчай. То я от радости.

Вскоре мы въехали в деревню домов из двадцати. Для такой глуши, можно сказать, ЦЕЛЫЙ посёлок.

Снег валит на полную катушку косой пеленой, сносит его порывистым ветром. На улице никого. Лишь приглушённый свет в некоторых домах.

Останавливаемся у самого на наш взгляд приличного строения, стучимся. Открывает дедок в валенках и шапке-ушанке с ружьём навскидку.

– Чего шляетесь в такую погоду?

– Заплутали, отец. Только мы свои. У меня брательник здесь живёт, Егорка Бурнасый.

– Многожёнец-то… живёт такой?

– Он самый. Егорка Шульгин. Рыжий.

– Вона, посерёдке, два больших дома видишь? Те оба евойные. Он в дому сейчас.

– А телефон у вас есть? Очень позвонить надо.

– Телефон в сельсовете. Завтра в девять откроется. И председатель, и секретарь, оба не из нашей деревни. На заимках живут. Изжайте уже к своему Бурнасы.

– А почему Бурнасы?

– Рыжий, по-нашему и есть Бурнасы. Лешак он. Многожёнец. В тюрьме ему место. Ишь, развёл гарем, как персидский шах. Окоротить некому. Куда смотрит советская власть?

Мы подъехали к добротным одинаковым домам, стоявшим по разные стороны улицы. Строения явно не вписывались в местную архитектурную обыденность. Нигде больше в этом районе, да и в своём тоже, не видел я домов с мансардой и с большими окнами.

Не успели остановиться, как на крыльцо выскочил коренастый мужичок в просторной рубахе. Похожие одевают персонажи фильмов про дореволюционную Россию.

Мужичонка прикрикнул на заливающихся лаем собак, которые тут же изменили характер общения, принявшись вилять хвостами и ластиться.

Дядьку отличали от иных жителей местных деревень отливающие медью густые волосы и того же цвета окладистая борода.

Определить возраст из-за густой растительности было невозможно. Да и не так важно это. Мужичок соскочил одним махом с высокого крыльца, подбежал к нам.

– Кого, на ночь глядя, послала мне фортуна! Ба… никак Коляшка, брательник мой двоюродный. Вот так сюрприз. Алевтина! Живо мечи на стол всё, что увидишь. Праздник у нас. Брательник в гости пожаловал, да не один, с другами. Дай огляжу. Заматерел, приосанился. Всегда крепкий был, теперь вдвойне. Хорош! Женился али как? Ладно, об ентом потом. Всё потом. Сейчас за встречу по махонькой накатим. Девки уже суетятся. Погодите чуток, сейчас Варька прибежит. Это моя вторая. Или первая. Я их завсегда путаю. Оне у меня одинаковы с лица. Как двое с ларца. Милости просим, гости дорогие. Чем богаты, тем и рады. Вы-то мне рады? А то я тут кукарекаю. Может зазря, чего скажешь, брательник?

– Рад я, очень рад, что оказия такая вышла. Заплутали мы, да видать не зря. Может леший не просто так нас кругами водил. Вдруг да пожелал, чтобы мы с тобой встренулись. Дай-ка ишшо разок обойму. Крепок. Ох, крепок. Как груздочек.

– О, напомнил. Алевтина, где ты там? Груздей не забудь, волнух, редьки на закусь, да капусты квашеной с лучком и клюковкой. Люди с дороги голодные. Ладно, соловья баснями не кормят. Мужику с устатку рюмочку желательно… граммов на сто пятьдесят. Для сугреву. А там… как пойдёт. Должно пойти, иначе какой я хозяин.

В доме вся внутренность была обшита строганными досками. Мебель тоже изготовлена из сосны да берёзы.

Интерьер добротный, выдержан в одном ключе, но не похож на местный поморский стиль. В этом доме во всём изюминка.

Вдоль большой стены накрыт стол, заставленный под завязку съедобной снедью. Ничего особенного нет, но заглядишься. Морошка, клюква, брусника, голубика. Грибы разные. Варёная картошка, квашеная капуста, сметана, рыба.

Простокваша в литровых банках. Горкой пышущие жаром блины и горячие лепёшки. Когда только успели?

Отдельно лежат несколько видов солонины и холодное варёное мясо, копчёная рыбка. Глаза разбегаются от такого изобилия, в животе забурлило от предвкушения.

На широкой скамье у печи тихо сидели пятеро рыжих девчонок в цветастых хлопчатых сарафанах и мягких катаных валенках, мал мала меньше.

В люльке, подвешенной к потолку сучил ножками младенец. Он не спал, но был абсолютно спокоен.

У стола русоволосая женщина лет тридцати, одетая, словно на этнографический праздник. Не хватало только кокошника. Статная, фигуристая. Не могу сказать, что красавица, но весьма приятной внешности.

– Познакомьтесь. Это моя жена, Алечка. Желанная и вообще… самая-самая…

В это время в комнату вбежала ещё одна Алечка, точно такая же, только одетая немного иначе, и начала сходу кричать на всю горницу.

– Почему всё лучшее и самое интересное всегда достается Альке! Значит, она желанная, самая-самая и прочее, а я тогда кто?

Женщина принялась рыдать, залилась слезами, словно опытная в реализации подобных ролей актриса, которую долго тренировали моментально показывать зрителю мокрый эффект, когда того потребует роль.

Егор поднял деревянную ложку и грохнул её о стол, может ещё желаннее. Не повод при гостях решать личные проблемы. Люди с дороги. Недосуг им ваши раздоры и дрязги наблюдать. Знакомьтесь, моя любимая супруга Варвара. Самая желанная и дорогая …

Теперь в наступление пошла Алевтина, с ходу начав орать на Варю.

– Не нарывайся, Варька, моя таперича няделя. Значит, и гости тоже мои.

– Егорка пусщай будет твой, а гости общаи. Я тоже стол накрыла. Не хуже тябя. У мяня гулять будям.

– Цыц, сказал! Раскудахтались. Вот свалю от вас в монастырь. Здеся гулять будем. И не позорьте меня перед гостями. Брательника стыдно. Ты, Алевтина, по правую руку садись… а ты, Варвара, по левую. Обе любимые. Самые-самые. А за детишками пущай девки сбегают. Да живо чтобы. Марию не уроните. Алевтина, разом вторую люльку подвесь. Начинать пора. Вино уже согрелось от ваших споров. Новое принесите, чтоб со слезой, холодненькое, как положено. Дорогих гостей принимаем. Сейчас ребятня прибежит и начнём.

Через несколько минут в горницу влетают ещё пять рыжих как огонь девчонок с кульком на руках.

Неужто в глазах двоится? Такого во сне не увидишь. Итого двенадцать рыжих девок получается. Чистенькие, нарядные. За такое грех не выпить.

Сёстры, Алевтина и Варвара, оказались они однояйцовыми близняшками, уселись за стол.

Все налили в огромные, граммов по сто пятьдесят, стопки самогон со слезой и над столом зазвенело, – э-эх-х, крепка, зараза!

Я отхлебнул слегка и украдкой поставил остальное на стол, не решаясь начать закусывать раньше других.

Очень уж всё в этом доме было необычное, да и обидеться могут.

– Уважаю, поддерживаю, – сказал хозяин, глядя на меня, – это развлечение не для всех. Потому и выпили первую без тоста, чтобы никого не сильничать.

Обычно в наших краях сначала пьют за хозяев, тогда всем приходится опрокидывать стопки до дна, чтобы выразить уважение. Теперь вижу, что к чему.

Дальнейшие тосты только желающим. Полагаю теперь все поняли, что к чему. Это моя дражайшая супруга Алевтина, а это любимейшая жена Варвара. Ну а дети, все, как один, мои. Только сейчас мы выпьем не за них и не за нас, а за дорогих гостей.

И закусывайте, закусывайте. Девки, давайте музыку. Веселитесь, гости, мы вам рады. У нас сегодня замечательный праздник. Брат Колька приехал.

На этом месте Егор прослезился, выпил залпом и отвернулся, чтобы смахнуть непрошеную слезу.

– Не обращайте внимание. Впечатлительный я шибко. Говорят, мужикам слёзы не к лицу. А у нас всё наоборот. Жёны мои любимые и единственные никогда не плачут, чаще бранятся, всё меня делят. Только живого разделить на кусочки не получится.

Терпите уже, мои дорогие. Бог свидетель, не я тому виной: обознался впопыхах. Мой грех. Только ничуть о том не жалею, да и выделить ни одну не могу. Простите уж вы меня, милые мои страдалицы. Всё для вас сделаю, что успею да смлгу. День и ночь работать буду. Никогда нужды знать не будете…

– Довольно уже, без того всех разжалобил, отец. Детишки вон не танцуют. Того и гляди хором рыдать начнут. Давай, лучше споём. Нашу, любимую, – предложила Алевтина, сегодня считая себя главной и ответственной, поскольку гуляли в её хате.

Я молча наворачиваю всё, что попадается под руку, отмечаю отменное качество еды.

Хозяйки с Егором запели.

Ребята мои постепенно хмелели, что настораживало – дело-то ещё не сделано, это всего лишь вынужденная остановка. Хозяин тоже не пропускал ни одного тоста. Видно очень крепок мужик на голову.

Николай, наверно чрезмерно расчувствовавшись, может, устал от блужданий по заснеженным просёлочным дорогам, сошёл с дистанции первым, уснув прямо за столом.

Следом за ним начали клевать носом остальные.

Женщины собрали со стола, оставив закуску и выпивку только мне и Егору, который был свеж, словно и не пил вовсе.

Алевтина уложила спать Колю, постелив мне в одной с ним комнате. Варвара увела к себе остальных. Детишки разошлись по своим комнатам. Только мы с Егором никак не можем наговориться.

Для меня он виделся загадкой, которую хотелось разгадать. Любопытно. О таких семьях в наших краях я никогда не слышал.

Егор был рад поговорить по душам. Видно свербело внутри, хотелось поделиться наболевшим кому-то чужому, незнакомому, кто не станет срамить или попрекать.

Хозяин налил ещё, вопросительно посмотрел на меня. Я поддержал.

Выпили, хрустнули квашеной капустой, отправили в рот по ложке морошки. Егор прокашлялся, словно предстояло ему сказать или сделать нечто особенно важное, на что нелегко решиться и начал рассказывать.

Передать сказанное слово в слово у меня всё одно не получится, поэтому пересказываю, что сумел запомнить, тем более, что он перескакивал с одного на другое, торопился высказаться или волновался.

А было так…

Лет около тридцати тому назад, году этак в сорок седьмом или восьмом, понятно, что тысяча девятьсот, в этой самой деревне, насчитывающей тогда дворов восемь, не более, жила Верочка Селивёрстова, дочка небогатого в прошлом крестьянина, а тогда инвалида, вернувшегося с войны искалеченным, хотя и способным ещё трудиться.

Мать её умерла к тому времени от туберкулёза, осложненного продолжительным голодом. Вышло так, что на войне был отец, а мамка, оставаясь в тылу, сгинула преждевременно.

Дом их стоял на самой окраине. Был низок и чёрен.

Однажды, в студёном и снежном январе, тогда снег не падал, а сыпался, как нынче, в деревню подкатил на дрожках всадник. Никто не знал, отчего ему вздумалось остановиться у первого же встретившегося ему дома, наверно самого бедного и маленького в этом поселении.

Видимо слишком сильно устал или не хотел, чтобы видели.

Может, усмотрев дымок из печной трубы, проезжий представил себе тёплый уютный кров и отдых с нелёгкой дороги.

О том неизвестно. Да и не важно.

Верочке в ту пору было девятнадцать лет: девица спелая, гладкая, ухоженная. Хоть сегодня на выданье: прямой стан, лебяжья походка, белая кожа. Волосы тоже почти белые, лишь слегка с желтизной.

Толстая коса опускалась до пояса, пухлые рубиновые губки, румянец во все щёки, неотразимая улыбка невинной молодости. Ко всему ещё мастерица. Мать успела выучить её кроить, шить, вышивать, да хозяйство обихаживать.

Мамка умела всё по дому, или почти всё. Что могла сама, тому и дочурке помогла освоить. Местами дочь куда лучше управлялась. Особенно удавались ей пироги да сдоба. Это у них в доме никогда не переводилось.

Денег в семье не густо, зато с продовольствием, не смотря на послевоенные трудности, всё в порядке было. Отец на стройке подрабатывал, всё больше за продукты и мануфактуру. Дочка обшивала всю деревню, хозяйство содержала.

Не велико богатство, однако была корова, куры и гуси. За домом поле картофельное до горизонта. В палисаднике огород. Два покоса в пойме реки. Если внимательно приглядеться – всего в достатке.

Не хватало только любви.

Природу не обманешь. Она близости требует и эмоций, особенно у молоденьких девушек, подсознательно чувствующих потребность в материнстве.

Только через любовь и невероятную чувственность проложена дорожка к желанному счастью, которое даже у маленьких девочек неосознанно выражается в любви к куклам.

Верочка, как и все в её возрасте, тоже мечтала о любви. В редкие вечера, когда случались девичники, подружки делились мечтами о свадьбе, и от удовольствия глаза закатывали.

Знала Вера только одно, что скрывается та любовь где-то глубоко внутри. Как подумает о ней, о любви, так хорошо и сладостно становится, вниз живота приливает приятная горячая тяжесть и хочется замереть от приятного томления во всём теле.

Стеснялась девица сверх меры своих желаний, считала, что тело, притягивающее как магнитом внимание, рождающее потребность в ласке, большой грех.

А что на свете не грех? О чём бы хорошем не подумал – всё грех. Например, мальчишки.

Ещё недавно смотрела на них, хулиганов, с брезгливостью. У одного козявка в носу, у другого сопли по колено. Голенастые, нескладные. Самое ужасное – глупые.

Вечно норовят за косу дёрнуть, поставить подножку, ударить. У Веры не забалуешь – научилась отпор давать. Защитить себя умела.

Так вот заехал, значит, этот человек на конной повозке и прямиком к Селивёрстовым. Стучал нетерпеливо, требовательно, словно в свой дом. Сам в белобрысых усах, в овчинном армейском тулупе и высокой лисьей шапке.

Нагайкой по овчине постукивает, усами вертит. Матвей открыл.

– Чем услужить можем?

– На постой прими. Устал. Да и коню отдохнуть пора.

– Коли с добром, проходи. Миску каши да постель завсегда гостю найду.

Постоялец зашёл, скинул тулуп в прихожей прямо на пол. Туда же швырнул шапку. Под овчиной оказались кожаная чёрная тужурка с портупеей, армейские широченные галифе с красными кожаными вставками, хромовые сапоги в обтяжку и огромный револьвер в деревянной кобуре.

Всадник прошёл в горницу, не снимая сапог, всё ещё хлопая по ноге нагайкой, огладил усы, с неодобрением, слишком быстро посмотрел на образа в красном углу с зажжённой лампадкой, не спрашивая разрешения уселся за стол, вопросительно поглядывая на хозяина.

Матвей засуетился, достал из печи чугун с недоеденной кашей, пироги и домашний хлеб. Осмотрел стол, присовокупил крынку простокваши и встал поодаль, приглядываясь к позднему гостю.

Тот отодвинул ложку, достал из-за голенища свою, рядом положил кинжал и подтянул к себе горшок с кашей. Наклонился, обнюхал, пошевелив усами и носом, зачерпнул полную ложку. Прожевав, одобрительно крякнул, отрезал на весу, по-крестьянски, от себя, ломоть хлеба, опробовав тот на запах, и принялся наворачивать, то одно, то другое, громко запивая простоквашей.

Съел немного. Отодвинув угощение, достал кисет, набил самокрутку из клочка газеты, закурил, пустил в потолок облако едкого дыма.

– Иван меня звать. Где моё место?

– Так у печи, на широкой лавке.

– Хорошо. Ступай, не мешай отдыхать.

Утром Иван, так звали гостя, начал собираться, когда из своей горницы вышла Вера.

Он вдруг засуетился, посерел лицом, немного погодя сказался хворым.

Матвей к тому времени собрался на заработок. Ещё загодя сговорился с соседями заготовить лес на дрова. На его лице проявилось удивление и недоверие, но он хозяин своему слову, нарушить его не в праве. Нужно идти.

Наказал Вере напоить гостя горячим чаем со смородиновым листом и сухой малиной, да дать подышать над сваренной в мундире картошкой. Попрощался с гостем и ушёл.

Иван улёгся под тёплую дерюгу, натянул её чуть не на голову.

Вера суетилась по хозяйству. Когда принесла ему смородиновый чай в алюминиевой кружке, тот схватил её за руки и резко дёрнул на себя.

Девушка повалилась на скамью. Иван подмял её, ухватив, словно клещами, сильными ручищами с натянутыми, как канаты, напряжёнными жилами. Силушки у него вдосталь было. Побороть молодицу – развлечение.

Вера вскрикнула, выдергивая руки, отбиваясь ногами. Куда там…

Справился, супостат, только дышал прерывисто, тяжело. Глаза налились кровью, лицо покраснело, на лбу выступила испарина.

Иван прижал руки девушки, навалился на неё всем телом, рукой начал шарить под юбками, пока не напоролся на влажную горячую мякоть.

Вера всё ещё билась в немой истерике, пытаясь сбросить с себя охальника. Не судьба. Рывком постоялец задрал подол, сильными коленями раздвинул оголённые бёдра и, отыскав то, что нужно, рывком вошёл, понимая, что насилует девственницу, но не обратил на этот постыдный факт ни малейшего внимания.

Вера вскрикнула от резкой горящей боли и завыла. Ей казалось, что внутри что-то раскалённое увеличивается до невероятных размеров, пытаясь разорвать пространство внизу живота. Вера тут же лишилась сознания, почти перестала дышать…

Иван привстал, оглядел происшедшее, вытерся хладнокровно о задранный подол, ещё раз обсушил о ткань руки, брезгливо посмотрел на плоды преступления и ухмыльнулся, по привычке огладив усы.

Чем не гусар. Победитель.

Мужчина засуетился, судорожно собрал нехитрые пожитки, достал наган и пошёл к постели, где только что осрамил молодицу.

Вера очнулась, смотрела на него мутными от слёз глазами, видела только размытый неясный силуэт обидчика. Иван потряс наганом, потом махнул рукой.

– Э-э-э… убью, если что… Тьфу на тебя, подмахнуть не могла, – брезгливо сплюнул в сторону Веры и выбежал.

Через несколько минут захрустели на снегу копыта, послышался скрип уносящейся прочь дрожки.

Вера поднялась, не глядя на окровавленную скамью, шатаяс, пошла к себе в комнату.

– Всё. Таперича всё… что я тятьке скажу! Почему, почему я… а люди, люди что скажут… как теперь людям показаться! Жить не хочу. Теперь я грязная, гулящая. Пропащая теперь. Никто ведь такую не полюбит, никто замуж не возьмёт....

Вера рыдала без слёз, сотрясаясь до икоты каждой клеточкой опороченного, обесчещенного молодого тела. Сил хватило только на то, чтобы забиться в дальний угол.

Глаза опухли от слёз, горло сдавил спазм от рыданий. Она сидела, опустив руки, и качалась, словно убаюкивала своё ушедшее разом девичество.

Такой и застал её отец. Только сперва его встретили тишина и пустота тёмного дома. Дочка не встретила, чего никогда прежде не бывало.

Предчувствия не обманули. Чуяло его отцовское сердце неладное, только посчитал – блажь. Человек, мол, на такое неспособен.

Внутри что-то оборвалось, в сердце вогнали стальной огненный шип.

Матвей зажёг керосиновую лампу, осмотрелся, увидел смятую окровавленную дерюгу, – знал ведь, чувствовал! Доченька! Посмотрел с укоризной и ненавистью на образа. Плюнул в их сторону и повернул иконы лицом к стене.

– Нет от вас никакой заступы. Сперва жена, затем я, теперь дочка… Если и есть ты, Господь, то совсем не добрый…

Он прошёл в комнату Веры. Увидев её страдания, снял шапку, упал на колени.

– Прости, прости, родная… я во всем виноват, я!

Вера его не слышала, у неё в ушах стоял шум, голову оплела кровавая пелена. Она и сама не знала, кто теперь, жива ли.

Матвей дотронулся до её лица, огладил ласково, прижал к себе.

– Ничего, дочь, ничего! Меня тоже никто не спросил, когда на войну помирать отправляли. И мать твоя не по своей воле голодная работала задарма круглые сутки на советы, через чего и преставилась.

Видно такова наша мужицкая доля. Ничего не поделаешь. Судьба. Зато у меня есть ты, а у тебя я. Разве это мало? Проживём. Ещё и счастье увидим. Я тебе обещаю…

Осенью, в самый грибной сезон, Вера родила двух замечательных девочек.

Старшую, она появилась на час раньше, назвали Алевтина, младшую Варварой.

К тому сроку как родить, имена уже были заготовлены. Макар не посмотрел, что назвали не по святцам. Очень уж обижен он на того Бога, что посылает людям одни несчастья, причём совсем незаслуженные.

За повитуху был отец. Он очень удивился числу и размеру малышек. Такого чуда как рождение близнецов, в их местности прежде не бывало. Они так и скрывали от общества беременность Веры, боясь порицания и презрения односельчан.

Однако соседи, узнав про прибавление, вопреки обычаям заходили к ним с подарками и поздравлениями.

Матвей не успевал наливать стаканчики “за здравие”. Вера враз просветлела лицом и сердцем, с упоением принялась за материнские заботы.

Особенно по вкусу пришлось ей кормление дочек. Хоть порой это было и больно, но к ней опять вернулось томление, как в девичестве. Иногда внизу живота что-то начинало судорожно сокращаться, даря небывалые прежде ощущения.

Девочки подрастали быстро. Были они похожи как две капли воды. Дед и мать зачастую не могли отличить одну от другой. Пришлось пришивать на платьица тесьму разного цвета, что вызывало бурю негодования обеих, желающих всё такое же, как у сестры.

Лицом и сноровкой девочки совсем одинаковы, а характером разные. Старшая, Алевтина, добрая и нежная. Прижималась, ластилась, ходила за мамкой хвостиком, училась у неё всему, стараясь упредить желания.

Варвара хитроумная и изворотливая была. Любила подшутить, обмануть. Совсем немного.

Вдвоём им хорошо и весело жилось. Вместе они занятные, никого не тревожили.

Изредка ссорились, когда занятий не хватало на двоих. Тогда, бывало, подерутся. Потом снова обнимаются, ластятся.

Так и выросли. Никто оглянуться не успел, как созрели ягодки разом.

Мамка им нашептала кое-чего, научила, как с новой девичьей оказией справляться. Ещё рассказала, отчего детишки родятся.

Этим откровением только разогрела их любопытство.

Пришла пора на мальчиков посмотреть внимательно, изучая отличия.

Оказалось, что кроме соплей у них есть красивые сильные мышцы, изумительные глаза и сладкие губы.

И отчего так волнуется сердце, когда соседский Егор нечаянно заденет, даже не рукой, а всего-то рукавом своей рубахи?

Алевтина первая отметила, что мальчишка стал статным красавцем. Только рыжий совсем.

Их семья на всю округу такая единственная. Волосы медные, словно выкрашенные луковой шелухой, какой яйца на Пасху расцвечивают.

Глаза у него карие, глубокие-глубокие, как озёра перед наступлением сумерек. Ещё он замечательно морщит нос. Тогда на нём появляются поразительный, загадочный рисунок, до которого хочется дотронуться губами.

Про губы и говорить нечего, настолько они притягивали взор. А как ловко закидывал он на скирду полный навильник сена, словно оно ровным счётом ничего не весит. Так хотелось, чтобы вместо сена он поднимал ее… и прижимал, прижимал.

Тогда она сможет положить голову на его плечо и узнает, чем мальчишка пахнет. Запах дедушки Алевтина знала с детства: терпкий и очень родной, как в старом доме. У мальчиков наверняка иначе.

Думала, если вдохнуть запах Егорки, наверняка закружится голова. Конечно и без того внутри всё вертится, как юла. Особенно мысли. Где они все были раньше?

Интересно, что он думает о ней? Наверно совсем ничего. Она ведь простая девчонка. У неё даже грудь не подросла.

– Всё равно я красивая, – думала девочка, – куда лучше, чем Варька. Она задавака, и слишком хитрая. Я не такая. Егорка тоже не такой. А какой он? Он хороший. Как хочется дотронуться до его лица.

Аля ни о чём и не о ком, кроме него, не могла думать.

– Неужели он не замечает, как я его люблю?

Видит, милая девочка, ещё как видит. И думает почти как ты. Только боится гораздо сильнее, чем ты его.

Оглянись и увидишь, как следует за тобой тенью и ждёт, когда настанет миг, когда сможет обратиться к тебе, или помочь чем-то. Например, поднести вёдра от ручья.

Такая минута приближалась, пока не повстречались они лицом к лицу со своими желаниями, справиться с которыми уже стало невозможно.

Обнимались тайком под высоким берегом говорливой реки, понимали при этом друг дружку без слов. Захлебывались от набегающих волн сильных эмоций, растворяясь в неведомом, страстно желая познать друг о друге больше.

С каждым днём было всё сложнее найти время для тайных встреч: Варвару начали беспокоить постоянные исчезновения сестры, она стала следить за ней.

Самое обидное, что тайну, связанную с частым исчезновением сестры, Варя раскрыла в тот необыкновенный момент, когда близость вплотную подошла к кульминации. Она выследила сестру с Егоркой не где-нибудь – на сеновале, когда ноги проказницы взлетали выше Егоркиной головы, а сам он стоял на коленях со спущенными штанами.

В ту минуту свершалось таинство первого проникновения, миг небывалой близости, превращение мальчика в мужчину, а девушки в женщину.

Сначала Варя ужаснулась происходящему, прикусила в ужасе ладонь. Потом смотрела, чувствуя небывалое возбуждение и рождение страстного желания… повторить, самой прочувствовать эти ощущения до последней капельки, до чувственного стона.

– Ну почему всё самое лучшее в этой жизни достается Альке? Разве я хуже?

В голове Вари моментально созрел план, довольно коварный, если не сказать больше – ужасный, безжалостный вариант хитроумной подмены. Ведь они похожи, как капли воды. Варвара это Аля, а Алевтина – та же Варя, когда другие о том не догадываются.

Значит надо досмотреть спектакль до конца, выведать, когда сговорятся о следующая встрече и тогда…

Накануне свидания Варвара закрыла в общей с сестрой комнате ставни на засовы снаружи, подпёрла тяжелым комодом дверь, оделась в Алькино платье и довольная отправилась на сеновал.

Правда перед этим она ревела всю ночь, завидуя сестриной удаче. Додумалась до того, что убежит с Егоркой далеко-далеко, где их никто не отыщет.

Только мамку жалко. И деда. Скучать будут.

Впрочем, Алевтина тоже хорошая. Без неё Варя жизни не представляет, но любовь важнее.

Они с Егором нарожают детишек, целую пропасть, и будут жить долго и счастливо, пока не умрут в один день. Как в сказках.

– Нет, – подумала она, – лучше не так. Я буду Егоркиной женой, а Алька нашей лучшей подружкой. Сестра будет детей воспитывать, хозяйство обихаживать, а мы оба будем её любить и дарить кучу подарков.

Задуманное удалось как нельзя лучше. Когда Егор залез на сеновал, Варвара его ожидала. Тот начал городить всякий любовный бред. Варя молчала, чтобы нечаянно не выдать себя голосом или ещё чем, хотя была уверена, что всё пройдёт гладко.

Егорка увлеченно целовал, а девочка даже не догадывалась, что нужно делать. Мальчишка справился без неё.

Варя с восторгом познавала науку любви в ускоренном варианте, без предисловий. Сразу началась не очень весёлая практика, без возможности и права допустить ошибку.

Она так старалась, что не заметила, когда прозвучал финальный звонок и милый начал её раздевать. Этого ужасно хотелось, но было жутко страшно прервать задуманное.

– А ну как не получится, – трусила она, – вдруг Егорка прознает, тогда беда.

Тот целовал и ласкал. Слишком долго как ей показалось. Варя готова была умолять закончить, наконец, сладкую пытку.

Егора уже было не остановить.

Он уверенно приближался к желанной развязке.

Варя съёжилась, превратилась в камень. Что же дальше!

А дальше он ласково раздвинул её ноги.

Пришлось с достоинством вытерпеть до самого конца – ведь Алька смогла.

Дальнейшие события показались волшебным сном. Она парила над собой, плавала в сладком блаженстве, с радостью подчиняясь Егорке, позволяла делать с собой что угодно, даже когда было неприятно и больно, лишь бы он оставался внутри подольше.

Варя не испытывала чувства стыда, угрызений совести тоже. Ей было слишком хорошо.

Как же она была счастлива.

Но как поступить дальше! Она ведь  воспользовалась сходством, фактически украла у сестрёнки любовь… значит, стала воровкой. Сможет ли она теперь в этом признаться? Как вести себя дальше, неужели правда придётся бежать от родных и близких людей?

Ощущение блаженство стало бороться с чувством горечи и утраты. Неужели она настоящая преступница и нет ей в этой жизни прощения!

Только не это… о такой расплате она и помыслить до случившегося не могла.

Домой Варя вернулась под утро, почти перед самыми петухами, успев испытать боль и наслаждение многократно, с трудом расставшись с любимым.

Вот только с чьим любимым?

Теперь она уже не была так уверенна в этом, понимала, что придётся открыться, выяснять отношения с родной и единственной сестрой.

Это состояние становилось мучительным. Однако жалеть о случившемся Варвара не собиралась. Должен быть выход, наверняка есть. А если есть, то она обязательно его найдет.

К Алевтине Варя пришла с готовым планом, считая его приемлемым и необходимым. Точнее единственным.

Отодвинув комод, она осторожно, на цыпочках, вошла в комнату.

Аля плакала.

Девушка приосанилась, подошла к сестре, как ни в чём не бывало. Та смотрела на неё опухшими глазами. Она ещё не знала, но догадывалась, точнее, чувствовала интуитивно, что-то нехорошее произошло, страшное, неправильное.

От сознания того, что это с ней сотворила любимая родная сестра, её двойник, хотелось утопиться.

Алька резко соскочила с кровати, вцепилась в волосы сестры и начала ожесточённо хлестать её по щекам.

Варька сопротивлялась, но молча, не в полную силу – чувствовала за собой вину.

Отсутствие отпора довольно быстро остудило Алю. Вслед за яростью и злобой пришло безразличное отчаяние. Варвара притянула сестру за голову в себе, погладила и спокойным тоном начала говорить.

– Прости, родная… ну, прости меня. Ведь мы сёстры. Неужели не сможем договориться, решить всё по-доброму?

– О чём, о чём я должна с тобой договариваться! Ты воровка, развратница.

– Да, я такая, позавидовала, прости. Но что дальше, у нас же всегда всё было общее. Тебе стало легче оттого, что я призналась? Нет. Что случилось, то случилось. Нужно искать выход, договариваться. Нам с тобой это нужно. Иначе плохо будет всем: тебе, мне, Егорке. Можно, конечно поступить иначе…

– Как! Ты подлая, развратная, безжалостная… ты предательница. Я тебя убью… или себя. Какая разница, кто из нас ляжет в могилу. Одна из нас лишняя. Знать бы, кто?

– А если скажу, что лишних нет. Мы все друг другу нужны. Все…

– Зачем ты мне, если так со мной поступаешь? Не знаю, наверно я отсюда уеду. Навсегда. Чтобы не видеть.

– Для чего, глупая? Можно никуда никому не уезжать… и жить счастливо.

– Ты бредишь, милая, родная моя сестрёнка. Правда, теперь не настолько родная, как прежде. Не настолько…

– Есть выход, есть… тогда всем будет хорошо. Слушать будешь?

– Что мне остается в этой жизни… только слушать.

– Тогда развешивай уши и думай…

Варя не успела рассказать, что именно задумала, когда послышался скрип половиц за дверью.

Мамка.

Сёстры условились договорить позже, когда она уйдёт на работу.

К тому времени страсти немного улеглись. Девчонки принялись за уборку. Любовь любовью, а домашние обязанности никто не отменял.

За столом обе сидели с кислыми физиономиями. Отговорились недомоганием, головной болью и вообще…

– Хорошие девчата растут, – подумала мама, – вот кому-то счастье в достанется.

С этими мыслями мама собралась и ушла на ферму, а заговорщицы продолжили прерванный разговор.

– Вот я и говорю – договариваться нужно. Есть только один выход – любить его вместе, по очереди. А он пусть нас обеих любит. Тогда всем будет хорошо.

– Это как! Ты любишься, а я над вами свечку держу, а потом наоборот?

– И совсем не так. Как сегодня. Он ведь не знает, кто из нас кто. Вот. На свидание по очереди нужно ходить. Потом рассказывать друг дружке, о чём говорили, что делали, чтобы не попасть в неловкое положение. В остальном у каждой своя любовь. Другая, разная. И всем хорошо.

– Ты сумасшедшая. Разве так можно! Это же грех.

– Предлагай другое. Хочешь, чтобы только тебя любили, а я, как же я! Тогда лучше в петлю.

– Не могу я так. Не по-людски это. А если Егорка догадается?

– Не расскажем, не догадается. Уже испробовано. Мы для него как одно целое. Он для нас тоже. Ну, же! Давай, сестрёнка, решайся.

Секретное совещание продолжалось долго, с переменным успехом, но закончилось ничьей. Решение было принято. Вопрос о том, что когда-то признаваться придётся, отложили на потом.

И началось…

Так они дурили Егора до тех пор, пока обе одновременно не начали округляться. Увидев их вместе, он пристально смотрел то на одну, то на другую. Обе покраснели.

В голову парня закралась догадка, скорее сомнение. Начал Егор сопоставлять и только тогда стал примечать, что подружка у него разная. У одной шрам на внутренней стороне бедра, у другой его нет.

Пришлось прижать обманщиц к стенке. Под давлением аргументов те вынуждены были сознаться. Егора обманули. Обе. А он, получается, многожёнец.

И что дальше?

Дальше вопросы начала задавать мамка. Она догадалась. Егорка был вызван для дачи показаний и выработки неотложных мер.

На семейным совете приняли решение – свадьбу будут играть Егор и Алевтина, поскольку она влюбилась раньше . Варька остаётся “вечной невестой”, детей будут воспитывать сообща.

Ещё решили, что жить Егорке с обеими поочерёдно, через неделю. На том прения сторон закончились, началась подготовка к свадьбе.

Гуляли широко. Егоркина семья не из бедных. Пригласили всю деревню.

Первая неделя после свадьбы досталась Алевтине. Та ночь далась Варе очень нелегко – ревела белугой, страдала от ревности, ещё более от зависти, что опять Алька самый лучший кусок себе оттяпала.

Дальше – как договорились.

Позже Егор понял, что совместно сёстры хозяйствовать по-доброму не смогут – больно ревнивые. Решил каждой построить свой дом.

На время уехал в Няндому, учиться на шофёра-механизатора. Вечерами помогал зодчему, реставратору старинных церквей, который в совершенстве обучил его плотницкому, столярному и слесарному мастерству.

Теперь Бурнасый в совхозе главный механик, а в неурочное время лучший в округе строитель и столяр.

Сёстры родили ему двенадцать ребятишек. Все до единой девчонки и все бурнасы.

Сам видел.

На рассвете мы встали из-за стола, когда закончился его необыкновенный рассказ.

А Егорка? Герой он или преступник – решать вам.

В девять утра открыли сельсовет. Я дозвонился в совхоз. Соврал, что ЗИЛ сломался, и мы его ремонтируем. В остальном говорил правду, только она сути не меняла.

Коля Шпякин успел с утра напиться до чёртиков, поэтому за баранку его автомобиля пришлось сесть мне, хоть и не было у меня водительского удостоверения, да и за рулём второй или третий раз оказался.

Пришлось рисковать.

Через несколько часов мы уже стояли под погрузкой. Увязали солому, сено, оформили документы, заправились и отправились домой.

Обратно ехали по трассе.

Не доехав километров двадцать до совхоза, я схватил правым колесом бровку и уехал в заснеженный кювет, скрывшись в сугробе по самую крышу.

Разгрузили машину, потом вытянули её из снежного болота на лебёдке, благо в северных широтах всё для такого случая на машинах предусмотрено. Потом грузились обратно.

Я довольно серьёзно повредил правое крыло. Металл мы выстучали, а краска облетела.

Пришлось заезжать в леспромхоз, уговаривать мастеров подмазать, подкрасить, чтобы скрыть факт аварии.

В совхоз приехали ночью. Колька всё ещё спал.

Позже выяснилось, что парень припрятал по разным местам презентованную ему брательником самогонку, которую на остановках украдкой попивал. Оттого и оставался всю дорогу в овощном состоянии.

Я вёл машину под впечатлением. Не поездки – Егорки Бурнасы и его удивительной семьи.

Так и не удалось мне прийти к уравновешенному мнению – как я отношусь к нему и его жёнам.

Сумел бы я при подобных обстоятельствах оставаться счастливым и жизнерадостным?

Жизнь порой такого накрутит, вовек не расхлебать. А Егорка со всем справился.

Всё зачеркнуть, и всё начать сначала

Бывают дни, когда опустишь руки,

И нет ни слов, ни музыки, ни сил.

В такие дни я был с собой в разлуке

И никого помочь мне не просил.

И я хотел идти куда попало,

Закрыть свой дом и не найти ключа.

Но верил я – не всё ещё пропало,

Пока не меркнет свет, пока горит свеча.

Андрей Макаревич

Откуда появляются чувства, где они спят, почему их невозможно разбудить силой мысли, родить по собственному желанию, потому, что хочется, чтобы жизнь была полна прекрасного?

Почему ждёшь одно, а выходит совсем другое?

Почему, почему, почему!

Некоторые люди живут вместе, не чувствуя друг к другу совсем ничего, потому, что так надо. Отчего надо, кому надо, они и сами не всегда знают.

А порой достаточно одной искры, чтобы зажечь ощущения такой немыслимой силы, что готов с жизнью расстаться, лишь бы ещё раз прикоснуться к предмету страсти хотя бы взглядом, пусть даже на расстоянии.

У Веньки чувства к Катеньке вызревали постепенно, начиная от неприятия и сомнений. Поначалу она его здорово раздражала. Правда, тогда ему вообще никто не был нужен.

Юноша был контужен странного характера крушением отношений с Варей, а Катя оказывала знаки внимания, в которых он не нуждался.

Он постоянно думал о том, что произошло, почему чувства к Варе, такие вулканические и яркие, столько времени накрывающие с головой обоих, рассеялись, затаились, а потом и вовсе исчезли?

Варя его оттолкнула, сделала рокировку, как в шахматной партии. Её новый парень был намного старше, но с определившимся характером необходимых ей достоинств: у него была должность, квартира, личный автомобиль и серьёзные амбиции.

Юноша переживал, страдал, мечтал, во что бы то ни стало вернуть любимую, ведь они прожили как муж и жена больше двух лет, а тут эта Катя со своим неуёмным, неуместным вниманием.

Венька сам не понял, как девушка и её образ заполнили весь объём мыслей, как овладели им полностью, не давая ни малейшего шанса по собственному разумению изменять траекторию размышлений.

Мечты и грёзы о ней походили на гипнотический транс. Девушка действовала на Веньку как магический артефакт: наполняла тело и душу энергией и желанием жить.

Катенька заронила в нём зерно симпатии своей невинной наивностью и непосредственностью, странным образом сочетающейся с умением чувствовать его настроение и сиюминутное состояние, которое могла при желании изменять в позитивном направлении.

Венька долго не мог воспользоваться добротой, откровенностью и дружелюбием Кати. Слишком сильна ещё была власть ответственности за практически семейные отношения с Варей.

Он надеялся, что Варя передумает.

Пусть между ними возникло непонимание. Это временно. У живых людей и чувства подвижные. Незначительные трения, непонимание, конфликты – как без этого?

Венька понимал, что Варя в самом начале, когда их отношения только формировались, воспользовалась талантом обольщения: девочка объёмно, аппетитно, заманчиво обещала все прелести интимного общения, которое тогда было для него желанным призом.

Впрочем, девочка и правда не скупилась на чувства. Она всё делала с полной отдачей, на отрыв.

Но для Вари эта связь была лишь интригой, ничего не значащим флиртом, возможностью вживую опробовать силу женских чар. Она не предполагала, что сама влюбится всерьёз, но это случилось.

Варя не смогла сопротивляться нахлынувшим чувствам. Любовь не спрашивает разрешения. Она приходит тогда, когда там, наверху, на неё дают добро.

Эмоции за считанные минуты накрывают с головой, поглощают всё существо целиком и долго не позволяют вырваться из состояния опьянения.

Варя от природы была активна, сексуальна и жизнерадостна. Аппетит и желание наслаждаться жизнью у неё отменный, но на первом месте в списке приоритетов – комфорт, процветание и достаток.

Венька оказался для неё удобной игрушкой, способной временно скрасить досуг, но не имеющей перспективного будущего. Любовь – как развлечение.

Достаток и перспективы процветания оказался намного важнее любви.

Варя была без пяти минут жена, даже день свадьбы был назначен, однако вулканический жар чувств остыл и покрылся инеем, как только её поманили перспективы благополучия.

Катя привлекла Веньку не сочными формами, не кукольным личиком, скорее потребностью сопереживать, трепетной, самоотверженной заботой, желанием быть нужной.

В этой девушке не было того огня, которым опалила его Варя, с ней было хорошо и без жара.

Она не красавица, хоть и яркая. Катенька обладает иными достоинствами, которые сейчас для Веньки дороже и важнее врождённой Вариной сексуальности.

Венька вёз Катеньку знакомить с родителями. Хватит с него свободных отношений.

Всю дорогу молодые люди сидели обнявшись. Держались за руки, соприкасались головами и красноречиво молчали.

Им было хорошо уже оттого, что находятся рядом.

Тем для разговоров было достаточно, необходимость поведать о самом главном требовала выхода, но сейчас им больше нужна именно тактильная информация.

Через нежные прикосновения они передавали знания о себе, обменивались энергией, извещали о желаниях и потребностях. Иногда молча можно сказать гораздо больше, чем ведя энергичный, но бессмысленный диалог.

Время поговорить ещё будет. Сейчас нужно узнать о своих чувствах как можно больше, а для этого необходима тишина.

Венькины руки – горячие и сильные, Катины – прохладные, мягкие, нежные. Как приятно сжимать её малюсенькие детские пальчики.

Так бы и сидел Венька целую вечность, не выпуская из рук это ласковое чудо, через которое чувствовал биение её сердца, отнюдь не равнодушного.

Кудряшки Катиных волос щекотали, это было необыкновенно приятно.

Прикосновение к прохладному уху девушки будило страстное желание. Нет, не секса: хотелось потрогать ухо носом, засунуть в нежную раковинку язык, почувствовать, как Катя отреагирует на это интимное действие.

Подумать о Кате, как о партнёрше в постельных играх он пока не мог: что-то внутри сопротивлялось этому. Хотелось как можно дольше сохранить чистоту и невинность отношений.

Венька знал по опыту, что когда-нибудь случится и это. Ведь желание близости одолевает не только мужчин. Природа предусмотрела всё: сопротивляться естественному ходу событий бесполезно.

Сейчас для него важно показать Кате, что между ними всё предельно серьёзно. Позже будет много-много времени, которое они проведут наедине. Веньке столько всего нужно рассказать о себе – дух захватывает.

Он не допустит, чтобы недомолвки и тайны сломали хрупкие, едва зарождающиеся отношения.

Всё, чем они дышали и жили до встречи должно стать частью общего прошлого, которое нет необходимости хоронить: его нужно пережить, принять, понять, что к тебе нынешнему оно уже не относится.

Начать жизнь необходимо с девственно чистого листа, где точкой отсчёта станет откровенный разговор. Доверие должно быть обоюдным.

Телесный контакт произойдёт лишь после того, как оба убедятся, что не осталось ничего, что необходимо маскировать, обёртывая в ложь. Открыться полностью, вот что им необходимо.

Венька полностью готов к откровенному разговору, хоть и есть в его жизни нелицеприятные факты, которые хочется скрыть, но этого не будет: или всё, или ничего.

Он настолько проникся чувствами к Катеньке, что готов простить ей заранее что угодно.

– Вот мы и дома, Катенька. Здесь я вырос. Правда, родился в другом месте, но там я себя совсем не помню.

– Дом, как дом. Главное, что в нём есть ты, теперь буду и я.

Венька осторожно надавил на звонок. Его сердце зашлось, как от первого поцелуя, сильно-сильно, готовое вылететь, словно птичка из клетки. Он впервые приводил в дом девушку со столь серьёзными намерениями. Интересно, кто из родителей выйдет первым?

– Это Катя, моя подружка, то есть девушка. А это моя мама, Валентина Матвеевна.

– Проходите, успеем наговориться. Так вот ты какая, Катенька, невестушка наша.

– Мама, с чего ты взяла, что она невеста?

– Материнское сердце не обманешь. Никогда бы не подумала, что у моего мальчика будет рыженькая подружка. Какая же она миленькая. Не представляешь, Катенька, как я люблю расчёсывать девочкам волосы. Всю жизнь мечтала иметь дочку. Не судьба. И вот теперь у меня есть ты. Я из тебя настоящую красавицу сделаю. Неужели это натуральный цвет? Какая прелесть.

– Мама! Не смущай девочку.

– А чего я такого сказала? Катенька, скажи Веньке, что не обижаешься.

– Нисколечко, Валентина Матвеевна. Я привыкла, что меня все рыжухой дразнят. Говорите, что помогать. Я дипломированный повар, всё готовить умею. Какие у вас тут продукты?

– Миленькая моя Катенька, сегодня я здесь хозяйка. Ваше дело – поддерживать меня духовно. Я так волнуюсь. Мы с Катенькой посекретничаем, а ты, Вениамин, стол в гостиной накрой.

– Расскажи, Катенька, о себе. Мы обязательно подружимся. Боже, насмотреться на тебя не могу, какая ты прелесть. Когда краснеешь и того краше. Можно до твоих волос дотронуться?

– Валентина Матвеевна, скажите, что хотите обо мне узнать?

– Всё, деточка. Всё-всё. Я такая любопытная. Пока Игорь Егорович в магазин ходит, мы с тобой женскими тайнами поделимся.

– Мальчиков у  меня никогда не было, влюбилась впервые. Я студентка…

– У всех когда-то кто-то был, не важно. О себе говори. Что любишь, о чём мечтаешь, чем дышишь.

– Учусь на инженера путей сообщения. Попутно, на всякий случай, диплом повара получила, мало ли как жизнь повернётся.

– Одобряю. Всегда нужно иметь запасной аэродром.

– Родом из Тамбовской области. Папы нет. Мама – нянечка в детском садике. Живу на стипендию, подрабатываю. На жилплощадь не претендую.

– Разве я об этом спрашивала?

– Это так, на всякий случай.

– Экая ты осторожная, Катюша. С Венькой-то у тебя серьёзно?

– Про себя могу сказать, про Веньку – не знаю. Я девушка эмоциональная, предательство мне не перенести. Веня мне очень симпатичен, причём давно, но у нас ничего не было.

– Боже, какая же ты хорошенькая, Катюня. Имя-то, имя одно чего стоит! Можно я тебя поцелую? Зарделась-то вся. Всю жизнь о такой невестке мечтала. Вы с ночёвкой или как?

– Как Венечка скажет. Я не знаю. Время позднее. Если в общежитие ехать, то уже собираться нужно.

– Ты это, дочка, хвалить Веньку не буду, всё равно не поверишь, одно скажу – парень надёжный, в отца. Не обманет.

– Это я уже поняла, но всё равно страшно серьёзные отношения начинать. Вдруг он меня не любит?

– Милая моя, Венька на тебя как на ягодку смотрит, съесть готов. Это любовь, я-то знаю. Только с ребёночком не торопитесь. И не стесняйся совета спрашивать.

– Хорошо, мама.

– Девочка моя! Что-то разволновалась я, дурочка старая.

Валентина Матвеевна открыла душевную заслонку, выкатила поток слёз в три ручья. Катенька, тем временем, принялась готовить ужин. Она уже поняла, что задумала хозяйка и ловко укладывала на противень ингредиенты.

– Кать, ты только не говори никому, что я тут мокрое шоу устроила. Сейчас умоюсь. Скажем, что лук резала.

– Хорошо, мама.

– Ну, ты из меня совсем душу вытащила. Дай Бог вам счастья! А вот и Венечка. Сын, вы с ночёвкой?

– Как бы да, но… ночевать-то нам как бы и негде. Мы ведь это, мы не того… мы отдельно спим.

– Ха, ещё проще. Катенька на диване в гостиной, а ты, сын, на полу. Тогда за ужин. Мы с отцом по рюмашке хлопнем за ваше здоровье. Что-то Игорь Егорович задерживается.

– Давно в комнате сидит. Ждёт, когда наговоритесь.

– Тогда зови. Игорь Егорович, вам отдельное приглашение или как? Знакомься с невесткой, Катенька зовут.

– Доброго здоровьичка, дочка! Так это помолвка что ли?

– Не совсем так, отец. Они ещё сами не знают. Молодые, всего боятся.

После ужина ребята пошли гулять. В голове у обоих звучала мелодия любви, ещё не вполне оформившаяся, но темпераментная и ритмичная.

Катенька положила руку на Венькино плечо и направила взгляд в самое сердце. Венька обхватил подругу за талию, прижал и закружил, закружил, шурша сухими осенними листьями, прижимая всё крепче, пока их тела не слились в одно, а для движений не осталось расстояния.

Шаг, ещё шаг. Спина девушки упёрлась в берёзу. Лёнька ощутил запах её волос, нежность кожи на открытой шее, свежесть дыхания, мягкую упругость груди, податливость тела, едва ощутимые вибрации, понятные только влюблённым.

Катенька ждала, жаждала, безмолвно требовала продолжения. И оно незамедлительно  последовало. Неловкий поцелуй в нос. Руки задрожали, сердце подпрыгнуло, забыло вернуться на землю.

Глаза, щёки, ушки. Нежная бархатистая мякоть, сводящая с ума.

Девушка призывно приоткрыла губки, предварительно облизнув их. Лёнька сжался в комок, понимая, что теперь его не остановить, что бы ни происходило дальше.

Это его женщина.

Он впился в губы, помогая  языком, собирающим нектар поцелуя, смакуя каждую каплю и целовал, целовал, пока не вырвал из её груди продолжительный стон.

Было видно, что у Катеньки кружится голова. На её лице блуждала блаженная, слегка глуповатая улыбка, как это обычно бывает у людей, расставшихся с разумом, который обменяли на чувственность, возбуждение, сладострастие.

Она готова была пойти дальше, настолько, что даже представить себе не могла. Ей было всё равно, лишь бы не расставаться никогда.

Если бы её спросили сейчас, чего она больше всего хочет, Катенька ответила бы, – любви.

Ей действительно нужна была только любовь, в какие бы одежды та ни рядилась. Готовность разделить с Венькой судьбу, жизнь и любые ощущения, вплоть до слияния, которого она страстно жаждала, несмотря на страх и растерянность, поколебать уже было невозможно.

Решимость, и крайняя степень возбуждения руководили сейчас её телом и разумом.

Девочка просила, умоляла взглядом не останавливаться, разрешала идти до конца. К счастью, Венька уже имел определённый сексуальный опыт, поэтому взял себя в руки и остановился на этом.

Впрочем, ощущение блаженства догнало его уже на этой стадии любовной игры. Он был в достаточной мере удовлетворён.

С Катенькой всё было внове, поэтому впечатления и эмоции казались сильнее и ярче, чем когда-либо до этого. Такого давления страсти он ещё не испытывал.

Хотелось петь и танцевать, что он и сделал. Танцевали они вдвоём, а пела одна Катя, но это было настолько прекрасно, что домой идти совсем не хотелось.

Пора было спать, но волнительное возбуждение не отпускало. Ещё один поцелуй. Последний. Потом самый последний…

И ещё один.

Они основательно замёрзли. У обоих зуб на зуб не попадал. Осенью вечера холодные и влажные.

Хорошо, что дома была горячая вода.

Ребята по очереди приняли ванну. Распаренные, взбудораженные и опьянённые сели пить чай, не отрывая взглядов. Им было невероятно хорошо.

Катенька в мамином халатике была такая соблазнительная, просто жуть. Как жаль, что они не могут остаться наедине.

Венька улёгся на полу, Катя на диване. Сон никак не приходил. Оба ворочались.

Мысленно юноша обнимал любимую, исследовал потайные уголки, которые в полудрёме никак не мог отыскать.

Девочка была для него шкатулкой, от которой у него не было ключика. Парень знал, что там лежат несметные сокровища, но какие – не ведал.

Во сне Венька тянулся к любимой. Девушка раскрывалась, лежала рядом с ним обнажённая с призывно распростёртыми ногами и манила рукой.

Венькино желание набухало, стремилось в желанную горячую глубину, почти достигало цели, которая раз за разом исчезала.

Разрядку уже невозможно было остановить…

Толчки экстаза следовали один за другим.

Венька проснулся в поту, на цыпочках пробрался в ванную и встретил там Катю, в темноте замывающую свои трусики.

Смеялись долго, но тихо, моментально сообразив, что к чему. Потом целовались.

На кухне в полной темноте со стопкой в руках тихо сидел загадочно-задумчивый отец.

Через пять минут подтянулась мама.

Удивительно, но все они по разным причинам были счастливы.

Всё не так

Помилуй Бог, в своем ли я уме!

Влюбилась в октябре – что за причуда!

Волнуюсь, как девчонка, верю в чудо!

И в каждом не отправленном письме

тебя зову! Но ты меня не слышишь!

А первый снег уже засыпал крыши,

и ржавые качели во дворе…

Напрасно я влюбилась в октябре!

Алёна Рулёва

Они познакомились на литературном сайте.

Игорь Леонидович публиковал рассказы около полугода, старался отслеживать новинки, вникал в тематику изложений, пытался выработать свой стиль, что пока не очень выходило, иногда писал комментарии на понравившиеся повествования.

Понятно, что популярность его была невелика, читателей мало, а качество работ неважное: он только учился творить.

Виктория Анатольевна выложила первые работы, и сразу нарвалась на агрессивного комментатора.

Мужчина не поленился, написал разгромную рецензию, не стесняясь в выражениях, хотя рассказ был довольно интересный, разве что сырой, да и автор не скрывал любительский, ученический статус.

Игорь прочитал реплику в оскорбительной манере, и решил поддержать дебютантку, отправил сообщение, в котором выразил личное мнение, отличное от резкой критической оценки.

Рецензент оказался заурядным заносчивым графоманом. Рассказы его были написаны неинтересно, безграмотно, и коряво, зато бросалось в глаза обилие комментариев на чужие тексты, где он брезгливо плевался, давая гадкие оценки.

Видимо у этого автора была устоявшаяся репутация, потому, что с ним не спорили, даже не отвечали на его агрессивные выпады.

Так завязалась довольно забавная переписка.

Игорь читал у Виктории всё подряд, давал советы, но не под рассказами, а в личных сообщениях. Она в свою очередь изучала каждый его пост, писала пространные комментарии, задавала массу личных вопросов.

Спустя немного времени Игорь Леонидович получил сообщение, – “я вас воспринимаю как близкое, даже в некотором роде родное существо. Поверьте, меня саму это забавляет. Каждое утро хочется побывать у вас, в вашем мире. Мне там хорошо, легко, и понятно. И не только утром. А вообще, всякий раз, когда прихожу сюда, на этот сайт. Неужели я в вас влюбилась? Правда, удивительно? Ведь я вас никогда не видела, не слышала, не прикасалась. Как же так? Мир ваших мыслей, эмоций меня притягивает. Мне всё равно, какой вы в реальности. Здесь, в этом виртуальном мире вы существуете как очень притягательное для меня существо. Надеюсь, не напугала вас”.

“Даже не думайте”, – ответил Игорь, – “я старик. Это не значит, что не способен мыслить категориями любви, но испытать чувственный шок вряд ли. Просто пришло время переоценки ценностей, заинтересовала возможность глядеть на жизнь и интимные отношения со стороны. Я ведь и в молодости пробовал писать, но кроме эмоций ничего в багаже не было. Обратите внимание: молодые леди и джентльмены в основном фантазируют, грезят несбыточными категориями, ищут лучший мир где-то слишком далеко от реальности. Мы-то с вами знаем, что другого мира попросту не существует. Надо любить этот, что мы и делаем. По-своему. А виртуальные отношения приятны и мне. Спасибо за откровенность!”

Переписка наполнялась реальными фактами из жизни, суждениями обо всём на свете, советами, пожеланиями, просьбами.

Оба были разведены, свободны, и одиноки, хотя имели детей и внуков.

Чем больше авторы узнавали друг друга, тем сильнее изменялся характер их странного общения. Оказалось, что в их судьбах много общего, но это не сближало, а давало повод для противоречий.

Спустя время Игорь и Виктория общались так, словно долгое время были супругами.

Они обоюдно расхваливали рассказы друг друга, выставляли высокие оценки этим работам, и обращались на “вы”, а в личной переписке нападали друг на друга, язвили, огрызались, иногда продолжительное время не общались вовсе, потом извинялись, и вновь посылали друг другу восторженные реплики.

Если один из них публиковал рассказ, другой должен был незамедлительно ответить, иначе оппонент начинал переживать и нервничать.

“Какая сложная, настороженная и беспокойная женщина”, – думал Игорь Леонидович, – “дёрнул же меня чёрт с ней связаться. Она ведёт себя как ревнивая жена, постоянно чем-то озабочена, недовольна. Но меня необъяснимо тянет на её страницу. Что там такое волшебное? Обыкновенная, как и я, бездарность, претендующая на повышенное внимание”.

“Кто дал ему право критиковать мои произведения, кто”, – раздражённо вопрошала себя Виктория Анатольевна, – “думает, если я написала ему о любви, значит, можно издеваться? Я же гипотетически, виртуально. Сегодня же выскажу всё, что думаю, и немедленно прекращу переписку… только прочитаю его последний рассказ”.

“Надо же, словно о моей жизни пишет”, – недоумевала она, – “душу наизнанку выворачивает. Нужно поставить точки над i, выяснить, в чём дело. Пожалуй, стоит пригласить его на встречу, почему нет? Должна же я знать, что не так в наших отношениях”.

На этой мысли Виктория сосредоточилась, наморщила лоб, – “отношениях, чёрт возьми! Чего я себе насочиняла, чего, какие отношения на седьмом десятке лет! Блажь”.

Прочитав несколько раз растревожившее душу повествование, женщина написала восторженный отзыв, и отправила в личном сообщении предложение встретиться на нейтральной территории, в кафе у городского парка.

Игорь Леонидович раз десять прочитал предложение “обсудить и урегулировать некоторые аспекты творческих отношений”, не в состоянии дать на него адекватный ответ. Он не понимал, что именно придётся обсуждать, как себя вести и вообще… зачем?

Нервозность вызвала приступ стенокардии, подскочило давление, однако совсем не ответить было нельзя, – “по крайней мере, это неприлично, по-детски отмолчаться. Не хочешь встречаться – не надо, зачем создавать неоднозначную ситуацию? Ещё подумает, что испугался. Ладно, поговорим, исключительно о рассказах. Ничего личного”.

Встречу назначил на час дня в выходной. Игорь специально выбрал такое время, когда отдыхает и развлекается молодёжь: не будет повода для лирики, для слишком интимных разговоров.

“Знать бы, о чём Виктория Анатольевна хочет беседовать. Не дай бог опять начнёт петь о любви, я этого не вынесу, слишком стар для интимных бесед. Нужно заканчивать этот мезальянс. В конце концов, это не единственный литературный сайт”.

Виктория оказалась интереснее, чем выглядела на аватарке. У неё было благородное породистое лицо, стройная фигура, и вкрадчивый бархатный голос.

Несмотря на мимолётную симпатию, по всему было видно, что Игорь Леонидович тоже вызвал у неё позитивные эмоции, но обстановка встречи была крайне напряжённой. Впрочем, он сделал всё, чтобы не понравиться.

Разговор не клеился. Пили кофе с безразличными лицами, время от времени предпринимали попытки развлечь друг друга незначительными фразами, но так и не смогли начать беседу.

После третьей чашки кофе и целой тарелки пирожных Игорь Леонидович сослался на необходимость отпустить дочку с зятем в театр, по причине чего придётся нянчиться с внучкой, раскланялся и был таков.

Виктория Анатольевна в недоумении просидела за столиком около часа, обдумывая, что это было, что с ними не так.

“Всё, всё не так”, – возмущалась она, – “индюк напыщенный! Для чего приходил-то? Молчал, словно обвинял в чём-то. Хватит с меня, сколько можно!”

Женщина углубилась во внутренний мир, принялась с собой дискутировать, то и дело бросала раздражённые реплики на отдельные фразы из его рассказов, но постепенно успокоилась.

“Ха”, – одёрнула она себя, – “а сама-то, сама. Вела себя как дура. Ведь это я его пригласила, а зачем, если за полчаса не произнесла ни слова… чего я от него хочу? Ни сват, ни брат. Почему мы всё время чего-то делим? Или начинать нужно, или совсем заканчивать. Значит, необходима ещё одна встреча, только на этот раз придётся основательно подготовиться. Знать бы, к чему…”

Виктория Анатольевна написала очередное приглашение, строго обозначив время и место встречи, но минут сорок не решалась нажать на клавишу, чтобы его отправить.

“Буду ждать тридцать минут. Если не придёте, я пойму. С уважением: Вика”

Получив сообщение, Игорь Леонидович разволновался, долго не мог прийти в себя.

“Зачем это нужно, ведь мы всё выяснили! Нет у нас будущего, мы разные, именно поэтому и цепляемся друг к другу. Какие отношения могут быть у стариков? Смешно. Да и не нравятся на самом деле мне её рассказы. Просто пожалел, а она… никуда не пойду. Я пойму!!! Тоже мне, чего она может понять, чего! У меня своё одиночество, у неё своё. Проследовали в одном направлении параллельным курсом, и разошлись, как в море корабли. Чего ей от меня нужно, прощальный гудок хочет услышать?”

Игорь Леонидович нервничал, срывался на домашних, но ответ дать так и не решился.

Странным образом Виктория Анатольевна занимала его мысли целиком и полностью. Он хвалил её и ругал одновременно: намеренно вызывал в душе раздражение, а следом оправдывал.

“Что с того, что она плохой писатель… я-то сам кто такой? Женщина предлагает встречаться, я ерепенюсь. Почему… что не так? Что-что! Да не хочу я ничего выяснять, не желаю ни о чём думать. Пусть всё остаётся как есть. Поздно пить Боржоми”.

Виктория Анатольевна заняла столик в кафе минут за двадцать до встречи. Сидела с неспокойным сердцем, уговаривала себя быть объективной.

“Скажу ему, чтобы не думал, будто я к нему чего-то такое испытываю. Хочу поговорить о его рассказах, только и всего. Я не виновата, что Игорь Анатольевич разбудил моё воображение. Читаю его произведения, а вижу себя, свою юность. Откуда ему известно, о чём я думала, какие эмоции и чувства испытывала, откуда? Зачем он залез в мой мозг! Пусть хотя бы ответит, кто позволил так бесцеремонно описывать то, что было совсем не с ним, а со мной”.

Глаза женщины подёрнулись влагой, дыхание стало прерывистым, рыдающим. Виктория посмотрела на часы. До встречи оставалось несколько минут. Нужно было привести себя в порядок.

Игорь Леонидович твёрдо решил никуда не идти.

“Ни к чему это. Пусть сама догадается, что пытается разрушить устоявшийся внутренний мир. В мои годы нельзя волноваться, переживать. “

Тем не менее, его тянуло на эту встречу.

Мужчина сходил в парикмахерскую, освежил причёску, надел костюм, даже купил цветок, не понимая, что с ним происходит, зачем все эти приготовления.

К кафе Игорь Леонидович подошёл минут за пятнадцать, но завернул за угол, где в скверике стояли скамейки. Мысли неслись по бездорожью, как обычно бывает, когда он приступает к написанию нового рассказа.

Он думал о себе и о ней, но отвлечённо, как о персонажах нового произведения, заставлял литературных героев схлестнуться в разных ситуациях, даже достал блокнот, и начал записывать.

Получалось довольно интересное повествование.

Игорь Леонидович увлёкся, не заметил, как пролетело время.

Посмотрев на часы, он понял, что тридцать минут ожидания сверх обозначенного времени истекают. Сердце застучало вразнобой. Такого казуса прежде не случалось, он всегда был старомодно, безукоризненно пунктуален.

Виктория Анатольевна уже надевала пальто, когда Игорь Леонидович влетел в зал.

– Вы нетактичный, невежливый, неорганизованный человек. Я была о вас лучшего мнения, Игорь Леонидович! Очень жаль, что мы не поняли друг друга. Прощайте.

– Извините, Виктория Анатольевна, я писал, о нас писал, увлёкся…

– Не оправдывайтесь! Что… что вы там писали! О ком это, “о нас”, поясните.

– Вы не так поняли. Это рассказ, мы тут не причём, это герои, они такие же, как мы, но совсем не мы.

– Не виляйте хвостом! Дайте взглянуть, что вы там насочиняли! Наверняка какой-то бред. Впрочем, чего это я, какое мне дело до того, что вы там выдумали. Я хотела сказать, что вы меня окончательно достали, я вас…

– Не продолжайте, просто прочтите.

Виктория Анатольевна читала стоя минут десять. На её лице играла цветомузыка чувств.

– Откуда вы узнали, о чём я думала? Почему вы позволяете себе копаться в моей голове! Зачем вы это всё написали! Вы что, тоже так думали?

– Извините, но это мои мысли, а не ваши.

– Так я и поверила! Ладно, допустим. Давайте чего-нибудь закажем, и немного помолчим.

– Согласен.

– Но он, этот ваш Виктор Сергеевич, влюбился в меня, то есть в Ирину Геннадьевну, а вы даже разговаривать со мной не желаете.

– Желаю.

– И всё время придираетесь по мелочам.

– Это от неловкости. Но ведь и вы…

– Я хотя бы попробовала признаться.

– В чём?

– Ну, знаете, Игорь Леонидович, хотите вынудить меня краснеть, как девчонку малолетку? Не дождётесь!

– Почему вы всё время нападаете? Я не давал повода.

– А вы дайте, дайте повод. К кому это вы направлялись с цветами?

– Это имеет значение?

– Ха! Если послушать вас, ничего вообще в нашей жизни не важно, даже любовь.

– Позвольте!

– Не позволю! Вы постоянно затеваете ссору. Зачем вы пришли, я уже всё для себя решила, а тут вы со своим глупым рассказом.

– Он вам не понравился?

– Конечно, нет. Того человека зовут Виктор Сергеевич, а не Игорь Леонидович.

– Хотите сказать…

– Хотела, чтобы вы это сказали, но ничего не услышала.

– Это же глупо, чёрт возьми. В нашем возрасте с этим не шутят. Так и до инфаркта недалеко. Что вы скажете детям, внукам?

– Не обязана ни перед кем отчитываться. Почему вы всё ходите вокруг да около? Пора заканчивать этот глупый диалог. Да или нет?

– Вы о чём, Виктория Леонидовна?

– Не бесите меня, не надо, я устала от недомолвок!

– Хорошо, я понял. Ко мне или к вам?

– Что вы себе позволяете! Вы же не кавалерист, чтобы рубить сплеча.

– Тогда вынужден раскланяться. Мы не способны понять друг друга.

– Это ещё почему, позвольте спросить? Я лишь хотела сказать, что сначала нужно узнать друг друга… немного ближе.

– Предлагаете дружбу? Но мне не двадцать лет, немного больше. Хотите узнать, переезжайте ко мне, там и познакомимся.

– Мне нужно подумать.

– Вот и думайте. О решении пишите в личку. Возможно, к тому времени я ещё не передумаю.

– Вот значит как! А поехали. Но имейте в виду: невесты – товар скоропортящийся, обмену и возврату не подлежат.

– Ну, насмешили, Виктория Анатольевна.

Вечером странная парочка ссорилась по поводу того, кто первый будет пользоваться компьютером.

Потом они ужинали с вином при свечах, эмоционально спорили о том, как в дальнейшем распорядится судьба с героями новой повести, Виктором Сергеевичем, и Ириной Геннадьевной. Спать отправились в разные комнаты.

Через полгода Игорь и Вика издали книгу под общей фамилией, которую назвали “Всё не так”

Всегда рядом

Звёзды свет роняют долу,

Застеснявшись темноты…

Было б здорово все "полу"

Округлить до полноты!

Ведь на радость не бездарна

Листопадная пора:

Глянь – любовь с дождём на пару

Снова льёт как из ведра.

В полувзгляде друг от друга

Робость выгорит дотла -

И поймём, что  медлить глупо

В полушаге от тепла…

Ариша Сергеева

Вадик Клёнов и Женя Соколова знали друг друга настолько долго, что этот срок для молодых людей можно назвать вечностью. Их родители получили квартиры в одном подъезде одновременно. Клёновы жили на втором этаже, а Соколовы на четвёртом.

Их отцы служили в одной воинской части, пусть и в разных подразделениях, по службе соприкасались довольно часто, поэтому и в быту старались держаться вместе.

Ребята естественным образом составляли друг другу компанию: вместе играли, проводили время, дружили. В их общении не было ничего необычного: дети рисовали, шалили, играли в куклы, участвовали в подвижных играх на улице.

Конечно, случались эксперименты, не имеющие никакого эротического подтекста, когда они с интересом изучали то, что отличает мальчиков от девочек, целовались, играли в обнимашки. Они имели глаза и уши, поэтому старательно подражали взрослым, только и всего.

Всё изменилось, когда Евгении исполнилось четырнадцать лет.

Она влюбилась. Это случилось в пионерском лагере.

Задолго до этого Женя стала вести дневник. Она много читала, поэтому тема любви не была для неё чем-то отстранённым. Она ждала, жаждала обрести, испытать и пережить это таинственное чувство, от которого героини романов буквально сходили с ума от свалившегося на них счастья.

Размышления, мечты и грёзы о сказочном чувстве преследовали девочку регулярно. Она уже готова была полюбить любого, кто сошьёт для неё Алые паруса, или иным способом даст знать, что по-настоящему, искренне любит.

Когда чего-то очень сильно хочешь и ждёшь, оно непременно случается.

Саша был на год старше, казался совсем взрослым. Его благосклонности искали все девочки отряда, в том числе и Женя.

Она ничем особенным не отличалась: такая же голенастая, угловатая и худая, как все девочки её возраста. Александр обратил внимание на неё.

Девочке показалось, что именно то, о чём она грезила.

Были поцелуи, объятия, мечты, переживания, даже слёзы. Весь отряд знал, что Женя – его девушка.

В дневнике у неё появились не только обычные откровенные записи, но и стихи.

К концу смены, когда Евгения окончательно поверила в любовь, Сашка неожиданно стал встречаться с Верой, девочкой из старшего отряда.

Состояние Жени было критическим: она пыталась травиться, топиться, резать ножницами вены. По настоянию педагогического коллектива родители забрали дочь за несколько дней до окончания смены.

Вадиму девочка могла рассказать всё, она ему искренне доверяла.

Он по-дружески утешал, но признаться в том, что сам влюбился в неё по уши, не мог.

С тех пор Вадик стал верным другом, палочкой-выручалочкой, и верным оруженосцем. С ним Женя беседовала обо всём, даже о том, чего мальчикам знать не только не обязательно, но и вредно. Он стал для девочки лучшей подружкой.

Как и прежде, молодые люди поверяли друг другу всё или почти всё, могли запросто заснуть в обнимку, всюду ходили вместе, даже отрабатывали методики поцелуев.

Разница была в том, что Вадим был безумно влюблён в подружку, чего Женя не могла воспринимать всерьёз, потому что знала его всю жизнь и воспринимала как брата.

Юноша страдал, мечтал о сентиментальных чувствах, готов был сделать для подружки что угодно.

Каково это, может понять только тот, кто сам испытал неразделённую любовь.

Женька была на удивление впечатлительной, романтичной, потому влюблялась часто. Она погружалась в эмоции и чувства с головой, страдала и радовалась, выносила мозг себе и Вадику, рассказывала ему в деталях и лицах, что, как и когда происходило во время свиданий с очередным любимым.

Между тем она стремительно превращалась в девушку. Этому возрасту свойственно стремление не просто к духовному общению, к интимной близости, пусть даже целомудренной, но вполне откровенной.

Естественным образом изменялось общение с мальчиками. Рождалось желание испытать опыт нежных прикосновений, переживания, желания и чувства находили новые, более доверительные, иногда шокирующие ориентиры.

Женька могла запросто рассказывать Вадику, как её обнимали, целовали, трогали, какие при этом  испытала эмоции, не стеснялась продемонстрировать ту или иную нежность, не замечая, какое впечатление производит на лучшего друга.

С ней постоянно случалось нечто невероятное, что вызывало в душе Вадика бурю противоречивых эмоций. Радоваться по поводу поцелуев и более тесных контактов юноша попросту не мог. Его то и дело посещало разрушительное чувство ревности.

Женька была влюбчива и чувствительна, возможно, чрезмерно. Возле неё крутились мальчишки, которым посчастливилось к тому времени созреть.

Вадик мог защитить подругу от обидчиков и грубиянов, от неразделённой любви не мог, а подобное случалось с завидным постоянством. Стоило пылким ухажёрам столкнуться с тем или иным запретом, как любовь мгновенно испарялась, словно на неё и намёка не было.

Мальчики, которые интересовали Женю, хотели большего, им не интересно было по десятому или сотому разу экспериментировать с поцелуями и объятиями, потому что мечты простирались в область неизведанных, запретных ощущений, к которым девочка не была готова.

То и дело она рыдала на груди у Вадика, сердце которого разрывалось на части.

Представьте себе эмоции юноши, который всем телом прикасается к любимой, вдыхает её волнующий аромат, даже может поцеловать, но не смеет намекнуть, что чувствует, о чём грезит на самом деле.

Минули школьные годы. Оба поступили учиться, яростно, с определёнными целями поглощали знания, мечтая о светлом будущем.

Какое грядущее представляла Евгения, неизвестно. Вадик мечтал лишь о ней одной.

Во сне он иногда видел такое…

Женька опять или снова влюбилась. На этот раз настолько основательно, что подробности общения не могла поведать даже лучшему другу.

Однако переживания и чувства утаить была не в силах, сильными эмоциями принято делиться, даже дневниковые записи показывала регулярно.

Для тайных мыслей девочка завела отдельную тетрадь, но того, что было в доступных откровениях, вполне хватило бы менее стойкому юноше, чтобы покончить с жизнью.

Вадим страдал безмерно, однако дружить не прекратил, всегда был рядом.

Естественно, теперь ему доставалось гораздо меньше времени, чем любимому, но это было не так важно, как находиться рядом с мечтой.

На третьем курсе случилось то, что рано или поздно должно было произойти: Женя забеременела.

Любовь из неё не просто сочилась, даже не капала, выплёскивалась. Девочку разрывало от чувств на части.

Вадика она посвящала в такие подробности, которые не рассказывают даже маме.

Молодые люди начали готовиться к свадьбе.

Вадим ходил с подругой по магазинам, ателье, помогал во всём, не жалея сил и времени. Он пытался показать, что искренне радуется за Женю. Наверно так и было на самом деле, но на месте этого Игоря должен был быть он.

Как же несправедлива порой жизнь, просто немыслимо жестока, коварна, эгоистична и бессердечна.

Истинных чувств Вадим никогда не показывал. В общении был постоянным, спокойным, невозмутимым, и рассудительным.

Волю чувствам он давал лишь в полном одиночестве.

Часто по ночам, особенно в  тихие безветренные ночи, юноша уходил на пруд, где в это время не было никого, и страдал, глядя, как качается на водной ряби лунная дорожка.

Вадим ничего не мог с собой поделать. Конечно, он желал подруге счастья, но не мог представить её жизнь отдельно от своей. Это его девушка, она дана ему свыше, это же так понятно.

“Почему, почему так странно и несправедливо устроен мир, что даже любимой нельзя сказать откровенно то, что думаешь! Неужели Женька совсем ничего не видит, может быть, лучше уйти из жизни совсем, чтобы не омрачать  радость её любви?”

Всё тайное рано или поздно становится явным. Вадим много раз слышал сплетни про Игоря. Правда, не придавал им до поры значения. Болтают и пусть. Женьке виднее, кого любить.

Говорили о том, что Игорь тот ещё фрукт, что у него ещё на первом курсе была девочка, с которой тот жил по-взрослому.

Поверить в эти сплетни было сложно. Мальчик был заботлив, нежен, предупредителен. В его глазах светилась неподдельная любовь. Он проводил с Женькой уйму времени. Тратил на неё приработок и стипендию.

Почти всё было готово к свадьбе. Отмечать торжественное событие решили по-студенчески просто, ближайшим кругом, в который, входил и Вадим.

Накануне они с Женей шли с покупками по набережной. У Евгении было праздничное, приподнятое настроение. Девочка передвигалась вприпрыжку, рассказывала другу, как счастлива. Избыток эмоций рвался наружу.

Замечательный жених, беременность – реальное свидетельство настоящей любви. Родители специально для них сняли комнату, обставили её. Что ещё нужно, чтобы выстроить иллюзию благополучия?

Время от времени девочка подлетала к Вадику, радостно целовала его в нос или в лоб. Для полного счастья не хватало разве что самого жениха.

Вадим подошёл к ларьку с мороженым и нечаянно увидел Игоря. Тот стоял, обнимал девочку, явно беременную. Судя по животу, ей вот-вот предстояло родить.

Их общение, поцелуи и объятия, были наполнены нежных чувств, но девочка плакала. Не заметить это было невозможно.

Вадим отвлёк внимание Жени, увёл её, чтобы не травмировать раньше времени. Предстояло выяснить, что это за девочка, какое отношение имеет к Игорю. Что, если это сестра, или родственница?

Неожиданно приятных новостей Вадим не узнал. Это была его, Игоря, девушка, с которой он крутил роман не первый год.

Он разыскал её, долго разговаривал.

Женькин жених не желал признавать ребёнка. Он вообще отказывался поддерживать отношения с бывшей возлюбленной, не считал, что чего-то ей должен.

Вадим переживал, не знал, как поступить. Не факт, что с Женей тот не поступит подобным образом.

Так или почти так, как он думал, и произошло. Была свадьба. Молодые прожили относительно свободно до родов. Встреч и общения с Вадимом Евгения избегала.

Вадик попытался завязать контакт с другой девушкой, довольно серьёзно за ней ухаживал, но полюбить так и не смог. Позднее извинился и расстался. Истинные чувства он испытывал только к Жене.

Незадолго до родов Игорь исчез. Совсем. Даже не забрал документы из института.

Роженицу с малышом встречал Вадим с её родителями.

Молодая мама не плакала, стойко перенесла предательство мужа. Ребёнок отвлекал от депрессии.

На правах друга Вадим поселился в комнате молодожёнов, стирал, гладил, ухаживал за ребёнком, пеленал и подмывал по ночам.

Спали они рядом, но не вместе. Жили, словно одна семья, делились всем.

Родители одного и другого качали головами, но не вмешивались.

Время пролетело незаметно. Вадим помог подруге закончить учёбу институт, вырастить сына.

Когда и как они начали жить семьёй, никто не заметил.

Родилась дочка, потом ещё одна.

В их квартире, которую пришлось взять в ипотеку, всегда было уютно.

Браки, в которых супруги становятся практически родственниками, сливаются друг с другом до степени смешения, встречаются редко, но они существуют.

Главное дома – на родине

А весною речка сменит русло,

В ней кораблики запустят дети…

Знаешь, мне сегодня… стало грустно

Оттого, что нет любви на свете…

Сола Монова (Юлия Соломонова)

Раннее утро. По пустынной деревенской улочке, с двумя десятками скособоченных бревенчатых домишек, стены которых местами поросли зелёным мхом, бредёт, глубоко увязая в грязи, женщина.

Слева её поддерживает под ручку молодая, лет двадцати девушка, справа уцепились четверо ребятишек.

Младшему мальчугану не больше четырёх лет. Кроме него три девочки от шести до десяти. Вся компания одета в сильно поношенные, однако яркие одежды, явно с чужого плеча, совершенно случайные, не подходящие по размеру.

На ногах у всех ботиночки, на которых гирями нависла весенняя глина, растащенная гусеницами тракторов по всему просёлку.

Здесь, в этой глуши, подобным образом никто не одевается. Обувь не подходит для сурового северного климата, тем более в сельской местности. Жители деревни даже зимой носят высокие резиновые сапоги с шерстяными носками грубой домашней вязки.

Путники по колено грязные, явно вымокли. У взрослых в поблекших взглядах нечто среднее между унынием и безразличием. Дети, явно голодны.

Мальчуган кулачком размазывает по щекам зелёные сопли. Вещей, кроме узелка из цветастого платка за спиной у женщины, размером с ведро для носки воды из колодца, нет. Лишь у одной девочки в руках, которые согревают дырявые перчатки, крепко прижатая к груди кукла.

Дети перевязаны поперёк груди шерстяными платками, больше похожими на лохмотья. Такие же обноски надеты на их головы.

В деревне их приметили сразу: незаметно, стараясь не высовываться, не обнаруживать своей осведомленности, выглядывали в прорези занавешенных пёстрыми ситцами окон.

Кое-кто из селян сходу узнал женщину, возглавляющую живописное семейство.

– Октябрину черти приволокли. Ишь, понастряпала ребятни. Что цыганы, право слово. Дом-то отцов совсем просел. Почитай годков двадцать живая нога в него не ступала. Стены, поди, изнутри грибом поросли, если до сих целы. Чего бабе не живётся по-человечески! Ни дать, ни взять – кикимора болотная.

А ведь справная в девках-то была. Кузнец за ней ухлёстывал, а она, дура бестолковая, на заезжего командировочного повесилась. Той вертихвост не токмо Октю в тот год оприходовал. Помнится, еще и Алевтина от него понесла. Ну, та, хоть баба гожая, взамуж выскочила. По сей день в законном браке… и Колька, мужик ейный, боской, рукастый. А эта… небося и взамужем николи не бывала. Глянь, пятерых в подоле принесла. Будут теперь по деревне блукать, жрать клянчить. Ребятёнков жалко. Им-то за что такая доля?

– Яблоко от яблони… от осины не бывает апельсинов. А то не знаешь! Старшей, Ленке, поди годов двадцать уже. Кода из дяревни упорхнула, около года малой было. Спокойная, помнится, дитя. Мамка мужиков за ведро картошки да краюху хлеба всю ночь ублажает бывалоча, а та ни звука, словно и нет её. Мужик-от, от которого понесла, красавчик, помнится, был. Ему бы в кинах сыматься, да на екранах егозить, а ён с портхвелем по деревням шлялся, местным властям проверки устраивал, баб да девок портил. Брешут, мол, большим начальником в раёне стал. Но, то пустое бают, мы-то сами не видали. Может и правда. Чё она к ему не попёрлась… вдруг да и признал бы дитятку? Чем чёрт не шутит. Она о ту пору в теле была. И на мордашку боская.

– Не нашего ума это дело. Как пришли, так и уйдут. Жить-от на что будут? Ораву энту кормить нать, а кто таку шалавую на работу возьмёт? Хозяйства у ей отродясь не было. Да и какая с ей хозяйка… тьфу, одна напасть! Небось, кажну копеечку пропиват. Глядеть тошнёхонько.

И куды мужики-от глядят, когда в ейную поганую шшель чишечки пихают? На лярву енту без слёз не глянешь. Истаскалась, скурвилась. Бичёвка да и только. Чего ребятёнки-от жрать будут! Поди, отец, хлебца хоть дай. С нас, прости господи, не убудет. Да картохи, что поросятам наварила, в узелок отсыпь. Чё им, холерам, с  голоду помирать, не война ведь! Срамотища-от кака. Божечки святы… при живой-от матке… сиротинушки-и-и… не приведи господи сподобиться на таку срамоту!

Лукерья Степановна сходила за печку, достала из холщового мешка две буханки не остывшего ещё подового хлеба – утром только испекла. Положила в кулёк колотого сахара, малость заварки отсыпала, завернула в тряпицу с полведра картохи в мундирах, прибавила приличную щепоть соли, завязала провиант в полотняный узелок и протянула мужу, чтобы вынес голодранцам.

– После войны, бывалыча, и то помогали. Мир не без добрых людей. Поди ноне у кажного припасы имеются.

На селе как увидели скоромное подношение от конюха, двери начали расхлопывать, один за другим со свёртками к сиротам попёрлись.

Кто чайник из чулана добыл, кто кружки оловянные да люменевые ложки, другие одеяла ветшие, но гожие приволокли, подушки перовые пролёжаные. На то, видно, у Октябрины, и расчёт был, что сельчане разжалобятся.

Кто знает, может от безнадёги окончательной обратно в отчий дом оторва пропащая подалась. Родни-то у ей никого – все на погосте. И батька, и матка ейные пришлые на селе были. Никифор, отец, срок в лагере отсидел, потом на лесохимии живицу сосновую добывал.

Так и остался. А Варвару Егоровну, жинку свою, у бичей отбил. Те бабу в карты, то ли выиграли, то ли проиграли. О том краем уха все слышали, но толком никто не знал.

Нормальная с виду была семья, справная. Попивали временами, но и про хозяйство не забывали. Коров держали, овец, коз. Сено косили, рыбку со зверем промышляли.

Не голодали.

Октябрину-от родили уже в годах. Никифору, поди, лет под пятьдесят было. Мамке немногим меньше. Любили они Октю, помнится, баловали. Никифор от чахотки засох, когда девке ишшо лет пятнадцать было, а Варька, почитай, следом за ним и прибралась. Не сумела смириться с мужниной смертушкой.

Октябринка заневестилась о ту пору, скруглилася. Грудка торчком, бёдра широкаи, талия как у стрекозы. Коса в кулак толщиной. Чернобровая, темноволосая, смешливая.

Парней о ту пору всего трое-от в деревне и было. Ванька, кузнец, сын кузнеца, сам-от пока в подмастерьях ходил, бегал за ней хвостиком, подарочки всё таскал – мануфактуру всяку: дикалон, мыло душистое, ситчику на сарафан, губёшки чем намалякать. Остальные двое тоже кренделя выписывали, конфектами да пряниками баловали, но кузнеца побаивались.

Ввечеру, у ейного дома все трое бывалоча соберутся, семечки лузгают, папиросками дым в небо пускают, друг перед дружкой петухами ходят, грудь колесом.

Октябринка о ту пору одна уже жила. На постой к ей квартиранта определили, командировочного из раёна. По лесозаготовкам, по лесохимии. Он и в сельсовете чегой-то там контролировал. Мужик видный, с портхфелем. Цену себе знал.

Зиму-от вроде скоромно жил, а весной у Октябринки пузо на нос полезло.

Тот, как прознал, собрал свой портхфель и поминай, как звали.

Проревела Октя с месяц или больше да подалась в город, счастье командировочное догонять. А красавчик ейный от греха подальше на комсомольскую стройку в Сибирь подался. Поди, отыщи. Октябрина в городе на работу-от и пристроилась. В детский сад, прачкой.

А чтобы родить, пришлось обратно в деревню вертаться.

Опосля, как командировочный-от удрал, и Алевтинка округлилась. У той ведь и родители живы были, и ума поболе. Мальчонку выродила. Справного. Шибко от общественности не хоронилась – с норовом девка. Опять же, детишки-от – дело богоугодное.

Дярёвня посудачила, позубоскалили малость, да и оправдали. Несколько дней шастали к Алевтине с подарочками. Ложку серебряну справили, пелёнок воз. Самогонки-от попили тогда славно. Барана целиком сожрали.

Мальчонке года не было, когда Альку за боского мужика сосватали.

А чего, девка в плохом и постыдном замечена не была. А командировочный той… с кем оказии не случается? Дело-от молодое.

Колька, что Алевтину сосватал, рукодельный мужик был. Печки клал, плотничал, даже столярную ремесло освоил. Альку не бил, мальчонку полюбил сходу. Он и своих двух настрогал. Живут, не тужат. Всем бы так.

Другое дело, Октя. Работать-от, толком не схотела. Пробовала сколько раз, да всё бестолку. Начали к ей, как Леночку-от выродила, мужики, которые без царя в голове, пришлые да холостые. А то и местные, бывалоча, у кого вожжа под хвост попадёт, кому без разницы в кого огрызок пихать, на огонёк захаживать. С подарочками, как водится.

Пожрать принесут. Кто и ткани отрез. Самогон, понятное дело, все без меры волокли. Как без вина-от… кака радость на сухую кобелячью свадьбу справлять?

Так, помалу пристрастилась к беленькой. Зачастую заснуть без ентой отравы не могла.

Мужики про ейну безотказность знали, заглядывать не стеснялись.

Сговориться с девицей с каждым разом становилось проще.

Кому и в долг давала.

Румянец на мордашке до поры ярко светился. Кожа у Окти и о ту пору как у молодки была, ручки нежные, губки пухленькие, глаза как колодец бездонный, волосы по плечам струятся, грудь колышется. Шея лебяжья, походка сноровистая, осанистая.

Мужики вокруг крутились, как пчёлы на сладкое летели. За то Октя не раз и не два от обиженных баб, то коромыслом, то оглоблей огребала.

Дурная слава скольким людям жизнь испоганила, а Октябринке, как с гуся вода, всё до поры сходило.

Жила – радовалась. Ничё не делат, а всего у ей вдосталь. И мужиков, и жратвы.

Охотников до ейной красы хоть отбавляй было, в очередь стояли. Каждому второму отказывала.

Как-от на селе малой объявился, сиделец бывший, но боской, видный. Тоже лесохимией промышлял, пни на скипидар корчевал.

Попросился той ухарь к ей на постой. Не за так, знамо дело. Половину калыма сразу отдавал. Ишшо бы Окте ломаться. Той дядька и прижился. По весне замуж бабу позвал. Уговорил ехать в родительску хату. С северов да в Воронежску область.О, как!

Бросила баба домину, собрала скоромный скарб и за любимым вослед отправилася.

О ту пору она опять на сносях была. Одна беда – от кого понесла не ведала.

Да Егорка той и не спрашивал. Ему всё едино, бабу шибко хотел. А Актя, само знамо – безотказная… как автомат калашникова. Хоть днём, хоть ночью приходуй. Ноги в потолок, бёдра врозь и вперёд. Боле жениху ничё не надобно было.

Пить и буянить, пока сидел за колючкой, отучили. Нормальный у принципе мужик-от. И баба, ежели про прелести речь, боская. Есть за что ухватить. Одни титьки чего стоили. Горячая была, ласковая, в постельных делах толк знала.

Для хозяйства, правда, совсем не гожа. Руки у ей, с тех пор как вино лакать пристрастилась, из зада росли. Егорка, как та мимо проходила, кады ишшо в примаках жил, то за зад ущщапнётьт, то под подол заглянет. Прижмётся, мурлычет как кот мартовский.

Любил, ох как любил. Цельные ночи напролёт. Силушки-от, пока на нарах чялился, поднакопил.

В батькин дом как приехали, сразу строиться начал.

Лесу навёз, пилораму сделал самодельную. Трактор из негожих частей собрал. Поросят на откорм завёл, сразу два десятка.

Сварит бывалоча самогонки, подпоит сторожей, механизаторов, выкупит у них телеги четыре зерна, семок цельный анбар, свеклы сахарной, травы, и кормит стадо своё ненасытное.

Всё, сказывают, в дому было.

Только нежданно-негаданно, запил Егорка.

Вспомнил вдруг молодость.

А во хмелю он совсем дурной оказался, через чего и срок получил.

Короче, огулял Егорка в одиночку двухлитровку горилки, да без закуси. Припёрся домой и затеял ссору.

Октя не удержалась, саданула ему, чем под руку попалось, по физиономии. Не шибко сильно. Но Егорку переклинило напрочь, осерчал. Схватил из сапога ножик, которым свиней колол, и раз пять Октябрине в живот сунул, потом ещё коленом в лицо. Сам-то сразу пьяный свалился, а баба лежит, не очень живая и кровью истекает.

На том любовь ихна шикарна жисть да любовь и закончились.

Егорку опять засудили. Октю откачали в районной клинике, исполосовали всю пузу шрамами, наложили кое-как несколько грубых швов на лицо.

Она ведь опять пузатая была. Но девчонка выжила.

Вся больница поглядеть на то чудо бегала. Достопримечательность. Пузо пополам, а дитё живое.

Апосля еще один дохтур приезжал, шрамы осматривал, шшупал. Видно кому-то жалко стало бабу. Молодая, симпатичная, с соблазнительной фигурой.

Сделал той волшебник операцию, шрамы выправил. Кое-что осталось, но красоту сохранил.

Егорку Октя всё едино – простила бы. Как с ним – никогда прежде не жила. Бес мужика попутал, не иначе. На пересылке, что уж там случилось – неведомо, зарезали его насмерть.

Участковый, Владимир Петрович, приходил, документы о смерти вручил. На этом ейное счастье долго жить приказало.

Хотя… как же, всё только началось.

Углядел ейные бесчхозные прелести участковый. Как поправилась – начал с нехорошими вопросами захаживать. С Егором, хотя вместях они двух девок прижили, Октя расписана не была. Захаживал милицанер легулярно. Отказать ему, покуда он власть, да при исполнении, никак нельзя.

Если честно, и не хотела она отказывать. Привыкла баба к мужской ласке.

Поросят, пока по больницам валялась, сосед кормил, Валентин. Нормальный мужик, только инвалид. Правая нога покалечена. Нога-от сухая, зато чишечка исправно функционировала, а аппетит на Октябринку ишшо когда Егорка жив был, дядька зверский нагулял.

Ходил и облизывался, какая у соседа баба осанистая, даром добро пропадает.

Конечно, в ту пору она шибко несчастной и заброшенной не была. Зато Валентин по поводу нежной женской ласки обделён был по самое не балуй, через чего страдал невыносимо. И маялся, особливо одинокими ночами.

А тут такая оказия: баба-от бесхозная. Участковый, однако, леший его возьми, пристрастился ей титьки мять. Валентин сколько раз в окошко подглядывал. Вот ведь гадёныш! У паразита и жена , и любовница. Всё мало, коту жирному. Свою сметану сожрёт, и на чужую облизывается.

Маялся, горемыка Валентин, изнывая от похоти, а подойти и предложение сделатьт или силой отыметь опасался. Начальство всё же у ей в любовниках. А ну как засудит!

Пускал слюни мужик, пускал, ночами представлял как наготу разглядыват-гладит. Октя в чём мама родила, ноги врозь, титьки топоршатса. Шшолочка мокренька. Так ента баба в ночи хороша, просто невмоготу.

Физические страдания оказались сильнее страха.

Приковылял однова и говорит, – хочешь Октя, казни, хочешь – милуй, только жить без твоего соблазнительного тела больше не могу… и не желаю. Откажешь – себя порешу и всё тут. Полюбоваться хоть разреши. Скинь порты-то, расшиперь ноженьки. Хоть один малюсенький разочек дай в раю побывать, кончик обмакнуть. А уж я тебя не обижу, за хозяйством следить буду как верный пёс.

– Вот ведь дурачок. Я же тебе по гроб жизни обязана. Кто за свиньями ухаживать будет, если не ты? Один разок… чего один то! Владимир Петрович по расписанию ходит, ты же видишь, когда. Вот и заглядывай до или после. Сговоримся. За погляд денег не беру, токмо чё даром-от глядеть, ты мужик справный, вона какая шишка справная в штанах топорщится. Бабам ведь тоже веселья хочется.

Думашь, только у вас в штанах намокат? Миражом сыт не будешь. Для полного счастья бабе мужик, а мужику баба нужна. Скидавай порты, да живее. Я вся горю, аж вспотела от любопытства. Шшупай, родимый, где приглянется – там и шшупай. Да не так… ты чего, Валёк, никак баб не имел? Вот ведь свезло. Ни разу такое диво не имела. Ты первый. Не томи уже, расчехляй и суй! Провокатор, дролечка моя. Какой же ты большой, какой сильный. Вот так, вот так!

К весне Октябрина нагуляла ещё одну девку.

Махонькую. Весу в ней, чуть боле двух кило, просто мышка.

Крикливая. И опять не ясно от кого. Гадала баба, гадала, так ничего и не припомнила, хотя, пыталась считать. Где там! С другой стороны, Валентин богатырского сложения, а дитя с мизинчик. Вроде и не его. Опять же, у Владимира Петровича шевелюра светлая, а девка рыженькая.

Участковый, как дитя малость подросло, занервничал, приглядывать начал, наблюдать.

Выследил. Отмутузил Валентина, пригрозил посадить. Словно Октя его собственность.

Пусть спасибо скажет, что ноги перед ним раздвигает. Не больно-от и орёл.

Она и высказала Петровичу, за что сходу в глаз схлопотала.

На следующий день участковый припёрся не один, с понятыми. Документами какими-то тряс, орал, что дом ему принадлежит.

Мстительный оказался, гадёныш, скользкий. Заранее предусмотрел, бумаги подготовил. Поди, докажи, что ты не олень, если даже штампа о браке в паспорте нет.

Забрал. И дом, и свиней. Вещи, мебель. Так с дитями, голышами и выставил.

Валентину настрого наказал, если пикнет – тоже на выселках окажется.

Тот сник, испужался не на шутку. Встретился с Октябринкой тайком, в любви клялся, но страх перед властью пересилить не смог.

Попрощался, отодрал последний раз в кустах, не поленился. Поплакали оба, и двинулась баба с четырьмя детями куда глаза глядят.

А куда они смотреть могли, если ни черта не видят, слезьми полны?

Тут-от и выяснилось, что опять беременная. Старшей скоро семнадцать, девка на выданье, а мамка в который раз в дочки-матери играется. И опять не знамо от кого. А если бы и знала, то что?

Беда!

В лесопосадке, недалеко от трассы, устроили гнездо. Натаскали веток, крышу соорудили, тряпок разных вдоль дороги отыскали. Устроились.

Хуже, чем цыгане, прости господи!

Октябрина семейство в логове оставляла под присмотром Леночки, сама на трассу- на прожрать заработать.

Машин в обе стороны пропасть едет. Останавливают часто. Сговориться – пара секунд. Километров десять в сторону Краснодара проедет, обслужит пару-тройку дальнобойщиков, и обратно.

К вечеру в придорожных кафе еды накупит, водки там, и в шалаш. Несколько месяцев так жили, пока холода не пришли.

Живот к тому времени сильно заметен стал, на что мужики с превеликим удовольствием клевали, даже переплачивать готовы были, чтобы бабу беременную отыметь.

Как совсем холодно стало, нашли дачу, оставленную на зиму хозяевами без присмотра. Там добра всякого оказалось довольно, чтобы устроиться с комфортом.

Жизнь наладилась, приобрела стабильность. У Октябрины клиенты постоянные появились. Ждали, подарки привозили. Даже комплекты для будущего новорожденного.

Однако, сколько верёвочке не виться ,конец всё одно, будет. Родила.

На удивление легко. Сам выскочил. И не орал.

Мальчонка. Чёрненький. Точно от участкового, от паразита. Всё хорошо, только работать на трассе мамка не уже могла, а жрать всем шестерым хочется.

Неделю голодом промучились.

Деваться некуда – пришлось Леночке эстафету принимать. Октя привела дочь на трассу, объяснила, что почём и передала из рук в руки знакомым дальнобойщикам. Видно, судьба такая, каждому с рождения обозначенная.

Яблоко от яблони…

Поначалу Леночка ревела, когда после первого рейса с заработанными харчами вернулась. Кричала ночью, мамку звала, в горячечном поту вскакивала. Но на судьбу жаловаться не стала. Умылась утром и потащилась на трассу. Малые, мамка, новорожденный – все кушать хотят. От неё теперь их жизни зависят. Она теперь для всех и мамка, и кормилица.

Так табором и прожили больше трех лет.

Иногда вместе на смену выходили, когда порознь.

А потом Лена припомнила, что далеко на севере есть у мамки отчий дом, родина. Может, конечно, и нет уже ничего.

– А вдруг… поехали, мам, а, денег на дорогу на трассе заработаем. Не пропадём!

И вот, они здесь.

Как-то встретит их мамкина родина, чем!

Хуже не будет. В конце концов, есть у них, пусть и постыдный, но доходный промысел.

Мамка скоро состарится, не сможет клиентов обслуживать. Зато сёстры подрастут.

Жрать захотят – всему научатся. Главное, теперь они дома – на родине.

Давай разведёмся

Милая, ты спишь, раскинув руки,

Погрузившись в омут сновиденья.

Боже мой, какое наслажденье,

И какие сладостные муки!

Алексей Порошин

– Ты меня любишь, – спросил Антон жену, пришедшую с работы на сорок минут позже обычного, что случалось последнее время чаще и чаще. Не то, чтобы он обиделся или расстроился, просто заметил неожиданно – что-то в их жизни изменилось, и задумался.

– Любила. Но это было давно. Теперь даже не знаю. Ты изменился, стал чужим, далёким. Заметил, что наша квартира стала какой-то заброшенной, пустой? Видел, дверца у шкафа отвалилась, кран течёт. Всё потихоньку разваливается. Жизнь тоже.

– Ищешь повод для скандала?

– Вовсе нет. Ты задал вопрос, я на него отвечаю. Скоро год как мы с тобой не гуляли, не мечтали, не разговаривали по душам.

– Тоже заметила? Скучно стало вдвоём, подруга. Я вот всё думаю, как вышло, что мы с тобой оказались семьёй, не напомнишь? С чего всё началось?

– Ты был самый лучший. Я таяла от твоего взгляда, с ума сходила от прикосновений, от необыкновенного запаха. Когда ты сказал “люблю”, меня трясло целые сутки. Пять минут без тебя были испытанием, несколько часов – пыткой. Первый поцелуй казался волшебной сказкой. Кажется… нет, точно – я была счастлива. А ещё… ещё ты умел делать для меня кое что особенное, но это потом, после свадьбы. Теперь, увы, разучился дарить праздничное настроение, стал равнодушным, ленивым.

– Я тоже тогда терял рассудок, боялся, что не полюбишь меня, позже, что когда-нибудь могу тебя потерять. Серые глаза, милые кудряшки, плавные линии силуэта. Ты казалась мне такой совершенной, такой восхитительной, такой изящной, волнующей, нежной.

– Теперь не кажусь?

– Не то, чтобы очень. Теперь мне есть, с чем сравнивать. Это был сон разума. Ты обыкновенная, как все.

– Следовательно, я в твоём сне – чудовище. Прикольно.

– Нет-нет, не так. Наверно я повзрослел, понял, что придумал тебя, сочинил безупречный образ. Так бывает. Наваждение, галлюцинация, морок. Разве у тебя не так?

– Меня всё, почти всё в нашей совместной жизни устраивает, кроме… впрочем, неважно, я готова подстраиваться, уступать, но ты тоже постарайся.

– Зачем? Давай разведёмся.

– Долго думал, любимый? Как ты себе это представляешь?

На лице Вероники отразилось раздражение, следом недоумение, обида, потом брезгливость и злость. Она беспомощно сжимала кулачки, часто-часто моргала, выкатила из глаз пару хрустальных слезинок, которые немедленно промокнула платочком.

– А давай, сколько можно играть в любовь с тенью! С чего начнём?

– С обнуления конечно. Снимаем с себя ответственность за отношения, быт и всё прочее. С этого момента мы – свободные люди. Предлагаю отметить. Приготовь что-нибудь вкусненькое, а я сбегаю за вином. Тебе какое взять?

– Мне Мартини и апельсиновый сок, но готовить не буду.

– Почему?

– Потому что у нас свободные отношения. И отмечать развод я буду не с тобой, а с Игорем.

– С каким это ещё Игорем?

– Стоп, Антон, остынь. Ты же обнулился. Мы теперь сожители, вынужденные до официального развода находиться в одной квартире, так? Хочу сообщить радостную весть другу, порадоваться вместе с ним.

– Вот значит как! Тогда и я тоже… это… к Людке пойду, к Миковой. Домой не жди.

– Тогда я Игоря сюда приглашу.

– С какой стати!

– Свобода, Антоха, мечта поэта. Сама хотела предложить, ты оказался смелее.

– Давно ты с ним? Кто он, любовник?

– Почему я должна перед тобой отчитываться? Друг, просто друг.

– Ты его любишь, то-есть… спишь с ним?

– О-ла-ла, это что – ревность? С какой стати ты меня допрашиваешь, господин Ноль? Впрочем, мне скрывать нечего, коли мы в разводе: просто мечтаю отдаться ему как можно скорее. Дружить с мужчиной – извращение. Хочу почувствовать его в себе целиком.

– Думаешь вывести меня из себя? Так вот знай – у меня две любовницы: Людка и Полина.

– С Миковой связывать судьбу не советую. На передок слаба. А Полина, какая она, я её знаю?

– На, смотри; вот видео, вот фото.

– Симпатичная… но стерва, –  сделала заключение жена, демонстративно переодеваясь в театральное платье, нанося немыслимой яркости макияж, –  по глазам вижу. А так ничего: простенько, но со вкусом. Ладно, поговорили и хватит. Я ушла.

Антон закурил, включил чайник.

Настроение было безнадёжно испорчено. Идти никуда не хотелось.

– Игорь, значит! Муж про измену узнаёт последним. Дрянь! Так и знал, так и знал!

Вернулась Вероника утром. Шагом манекенщицы продефилировала в спальню, скинула платье, нижнее бельё, набросила пеньюар и скрылась в ванной.

Антон был ошеломлён её бесстыдством: вызывающей наготой, дерзким поведением, нарочито циничной демонстрацией беспредельной свободы.

– Она что, охренела, – возмутился он, – какая наглость, какая вопиющая мерзость –  щеголять перед мужем в неглиже после того, как переспала с любовником.

– Ты злишься, Антоша, я слышу. Полинка не дала? Сочувствую. А я… я такая счастливая. Давно такого блаженства не испытывала. Здорово же ты придумал. Мне так понравилось разводиться. Я ведь раньше не знала, что такое оргазм. Теперь знаю. Дотрагиваюсь сейчас до того места, ты меня слушаешь, где совсем недавно, буквально только что, был праздник… я ведь тебе супружеский долг отдавала, а ему… ему отдавалась от всей души.

– Какое мне дело, сколько оргазмов ты насосала!

– Не завидуй, Антоха, не злись. Я ведь не психовала, когда ты у Людки ночевал.

– Откуда ты знаешь?

– Запах, мужчина. Запах чужой самки, похоти, блуда. И ещё кое-что, чего не потрудился скрыть. Так вот, о чём я говорила-то? Ах, да, про оргазм…

– Какая же ты дрянь, Вероника! Я на работу. Вечером поговорим.

– Интересно, о чём? Вечером меня не будет. Когда заявление подадим?

– Да хоть сегодня. Нас, бездетных, в два счёта разведут.

– Чудненько! Ты жениться планируешь?

– Ну, уж нет! Я думал, что хоть ты у меня порядочная… оказалось…

– У тебя я и была порядочная. Сам сказал – надоело, скучно, каждый сам по себе, свобода и всё такое. Я женщина послушная: попросил – исполнила. Что не так-то?

– Всё так. Привет Игорю!

На душе у Антона было тоскливо и пусто.

На работе он повздорил с напарником, психанул на начальника. За что бы ни взялся – всё валилось из рук.

В итоге Антон сказался больным, ушёл на два часа раньше, купил бутылку водки, которую вскоре отдал опухшим от жажды алкашам, выпрашивающим у прохожих пару рублей на пиво.

Бродил неприкаянно, не в силах собраться с мыслями, злился на себя, на Людмилу с Полиной, на обстоятельства, заставившие сделать жене непристойное предложение, на Веронику, с радостью его принявшую, на неведомого Игоря, от которого она тащилась.

– Оргазм, видите ли, у неё! А у Людки, интересно, был хоть раз этот самый оргазм? Пойду, спрошу.

В парикмахерской у любовницы никого не было. Людмила сидела с закрытыми глазами, слушала что-то через наушники.

Антон посмотрел на неё и обомлел, не понимая, как мог Веронику променять на эту невзрачную женщину.

– Людка, – неуверенно начал он, – забудь про меня. Извини!

– Ты же развестись хотел, замуж звал.

– Передумал.

– Ну и вали отсюда! Женишок драный. Толку-то от тебя: ни украсть, ни покараулить.

– Сказал же, извини! Люд, а ты это… у тебя оргазм был?

– Ну, ты Антоха и придурок!  Был, конечно, но не с тобой.

– Врёшь ведь!

– Вру, не вру – не твоё собачье дело! Хреновый ты любовник.

– А замуж чего хотела?

– Без мужика тяжко. Плохонький да свой. Ты за своей Вороной как за каменной стеной, не знаешь, что такое одиночество. На всём готовеньком живёшь. Ладно, вали, не трави душу. Ты это… если передумаешь – приходи.

– Уходи, приходи. Не нужен мне никто. Без баб обойдусь. От них одни неприятности. Вот и Полинке позвоню – пусть на меня не рассчитывает.

Антон купил газету объявлений, просмотрел предложения съёма квартир. Цены были ого-го, не укусишь.

– К Витьке пойду жить, – решил он, – даром холостякует. Вдвоём веселее. Сейчас Веронику вызову с работы, пойдём заявление подавать. Мужик я или нет! Оргазм её задери вместе с  хахалем. Молодуху себе найду. Пожалеет ещё.

Заявление в загсе приняли, но дали время подумать.

Ночевал Антон у Витьки, который поведал ему о свободе и индивидуальности, – короче, братан, у меня подруга и всё такое. Погостил, уважил я тебя, дальше сам.

Не так Антон представлял себе развод. Не так. Не было на сердце радости, не было предвкушения праздника: ничего не было, кроме пустоты и горечи.

Вероника не обращала на него никакого внимания, словно не было Антона вовсе.

Обидно было. Столько лет вместе прожили. Что он – доброго слова не заслужил?

После работы Антон спешил домой, готовил ужин в надежде поговорить, обсудить. Тщетно.

Вероника улыбалась, вела себя шаловливо, как девчонка: напевала что-то легкомысленное, кружилась, прыгала на одной ножке, накупила целую стопку эротического белья, демонстративно задирала подол, как бы нечаянно оголяла грудь… и исчезала в ночи.

Антон ревновал, мучился, – постеснялась бы при живом муже наряжаться в такую срамоту. Специально дразнит, зараза!

Развели их до обидного буднично, за документами сказали прийти через неделю.

– Присядем на дорожку, – предложила бывшая, – обсудим житьё-бытьё. Квартира моя, точнее родительская, тебе ничего в ней не обломится. Пока не найдёшь где жить гнать не буду. Упрекнуть мне тебя особенно не в чем, мне с тобой было хорошо. Любовь не бывает вечной, я ведь понимаю. Знаешь, вчера мне было особенно грустно. Провожать последние часы истекающего по непонятной причине брака – то ещё удовольствие. Всплакнула, наткнулась нечаянно на стихи Тушновой. Кстати, её тоже Вероника зовут. Послушай. “А знаешь, всё ещё будет! Южный ветер ещё подует, и весну ещё наколдует, и память перелистает, и встретиться нас заставит, и ещё меня на рассвете губы твои разбудят. Понимаешь, всё ещё будет! В сто концов убегают рельсы, самолеты уходят в рейсы, корабли снимаются с якоря… Если б помнили это люди, чаще думали бы о чуде, реже бы люди плакали. Счастье –  что онo? Та же птица: упустишь – и не поймаешь. А в клетке ему томиться тоже ведь не годится, трудно с ним, понимаешь? Я его не запру безжалостно, крыльев не искалечу. Улетаешь? Лети, пожалуйста… Знаешь, как отпразднуем встречу!” Жаль только – не про нас это. Очень жаль.

– Ты серьёзно, Вероника?

– Куда серьёзнее-то… ладно: долгие проводы – лишние слёзы.

– Игорь ждёт?

– Что, кто… какой Игорь? Ах, да! Шутила я, поддержала твою игру, развлекалась.

– Да ладно! А ночевала где?

– У Янки спала. От неё Борис ушёл, вместе счастье оплакивали. Счастье, говорил Есенин, есть ловкость ума и рук. Все неловкие души за несчастных всегда известны. Это ничего, что много мук приносят изломанные и лживые жесты. Нам с тобой обязательно повезёт.

– Вероника!

– Что?

– Выходи за меня замуж.

Грань, между былью и небылью

Беременность. Ненужная. Некстати.

– Ведь я одна, и при такой зарплате!

– Ах, девочка!

Но как бы ты любила,

Когда бы мама и тебя убила?

Андрей Олегович

– Мама, мамочка, – Ася, розовощёкая с мороза, вбежала в мамину комнату в слезах. Кинулась было сразу к ней, уже сбросила прямо на пол пальто и шапку, но увидев, как та страдает, остановилась, вытерла тыльной стороной руки следы своего горя.

Виктория Леонидовна вот уже полгода прикована к постели. Сначала у неё было давление, потом заболели почки. Она почти совсем перестала есть.

Теперь мама стала безучастная, постоянно лежит с закрытыми глазами или смотрит в окно на несколько чудом уцелевших на клёне листьев.

– Это ты, девочка моя! Как я рада тебя видеть. Но слёзы… с Колей поссорились?

– Извини, мамочка, наверно я дура. Нет, хуже. С Колькой всё нормально, он меня любит, только…

погоди, мамуля, я руки горячей водой погрею и к тебе. Чаю принести?

– Не торопись, успеем поговорить. Мне вспомнилось, как ты пила чай с малиновым вареньем, когда болела. Только что умирала, а как варенье увидишь, выздоравливала разом. Бежала к столу, хватала самую большую ложку. Сейчас мне даже представить тебя сложно маленькой. Вон какая ладная, пригожая девушка. Ну-ка покрутись, дай полюбуюсь.

Анастасия устыдилась слёз, тех, которые были вначале. Теперь набежали совсем другие.

Девушка принялась хлопотать, принесла чай в большой чашке, розетку с вареньем, подоткнула маме подушку под спину, усадила удобно, принялась прибираться.

По молодости лет она представить не могла последствия необратимых, трагических событий, которые разворачивались на её глазах.

– Не суетись, Асенька, рассказывай, солнышко, что случилось.

– Случилось… да-да, мамочка, случилось, ещё как случилось. Можешь меня поздравить, я беременная. Через два месяца свадьба, экзамены на носу, ты болеешь, а я…

– Коля знает?

– Да он повесится, когда узнает. Последний курс, шутка ли. Нет, мамочка, нельзя мне рожать, никак нельзя.

Виктория Леонидовна побледнела, трясущимися руками отставила чашку, уставилась на трепещущие за окном на ветру кленовые листья, которые вот уже половину зимы не могли поверить, что жизнь бренна.

Вот так заканчивается век всего сущего. Так, так, только так…

По маминому лицу тихо потекли слезинки, она легла, укрылась пледом до самого подбородка и замолкла.

Всю жизнь человек бежит за своим счастьем, а догнать не может. Кажется, вот оно: молодость, здоровье, любовь. Отчего тогда постоянно что-то мешает, ставит подножки, хихикает и свистит вслед?

Как понять неприкаянное состояние в самые радостные моменты, когда жизнь похожа на огненный танец? Почему мы не в силах осознать, что кажущиеся проблемы, почти всегда оборачиваются реальным шансом начать новую жизнь?

Счастье, оно требует сосредоточенности и внимания. Его нужно разглядеть, помочь проявиться. Отчего большую часть жизни мы пребываем в иллюзиях и грёзах, не замечаем самое главное?

Ася посмотрела на бледное мамино лицо, повернулась и на цыпочках попыталась выйти.

– Не уходи, девочка, я не сплю, просто задумалась. Эхо воспоминаний, предчувствие надежд на лучшее. Счастливая ты у меня, только понять этого не хочешь… или не можешь по молодости.

– Смеёшься. А мне не до смеха. Какие же мужики сволочи. Ему-то что…

– Знаешь, я молодость свою вспомнила. Тогда мы совсем не так жили. Поесть и то всласть не могли. Но я не о том. Любовь, она во все времена одинакова. Нахлынет, вывернет наизнанку мозг и душу. Это мы после страдаем, а когда влюбляемся, забываем обо всём на свете. Думаешь, ты одна такая, в ком плод страсти корни пустил?

– Мамочка, милая, ты же понимаешь, что ребёнок в моём положении, это настоящая катастрофа, крушение всего. Ну, рожу, и что! Про образование можно сразу забыть: пелёнки-распашонки. А я ещё молодая. И Колька. Думаешь, я нужна ему буду… такая!

– Какая такая, девочка? Глупенькая моя. Мужчины больше нас переживают, если не могут после себя потомство оставить. Лучше послушай мою историю, тогда решение примешь.

– Мамуль, мне удавиться хочется, а ты со своими рассказами. Да я каждый из них по сто раз слышала. Только не плачь, мне без того тошно.

– Эту историю ты не слышала. Я даже себе её рассказывать боялась. Теперь вот решилась, а у самой мурашки по всему телу. Мне тогда чуть больше было, чем тебе, только жить было негде. Снимала я угол в комнате у родной тётки, Алевтины Ивановны, ты должна её помнить.

– У которой шесть детей было?

– У неё. Бедно жили, голодно. Я училище заканчивала, а тут любовь. Первая. Не представляешь, как меня тогда накрыло. Случилось то, что должно было произойти, когда молодые мужчина и женщина теряют над собой контроль.

У меня уже к тому времени плод зашевелился, ножками сучить начал, когда правду узнала. Недомогание было, но я его на голод списывала, а так, нигде ничего. Может только вес немного прибавила, но и это объяснить можно было: на заводе нас в столовой подкармливали.

Виктория Леонидовна сжалась, закрыла рот ладонями, а глаза, в глазах был ужас.

– Любимый мой тоже учился. Жил в общежитии. Как узнал про беременность, испугался, начал меня во всём винить. Тогда мне небо с овчинку показалось. Что со мной происходило, толком не упомню. Туман в голове. Единственная, кому призналась, была подружка по училищу, Анечка Пухова. Она меня и надоумила аборт делать. Тогда это было незаконно, но сама знаешь, если есть спрос, значит и исполнители найдутся.

– Ну вот, а меня отговариваешь.

– Дослушай, девонька, не перебивай мать. Чувствую, недолго мне осталось небо коптить. Это очень важно. Познакомила меня Анечка с тёткой. Та осмотрела, ощупала, дала указания, как готовиться. Сказала, организует всё так, что никто знать не будет. Время назначила.

Руки и губы у мамы задрожали, голос сел. Казалось, что сейчас мама потеряет сознание.

– Ночью мне кошмары снились, один страшнее другого. Я убегала, меня догоняли, хотели убить. Было страшно. В руках я держала девочку. Представляешь, я её отчётливо видела, как тебя сейчас. Так до утра мы с ней и бегали, хотя точно знали, непонятно откуда, что обречены на смерть. Не представляешь, как у меня сердце сжималось, глядя на неё.

– Успокойся мама. Я уже разговаривала с девчонками. Многие женщины пережили такое. Было и быльём поросло. Понимаю, что больно, страшно, но лучше так, чем навсегда испортить судьбу. Я тебя не осуждаю, и ты не суди. Это моя жизнь, правда?

– Именно так, Асенька, именно так. Только ничего не было. Не пошла я к повитухе-то, не пошла милая. Родила. Тогда и Григорий ко мне вернулся. Молодой был, испугался, но от любви отказаться не сумел. Вот как, Анастасия.

– Григорий, папа… так это я в животике была!

– Кто же ещё, миленькая! Одна ты у меня. Так случилось, что больше мне забеременеть не довелось. Откажись я от тебя, не представляю, что бы со мной было. А ты говоришь, удавиться, судьба. Радоваться нужно. Может, и я выкарабкаюсь, глядя на твоё счастье. Больно уж на Сонечку посмотреть хочется, потискать, в руках подержать.

– Почему на Сонечку, мама?

– Не поверишь, сон я сегодня видела. Тебя и девочку. Я и подумала, раз приснилась, значит, назовём Соня.

– Сознайся, мамка, что придумала всё.

– Побожиться могу. Так всё и было.

Женщины, молодая и старая, сидели, обнявшись, и плакали. Кажется, это были слёзы счастья.

Я его тоже люблю

Напрасно разум громко и толково

твердит нам список радостей земных:

мы помним их, мы верить в них готовы —

и все-таки не можем верить в них.

Обычно всё проходит без леченья,

помучит боль и станет убывать,

а убивает

в виде исключенья,

о чём не стоит всё же

забывать.

Вероника Тушнова

Девочка неподвижно стояла под проливным дождём около подъезда пятиэтажки с поднятым вверх лицом и распростёртыми руками, словно молилась, беззвучно обращаясь к безучастному небу.

Она плакала. Только слёзы ничего не могли изменить.

Дождь всё лил и лил. И никому на всём белом свете не было дела до того, что до неё никому нет дела.

Сквозь тонкую намокшую ткань летнего платьица отчётливо видны белые трусики, поджарый животик и изящная маленькая грудь с напряжёнными от соприкосновения с холодной влагой сосочками.

Молодость, привлекательность, изумительно стройная фигурка и такой трагический вид.

Что же произошло?

В ближайшее окна кто-то внимательно подглядывает, тайком. Значит, кому-то всё же интересно, что же будет дальше.

Асе тоже хотелось бы это знать.

Восемь месяцев она жила в квартире у любимого: осень, зима, весна. Вот уже лето наступило. Радоваться бы жизни, теплу, молодости и хорошему настроению.

Так и было до сегодняшнего дня. Так было.

Она и Вадик.

С утра, до того как открылась поликлиника, девочка была счастлива. Подтверждение беременности Асю не напугало, скорее наоборот, обрадовало. Ведь у них любовь, а новая жизнь – подтверждение того, что их близость угодна вселенной.

Как же она удивилась, когда увидела реакцию Вадика на то, что он без пяти минут отец. Ведь он столько раз клялся в вечной любви.

Юноша побледнел, отчуждённо, почти обиженно спрятал взгляд, нервно закурил и ушёл, больно хлопнув дверью. Не сказал даже, куда и зачем отправился.

Не ответил, не объяснил. Ни-че-го!

Просто исчез, испарился, оставив Асю наедине с непричёсанными мыслями.

Ася ждала Вадика до утра.

Тщетно.

Придя с работы, девочка обнаружила, что любимый сменил замок на входной двери. И исчез из её жизни. Похоже навсегда.

Ночь, проведённая на ступеньке в подъезде, убедила девушку, что в этом доме для неё больше нет места.

Была ли любовь? Конечно, была. Как же без неё!

Или ей так только казалось?

Как же тогда… жить дальше!

Для Аси отношения с Вадиком были единственными и первыми, если не считать того случая на выпускном школьном балу, когда весь вечер танцевала с Костиком Белкиным, а потом до утра просидела с ним в обнимку на берегу пруда и неумело целовалась.

С Вадиком с самого начала всё было серьёзно, основательно. После первого же свидания мальчишка на полном серьёзе сказал, что влюбился, что жить будут вместе в его отдельной квартире, доставшейся от рано ушедшей из жизни мамы.

В представлении Аси, так внушила мама, семья – это святое. А любовь, о ней девочка ничего не знала, кроме того, что рассказывали девочки.

От прикосновений и разговоров с Вадиком у неё кружилась голова, подкашивались ноги. Ася с первого взгляда поняла, что это её судьба, её мужчина.

Любовники понимали друг друга с полуслова, думали и чувствовали в унисон, предпочитали одно и то же.

Мир в буквальном смысле состоял из его удивительных глаз, ласковых и нежных рук, миллионов прикосновений и сказочных эмоций.

Жизнь без Вадика замирала, становилась серой и скучной. С ним всё-всё-всё вокруг казалось праздником.

Они строили фантастические планы на ближайшее и далёкое будущее, которое выглядело потрясающим.

У Вадика не было недостатков. Совсем. Во всяком случае, так девочка видела и чувствовала.

– Какое счастье, – то и дело повторял любимый, – что мы с тобой встретились.

А каким ярким праздником была интимная близость. Ася и представить не могла, что слияние с любимым настолько волшебное состояние.

Через неделю юноша приехал в общежитие и забрал её, не вникая в аргументы против такого шага.

Жили они душа в душу. Нет смысла говорить о том, что спали ребята вместе.

Первый месяц только спали, а потом…

Теперь девочка узнала, что беременность – не настроение, не сказочное приключение, а весьма болезненное состояние, не связанное с любовью и удовольствием. Это ответственность, от которой она не желает избавляться, как поступил Вадик.

Ведь она ему верила, считала мужем.

Они вместе вели хозяйство, готовили, заработанные деньги складывали в одну коробочку из-под конфет.

Коробочка осталась там, в квартире. Там же её нехитрые пожитки. Вот только сможет ли она теперь решиться на встречу с Вадиком?

Придётся наверно ехать к родителям, рассказывать правду, в которую Ася и сама пока до конца не могла поверить. Одной не справиться.

Или всё же он передумает…

Девятнадцать. Это число лет до того, как её выбросили на улицу, словно ненужную или сломанную вещь.

Теперь её, если считать плод живым существом, человеком, стало вдвое больше.

Тот, кто не спросив её разрешения или желания должен вскоре появиться на свет, сейчас уютно плавал где-то внутри, даже не подозревая, что сию минуту решается его судьба, которая может закончиться не начавшись.

Ведь его ещё нет.

Девочка стояла под проливным дождём и не могла принять взвешенное решение.

Ей казалось, что жизнь утратила самое основное – смысл.

Зачем ей теперь жить, если любимый оказался предателем, если не на что и не на кого больше рассчитывать?

Потом из соседнего подъезда вышел парень с большим зонтом, направился прямиком к Асе, протянул ей записку.

“Ася. Мне нужно побыть одному, разобраться в себе. Не сердись, не отчаивайся, это жизнь. Мне рано становиться отцом. Рано! Будь умницей. Я тебя на самом деле люблю. Дай время осмыслить как жить дальше! Вещи завтра привезу в общежитие. Возможно, мы снова будем вместе, если… ”

Ужаснувшись этому “если” девочка разрыдалась, отдала недочитанное письмо посыльному.

– Что же сказать Вадику, – спросил юноша.

– Передай, что я его тоже люблю. Но это уже не имеет значения.

Проигрыш

На стеклянных листах расплывается почерк

Неразборчивых, мутных потёков дождя…

И стирается свет чёрным ластиком ночи,

Шанс исправить ошибки бесстыже крадя.

В дневнике наших чувств "неуд" кляксою жирной,

Разбазарена ценность, упала цена…

И бегущей строкой приговор: "Не свершилось." -

Разве вычерпнешь дождь, не имеющий дна?..

Ариша Сергеева

Вероника, женщина довольно интересная внешне: фигуристая, выпуклая донельзя, с прямой спиной, лебединой шеей, на удивление стройными ногами и глазами лани, жила с мужем в коммунальной квартире, где кроме их семьи было ещё четыре комнаты. Две из них занимали семьи пенсионеров, одна по большей части пустовала, потому что там проживала семья геологов, которые в собственные стены наведывались не часто.

В последней комнате жил убеждённый, непонятно по какой причине, холостяк, Егорка Скобелев, с которым Ника была знакома с раннего детства. И он, и она, родились в этой не очень уютной по причине обветшалости, коммуналке.

Скобелев был на два года старше, но по ряду причин, так сложились обстоятельства, в детский сад они ходили в одну группу. Вполне естественно, раз уж они проводили вместе практически всё время, их общение можно было с полным на то основанием назвать дружбой.

Не стану подробно пересказывать детские и юношеские годы. В то время в их жизни было много интересного, но рассказ совсем не о тех счастливых временах. Хотя, о нескольких эпизодах всё же стоит упомянуть.

Егорка был парнем разбитным, всю дорогу верховодил местными мальчишками. Именно поэтому, когда пришло время влюбляться, он отдалился от Ники: мальчишки могли засмеять, а это подрыв репутации.

Разрыв с подругой дался ему непросто. Что-то между ними всё-таки было, какое-то притяжение, что ли. Но почувствовал он это необычное воздействие позже.

Вероника первое время не давала ему прохода, потом остыла, переключила интимный интерес на других мальчишек. Девочки ведь взрослеют раньше сверстников, причём намного.

От внимания Егора проявления активности кавалеров не укрылись. Каждое свидание заканчивались для влюблённых в Нику мальчишек плачевно: он не предупреждал, не выяснял отношений, вызывал один на один и неизменно побеждал.

Вероника регулярно высказывала ему своё “Фи”, Скобелев хмуро говорил, – не пара он тебе, знаю, что говорю. Я за тебя в ответе.

– Кто это тебя смотрящим назначил, интересно знать!

– Не детское это дело, сестрёнка, с дураками связываться. Мы с тобой друзья, просто верь мне.

Знал он чего, или не знал – не суть важно. Слух о том, что Ника – девчонка Скобы облетела район, больше к ней никто не клеился. У Егорки была репутация жигана, хотя на самом деле он был обыкновенным подростком. В его отряде никто не курил и не выражался: не любил он сквернословов. А отпор дать мог кому угодно. В те времена все районы между собой как бы враждовали, время от времени устраивали потасовки, иногда с кровью, но это была лишь игра в доминирование. У уличных драк были суровые правила, которые никто не нарушал.

– Добился, да, всех женихов разогнал, и сам от меня бегаешь! Боишься что ли?

– Вот ещё! Подрастёшь – поймёшь.

– Когда я подрасту, когда! Мне сейчас целоваться хочется, а не потом.

– Ничего интересного в этом нет, – со знанием дела утверждал Егорка, хотя представления не имел, о чём говорил. Хитрить и отчаянно врать он умел мастерски.

Непонятно почему, но Ника ему поверила, однако неясное томление и интерес к мальчишкам не исчезли. Её то и дело накрывало неясное волнение при общении с мальчишками.

Егорка тоже будоражил сознание. От серьёзного разговора с ним отвращал лишь тот факт, что они друзья.

Скобелев всегда был рядом, но изображал полное равнодушие.

Странная игра продолжалась до того дня, как Егорку призвали служить в армию.

На проводах Ника сидела справа от друга.

Он так и не определился, не сказал ни слова, но перед самой отправкой, в военкомате, поцеловал Веронику взасос, – чтобы не забывала. Пиши, если что. Обидят – накажу, ты меня знаешь.

Ника прижалась к нему, в глазах блестели слёзы. Она ждала, хотела услышать от него…

Впрочем, нечего говорить о том, чего не случилось.

Стоило Егорке уехать, как к ней потянулись потенциальные женихи.

Была ли любовь, не было ли – через три месяца после проводов Ника вышла замуж.

Свадьба была шумная, весёлая. Федька Баженов, именно он был когда-то первым кавалером Вероники, был обаятельным, симпатичным, чувственным. Девочка влюбилась в него сходу, видно не в шутку бродили в ней буйные интимные соки. Потому и времени на решение жить вместе потребовалось мало.

Как быстро сошлись молодожёны, с той же приблизительно скоростью поняли, что поторопились.

Федька оказался лентяем, приспособленцем, и страстным любителем ярких интимных ощущений. То, что он умел красиво ухаживать, велеречиво говорить и талантливо уговаривать, не смогло удержать его возле юбки молодой жены. Юный супруг желал отведать от щедрот каждой девчонки, которая активно реагировала на его лучезарную улыбку.

Вероника простила мужа один раз, другой, на третий выставила его из комнаты, которую освободили для молодых родители, поселившиеся на строящейся даче.

Чуть больше года Ника жила одна. Время от времени писала Егорке, не утаила, ни свадьбу, ни развод.

Скобелев метал громы и молнии, едва не сорвался в самоволку, чтобы проучить негодяя. Насилу уговорили его товарищи по оружию не делать глупостей.

За полгода до его демобилизации Вероника опять влюбилась. История со скоропалительным браком ничему её не научила. Следующая свадьба не была столь же огненной, но была.

Муж поселился в ту же комнату, где жила и родилась Ника.

Этот брак был более стабильным, более щедрым на события и радости, но тоже оказался пресным.

Иван был заботлив, предупредителен, нежен, прилично зарабатывал. Первое время.

Вроде бы, не за что его упрекать, кроме бытовой лени и равнодушия.

Муж приходил с работы, молчком съедал ужин и бежал во двор, в клуб по интересам, где собирались мужики и их юные последователи со всего двора.

Там шла игра на интерес сразу по нескольким направлениям – домино, шахматы и карты. Играли по мелочи, но долги не прощали.

Со стороны брак выглядел если не идеальным, то весьма удачным. Получить квартиру ни ему, ни ей, не светило, но в комнате было всё, необходимое для жизни.

Радости обладание телевизором, проигрывателем и холодильником не добавляло, но некая гордость была – не всем так везёт.

Домой Иван приходил часов в одиннадцать, когда всех соперников едва ли не пинками загоняли по домам, обмывался в тазике и жестами приглашал супругу на обязательное рандеву.

Целоваться он не любил, а к близости подходил основательно, – ну что ж, приступим, – неизменно произносил он, и взгрызался в податливое лоно без промедления, задирая Нике ноги до самой головы.

– Ты бы осторожнее, что ли, я ведь не резиновая, чтобы меня так загибать.

– Твоё дело бабское – серёдку в чистоте блюсти, и верность, боле ничего не требуется.

– Отвечаешь за свои слова, касатик?

– Всенепременно.

– Раз кроме этого тебе ничего больше не надобно, готовить, стирать и прибираться с завтрашнего дня будешь ты.

– Цыц, чего это ты раскудахталась, всю обедню испортила. Теперь не засну.

– Так и я тоже. Спину потянул, лешак. Ты бы хоть поцеловал для начала, желание во мне разбудил, потом бы лез по поводу супружеских обязанностей.

– Вам только дай волю, сразу налево побежите. Я ведь тебя уже дёржаную взял. Ценить надобно.

Вероника ценила. У её подруг дела обстояли куда хуже. Кого-то били смертным боем, от кого-то гуляли напропалую, другие трезвыми мужей никогда не видели.

Рабочий посёлок – здесь все так живут.

Жили не хуже других, а Ника затосковала. Раньше хоть Егорке могла пожаловаться, теперь опасалась. Лютый он, Скоба, если что – не спустит. А жить с кем тогда? В посёлке мужиков много, а одиноких баб по пальцам можно пересчитать, но все женихи бедовые.

Разведёнке прохода не дадут, совращать будут. Сама не дашь – могут силой взять. Ничего не боятся.

Стирать и готовить Иван не стал, но голову включил, понял, что баба – это не только ценный мех между ног, но и бесплатная служанка. Впредь спрашивал, – тебя сегодня, как оприходовать, руководи.

– Нежно, – отвечала Ника, – с поцелуев неплохо бы начать.

– Как скажешь, родная, – ответствовал супруг, и приступал к ответственной процедуре осторожно, как во время медового месяца, когда с ума сходил от самого процесса.

Так вышло, что она у Ивана была первая.

Позже Вероника много раз думала – “отчего так-то, вроде мужчинка видный, а ему до двадцати пяти лет никто не подмахнул. Странно это“, а подумав, понимала, – “не орёл. Это он со мной такой смелый, потому как сама его на себя положила. У Федьки куда лучше получалось. А с ним… там он, или мимо куда тычет – бес его знает. Ладно, хоть плохонький, да мой”.

Егорка из армии вернулся злющий. С Вероникой здоровался через зубы, почти не разговаривал.

– Чего щеришься-то, Скоба, мог бы сам меня сосватать. Чего теперь-то! Муж у меня. Законный.

– Закопаю сволоту!

– И меня заодно. Сам знаешь – мне без мужика прохода не дадут.

– Не моя беда. Нашла, кому серёдку вручить. Он же телок.

– Был телок, я из него мужика сделала.

Прожил Егорка в комнате, пока паспорт не получил. И укатил – за туманом, за запахом тайги. Вроде как на квартиру зарабатывать. На самом деле от себя бежал. Три года мечтал кое в чём Нике признаться. Так и не решился.

Приехал обратно к зиме. Устроился работать на стройку, сварщиком. Месяца через три его бригадиром поставили.

Зорко Егорка следил, как Ванька над Никой измывается, жалел её, но заступаться не решался – нет больше его власти, чтобы силу показывать. Желваки на скулах играли, пальцы в кулаках от напряжения хрустели – терпел.

Что у него в голове происходила – кроме создателя никто не ведает. Что-то ломалось, рушилось, что-то на место вставало. Не просто так он приехал, признаться мечтал, что не любил никогда никого, и не полюбит, потому что однолюб.

Как-то раз припозднился на работе, план гнали к какой-то дате, обещали солидную премию. Что его заставило подойти к игрокам, не помнит. Встал в сторонке, притих, наблюдает.

Ванькин кон был. На деньги играли. Продулся Никин муж в пух и прах, но глаза горят – требует отыграться. Соперник возьми и брякни, – Никусю на кон ставь, слабо?

– А и поставлю. Что ты с ней делать-то собрался?

– Знамо чё, кукурузину в ейном источнике побултыхаю, покуда не надоест.

– А справишься?

– То не моя забота – твоя. Две зарплаты задолжал. Я твой проигрыш на кон, ты – Нику с потрохами. Хочешь – усыпляй, хочешь – договаривайся. Нет – можешь за ноги держать. На всю ночь арендую.

Егорка было прекратить хотел это безобразие, разогнать всю кодлу к чёртовой матери. Силёнок и смелости ему не занимать. Но шестерёнки в мозгу повернулись в другую сторону, – “пусть”, – решил он, – “фортуна за нас, судьбу разыграет. Это ли не причина Нике глаза открыть”.

Ванька схватку выиграл. Обрадовался, начал по второму кругу заработок спускать. Поверил вдруг в везение.

А Егорка для себя другое решение принял. Знал он, что характер у Вероники – кремень, что по своей воле не уйдёт от постылого мужа, даже если повод будет. Федьку на горячем ловила – прощала, пока не переступил красную черту.

“Семь бед – один ответ”, – продышавшись, молвил он, и направил стопы в сторону холостяцкой берлоги, но не к себе.

Двери в коммуналке никто не запирал, доверие у жильцов друг к другу было безграничное, за столько лет ни единого случая воровства или порчи имущества. Скандалы были, перепалки, но не более того. Правила общежития все соблюдали добросовестно. Такие были времена.

А дальше случилось вот что:

– Не смей ко мне подходить, – шёпотом, чтобы не возбудить любопытство соседей, заскулила Вероника, увидев решительно зашедшего в комнату Егора, который тут же развернулся и защёлкнул изнутри щеколду на двери, – я орать буду.

– Так ори, чего шепчешь-то, ори!

Ника пятилась, пока не приткнулась к стенке. Странная штука жизнь – сколько раз в воображении фантазировала она, как Егорка добивается её взаимности, а сейчас испугалась не на шутку.

Разные были фантазии, особенно во сне. И по любви Скобелев брал, и силком. Бывало, так раззадорит – мокрой в постели вскакивала, тайком бежала по коридору в ночнушке, скорее, пока никто не видит, застирать следы нечаянной страсти.

Только во сне так и бывало. Ещё с Федькой в самом начале пару раз, но не так, совсем не так, жиже, хотя тоже приятно было.

Её трясло, нервная дрожь во всём теле устроила настоящую вакханалию.

Егорка был серьёзен как никогда. По отношению к другим так не раз бывало, к ней он всегда относился бережно, нежно.

На этот раз, Ника чувствовала, что-то непоправимое обязательно случится. Если Егорка чего задумал – не отступится.

Вероника махала руками, выставила вперёд коленку с твёрдым намерением попасть в пах. Оборонялась, сцепив зубы.

Скобелев отмахнулся от ударов как от надоедливой мухи, бережно сграбастал в охапку, завернул за спину руки и впился в пунцовые губы поцелуем.

Этого момента он ждал, не будет преувеличением сказать, всю жизнь. И ещё три года на флоте. Полгода за уральским хребтом, больше года в соседней комнате.

Как же ему было тошно и лихо, когда в одинаковое время, вскоре после возвращения Ивана с азартных посиделок, в его стену минут пятнадцать долбила спинка кровати с той стороны.

Егор точно знал, сколько рейсов в тот или иной день совершил Лукин.

Единственное, чего он не знал, и каждый раз обмирал от предчувствия, что никогда не узнает – как на самом деле относится к нему Ника. Он жаждал любви, но сейчас его мысли были заняты совсем другим, более приземлённым. Ванька мог запросто проиграть любимую в карты.

Конечно, он не позволил бы свершиться преступному сговору, но сама мысль о том, что это могло произойти, приводило его в состояние ярости.

“Это моя женщина”, – молча, рычал он, – “но даже я не могу себе позволить обидеть её!”

Убеждал он себя именно в этом.

С мужчинами подобное случается довольно часто: под влиянием высокой концентрации гормонов сознание прекращает координировать деятельность центральной нервной системы. Рептильный мозг, который древнее и проще основного, способен временно подчинить себе организм целиком. Социальные и цивилизационные функции мышления отключаются за ненадобностью, давая проявиться основным потребностям любого живого существа, позволяющим выжить в самых суровых условиях существования.

Природа заложила в каждый организм необходимость питаться, размножаться и доминировать. Именно в этом порядке.

Скобелев был сыт. Далее по принципу приоритета преобладала функция размножения.

Он хотел, наконец, признаться в любви, только и всего, но примитивный компьютер в голове решил иначе, ему пригрезилось, что хозяину грозит гибель, если не принять срочные меры.

Очнулся Егор много позже, когда отступать было некуда, да и не имело уже это смысла.

Первый поцелуй разбудил в нём бурю примитивных эмоций.

Скобелев прижал женщину к себе, лишив её возможности сопротивляться, сбросил верхнюю одежду и понёс к единственному в их комнате ложу.

Обездвижить Нику не было для его могучей мускулатуры проблемой.

Егор повалил женщину на кровать, засунув её руки за спину, чтобы не причинила вреда, удерживая ноги коленями, а тело грудью

– Егорушка, дружочек, зачем же ты так, не надо-о-о, – горячо шептала ему прямо в лицо, – я сейчас закричу. Прошу тебя, миленький, ведь мы же друзья.

– Были… до сих пор. Теперь будем любовниками. Не ори – не надо. Сама понимаешь – мне придётся разбираться с твоим мужем. Чем это может кончиться для всех нас, ты знаешь. Потерпи, любимая.

– Ты совсем сдурел, – всё так же тихо “заорала” она, пустив слезу, чего никак от себя не ожидала.

Ника пыталась сбросить его с себя, но силы были неравные. Егор на голову выше и вдвое тяжелее, физически подготовлен к тяжёлой физической работе.

Ноги Вероники были прижаты к кровати намертво, тело имело некоторую степень свободы, но каждое усилие вызывало одышку.

Тогда Ника прибегла к самому действенному методу сопротивления – схватила мягкую часть его ладони зубами, прокусила её насквозь.

Кровь хлынула потоком, но Егор не отступился, – зря ты так, я же тебе главное не сказал. Думаешь, мне просто было решиться? Кусай, всё от тебя вытерплю. Люблю я тебя, понимаешь… всегда любил. А они… Ванька твой и этот – Ромка Копытин, в карты тебя разыграли. Ни сколько не вру.

Вот я и решился… признаться тебе. Отпусти руку, откусила почти. Да чёрт бы с ней. Я… тебя… люблю. Моя ты, моя. Муж твой хотел тебя под Ромика подложить, в случае проигрыша. Он Копытину две следующих зарплаты был должен.

Ты меня слышишь? Выиграет – зарплату вернёт, проиграет, целую ночь будешь Ромку ублажать. На полном серьёзе, всё так и было.

– Так ты вместо Ромки решил меня оприходовать… а меня спросил!

– Так вижу. Знаю, ты по мне не меньше сохла. Дураки мы оба. Могли ведь быть счастливыми, а теперь вон как… не по людски. Сейчас я тебя целовать буду. Губы, язык – всё в твоей власти. Грызи – мне не жалко. Чем так жить – лучше никак. Моя ты, моя, пойми. Если сейчас отступлюсь, завтра хоронить меня будешь. Больно, зачем же ты так, дурашка. Какая же ты сладкая.

Вероника каким-то чудом вызволила руку, вцепилась в волосы Егора, – дери, мне не жалко, шибче дери, любая моя.

Ника усилила сопротивление. Скобелев схватил её за запястье, прижал её руку к корпусу, запечатал рот поцелуем.