Kitabı oxu: «Сибирские перекрестки»

Name: Сибирские перекрестки
Author: Валерий Туринов
ISBN: 978-5-4484-8675-3

Валерий Туринов

Şrift:

Сайт издательства www.veche.ru

Повести

Бурьян

На новое место работы буровики попали не сразу. Сначала Ан-2 забросил их из Усть-Куйги в какую-то якутскую деревушку, высадил на пустынной щебенчатой полосе, коротко разбежался, вспорхнул и ушел назад за невысокие горы.

Деревушка оказалась крохотной, стояла на самом берегу реки Селеннях, в топком низменном месте. Поэтому на ее единственной улице, даже в сухую погоду, стояла непролазная грязь.

Буровики сходили в магазин, вернулись и пошли к лесочку, что подступал вплотную к полосе, намереваясь сесть там, выпить и перекусить.

В лесочке оказалось якутское кладбище, от необычного вида которого они сначала даже забыли, зачем пришли. На кладбище там и тут были видны вспученные вечной мерзлотой могильные холмики с вылезшими из земли крестами, покосившимися, а кое-где и упавшими. Но удивило их не это. Они уже знали, что вечная мерзлота – коварная штука и в конце концов выталкивает постепенно все, что в ней стараются укрепить. Удивил их вид могил, сооруженных на деревьях. Высоко над землей, на деревянных помостах, лежали какие-то длинные, в человеческий рост, свертки из матрасной ткани. Рядом с ними на помостах валялась различная утварь, которая, очевидно, нужна была усопшим в их иной жизни: тазики и чашки, алюминиевые дешевые общепитовские ложки, монеты, на ветках висели оленьи шкуры и копыта…

– Э-э, ребята, мы не туда попали! – брезгливо скривил рот один из буровиков, которого все почему-то звали Аркашкой, не то презрительно, не то по-простому. – Пошли отсюда! Не здесь же есть!..

– А что! – удивленно протянул Петька. – Я вон жил на кладбище два года. И ничего! А ты есть не хочешь! Они, покойнички-то, почище нас будут. С ними хорошо, спокойно…

– Это твое дело – где жить! Живи хоть в могиле! А я не буду жрать здесь! И вообще, что за народ – ходят на могилки и там устраивают жрачку. Может, это нормально, поминками называют, но мне это не по нутру!

– Оно гнилое у тебя! – протянул Петька. – Ты погляди, харя, везде падаль, гниль! Жизнь так устроена, пожив, отмирает, в землю уходит, а ты по ней ходишь. Лучше на ней, чем под ней!

– Ух ты, какой умный! По роже-то, лагерный, а туда же!.. Поди, начитанный!..

– Да хватит вам! – остановил их перепалку Елисей, самый молодой среди них. – Не хочет, не надо! Пойдем на полосу. Мне тоже неприятно, хотя можно и здесь. Не все равно где пить?..

Поругиваясь, они вышли на летное поле и расположились на его краю, ближе к деревне. Разлили, выпили, закусили. Не успели закончить, как послышался стрекот вертолета.

– Ну, вот и «мишенька» летит! Давайте, мужики, собирайте все, по-быстрому. Летуны ждать не любят! – заторопил приятелей Аркашка.

Подошел Ми-8, сел на поле недалеко от изгороди, возле которой сидели буровики. Из деревушки пришла подвода с пустыми флягами, остановилась у люка вертолета.

– На буровую полетишь? – подошел Аркашка к штурману. – Тебе, поди, сообщили, чтобы забросил нас туда.

– Да, но сначала закинем фляги на ферму, – ответил тот.

– Ребята! – крикнул буровикам из кабинки пилот. – Помогите загрузить фляги и слетайте с нами на ферму. А потом доставим вас куда надо! Идет? Все равно вам сидеть, пока мы не обернемся!

Приятели покидали в «брюхо» вертолета фляги, залезли сами. Машина сразу же поднялась и, не набирая высоты, низко пошла над долиной. Минут через десять вертолет приземлился около балка, стоявшего в густой кочковатой траве. Никакого скота поблизости видно не было. Из балка вышли два якута, приняли из машины пустые фляги, потом все вместе загрузили полные, и вертолет пошел обратно в деревушку…

До буровой летели минут пятнадцать. Внизу, во всю ширину долины, насколько хватал глаз, виднелись бесчисленные озера: большие и маленькие, размером в уличную лужу.

На стан буровиков вертолет вышел незаметно. С высоты полета он почти не проглядывался, сливаясь с грязно-серым фоном травянистой кочковатой тундры.

Вертолет развернулся над озером, внизу мелькнула шлиховая, поодаль от нее разбросанно стояли балки и палатки.

Пилот кинул машину в вираж, повел по спирали, нацеливаясь на посадку в стороне от стана.

«Далеко, – подумал с досадой Петька. – Нет чтобы поближе! Барахло-то кто таскать будет!»

Машина зависла над кочками, бортмеханик открыл люк, выпрыгнул наружу, быстро потыкал палкой в кочки, махнул рукой пилоту… Машина грузно опустилась на землю, однако для подстраховки пилот держал ее чуть-чуть на весу и не позволял осесть всей тяжестью на кочковатую болотину. Бортмеханик крикнул что-то невнятное буровикам, и из люка на землю полетели рюкзаки, спальники, за ними ящики с продуктами, мягко вывалились мешки с хлебом, а затем выпрыгнули и сами буровики под бешено вращающийся со свистом огромный винт.

От стана подошли два бородача, поздоровались. Один из них, мастер, переговорил о чем-то с бортмехаником, затем отступил в сторону.

Бортмеханик залез в люк, махнул рукой, чтобы на земле были внимательнее. Вертолет приподнялся с кочек, на секунду завис над землей, затем быстро пошел вперед и вверх, резко набирая высоту и на прощание обдав стоявших внизу бешеными вихрями воздуха.

Буровики оставили ящики с консервами и маслом на полосе, все остальное забрали с собой и пошли к стану.

Мастер привел их к огромным палаткам, натянутым на прочный каркас из лесин и с настилом из досок поверх бревенчатого основания.

– Ребята! – обратился он к ним. – У нас балков мало – не хватает. В них живут только семейные, поэтому вас поселим в палатке. Выбирайте любую, – предложил он им. – Обе свободны…

Петька и Аркашка заглянули в одну из палаток. Там, внутри, было просторно, сухо и тепло. Стояло несколько коек, в углу была видна железная печка с дымоходом, выведенным через стенку.

– Вот в этой и поселимся! – сказал Петька, заметив молчаливые одобрительные взгляды своих новых приятелей. – Все равно в какой. Она подходит нам, мастер!

– Ну, что ж, устраивайтесь… А кто из вас Петр Мясоедов?

– Ну, я! – настороженно проговорил Петька, недоумевая, как успели вести о нем уже дойти сюда.

– Мне передали, ты на буровой первый раз и у тебя нет никакой специальности. Так?

– Да, так.

– Придется тебе тогда работать на подхвате. Сейчас дня на три пойдешь помощником на долбежку, а потом придет вертолет: перебросим тебя в отряд поисковиков, что работает сейчас на той стороне долины. Их там всего трое, и им нужен помощник с устройством лагеря на новом месте. Вот тебя и еще кого-нибудь временно, на недельку, перекинем туда… Как лагерь поставите – заберем назад. Понятно?

– Да, понятно, – ответил Петька, подумав, что пронесло, и сразу повеселел. – Надо – так надо. О чем разговор, мастер!..

– Все, ребята, устраивайтесь. Завтра с утра вы двое – на буровую, а ты – на промывку, – сказал мастер Аркашке. – Там тоже люди нужны.

Он ушел.

– Елисей, а что на промывке делают? – спросил Петька своего более опытного приятеля.

– Пробы с долбежки и шурфов моют, смотрят состав осадочных пород. Ну, есть ли там руда или порода пустая… Да ты бы спросил об этом мастера – он лучше объяснит.

– Ну а дальше что, что с пробами?

– Шлихи-то – на анализ отдают, в лабораторию. А там девки сидят и под микроскопом что-то считают… Интересно! Мне одна лаборантка в Усть-Куйге в микроскоп заглянуть давала…

– В другое место ты у нее заглядывал! – хохотнул Аркашка.

– Иди ты, дурак!..

– Ладно, Елисей, оставь его, – вступился Петька. – Что дальше-то?

– Она мне показывала споры от растений. Говорит, им миллионы лет! Видишь, как давно – и ничего, сохранились.

– Врешь ты, Елисейка! – прервал его Аркашка. – Не может того быть! И что же, посади эти споры – вырастут в деревья?

– Не знаю! Как-то не подумал спросить! А ты, Аркашка, башковитый! Смотри-ка – посадить!

– А может, еще и мамонтов оживлять? – съязвил Аркашка. – Их здесь тоже находят! Или динозавров из яиц высиживать, ха-ха!

– Что загоготал, как дурак! Дай лучше мыло, мое где-то затерялось. И пожрать не мешало бы. Здесь как – котлопункт?

– Да, наверное…

* * *

С утра буровики погрузили, как обычно, на огромные тракторные сани пустые чаны для проб, закатили пару бочек солярки и уселись сами.

Трактор-болотник, пыхнув выхлопом так, что на трубе мотора подскочила заслонка, стронул сани с места и зашлепал широкими метровыми траками по разбитой тундровой дороге, утопая на половину гусениц в сплошном киселе грязи.

Через некоторое время болотник лихо подтянул сани к первой буровой и остановился. С саней сгрузили чаны, скинули пару мешков соли, бочку солярки, и трактор двинулся дальше – на следующую буровую.

Петька остался на первой буровой в напарниках с мужиком лет сорока. Буровик в нескольких словах объяснил ему, что надо делать, добавив, что остальное он узнает в процессе работы. Он завел долбежку, передвинул ее на новое место, воткнул в землю опоры у долбежки и, крикнув Петьке: «Давай, пора!» – запустил долото, которое быстро, как в масло, стало погружаться в вечную мерзлоту.

С этим напарником Петька проработал три дня и все время молчком, так что он даже устал от этого и легко расстался с ним, так как кроме молчаливости его тяготила в буровике еще его прилежность и какая-то мелочная старательность.

* * *

Через три дня пришел вертолет и перекинул Елисея и Петьку в поисковый отряд Лавишева. Перед этим мастера предупредили по рации, что вертолет будет во второй половине дня и чтобы люди были на месте и ждали.

Вертолет пришел как по расписанию, дал, как обычно, круг над станом и, застрекотав, завис над посадочной площадкой.

Елисей и Петька подхватили свои рюкзаки и спальники и забрались в «брюхо» вертолета, который тут же снялся и пошел по прямой, пересекая долину с ее многочисленными озерками и змейкой петляющей рекой Селеннях.

Пилот вывел машину к противоположному гористому краю долины и повел ее вдоль долины, отыскивая речушку, в которой находился отряд Лавишева. Вот он, очевидно, сориентировался, потому что круто заложил вправо и повел машину вверх по речушке.

С первого захода пилот промахнулся: проскочил мимо палаток, не заметив их, и ушел далеко вверх. Это стало ясно, когда речушка начала теряться в скалах и под брюхом вертолета пошли крутые склоны гор. Выше, далее вверх по речушке, были видны одни только голые вершины, а еще дальше – шапки снегов. Проскочили – это стало понятно всем, пристально отыскивающим внизу маленькую зеленую палатку на фоне грязно-зеленой тундровой растительности.

Вертолет развернулся, спустился ниже к земле и пошел обратно. Все прилипли к иллюминаторам и внимательно смотрели вниз.

«Ага, а вон и палатки!»… Они стояли на открытом месте, и было даже странно, как они не заметили их сразу.

Описав над палатками круг, вертолет пошел на посадку, нацеливаясь на галечную косу, далеко протянувшуюся вдоль низкого отлогого берега.

Машина присела на галечник, механик откинул дверцу люка.

– Пошел – ребята! – крикнул он Елисею и Петьке.

Приятели быстро выбросили на гальку свои пожитки и выскочили сами. Вертолет тут же снялся и ушел назад вниз по речке – в сторону долины.

От палаток подошел мужчина лет тридцати. Одет он был в выцветший геологический костюм и болотные сапоги. Он был высокий, худощавый, с резко выступающими скулами костистого черепа, недавно остриженной наголо, но уже с немного отросшими волосами, что придавало ему вид типичного заключенного.

– Лавишев! – представился он и протянул сильную, жилистую руку.

Приятели представились тоже и вопросительно посмотрели на своего нового начальника, ожидая, что он скажет, что им делать дальше.

– Забирайте свое барахлишко – и пошли! – разрешил он их сомнения.

Они забрали свои вещи, перешли вброд речушку, прошли небольшой галечник, заросший кустарником, и поднялись на невысокую терраску, которая оказалась огромной, плоской и поросшей редким парковым лесом.

Почти рядом с краем терраски стояла палатка. Она была натянута наспех – чувствовалось, что это времянка. От палатки навстречу прибывшим шагнули два молодых парня, оба, как и их начальник, стриженные наголо – под машинку.

– Илья, геолог! – представился один из них, судя по виду, более старший, и уверенно протянул жесткую, сильную руку.

– Глеб! – сказал другой, моложе, с открытым и мягким овалом лица, из-за чего он, со своей стриженой головой и большими ушами, был похож на подростка из какой-нибудь колонии или детского дома военной поры.

– Глеб у нас коллектор, а Илья – геолог, – сказал Лавишев. – Вот и все наши! А теперь, временно, будете и вы нашими! – улыбнулся он. – Давайте, ребята, устраивайтесь, палатка пока у нас одна, немного тесно, но ничего – это временно.

* * *

За два дня они поставили два сруба в три венца, с каркасом, натянули на них палатки, сделали внутри палаток нары, стены и пол, настелив их из жердинок, обложили низ палаток дерном, утеплив так, чтобы при необходимости можно было пересидеть в них любую непогоду.

Лавишев решил сделать запасную площадку для вертолета и заставил Петьку и Елисея расчищать от леса часть террасы. Те сначала уперлись, не понимая, зачем чистить лес, когда рядом, у ручья, превосходная естественная посадочная полоса из галечника. Но Лавишев настоял и заставил всех делать полосу. Эта предусмотрительность Лавишева оказалась ненапрасной, как ненапрасной была работа по основательному устройству лагеря.

Еще один день ушел у них на то, чтобы истопить самодельную баню и сделать выпечку хлеба на неделю. Выпечкой, так же как закваской теста, занялся сам Лавишев. Он замесил в огромной кастрюле тесто и поставил его в тепло палатки, чтобы оно дошло. Печь он топил долго, и долго камни набирали жар, чтобы потом отдать его формам с тестом. Протопив печь, Лавишев тщательно осмотрел угли, выбросил недогоревшие головешки, очистил поддон печи, поставил туда формы с тестом и тщательно прикрыл печь створкой. Работал он быстро, сноровисто, так как понимал, что из печи, которую они соорудили в обрыве терраски, накопившийся жар быстро оттягивается вечной мерзлотой.

Через некоторое время он попробовал выпечку.

– Не дошел, сыроват! – буркнул он и снова замуровал печь.

Отмерив еще какое-то время, он определил известным ему чутьем, что теперь хлеб вынимать можно.

– Все! Хорош – дальше пригорит, не вытряхнем из форм!

– Выгружаем! – почти хором воскликнули все столпившиеся вокруг начальника.

– Да!

Для выгрузки опыта не нужно, поэтому Лавишев отошел в сторонку, давая возможность другим принять участие в необычной выпечке.

– Ну и хлебушек! Вот это да!

– Ты смотри, какая корочка!

– Куда положить буханки?!

– Заверните в одеяла – пускай дойдут! – крикнул Лавишев, направившись к речке, чтобы окунуться после целого дня, проведенного около жаркой печи.

В этот же день, вечером, у них была еще и баня, которую устроили в одноместной палатке, так что в ней пришлось мыться вприсядку, сидя на корточках рядом с тазиком. Однако все были рады бане, и вечером в лагере чувствовалось даже приподнятое настроение.

Когда после бани все собрались в палатке, Лавишев взял гитару, настраивая, прошелся по струнам. В палатке сразу стало по-домашнему уютно: пахло свежим хлебом, чистотой, дневная усталость и баня разморили, и от этого накатило расслабленное, блаженное состояние.

Аккомпанируя сам себе, Лавишев тихо запел, с хрипотцой, что-то задумчивое и трогательное.

Петька, слушая незнакомые ему песни, смотрел на Лавишева, который полулежал, привалившись на топчан рядом со столом, сколоченным из грубо отесанных лесин. На столе, рядом с ним, стояла рация, лежали какие-то бумаги, валялось несколько книг и журналов. И глядя на начальника, Петька все никак не мог понять своего какого-то беспокойства, а потом сообразил, что ему просто хочется напиться до чертиков, как это часто бывало раньше вот в такие минуты, от тоски, а сейчас от песен Лавишева. Желчно усмехнувшись, он вспомнил, что в лагере Лавишева был сухой закон и достать что-либо спиртное здесь было равносильно полету куда-нибудь на другую планету.

«Если бы сейчас был в поселке, то побежал бы в магазин или домой к продавщице, – мелькнуло у него. – Как это всегда делает братва, когда вырывается из тайги. А эти что за люди!»

С досады, усталости и от тоски Петька рано залез в свой спальник. За ним последовал и Елисей. Вскоре залезли в спальники Илья и Глеб. Только один Лавишев все так же продолжал наигрывать на гитаре, негромко подпевая сам себе.

Ему ложиться было еще рано – у него подходило время сеанса связи с экспедицией в поселке Батагай. Взглянув на часы, он отложил в сторону гитару, включил рацию, надел наушники и стал ждать вызова.

В сумеречной полутьме палатки слабо светился крохотный огонек сигнальной лампочки рации, и от этого на душе у Лавишева стало привычно тепло и уверенно, как всегда, когда он выходил на связь с экспедицией.

Наконец радист из экспедиции начал выходить на связь с отрядами, вызывая их по очереди. Дошла очередь и до Лавишева.

– Говорит первый! Седьмой, седьмой, как слышите меня? Прием!

– Первый, я седьмой, слышу вас хорошо! Прием!

– Седьмой, доложите результаты работ за истекшие дни. Как ваши гости?

– Гости прибыли два дня назад, включились в работу. Лагерь разбили. Завтра выходим на маршруты!

– Так, все ясно, Вадим Васильевич. У вас все в порядке. Пока временно используйте гостей в маршрутах. Назад, на буровую, их перекинем позже, через недельку. Сейчас нет вертолета. Как поняли? Прием!

– Вас понял! Вертолет будет через неделю!

– Хорошо, Вадим Васильевич, до следующего сеанса! Пока!

– Пока!..

Лавишев снял наушники, щелкнул тумблером, огонек рации погас, а вместе с ними и связь с людьми из далекого отсюда поселка.

В палатке стало тихо. Все лежали по своим спальникам, но не спали. У каждого было о чем подумать, что вспомнить.

В логу было безветренно и спокойно. Издали доносился еле слышимый отсюда шум речушки. Природа вокруг затихла, однако было обманчиво светло, и это сбивало с привычного укоренившегося ритма ложиться спать с наступлением темноты. Но нужно было отдыхать – брала свое, давала знать усталость напряженного дня. Во всем теле засели осколками усталости многочисленные мелкие и большие поделки заботливого суетливого дня.

В разгаре стояло полярное лето – до настоящих сумерек было еще далеко, поэтому постоянный светлый день и громадные просторы голой и пустой бескрайней тундры вызывали острое чувство одиночества, оторванности от людей, от всего мира.

* * *

Илья вышел в маршрут и взял с собой в напарники Петьку. За ними увязался пес по кличке Король, которого Лавишев привез из Батагая. Пес был еще молодой, одногодок, и совсем глупый.

Им предстояло пройти маршрутом вдоль ручья, протекающего за перевалом, и взять там пробы.

Вышли рано утром. Взяли прямо на перевал. Прошли небольшую терраску и пошли на подъем по склону хребта, разделяющего речку с ручьем.

Подъем был пологий и легкий. Скоро пошли плитки, щебенка и камни, покрытые лишайником и заросшие мхом.

Вокруг Ильи и Петьки с деловым видом носился Король. У него была своя задача – ему хотелось поймать каменюшку. Но сделать это было непросто, так как эти маленькие и проворные зверьки мгновенно скрывались в глубоких расщелинах меж камней при появлении малейшей опасности.

Наконец, даже псу стало понятно, что это бесполезное занятие, и он успокоился и теперь старался только не отстать от людей.

На вершине перевала они сориентировались и направились вниз к ручью.

У ручья Илья сделал привязку на карте и рассупонился, как он любил говорить: скинул рюкзак, достал из него лоток, ногой сгреб на берегу верхний слой крупной гальки, зачерпнул лотком пробу из песка, мелких камушков и гальки и стал промывать ее в ручье.

Пробу он промывал быстро, сноровисто, уверенно сгребая верхний слой или сбрасывая его резким движением с лотка.

– Мыть буду я – один! Учиться времени нет! Будешь тягловой силой, – глянул он на Петьку. – Ничего?

– Как хочешь, – равнодушно ответил Петька.

– Ты не обижайся. Проб надо взять много, а времени – мало… Но ничего, мы их по-быстрому, – говорил он не то для себя, не то для своего напарника, быстро работая руками.

Промыв пробу, Илья ссыпал увесистый, тяжелый шлих в геологический мешочек, сунул в него бумажку с номером образца, положил мешочек в рюкзак Петьки, записал в пякитажку¹ данные образца, отметив его на карте.

– Ну, пошли! – сказал он, подхватил свой рюкзак и карабин и пошел вверх по ручью, шумно зашуршав прибрежной галькой.

Впереди испуганно вспорхнула куропатка, немного пролетела и снова села на галечник. Петька торопливо стащил с плеча ружье, забежал вперед Ильи, прицелился и выстрелил. Куропатка сковырнулась и забилась на галечнике, теряя перья и окрашивая камни густой темно-красной кровью. Петька подошел к птице, еще продолжающей биться на земле, взял ее за лапы и, стукнув головой о камни, добил, сунул в рюкзак.

Пошли пробы. Илья, нигде не задерживаясь больше чем для того, чтобы взять пробу, гнал вверх по ручью себя и Петьку.

Они поднимались вверх, и вместе с этим постепенно редел кустарник, а склоны урочища, вплотную подступая к ручью, начали сжимать его с двух сторон. Чаще стали попадаться выходы коренников. Ручей становился все уже и мельче. От него один за другим отпадали небольшие ручейки, скрываясь в неглубоких лощинках, поросших полярной ивой, карликовой березкой, редкими чахлыми лиственницами, ягодником и мхом. Кочковатую тундру сменила кустарниковая, затем пошла каменистая.

Ландшафт вокруг был унылый. Просторно и широко лежали громады пологих, абсолютно голых каменистых увалов.

С каждым километром рюкзак становился все тяжелее. Петька уже давно изнывал под непривычной для него тяжелой ношей и втихую матерился на своего связчика, подозревая, что тот специально не берет от него хотя бы часть проб и гонит все время вверх куда-то к чертовой матери, очевидно, только для того, чтобы испытать его, Петьку. Но он крепился из последних сил, чтобы не спасовать первым, и не показать это своему молодому связчику, этому сопляку, как он его мысленно окрестил уже не раз за время совместного их маршрута. Поэтому он перевел дух, когда наконец услышал от Ильи: «Все – достаточно!»

– Дальше не пойдем! – прохрипел Петька, усаживаясь прямо на гальку у ручья.

– Нет – участок отработали…

– Может, пожрем, а? – посмотрел Петька на связчика.

– Хорошо, давай. Я сделаю последний шлих, а ты займись костром… Чаек сделай и тушенку подогрей… Хорошо?

– Будет сделано, начальник! – повеселел Петька, стаскивая с себя осточертевший за день рюкзак с пробами и ружье, обрадовавшись, что сейчас они повернут назад.

Откровенно говоря, Петьке уже давно надоело идти куда-то неизвестно все вверх и вверх. Здесь было намного холоднее, да и, подумалось, до палаток возвращаться не ближний свет. Интереса к таким походам у него, разумеется, не было ни малейшего, так как он не понимал, для чего нужна была вся эта тяжелая лошадиная работа. Он предпочел бы просидеть в палатке, а идти сюда, в маршрут, соблазнился только из-за того, чтобы пострелять птиц.

Поев, они двинулись в обратный путь, взяв прямо на водораздел, по которому Илья решил возвращаться назад в лагерь.

Выйдя наверх, они пошли по гребню, по сплошной каменистой россыпи, которая изредка переходила в нагромождение огромных камней, покрытых коркой пластинчатых лишайников, разрисовавшими их яркими разноцветными узорами.

– Каменистая тундра, – кивнул Илья головой, показывая на лишайники.

– Какая тундра?.. Тундра, она и есть тундра, – пробурчал Петька, не поняв связчика.

– Ну да, – промолвил Илья и замолчал.

Здесь, на обратном пути, Король совсем приуныл. Он уже давно посбивал и измочалил лапы о камни и теперь еле плелся позади людей, поскуливая и припадая к земле. Теперь у него была одна лишь забота – как бы не отстать от людей.

– Вон, смотри, как уработался, – показал Илья на пса. – Это же надо!..

– Все – больше не пойдет, – усмехнулся Петька, чему-то обрадовавшись.

– Не-е! – засмеялся Илья. – Ты не знаешь его! Пойдет, еще как – не удержишь!..

По водоразделу, оказалось, идти было действительно намного легче. Не было выматывающей кочки и кустарника, не приходилось петлять вместе с речушкой. К тому же дорога все время шла под уклон.

* * *

Через день Илья снова вышел в маршрут и опять взял с собой Петьку. Теперь они пошли вниз по речушке от их лагеря. Точнее, не вниз, а сначала решено было пересечь долину ручья, пройти подле горы, которая разделяла их речушку и впадающий в нее ключ, как было видно по карте, добраться до этого ключа, спуститься по нему до устья, а затем по речушке подняться к лагерю, замкнув таким образом огромный треугольник, каждая сторона которого была километров по десять.

Им предстояло пройти по ключу и взять пробы до места его впадения в речушку.

Они перешли свою шумливую речушку, у которой стояли лагерем, и прыгающей походкой заковыляли по кочковатой низменности, держа прямо на гору, чтобы там, поднявшись, идти по склону и избавиться от изнуряющей кочки.

Но на ключе их ждала неожиданность: взять шлихи оказалось невозможно, россыпей же не было вообще, один сплошной камень.

– А ну, пошли! – сказал Илья и решительно повернул вниз по ключу, надеясь выйти на россыпи ниже по течению.

Они прошли километра два и натолкнулись на новую неожиданность: ключ перешел в застойную канаву с отвесными берегами, которую ключ промыл на большую глубину в вечной мерзлоте и образовалось множество глубоких и больших бочажков.

– О-о! – воскликнул Петька. – Илья, постой, постой! Дай закинуть удочку! Ты смотри место-то какое!..

Илья усмехнулся, заметив, с каким азартом связчик стал доставать из рюкзака снасти.

Петька же быстро размотал удочку, наладил овода, закинул приманку подальше от берега и присел на берегу, спрятавшись за кусты от пугливого хариуса, плавающего почти на поверхности прозрачной воды бочажка.

Но хариусу, очевидно, было все равно, так как он никак не отреагировал на появление людей и на их приманку. Продолжая все так же спокойно плавать, они, лениво шевеля хвостами, то всплывали на поверхность, то опускались куда-то в глубину… Иногда рыба подплывала к приманке, заставляя Петьку напрягаться и судорожно сжимать удилище. Но, обнюхав ее, хариусы тут же лениво уходили от нее.

Петька сменил приманку и закинул удочку с мушкой. Но и на мушку хариус отреагировал точно так же, как и на овода. Он был сыт, поэтому привередлив, она ему не нужна была, он только что кончил копаться на дне или в стенках бочажков, выискивая там личинки, с удовольствием поел, а теперь всплыл на поверхность погреться на солнышке, а тут на тебе – подсовывают какую-то сомнительную дрянь, которая к тому же странного цвета. Оказывается, это Петька насадил мушку, которая у местного хариуса была не в ходу. Петькина мушка была ярко-красного цвета с ядовито-зелеными крылышками, сделанными из ниток мулине. Хариус ходил вокруг приманки, присматривался, подойти же боялся к этому страшному зверю, смотрел издали, как на льва в клетке. И приманка Петьки, болтаясь на поверхности бочажка, только лениво дрейфовала в медленном течении ключа.

Петьке стало ясно – здесь удить бессмысленно: рыба была испорчена благополучной, сытой жизнью застойного болота.

– Пошли – нема дел, – пробурчал он, сматывая удочку.

Они двинулись дальше, рассчитывая, что канава в конце концов где-нибудь кончится. Но она все так же петляла, то разливаясь в огромные застойные бочажки, то переходя в узкие протоки, соединяющие эти бочажки. Вокруг, насколько хватал взгляд, была одна сплошная кочковатая тундра, поросшая низким редким ивняком и карликовой березкой.

Прошел час – канава все так же не меняла своего вида.

Вдруг впереди с бочажка поднялась утка, пролетела и тут же недалеко села.

Петька стянул с плеча двустволку и побежал к повороту ключа, за которым скрылась птица. Выскочив из-за поворота, он увидел, как по бочажку, вниз по течению, во всю прыть удирал маленький чирок. Петька вскинул стволы, раздался выстрел, полетели перья, чирок кинулся в сторону, юркнул под берег и где-то там спрятался.

Петька, спотыкаясь о кочки, подбежал к тому месту, где только что плавала птица, и стал внимательно рассматривать противоположный берег канавы… Чирка нигде не было, он как будто ушел под воду.

– Подранок – спрятался, – хмыкнул Петька. – Хрен его теперь найдешь – забился!

Подошел Илья:

– Ну что?

– Да ничего – вон там где-то!

– А если палками?

Когда на ту сторону канавы полетели под берег палки, чирок, испугавшись, выдал себя: юркнул под воду, но, видимо, ослабев, тут же высунул из воды голову.

– Вон, вон он!.. А вода-то ледяная!..

– Не бросать же!.. Пропадет…

Петька стал раздеваться.

– Смотри – по-быстрому, мошка пошла…

Раздевшись догола, Петька плюхнулся в холодную воду бочажка и, не достав ногами дна, поплыл на другую сторону, тяжело отдуваясь от леденящей все тело воды. Схватив еще живого чирка, он кинул его через бочажок Илье. Чирок камнем перелет через канаву и упал на кочки.

Петька переплыл назад бочажок, выскочил на берег и, приплясывая от холода и укусов успевшей уже облепить его мошкары, по-быстрому стал натягивать на себя одежду.

– Петька, давай!.. Мошка пошла! – заторопил Илья связчика, медленно копающегося с одеждой, и в его голосе, как показалось Петьке, послышалась тревога.

– Ну и что?! – удивленно протянул он.

– Как что – вечер! А тут еще, смотри, куда зарюхались – сплошное болото!..

– Давай, Петька, за мной! – крикнул уже на бегу Илья, пустившись трусцой вниз по течению ключа.

Петька подхватил свое снаряжение, тоже пустился бегом за Ильей, все еще не понимая, зачем надо бежать.

– Ты еще всего не знаешь? – крикнул Илья на бегу. – Глянь назад!..

Петька на секунду обернулся и увидел за собой огромный клубок вьющейся мошкары, которая, не отставая, постепенно накапливалась.

– Сейчас она нам даст жару! – крикнул Илья. – Перебежками, только перебежками…

Они перешли на быстрый шаг, чтобы отдохнуть, и сразу же мошка, раззадоренная запахом пота, полезла в мельчайшие отверстия накомарников, стала набиваться в сапоги, карманы, облепила их, полезла во все щели одежды…

Илья и Петька снова побежали трусцой. Однако по кочкам и со снаряжением здорово не разбежишься. И вскоре они снова перешли на скорый шаг, затем снова побежали.

– Часа три будет – потом спадет! – прохрипел Илья, стараясь как-то поддержать связчика.

– Так это ж вахта… у нее… только-только началась!.. Меня на три часа не хватит… Да еще по этим… стервозным кочкам!.. Я уже концы отдаю!.. А ты мне – три часа!.. Тут того и гляди… сковырнешься на полном скаку… Или наскочишь на сук, как на… Она же тогда, падла, сожрет!..

– Ну, говори, Петя!

– А-а! Про что ты? – удивленно встрепенулся Петька, очнувшись от мыслей.

– Ты хотел что-то сказать мне…

– А-а, забыл. Вот что-то хотел и забыл… В следующий раз придешь, может, вспомню, тогда скажу…

– Ну, хорошо, в следующий раз… Я пойду, Петя, время уж много, пора домой…

Марина вышла из диспансера и поехала домой. В дороге и дома ее не оставляла мысль, что Петька был сегодня не такой, как обычно. Что-то с ним произошло. К тому же вспоминалось ей, что он был совсем плох.

* * *

Петька же с некоторых пор стал замечать за собой странное, необычное состояние – его преследовала одна и та же картина. Не то чтобы навязчиво, нет, но она как бы была фоном, слабым вторым планом, который, в общем-то, не мешал, но всегда присутствовал рядом с действительностью. Как будто его, этот фон, кто-то постоянно подсовывал ему. Картина была приглушена, неяркая, все как в тумане, детали разобрать было трудно. А вот когда он закрывал глаза, то все выступало рельефно, четко и до ужаса правдиво. Картина была одна и та же. Солнечный, яркий день, он, Петька, бредет вдоль берега деревенской речушки и видит, как из избы, на краю деревни, выходит девочка, подходит к нему и смотрит на него. Петька сразу узнает ее. Это Калинка. Она ничего не говорит, а только смотрит – открыто, внимательно, доверчивыми светло-зелеными глазами. Как она была хороша тогда, светла и чиста в эти свои юные годы! И в такие минуты у него сжималось сердце от жалости к своей впустую прожитой жизни, какой-то суматошной… Прожил он ее в спешке, как будто стремился у кого-то украсть. И ему становилось тяжело дышать, он задыхался еще сильнее прежнего. И ему вдруг дико захотелось жить, не просто так ради себя, а для нее, вот этой девочки, и что-нибудь сделать для нее, на что-нибудь решиться, но он уже ничего не мог и был не в состоянии сделать. Он никогда больше не видел ее в жизни, с той поры, да и не вспоминал о ней ни в юности, ни в более зрелом возрасте. А вот сейчас она стала приходить к нему, даже не приходить, а всегда была с ним, ненавязчиво присутствуя, смотрела на него – не то жалея, не то приглядываясь и старясь понять что-то, что было важным для него…

Ночью Петьке стало совсем плохо. Лежа пластом на больничной койке, он хватал воздух широко открытым ртом, но его все равно не хватало. Казалось, он его глотал, воздух проскальзывал куда-то в желудок, холодил, но в легкие не попадал. Да и легких у него уже не осталось… В такие минуты сознание у него мутилось, в голове стучали молоточки, как будто что-то заколачивали.

Калинка, видя его судороги, наклонилась над ним.

– Я позову сейчас кого-нибудь, – тихо прошептала она.

– Нет, не надо, не уходи! – выдавил он из себя, задыхаясь, из последних сил. – Не оставляй меня!

Но Калинка, не слушая его, встала и пошла к двери из палаты. Петька приподнялся, страшно напрягся…

Остановить ее, догнать!.. Но какая-то сила связала ему руки и ноги. Он ничего не мог, что-то внутри болело, ему было страшно за нее. Не за себя, за нее. С ней вот-вот должно было что-то случиться. Вот сейчас, как только она скроется за дверью. Он это чувствовал, с ужасом осознавал, что знает это наперед, но ничего не мог сделать. Крикнуть бы, предупредить, задержать, но все его старания были напрасны. Он без сил откинулся на подушку и затих.

* * *

Утром следующего дня на квартире у Марины зазвонил телефон. Женский голос попросил ее к телефону.

– Да, я слушаю! – ответила она.

– Приезжайте в диспансер: сегодня ночью умер ваш родственник, Петр Мясоедов…

У диспансера Марину и Богдана встретил Афанасий Матвеевич. Его выписали из диспансера, но он не уехал, дожидался их.

– Вот оно как получается! – сокрушенно покачал головой старик.

– Когда он умер-то, Матвеевич?

– Да вот под самое утро, пожалуй, будет… Как светать стало… Я проснулся, что-то больно тихо было в палате… Смотрю, а он того…

– Он ничего тебе не говорил? Он что-то хотел вспомнить, да так и не вспомнил…

– Нет, ничего. Да ему-то теперь все равно – отмучился.

Сихотэ-Алинь

Приморский край, поселок Кавалерово в горах Сихотэ-Алиня. Здесь, снимая частный домик на краю поселка, обосновалась московская геологическая партия. Начальник геологической партии Леонид Григорьевич, у него штат партии: шофер Митька, коллектор Сергей и инженер-геолог Потапка. Был также особый женский отряд: старший геолог Ксения, коллектор Маша, инженер-геолог Наташа и техник Бэла. У женского отряда было особое задание: провести с помощью специального прибора анализ содержания водорода, определить кислотность в подземных водах на глубинах, в местных оловянных шахтах, где вода истекает из отверстий пробитых перфораторами, и на основании этого построить карту возможного источника залегания олова. Поэтому на отряде Ксении лежала обязанность исследовать близлежащие к Кавалерово шахты. И девушки с завистью наблюдали за теми, кто уезжал с Леонидом Григорьевичем на машине по Сихотэ-Алиню, как в путешествие.

Рано утром, часов в шесть по-дальневосточному, начальник геологической партии Леонид Григорьевич поднял свою полевую партию: Сергея и Потапку. Шофер Митька уже возился около своего ГАЗ-66.

И Сергей и Потапка вчера засиделись с девушками до глубокой ночи, прежде чем расстаться, и сейчас, полусонные, мучились. Но это быстро прошло, когда они включились в заведенный распорядок: упаковка спальников, сборка раскладушек, уже кипит чайник, все суетятся, готовясь к дальней поездке.

Легкий завтрак, снаряжение еще вчера закинули в кузов газика. Сейчас туда же полетело личное барахло, последний поклон дому, где прожито четыре дня, откинули шаткую калитку – и в путь-дорогу…

Шоссе, асфальтированное, ровное. Вот мелькнул аэропорт Кавалерово. Там приземлился Як-40 и прижал к обочине взлетной полосы своего неуклюжего старшего братишку Ан-2.

Под колеса машины стелется шоссе. Километры остаются позади, позади остаются и поселки: Антоновка, Шумный, Уборка, Павловка…

В Чугуевке зашли в книжный магазин. Сергей купил стихи Тютчева, рассказы Пришвина, томик с гравюрами Фаворского и повести Салтыкова-Щедрина. Дальше от Чугуевки повернули на юго-запад.

В деревне Архиповка, все в той же долине реки Павловка, подкупили еще хлеба и поехали по давно наезженной дороге в сторону гор, покрытых лесом.

Жара. Полдень. Газик пересек ручей, свернул влево на слабо наезженную колею, ухабисто раскачивающую машину, и пошел по ней вверх по логу. Минут через десять выехали на геологический стан.

Место, где обосновался стан местной геологической партии, назвать великолепным – значит погрешить истиной и принизить красоту дальневосточной тайги. Лог, недлинный, но довольно узкий и глубокий. Внизу лога бурчит что-то свое ручеек, бесконечно монотонное, одинаково простое и непонятное, переливаясь по камням, ловкими зигзагами отворачивает от валунов и коренников, выпирающих из земли. Склоны лога поросли березой, осиной, редкими пихтами.

На дне этого лога срублен большой дом, что-то вроде заезжих изб XVII века, которые ставили на постоялых дворах ямских застав.

Наша машина подошла к избе – постоялого двора, остановилась.

Леонид Григорьевич вылез из кабинки. Выскочили из кузова, распахнув настежь дверцу кузова, и Сергей с Потапкой.

Из избы вышел мужик высокого роста, под метр восемьдесят, с детским выражением лица, спокойного, сытого существования. Одноглазый, в другом глазу застыла зеленоватая стекляшка, под цвет его живого глаза. Острый нос смотрит вниз, узкий низкий лоб, неразвитые плечи и грудь, отвисший живот…

– Здравствуйте! – подошел Леонид Григорьевич к нему.

Тот протянул большую пухлую руку, молча, неулыбчиво кивнул головой, оглядывая приезжих одним зрячим глазом.

– Что это у вас за стан? – спросил Леонид Григорьевич его.

– Партия…

– А почему так пусто, тихо?

– Разъехались… Сегодня утром старший геолог с женой тоже уехал… Вернется дня через три… Один я остался.

– А-а, так вы охраняете стан?

– И кухарю заодно, – улыбнулся одним глазом мужик.

– Если мы у вас остановимся на сутки? Не возражаете?..

– Да, пожалуйста, мест свободных полно… Вон хотя бы ту половину занимайте, – показал кухарь на заезжую избу.

Митька подогнал машину к входу той избы. Сергей и Потапка по-быстрому выгрузили необходимое для ночевки: раскладушки, спальники, посуду и горелку для приготовления пищи. Занесли все в избу, с интересом огляделись.

Внутри становая изба представляла живописный вид. Рубленый, небеленный ни с наружи, ни внутри большой дом, громадные по ширине во всю стену нары старых времен, так же как в заезжих избах на ямских заставах, как их описывают в документах, когда люди спали вповалку. Тут же стол, тяжелый, из толстых досок, намертво пришитый гвоздями к полу, как и скамейки рядом с ним. Так удобнее для повседневной жизни большого скопления людей, да и в случае драки «мебель» не пострадает и посуда тоже. Внутри было полутемно. Свет проникал всего через два небольших оконца, в это огромное помещение, к тому же с черными закоптелыми стенами.

Дом был разделен надвое стеной, рубленной из горбылей. По одну сторону была большая кухня с русской печью для выпечки хлеба. Длинные столы и лавки, множество полок для продуктов. Тут же угол для кухарки, точнее, кухаря, как представился мужик. В углу кухаря стоит кровать, какие-то полочки и лавочки, на стенке висит на гвоздиках одежда, под кроватью виден угол чемоданчика.

Леонид Григорьевич шустро обошел все углы избы, восхищенно воскликнул:

– Бичевня!.. Прелесть! Ребята, располагайтесь! Раскладушки нам не нужны. Спать будем на нарах… На досках, оно даже к лучшему. Медики говорят, помогает держать осанку. А то раскладушки надоели!.. Вы что такие кислые? Это же прелесть, а не ночевка будет!.. А может, здесь и банька есть? – подхватился он и выскочил из избы, затрусил с кухарем к строениям, стоявшим отдельно от стана в полусотне метрах ниже по ручью.

Там стояла летняя столовая, сбитая из досок, к которой от ручья тянулись мостки, а еще дальше по ручью виднелась банька, запруда для купания, с мостками, сухими, еще теплыми от заходящего солнца. Было жарко, сладко от томительного чувства простоты этого таежного мирка. Подумалось, что в этой же простоте и чистоте жили когда-то и все наши предки, пришедшие в эти края и удивленные богатствами охотничьих и рыбных промыслов, обильной тайгой, в которой росли, удивительно смешавшись, и северные, и южные деревья и растения: ель и банановое дерево, белоснежная и светлая, всегда праздничная и яркая северная красавица береза, и бархатное дерево с мягкой толстой и морщинистой корой, душистый и целебный до беспредельности лимонник, опутавший своими стеблями-лианами тайгу, которые так же хороши при заварке разных настоек и чая, доморощенного, как и его красноватые плоды, похожие на рябину, гроздьями винограда доходящие до зрелости в первой декаде сентября в ту же примерно пору, когда море набирает самую высокую температуру и наступает бархатный сезон Приморья.

Купальня рядом с баней обмелела, так как запруду прорвала вода и осталась неглубокая ямка, заполненная холодной водой таежного ручья, который где-то выше по логу, родившись от ледничкового источника, еще не успел нагреться, жалит холодом своего младенческого невежества все, что ему попадается на пути.

Леонид Григорьевич, окинув все это восхищенным взглядом и мысленно пронесшись над всем этим мирком, остановился вдруг глазами на тазиках, рядком стоявших на лавочке около баньки. В тазиках неподвижным зеркалом блестела прозрачная до невидимости вода, нагреваемая солнцем, напоминающая о свежести и чистоте. Так что у него под энцефалиткой нестерпимо зачесалось тело, напомнив о том, что следовало бы уже давно помыться и на какое-то время забыть о таежной потной жизни в маршрутах, когда отмериваешь километры, взбираясь на перевалы и вершины или продираешься по знойному таежному лесу, в котором душно, сыро и полно комаров.

– Хорошо-то как у вас! – не удержался он от похвалы.

– Да так себе, – равнодушно произнес кухарь и глянул на него неопределенным взглядом.

Леонид Григорьевич повернулся и затрусил назад к заезжей избе. Там уже во всю суетились его сотрудники, готовя обед и раскидывая временный походный стан.

Потапка тоже зашел в заезжую избу, кинул свой спальник на семейные нары.

К обеду, освободившись от дел, все рассыпались по стану, с интересом осматривая его простой и ухоженный бытовой уют.

Потапка же сходил и осмотрел баньку, о которой восхищенно отозвался Леонид Григорьевич. Подошел к камеральному сарайчику, в котором на полках лежало множество образцов, несколько раз поднял и положил на место штангу, сделанную их двух чурбаков с вбитым в них ломом. Увидев большую палатку с остроконечным верхом, заглянул и туда. В палатке стояли нары, разбитая печурка, сделанная из железной бочки, кругом было грязно, сыро, пахло плесенью и давно заброшенным жильем.

Леонид Григорьевич, обегав все строения стана геологической партии, вернулся назад.

– Ребята, обедаем и идем на канавы! – выдохнул он, плюхнувшись на лавочку.

– Да жарища же, Леонид Григорьевич! – воскликнул Потапка, удивленный непоседливостью старичка-начальника, как он мысленно называл его.

– Ничего, ничего! Отдохнем и наверх!.. Вы же сами кричали, что все в движении, в тренировке! Это должны понимать! И ты тоже! – ткнул он пальцем в Потапку.

– Как, понравилось здесь? – подошел к ним кухарь, полуголый, в одних штанах и ботинках на босу ногу.

– Хорошо! Все хорошо! Такая прелесть!.. Мы сейчас попьем чайку и сходим посмотрим выработки. Чайку с нами не хотите?

– Спасибо! Я ухожу в поселок. Вернусь к вечеру… А старший геолог-то с женой приедет нескоро. Дня через два, не раньше, – зачем-то повторил кухарь про своего начальника.

– Мы не дождемся его, – глянул на него Леонид Григорьевич. – Завтра уедем. Некогда – дела! Какой еще крюк надо сделать, по трем месторождениям!..

Кухарь ничего не сказал, повернулся и пошел к своей половине барака. Вслед за ним побежал его шустрый песик, еще щенок, глупый, ласкающийся ко всем. Виляя загнутым вверх хвостом и игриво перебирая задними лапами, он на ходу хватанул зубами черного котенка, лениво развалившегося на завалинке барака. Котенок обидчиво мяукнул, прыгнул за угол. Оттуда он выскочил уже вместе со своей мамашей, большой и сердитой. Увидев глупого щенка, она опустила поднятый воинственно хвост, равнодушно отвернулась от него и снова скрылась за углом.

Вскоре кухарь уехал, оседлав старенький велосипед, покатил под гору по наезженной колее и сразу же скрылся за высоким кустарником, обложившим густыми зарослями с обеих сторон дорогу.

После обеда Леонид Григорьевич и Потапка двинулись маршрутом на канавы, которые пробили рабочие геологической партии на самой вершине горы Верблюд, в седловине между его горбами, как было обозначено на карте. Перепад высот небольшой, всего пятьсот метров. Однако подъем сразу же от стана был крутой. Под ногами поминутно соскальзывала вниз хрупкая плоская щебенка. Тропа, торенная работягами, сразу же взяла круто, в лоб, по склону прямо вверх. С непривычки, без тренировки, дыхание у Потапки пресеклось, он задохнулся и встал, не в силах сделать, казалось, и шага дальше вверх.

– Леонид Григорьевич, погоди! – прохрипел он, ухватившись руками за кусты, чтобы не упасть, настолько кружилась у него голова и мелькали в глазах искорки от бешено пульсирующей в висках крови.

– Ну, отдохнем, отдохнем! – остановился начальник, оглядел склон горы под ногами, по привычке отмечая породы.

Отдохнув, они двинулись дальше вверх. Подъем, отдых, подъем… Через некоторое время тропу пересекал под углом профиль² с затесами на осинах и березах. И они пошли по нему, определив, что он должен вывести их куда надо. Вышли на маленькую терраску. Здесь подул освежающий ветерок снизу из далекого лога. Потапка почувствовал на лице его прохладу, сгоняющую горячий пот, крупными каплями скатывающийся по лицу, но в то же мгновение отскочил в сторону с нечленораздельным вскриком: «А-аа!»… Толстая, в руку толщиной, черная длинная палка, на которую он чуть было не наступил, вдруг зашевелилась, выскользнула из-под самых его ног и, бесшумно, грациозно скользя, заструилась в траве, исчезая в кустах.

– Что случилось?! – крикнул Леонид Григорьевич, подбегая к нему.

Потапка, бледный, молча показал глазами на кусты, на исчезающий там черный хвост змеи.

– Да это же полоз! – рассмеялся начальник. – Безобидней создания не найти!

– Все равно змея! Вот гад!.. Смотри – вон еще! – снова завопил Потапка. – Гадюка!

– Да, это гадюка! – подтвердил начальник, заметив маленькую, с красивой пестрой расцветкой змею со стреловидной головой. – Осторожно, пускай уходит!..

– Ух! Не переношу гадов еще с детства!..

– Ладно, пошли. Только будь внимательней. Главное – не наступить на них…

Дальше с терраски пошли вверх без тропы, где-то потеряв ее на склоне. Искать ее не стали. Изредка Леонид Григорьевич, сдирая кору молотком, делал на деревьях затесы, чтобы по ним найти обратный путь. Еще через час подъема вышли на основную вершину горы Верблюд. Здесь было открытое место, что-то похожее на высокогорный луг своей разнотравной красотой и цветов, от которой у Потапки захватило дыхание. Лысая вершина Верблюда, с альпийскими луговыми травами, окаймлялась ниже низкорослыми зарослями стланика³, а еще ниже полыхало гигантскими волнами зелени беспокойное море тайги, с гребешками курумников⁴ и скальных выходов, застывших миллионы лет назад в титаническом порыве гармошкой коробящейся молодой земной коры.

– Потапка, осторожней, здесь много змей! – предупреждая, крикнул ему Леонид Григорьевич.

Потапка настороженно оглянулся и тут же заметил снова две черные ленты, испуганно уползающие в сторону, а совсем рядом серую, с узором древних тканых ковров азиатов, ромбиками, квадратиками и с вьющейся вдоль тела зигзагообразной полосы, которая притягивала, останавливала взгляд, заставляя забывать обо всем другом.

Он инстинктивно подобрался, удобнее перехватил в руках длинную ручку геологического молотка, готовый ответить ударом на возможный выпад неприятного ползучего гада. Однако предосторожности были напрасны. Обитатели этого красивого высокогорного луга не меньше человека боялись за свою жизнь.

Леонид Григорьевич и Потапка, окинув взглядом тайгу, простиравшуюся внизу, пошли к другой вершине – Верблюжьей, искать разведочные канавы, которые протянулись длинными линиями на карте разведки геологической партии. В седловине между горбами Верблюжьей буйно взметнулось высокотравье, кусты, палило солнце, было безветренно, душно, лезла и липла к лицу паутина, было много камней и ям курумника, поросших травой, невидимых и коварных.

Они прошли седловину, наткнулись на старые каркасы от палаток. Здесь когда-то стояли лагерем работяги, пробивали канавы в знойные и дождливые весенние, летние и осенние дни. За останками стана начинались канавы. Давно, лет пять назад, пробитые стенки их разрушились. Они заросли, обвалились, щебенка и камень разрушились под ветром, солнцем и морозом. По отвалам щебня и камней, выброшенных взрывами, и дну канав, зачищенных лопатами, поползли во все стороны гадюки.

Потапка с опаской издали смотрел на канавы. Глядя на начальника, как тот, не обращая ни на что внимания, стал копаться в канавах, отбирать образцы, осматривать стенки канав, что-то записывать в пякитажку, Потапка тоже спустился к нему в канаву.

Длинными рубцами прорезали канавы склоны, седловины и горы…

Но поиски Леонида Григорьевича ничего не дали. Кварцевых жил, или, точнее, кварцевых жил с включениями касситерита⁵ – темно-коричневого цвета минерала, частого спутника кварцевых жил, кристаллизовавшихся когда-то, сотни миллионов лет назад, из магматических источников, он не нашел.

– Пошли назад! – обескураженный, махнул он рукой.

В стан они вернулись еще засветло. Сходили к бане, разделись, осмотрели вещи и себя, сняли несколько клещей. Затем, обливаясь водой из тазиков и ведер, смыли пот и усталость от маршрута, вернулись к своим, в заезжую избу.

Начало темнеть, быстро и рано, несмотря на середину лета. Сказывалась широта южного Сихотэ-Алиня, который в вечерних сумерках и в таежной дымке казался темно-синим и громадным, бесконечным, как небо, которое он рвал неровными вершинами своих хребтов. В тайге становилось тихо и в то же время грустно и чего-то жаль. Наверно, вот этого бродячего мига расслабленности. А может быть, простоты быта жителей этого укромного уголка тайги, запахов и чувств, которые, казалось, все еще присутствовали в каждой убогой полочке, прибитой к бревенчатой стенке, прокуренных папиросами семейных полатях, грязном, никогда не мытом полу и железной бочке в углу с тухлой водой, истертых ступенек невысокого крылечка и истоптанных завалинках, обшарпанных, и вытертой до черноты плечами притолоки дверей. Спокойствие и простота мира этого, жизни и чувства. Убогость и гармония с окружающим многообразием цветов, запахов, звуков, тревожных, непонятных, далеких.

Вернулся уже в сумерках Сергей, уходивший на рыбалку к речушке вниз по логу. Вернулся он пустой, но довольный. Речушка, пробираясь сквозь чащобу зарослей кустов и завалов, создала свой мирок роскошных тенистых и сырых, сумрачно-сказочных, запутанных туннелей и чертогов, то светлых, озаренных красноватым заходящим солнцем, то темных, пугающих своей таинственностью… Сергей проболтался на речушке, закидывая удочку с мушкой в ямки, в которых должен быть хариус… Он прошел вниз по течению с километр, но поклевки не было. И он, смотав удочку, вернулся обратно в стан.

– Нема дел, Леонид Григорьевич, – буркнул он, вваливаясь в заезжую. – Хоть бы одна поклевка!.. Вот стерва!..

– И не должна! – воскликнул начальник. – Ты хотя бы спросил меня или кухаря! Кстати, где он? Не вернулся еще?.. Ну да ладно, это его дело. Но вот он сказал, что рыба в ручье вывелась. Неизвестно, почему, но нет ее. Надо далеко спускаться, километров за двадцать по реке, чтобы выйти на хорошие места…

– Что же мне-то не сказал? – обиделся Сергей.

– Извини, Сергей, не успел как-то! Да и не подумал, что тебя без нас понесет на рыбалку!..

Издалека, со стороны дороги, уходящей вниз по логу, донеслись звуки какой-то музыки…

Вспомнив, что кухарь уехал с карманным приемником, поняли, что это он.

– Кухарь едет! – с иронией произнес Сергей. – Комаров отпугивает…

– А может, тигров! – в тон ему подхватил Потапка.

Голос карманного приемника приближался, усиливался, и наконец, из-за густого кустарника показался кухарь, закутанный с головой в энцефалитку от комаров и усиливающегося к ночи гнуса.

Он вел, как под уздцы, свой велосипед. На боку у него висел приемник, заливаясь совсем уж не терпимой для местной фауны голосисто-крикливой музыкой. О чем-то визжала певица на непонятном языке, ей вторила флейта, расталкивая всех, врывался саксофон, изредка что-то бухало, вклинивалось из электронных, парализующих утроб…

Кухарь, видимо, выпил и был доволен жизнью. Это было заметно по блестевшим из-под капюшона энцефалитки глазам и торчавшему носу.

– Ну, как там, в поселке? – вежливо поинтересовался Леонид Григорьевич.

– Нормально! – весело откликнулся кухарь, ставя у стенки избы велосипед и откидывая с головы капюшон.

Да, было видно, что там он принял норму и теперь может жить какое-то время с этой нормой здесь.

Он повернулся и ушел на свою половину. Вскоре он затих там.

Геологи поужинали, приготовили спальники к ночлегу.

Потапка затащил свою раскладушку в избу, вытряхнул из чехла спальник, раскинул его на раскладушке, с удовольствием растянулся на нем, почувствовав томительную, тягучую усталость во всем теле, истомой охватившую его.

– Ох, как хорошо-то!.. Леонид Григорьевич, а вы на Кольском бывали? – спросил он начальника, зная слабость того пускаться в длинные речистые воспоминания, конца которым может и не быть. Разве что усталость закроет ему рот, порой оборвав на полуслове…

– А как же! Но лучше расскажу вам, как ходил маршрутами по Тянь-Шаню! Я и докторскую диссертацию готовил по нему… Край ох какой край! – воскликнул он и на некоторое время даже замолчал, вспомнив горный массив, много лет назад восхитивший его. – На лошадях ходили! В маршруты закидывались по горным тропам… Это вам не равнина!.. А то, бывало, козла забьешь! В те времена ничего, можно было. Дичи хватало, а с продовольствием не всегда выезжали… И все верхом, все на лошадях… Вертолет в редкость был!

– А докторскую делали тоже по Тянь-Шаню? – спросил Сергей, поднаторевший в научной терминологии, и не прочь был иногда задать вопрос с важным видом солидного мыслителя.

– Не-ет, этого мало! – ответил Леонид Григорьевич. – Захватил Приморье, все его коренные месторождения, и был старый материал по Якутии… Здоровье тогда сильно подорвал… Вот не представляешь! Все шел, шел в гору, на ту вершину, а после расплата за напряжение! Как-то сразу сдал… Только через год начал силы восстанавливать…

За окнами избы совсем стемнело. Потапка зажег свечку, поставил ее на полочку рядом с раскладушкой, залез в спальный мешок. Леонид Григорьевич и Сергей тоже забрались в широкие теплые ватные мешки, поворочавшись, удобно устроились на большом семейном топчане.

– Я всю жизнь мечтал о простой бабе, такой – сиськи и задница… И больше ничего… Но всю жизнь мне не везло, – с чего-то на ночь вдруг вспомнил начальник, видимо, его что-то достало или он хотел чем-то поделиться с Потапкой.

Он саркастически усмехнулся.

– Первая жена была учительницей, с таким экзальтированным характером… Вымотала… Расстались с облегчением, устав друг от друга…

Он замолчал… А вскоре рядом с ним, где расположился Потапка, послышалось тихое посапывание, затем храп… Очевидно, это сказалось на рассказчике, так как Леонид Григорьевич быстро умолк и тоже тихо засопел, равномерно пуская легкие вздохи. Дольше всех не мог заснуть Сергей. Он ворочался. Несколько раз вставал и выходил во двор, с дуру надувшись на ночь чаю, который, возбудив его, давил сон и гнал его прочь.

На дворе совсем стало темно, на ночном небе высыпало множество звезд. Затем из-за хребта Сихотэ-Алиня выплыла огромная луна и с любопытством заглянула в темный таежный лог, разглядывая стан геологов, погрузившийся в спокойный сон природной гармонии.

Рано утром, на следующий день они покинули стан и двинулись в направлении на горный массив, который венчала вершина горы Снежной. С одного из ее склонов брала свое начало река Уссури – самая крупная река Приморья.

Машина пошла вверх по ручью Уссури. Медленно, иногда быстро, но все время вверх и вверх. Пересекаем его один раз, затем снова и снова. Ручей несется по колее, перебирая гравий, чистый, девственный. Вот проходит машина, и тут же мутные струи рассасываются, и чистота, снова чистота, только след колеи, впечатанной в твердую землю, да срубленные деревья, валяющиеся в редких густых подлесках, говорят о вечном движении человека, его бремени для земли.

Леонид Григорьевич изредка достает из полевой сумки карту, двухтысячную, сверяется по приметам рельефа и снова сует ее в полевую сумку.

Проехали поселок Нижний. В нем сейчас стоит взвод солдат из строительного батальона. На длинном бараке, на прибитой доске, надпись: «Солдатская изба»… С юмором, просто и лаконично…

Мы подвернули в широкий колхозный двор, в котором разместился взвод со всем своим транспортным хозяйством и двумя балками для офицеров. На окнах балков, чистеньких, опрятных, висят занавески.

На крыльце «Солдатской избы» стояли три молодых солдата, голые до пояса, загорелые.

– Это Нижний, ребята? – крикнул Митька, высунувшись из кабинки.

– Какой Нижний? – спросил один из солдат, подходя к машине.

Черные, ежиком стриженные, волосы и лицо типичного кавказца.

Следом за ним подошел другой – широколицый, с узкими щелками глаз, желтовато-медной кожей, кривоногий и гладкий: типичный калмык или другой монгольской крови.

– Нижний, поселок где-то здесь поблизости должен быть! – крикнул Леонид Григорьевич с другой стороны кабинки. – А может, это Нижний? Вот этот, где вы стоите…

Солдаты неопределенно пожали плечами.

– Моя не знает, – буркнул калмык.

– Да ладно, сами разберемся, – сказал Леонид Григорьевич. – Поехали…

– Пока, ребята! – крикнул Митька солдатам.

Машина развернулась на колхозном дворе и запылила из поселка.

– Это и есть Нижний, – пробурчал Леонид Григорьевич. – Солдаты живут здесь и сами не знают, где живут…

– Да-а, – согласился Митька. – Солдату это и не нужно знать… Лишнее знание. Солдат спит – служба идет! – хмыкнул он.

Километра через три машина выскочила к баракам, как они были обозначены на карте, хотя это были остатки обогатительной фабрики, на которой старатели мыли руду, добывая ее в Турмалиновом, под горой Снежной. Уступами, с горы, спускались столы для промывки, точнее, то, что от них осталось: остовы железобетонных оснований с ржавыми ребрами крепежной арматуры, каких-то обрывков и обломков резиновых и металлических труб, досок с гвоздями, оборванных бродячими вандалами со стен перекрытий, все покорежено, переломано и перебито.

Проехали остатки обогатиловки и наконец поднялись до самого верховья ручья Уссури. Здесь, под Снежной, встали на хорошей, пятачком, поляне, рядом с ручейком, гремящим днем и ночью. Поставили две палатки, выгрузили из машины столы и стулья, все остальное.

Наутро в логу выпала роса. Встали поздно, надеясь переждать сырость утра и потом уже идти маршрутом на Снежную. Позавтракали и двинулись по берегу ручья Уссури, вверх по логу, втроем: начальник, Потапка и Сергей… Митька остался в лагере с машиной… Прошли остатки отвала породы от выработки геологоразведки… Углубились в лес и пошли по сырому густому лесу вдоль ручья. Тропа, сначала едва заметная, вытопталась и повела прямо вверх, на одну из седловин Снежной. Склон, забирая все круче и круче вверх, повел за собой тропу. Стало тяжело идти. С непривычки садилось дыхание. Они останавливались передохнуть, окидывали взглядом окрестности, затем поднимались дальше по суживающейся и пригибающей их к земле звериной тропе, как догадались они.

На седловину они вышли, уже прилично взмокнув. Открытая, продуваемая ветром седловина освежила взмокших от пота и усталости людей.

Леонид Григорьевич скинул рюкзак у разведочной канавы, тянущейся по хребту, бросил на землю молоток, стянул энцефалитку, разделся догола, осмотрел себя, поймал двух клещей.

– Ребята, раздевайтесь! Клещи!..

Геологи, раздевшись догола, сняли с себя клещей, оделись и пошли по канаве, выискивая образцы с кварцевыми жилами.

– Во какая жила, Леонид Григорьевич! Смотрите! – крикнул Сергей, показывая на большой камень с кварцевой жилой, секущей его неровной чертой.

За столом все сидели, уткнувшись взглядами в свои чашки. В конце завтрака Леонид Григорьевич, оглядев всех припухшими от бессонной ночи глазами, распределил всем обязанности…

Утром Машу нашли быстро: в общежитии у ее парня, того красавчика. После этих событий Леонид Григорьевич по-быстрому рассчитал всех лишних сотрудников партии. Особенно же это касалось женской половины партии. Выдав им зарплату, он с облегчением вздохнул.

– Теперь вы свободны! Полный расчет получите в институте, в Москве!.. Выбираться отсюда просто: садитесь здесь, в поселке Рощино, на автобус до железнодорожной станции Даманский. Оттуда поездом до Хабаровска!.. Из Хабаровска же самолетом до Москвы! Счастливой дороги!..

Девушки, получив деньги, понуро повесив головы, разошлись по палаткам. Надо было собираться в дорогу, хотя они не горели желанием покидать партию. Но их полевой сезон закончился.

– Ну а тебе, Сергей, я предлагаю еще задержаться. Съездим на речку Арму, на рудник Забытый, возьмем там образцы… Да и места там совсем дикие!.. Гарантирую – получишь незабываемые впечатления!..

Сергей согласился. И через два дня их газик, натужно урча, уже пробирался по таежной дороге. Они, геологи, ехали теперь на рудник Забытый в верховьях реки Амгу, все там же в горах Сихотэ-Алиня.

Сергей изредка взглядывал на пару, которая сидела в кузове вместе с ними, с геологами. Их они подвозили на рудник. Точнее, его заинтересовала девушка. Та припала к своему спутнику, цепко ухватившись за него рукой. С ним она ехала на этот рудник Забытый.

«В такую-то дыру!» – казалось даже ему, видавшему виды геологу.

Внимательно приглядевшись, он с удивлением заметил, что спутник девушки был далеко не молод… «Мужик!»…

«Да, ему уже за сорок! – мелькнуло у него. – Но вот ведь поверила в него! Если пустилась в такую даль… А ты-то что? – с сарказмом подумал он о себе. – Женился в одном месте, год пожил и удрал. Все бросил и удрал. Бросил ту, свою девушку, которая, может быть, вот так же, как эта, кинулась бы за тобой куда глаза глядят… Потом еще раз женился… И снова сбежал!.. Затем все повторилось, как в плохом водевильчике!.. И каждый раз все было хуже и хуже… Вот она-то, Сонька, никуда за тобой не поедет, – равнодушно вспомнил он свою последнюю зазнобу. – Да и ни за кем не поедет… А кто за тобой-то поедет?!»

Он зло усмехнулся, искоса глянув в зеркало на стенке кузова и увидев там свое лицо с недельной щетиной и мешками под глазами, рано поседевшие виски.

«Тебе осталось сейчас только одно – все менять, менять и менять… И чаще менять, не привязываться… Клин вышибается клином, – подумал он. – Но сколько их можно бить-то!.. И нигде не задерживаться более чем на два-три месяца… Вот это точно ведь подметила Сонька-то!»…

Через несколько дней он увидел ту девушку еще раз, случайно.

В тот день он остался дежурить в лагере и днем поехал за водой, которую они набирали из ключа немного выше их лагеря. Расположились они лагерем на берегу Арму, которая далеко ниже сливалась с Иманом, а тот впадал в Уссури. Ключ же находился на другом берегу Арму. Чтобы переправиться на тот берег, он накачал насосом резиновую лодку, бросил в нее две полиэтиленовые фляги и потащил лодку за бечеву вверх по реке. Дотянув ее до места напротив ключа, он сел в лодку и, работая веслами, погнал ее, легкую и вертлявую, через стремительную и мутную горную реку. Переправившись, он вытянул лодку из воды, подхватил канистры и пошел по дороге в направлении к ключу, чтобы там набрать чистой воды.

Навстречу ему по пыльной каменистой таежной дороге шла босиком та самая девушка, которая ехала вместе с ними в машине сюда, на Забытый рудник. Шла она к реке, по-видимому, купаться или загорать, так как в руках у нее была сумочка, похожая на пляжную, и здесь, в тайге, гляделась странно.

Он отступил в сторону, пропуская девушку, вежливо поздоровался, как со старой знакомой.

Она улыбнулась ему, тоже поздоровалась, как со знакомым.

– Купаться? – спросил он.

Девушка утвердительно кивнула.

– Не больно по такой дороге-то! – невольно вырвалось у него, и он показал на ее босые ноги, покрытые по щиколотку густой пылью.

– Надо привыкать… Федя говорил, что мне здесь будет тяжело и скучно… После Арбата…

– Так вы с Москвы, с Арбата? – уставился на нее Сергей.

– Да-а! – удивленно протянула девушка, не поняв его.

Сергей подспудно почувствовал в ее судьбе что-то необычное, странное для него, и что-то еще, чего не было у него самого. Что он долго искал, не находил, а теперь совсем разуверился.

– А… Федя где? – запнувшись, после некоторого замешательства, спросил он девушку, чувствуя неловкость, называя, как и она, мужчину за сорок лет Федей, все еще по-детски, или как хорошо знакомого, или родного человека.

– Там, – плавным движением руки показала девушка в сторону от поселка куда-то в тайгу. – На штольне… А может, на канаве, – неуверенно поправилась она.

– И он не боится, что вы уходите так далеко от поселка, и… одна?

– А чего бояться?! – вскинула она вверх тонкие красивые брови. – Здесь же никого нет… Даже тигров…

– А люди?

– Да кругом же все свои. Так говорит Федя… Вот только вы, геологи, приезжие… Ну, я пошла? – вопросительно посмотрела она на него.

Сергею же показалось, что она ждет, чтобы он еще спросил ее о чем-то, о чем хотелось сказать и ей самой.

– Расскажите о нем что-нибудь!

– Ну-у, у него была очень интересная жизнь. До того как мы с ним встретились… Он много уже видел… А я? Что я была тогда… Так – школьница, – сказала она, чему-то улыбаясь развела руками как-то по-особенному, что иногда проскакивает такой жест у детей, в котором столько наивности и простоты бесхитростной природы.

– А почему вы не спросите обо мне? – подняла она лицо и лукаво заглянула ему в глаза.

– Чтобы не разочаровываться…

– Хм! – насупила она брови и от этого показалась беззащитной, как маленький человечек, который хочет нравиться всем, и все эти другие должны обязательно его полюбить, как любили ее папа и мама, и как любит сейчас ее Федя, такой же взрослый, серьезный и сильный, как ее папа. – А почему?! – спросила она. – Я любопытная и… И долго не забуду вас, если вы не скажете мне всего…

– Что у вас все просто, так же просто как и у многих других… И от этого будет скучно! А так – вы всегда останетесь для меня таинственной!

– И вы всегда так поступаете?

– Почти… К тем женщинам, которые мне нравятся.

– Почему?

– Неизвестность – это всегда что-то и бесконечное. Можно сколько угодно выдумывать, фантазировать и никогда не угадаешь и не представишь в полноте того, о ком думаешь!.. И просто не хочется этого. Издали все приятно, вблизи же – скучно, а зачастую пошло!..

– Вы нехороший… – сказала она.

Он, догадавшись, что хотела этим сказать она, улыбнулся, попрощался с ней.

Попрощалась и она, повернулась и пошла.

Сергей пошел к ключу. Пройдя десяток шагов, он обернулся.

Девушка, осторожно ступая на дорогу, шла дальше, к реке. Во всей ее ладной, еще не оформившейся фигуре, напряженной спине и осторожном упругом шаге чувствовалось, что она спешит быстрее испытать себя, привыкнуть к той жизни, которой жил ее Федя, уже немолодой, очевидно, много повидавший в жизни, с наколкой на правой руке, которая отливала синевой букв его имени.

Сергею стало грустно и, странно, впервые жаль себя. Феде он не завидовал, да и не мог бы даже как следует представить его лицо: что-то неясное, загорелое, грубоватое и уже начинающее стареть. Он завидовал ей, тому, что видела она в этом мире… Седые виски, множатся морщины, а он для нее все так же молодой.

Ручей Соболий

В начале июня Валдемар собрался в Москву. Он снова отправлялся в Сибирь с московскими геологами, устроившись к ним рабочим на время полевого сезона.

Район, куда забрасывалась геологическая партия, вполне подходил для него. Места должны быть красивыми, с пейзажами. Да и приключений, пожалуй, тоже хватит с избытком. Это он знал по прошлым поездкам. Его уже давно занимали лица, характеры, судьбы людей. Основная же профессия фотографа стала служить только для небольшого заработка на жизнь, на пропитание.

И ему пришлось поневоле искать приработка. Он пошел по газетам, редакциям, предлагал свои услуги фотографа-профессионала на работу внештатником. Поручения внештатникам выпадали спорадические, от случая к случаю. К тому же им стремились спихнуть самую черновую работу. Но все равно он радовался и такому делу, ибо даже пятерка, а то и меньше, которые он получал за снимки, оказывались нелишними в его тощем кошельке.

Из редакции звонили нечасто. Если звонили, то называли адрес, куда нужно было срочно съездить и сделать снимки в номер. Как правило, его посылали на какой-нибудь завод, в совхоз или на стройку. Он ехал туда вместе с корреспондентом, встречался с людьми, с которыми тот предварительно созванивался, фотографировал, печатал снимки и передавал в редакцию. На этом его работа завершалась.

Дело не ахти какое, но помимо заработка его привлекало в нем еще то, что иногда ему попадались интересные люди, интересные внешне и еще чем-то, что потом притягивало взгляд к их фотографиям.

Порой случались неожиданные ситуации, и у него появлялось желание сделать неординарный снимок, выразить больше, чем это может дать обычный бездумный подход к съемке. В основном же, чаще всего, его просили сделать снимки с какого-нибудь производственного объекта.

Техническая сторона съемки была для него уже давно пройденным этапом. Ей он овладел в совершенстве, так же как хорошо знал тонкости обработки фотоматериала. После школы он пошел работать в фотоателье. И еще в то время он обзавелся хорошей аппаратурой, а затем и крошечной домашней фотолабораторией, отвоевав у родителей под нее небольшой чуланчик, крохотный, расположенный в темном тупичке коридора, многие годы хранивший домашнее барахло, накопившееся почти за столетие, еще от деда с бабкой, а затем родителей.

Он пересортировал барахло, немногое наиболее ценное отобрал, а остальным пришлось пожертвовать: сдал старьевщику, выручив за него какие-то гроши.

В чуланчике он сделал несколько полок, тут же заполнив их новым, теперь уже своим фотобарахлом, как называл он свои разношерстные и разновременные по изготовлению фотопринадлежности. Напротив двери, впритык к стене, поставил кухонный стол, наскоро переделав его: снял дверцы, ножовкой подрезал полки, добавил еще несколько, расставил на них коробки с реактивами.

На новую аппаратуру понадобились деньги, и немалые. Он их нашел, но это ударило по его итак скудному бюджету. Он бросился искать другие источники дохода, помимо работы внештатника. И такую работу он нашел. Она устраивала его. Он стал уезжать на лето рабочим в геологические партии.

К тому времени он серьезно занимался фотографией, расширял круг своих интересов, искал новое, пробовал свои задумки найти жилу, еще не тронутую его вездесущими братьями по профессии. Для этого как раз подходили геологические партии.

И он вышел, по своим связям, на московских геологов и уехал с ними в Якутию, прихватив с собой фотоаппаратуру. Затем последовали поездки в другие районы Сибири.

И вот теперь, в этом году, он уезжал в Саяны, куда-то на юг Красноярского края. Что это за район, он толком не знал, но ему подробно рассказал, как туда добираться начальник партии, с которым он предварительно встретился весной в Москве, в геологическом институте. Добираться оказалось не сложно. Неопределенность появлялась там, где кончались обычные транспортные пути.

Вернувшись из Москвы, после разговора с начальником партии, он просидел вечер над картой, изучая район, куда предстояло поехать через несколько месяцев. Восточные Саяны тянулись с востока, постепенно забирались на север, падали по высоте, упирались в Енисей и оказывались намного западнее восточных отрогов Западных Саян, уходящих от них на юго-запад и смыкающихся там с Алтаем.

И туда, в самую западную часть Восточных Саян, ему предстояло добираться и искать геологическую партию где-то в районе верховьев небольшой реки Сисим, впадающей справа в Енисей. Уже второй год как там, на юг от Красноярска, постепенно заполняли Красноярское водохранилище, перекрыв Енисей плотиной в Дивногорске. И в тех краях можно было получить массу впечатлений, неожиданных встреч и приключений.

* * *

Из Риги в Москву он приехал утром, сошел с поезда на Рижском вокзале, привычно вскинул на плечо рюкзак и направился через площадь к метро.

Вскоре он уже входил в отдел кадров геологического института в Старомонетном переулке, где его дожидалось командировочное удостоверение, оставленное перед отъездом в поле начальником полевой партии Сидориным.

Все складывалось удачно. Вечерним рейсом он вылетел из Домодедово в Красноярск, а рано утром уже был там. Город только-только просыпался. Часы отбивали пять утра местного времени.

Он сразу же поехал на железнодорожный вокзал, хорошо знакомый ему по прошлым поездкам, рассчитывая уехать пораньше электричкой до станции Камарчага, которая находилась где-то между Красноярском и Канском.

В Камарчаге он нашел перевалочную базу, у которой, как советовал ему Сидорин, следовало ловить попутную машину и добираться до места, до поселка геологов, где он стоял с партией.

Водитель бензовоза, доставлявший в поселок солярку, согласился подвезти его.

В поселок бензовоз пришел уже в сумерках. На въезде в поселок шофер притормозил перед крохотной каменистей речушкой.

– Вон там ваши стоят! – показал он рукой в сторону лога, темнеющего расплывчатым длинным пятном. – Целый палаточный городок!..

– Осторожно, не зашибись! – крикнул он выскочившему из кабинки Валдемару. – Топай вниз, прямо по тропе! Перейдешь ручей, там в гору – и выйдешь на них!

– Ясно, спасибо, пока! – прокричал Валдемар из темноты, стараясь пересилить шум мотора.

Махнув на прощание шоферу рукой, он пошел вниз – к ручью. Минут через десять он был в стане геологов. Здесь на самом деле оказался целый палаточный городок. На небольшом пятачке почти полностью вырубленного леса стояло десятка два больших шестиместных палаток, производя впечатление сборища полевых отрядов со всех концов страны. Однако, несмотря на обилие палаток, городок выглядел пустым, безлюдным.

«Разъехались по маршрутам, – подумал Валдемар. – Сидорин, видимо, тоже».

Но ему повезло: отряд Сидорина сидел на месте.

– О-о, Валдемар, какой сюрприз! Не ожидал! – непроизвольно вырвалось у Сидорина, когда он увидел его.

– Я же обещал, – спокойно сказал Валдемар, догадавшись, что про него тут забыли.

«Сомневался, что я отважусь на такую поездку, – подумал он, глядя на начальника полевого отряда. – Пересечь полстраны и искать его отряд где-то в глухомани, у черта на куличках, на такое не всякий решится».

– Как добрался?

– Хорошо, все хорошо… Только что с машины.

– На чем приехал?

– На бензовозе.

– А-а, это зисок – горючку возит… Ты вовремя явился, завтра бы нас здесь не застал. Уезжаем, с утра. Придется и тебе поехать. Ты как – не устал?

– Да нет, что вы, Иван Павлович!

– Тогда пошли, на ночь устрою, а когда вернемся, поселю по настоящему. К тому времени студенты уедут. А сегодня переночуешь у соседей – гидрогеологов. К ним две практикантки приехали, а мест тоже нет. Так их в хозпалатку запихнули – временно. Там еще место есть. Ты как – против девушек не возражаешь?

– Да нет, конечно…

– Прекрасно! От таких девушек и я бы не отказался, был бы помоложе, – рассмеялся Сидорин. – Ты только поприветливей с ними. Ну что – пошли? Рюкзак захвати…

В палатке, куда Сидорин привел Валдемара, на раскладушках сидели две невысокого роста девушки в полевой одежде.

– Это ваш сосед, девушки! На одну ночь – завтра уедет. Вы не обижайте его. Он хотя и большой, но такой же, как вы – застенчивый, – шутливо подтолкнул вперед Сидорин Валдемара. – Все, отдыхайте… Спокойной ночи, – сказал он на прощание и вышел из палатки.

Валдемар бросил рюкзак в угол палатки, вытряхнул из чехла спальник, который выдал ему Сидорин, разложил на пустующей раскладушке, заправил внутрь белый вкладыш и сел на вьючник напротив девушек.

– Давайте знакомиться, – улыбнулся он. – Меня зовут Валдемар, я из Риги. Только что, в субботу еще, был дома, ездил на море. А теперь вот здесь, в тайге, – сказал он с явным оттенком восхищения быстрой переменчивостью событий своей жизни.

– Лариса! – подняла на него строгие невыразительные глаза одна из девушек.

– Ольга! – пискнула ее подруга с прямыми русыми жесткими волосами и, смутившись, зарделась ярким румянцем.

– Вы откуда?

– Из Новосибирска, – все так же серьезно глядя на Валдемара, ответила Лариса. – Приехали, а наши все в разъездах. Вернутся нескоро…

– И не устроиться и без дела, – подхватила Ольга.

– Не повезло, – посочувствовал им Валдемар.

За стенкой палатки послышался шум шагов и снова раздался голос Сидорина:

– Валдемар, совсем забыл! Тебя ведь накормить надо!

Раздвинув полог у входа палатки, он просунул в щель голову.

– Пойдем на кухню – там Веруньчик поесть приготовила.

– Да я вроде не хочу, – удивился Валдемар заботливости начальника.

– Пойдем, пойдем! Что значит – не хочу? Такого в поле не бывает! Ты где последний раз ел? Наверное, в Камарчаге!

– Нет, по дороге, в поселке. Такой большой – название забыл. На Мане…

– Нарва! Так это когда было-то. Оттуда, знаешь, сколько досюда пилить? Пошли, пошли, а то Веруньчик старалась, не удобно… Девушки, не скучайте, он скоро вернется.

Кухня находилась рядом с ручьем. В огромной полевой палатке, в которой мог бы свободно разместиться на постой целый взвод солдат, стояли два длинных стола, сколоченных из грубых досок и застеленных клеенками. В углу, у входа, был еще один стол, рядом с ним вплотную примостилась плита и большой красного цвета баллон с газом. Над столом возвышалось аляповатое деревянное сооружение, густо облепленное металлическими чашками и кружками.

В палатке было светло: горела лампочка от дизеля, тарахтенье которого доносилось из поселка.

За одним из столов сидела девушка, читала книгу и, видимо, дожидалась их. Вскинув голову, она поднялась из-за стола и посмотрела на вошедших огромными темными глазами.

От этого взгляда девушки Валдемар, неожиданно для самого себя, растерялся и в нерешительности остановился у входа.

– Проходи, проходи, – подтолкнул его сзади Сидорин. – Веруньчик, это наш новый товарищ. Он только что с дороги и его надо накормить. Видишь, какой он большой? И ручаюсь – аппетит у него зверский! – шутливо, подбадривая, подмигнул он Валдемару. – Так что не жалей – накладывай!

Он прошелся по палатке, остановился рядом с Валдемаром.

– У нас повариха местная – из поселка, бывает только днем, – начал он зачем-то подробно объяснять ему хозяйственные дела отряда. – А Веруньчик – лаборантка. Правда, ей иногда приходится заменять повариху, но это редко. Ну, да ладно, садись, ешь, а я к себе… Пока, до утра!

Сидорин вышел. Глухо хлопнул брезент у входа в палатку, за стенкой прошелестели его шаги и быстро затихли в тишине позднего таежного вечера.

Вера пригласила Валдемара за стол.

– Вас зовут Валдемар, ну а меня вы уже знаете… Макароны с тушенкой будете?

– Да мне все равно, – пробормотал Валдемар, смущенно взглянув на девушку.

Вера поставила перед ним полную миску макарон с тушенкой, налила в кружку чай и присела с книгой тут же за столом…

С кухни он уходил в странном состоянии. Его подмывало закричать на всю тайгу или запеть, хотя он никогда не пел, да и не умел. Захотелось жить вот здесь, в тайге, и что-нибудь делать: для людей, Сидорина, Веры. И в то же время у него где-то глубоко зародилась какая-то неясная тревога.

В таком состоянии – со странной, блуждающей улыбкой на лице, он и ввалился в палатку к девушкам. Неопределенно ухмыльнувшись, он громко, стараясь быть веселым, предложил им:

– Лариса и Ольга, давайте выпьем! У меня есть превосходный напиток! Уверен, вы его даже не знаете! Рижский бальзам! Слышали? Нет!.. Ну-у, вы много потеряли. Давайте отметим как надо начало полевого сезона!

Девушки сразу оживились, полезли по своим рюкзакам, стали доставать что-то, очевидно, припасенное из дома. В палатке стало шумно и оживленно. Они уселись вокруг вьючника¹¹, накрыв его вместо стола, и стали пить из маленького колпачка, свинченного с термоса, крепкий темно-вишневого цвета напиток с горьким привкусом неизвестных трав.

Валдемару было приятно в обществе этих девушек, и он шутил, дурачился, стараясь расшевелить их. В ответ они смущенно смеялись, поглядывая блестевшими глазами на его огромную фигуру, крупное белобрысое лицо и, наверное, все еще не могли оправиться от удивления перед этим прибалтом, свалившимся каким-то чудом сюда в тайгу, к ним в палатку. Он им нравился… И это он видел по их глазам, видел, как они следили за его широкими неторопливыми движениями и слушали резковатый с акцентом выговор. Наконец, догадавшись, он достал из рюкзака фотоаппарат и, несмотря на их протесты, полыхнул вспышкой, на мгновение осветив палатку и напряженные, застывшие лица девушек. Такими он их и запомнил, а потом, много позже, печатая дома снимки, увидел на фотографиях в ванночке с проявителем при красном свете фонаря.

Засиделись они допоздна. Уже перевалило далеко за полночь, стала отступать темнота ночной тайги, и появились первые признаки рассвета, когда они легли спать.

* * *

Вера и Женька, студент, уже суетились и грузили снаряжение в машину, когда из палатки, с трудом поднявшись, выполз невыспавшийся Валдемар.

– Ну, ты даешь! – усмехнулся Сидорин. – Действительно, застенчивый… Как и твои подруги… Я часа в три вставал, а вы все еще гудели!..

– А-а! – неопределенно махнул рукой Валдемар, ничего не ответив.

– Сходи к ручью – ополоснись, и крепкого чайку, все пройдет.

Полевой отряд Сидорин поднял с восходом солнца, рассчитывая пораньше сняться с места. Однако сборы все равно затянулись. Погрузив в машину, в уазик с жестким непромокаемым верхом кузова, снаряжение, продукты и бензин, они уложили туда же спальники, баулы¹² и рюкзаки, заткнув ими пустые места между вьючниками, раскладушками и ящиками с инструментом и запасными частями для машины, крепко привязанными к бортам, чтобы не ползали по кузову в дороге.

– Ну, теперь, кажется, все в ажуре. Веруньчик, список проверила, ничего не забыли? – спросил Сидорин девушку.

– Иван Павлович! – укоризненно посмотрела на него Вера.

– Все, все, Веруньчик, беру слова обратно! – поспешно вскинул руки начальник, заторопился и вдруг, неестественно для своего возраста, с каким-то мальчишеским задором закричал:

– По машинам! – И первым шустро полез в кабинку. Туда же за ним забрался Женька. Валдемар и Вера устроились в кузове.

– Все?! – крикнул Сидорин.

– Да, поехали! – отозвался из кузова Валдемар.

Машина тронулась с места и, переваливаясь с боку на бок по ухабистой, разбитой бульдозером колее, не спешно выползла из стана. Сразу же за каменистой речушкой, где накануне вечером шофер высадил Валдемара, машина свернула в развилке налево и пошла на затяжной, длинный, извилистый подъем, взбираясь все выше и выше на водораздел.

Стоял июль – макушка лета. Сухая жаркая погода, необычно надолго затянувшаяся в этих краях, высушила тайгу. Гладкая, укатанная, выбеленная солнцем дорога, петляя по склонам, казалось, манила быстрее и быстрее бежать машину куда-то в неведомую даль…

Оказавшись в кузове наедине с Верой, Валдемар сначала молчал, но затем, сообразив, что молчание принимает неестественную натянутость, которую чем дальше, тем труднее будет разрушить, предложил девушке:

– Может быть, мы перейдем на «ты»? А то, понимаешь, как-то не по себе…

– Да, конечно, – согласилась Вера. – Мне так тоже будет удобно, – непринужденно улыбнулась она.

Помолчав, она спросила:

– Иван Павлович говорил, что ты занимаешься фотографией, профессионально?

– Да, есть немножечко, – ответил он, нажимая на акцент, с едва уловимым намеком покрасоваться.

«Ну, словно кокетка!» – подумал он, поймав себя на желании понравиться ей.

– У меня есть такая маленькая-маленькая комнатка. Как это, по-вашему, – щелкнул он пальцами, стараясь что-то вспомнить.

– Лаборатория? Студия!..

– Нет. Похоже на мастерскую. Там все для работы и ничего для бизнеса.

Он повернулся в ее сторону, стараясь заглянуть в глаза, но, встретившись с ней взглядом, почувствовал, что проваливается в какую-го темную бездну, не в силах отвести от нее взгляд.

– Мой отец тоже был фотограф, – тяжело вздохнул он и посмотрел вперед, на дорогу. – Еще при Ульманисе. Я этого не помню, так как родился, когда пришли Советы… Тебе не интересно? – спросил он ее специально, чтобы снова заглянуть в жуткую и одновременно сладкую бездну.

– Нет, почему же! – поспешно ответила Вера. – Я ни разу не была в Прибалтике!

– Вот когда-нибудь ты приедешь ко мне и я покажу тебе все-все! – вздохнул он и снова отвернулся. – У отца была маленькая-маленькая мастерская. Он делал бизнес и работал фоторепортером… Но у меня нет такой мастерской, – усмехнулся он. – Просто комнатка, где я работаю. Сделал из чулана… Езжу, вот так, как сейчас с вами, и снимаю. А печатаю дома. У меня много снимков о Сибири…

– Да, тебе здесь будет интересно…

Валдемар оживился, предложил поснимать ее, подумав, что как приятно будет потом, сидя у себя в закутке и печатая снимки, смотреть на нее, зная, что уже никто и никогда не отнимет ее у него.

– Я не люблю…

– Почему? – вскинул он брови. – У тебя очень… фотогеничное лицо! – воскликнул он, проглотив чуть не сорвавшиеся слова о том, что только что подумал, почувствовав, что сейчас они прозвучали бы фальшиво.

– Спасибо, не надо, – натянуто улыбнулась Вера. – Знаешь, я на фотографиях всегда получаюсь… Куклой. Такой обыкновенной куклой из детского магазина: длинные ресницы, носик пуговкой и пустые глазки.

– Тебе просто не везло!

Машину качнуло на повороте, и сила инерции на какое-то мгновение прижала Веру к Валдемару. Он почувствовал рядом теплое, упругое плечо девушки и, словно испугавшись чего-то, поспешно отстранился, сделав вид, что выглядывает в крохотное окошечко впереди, подле которого они сидели… Машину затрясло на ухабах, словно на какой-то гигантской терке, неприятно отдаваясь внутри…

– Тебе попадались ремесленники, – поправился он. – Чтобы раскрыть человека, нужно ловить момент, когда он чем-нибудь отвлечется и перестанет контролировать себя, скинет маску. Вот тогда он будет истинным. Тем, кто он есть на самом деле. Не прикидываясь! Это… Как момент истины у разведчиков. Раскрылся – щелкай! А нет – промахнулся. А те что? Они ведь снимают как на документ: «Поверните головку чуть в сторону, не хмурьтесь, улыбнитесь… Снимаю!»

– Я об этом как-то не задумывалась.

– Потому что маски привычны для нас. Ты знаешь, мне кажется, взрослые всю жизнь строят друг другу рожицы, как дети. Только сознательно… А тебя я буду снимать без предупреждения – когда увижу момент истины! – засмеялся он.

– Как в ковбойских фильмах? Будешь стрелять на звук, на тень…

– И на запах! – пошутил он. – Только так! Жизнь – она сложная штука и, как жар-птица, вся твоя или только перо в руках!..

Машина внезапно резко затормозила и остановилась. Из кабинки донесся голос Сидорина:

– Валдемар, смотри – у дороги глухари! Стрелять будешь?

Валдемар выглянул в окошечко. В сотне метров от них, на сухостоине, почти на самой макушке, сидели два глухаря. Взлетев с дороги, они с любопытством смотрели на машину, которая, вспугнув их, притягивала своим необычным видом и странным рокочущим звуком.

– Ну как, что молчишь?! – крикнул Сидорин.

– Далеко, не достать!.. Давай поближе! – крикнул Валдемар и потянулся за двустволкой, которая лежала за ним в кузове.

– Вот и представляется случай ударить без предупреждения, – сказала Вера, и в ее голосе послышались нотки укора за то, что он сейчас будет стрелять по доверчивым птицам, не подозревающим, чем обернется для них эта встреча.

Машина тронулась с места, медленно двинулась вперед, но Валдемар не спешил поднимать ружье. Что-то удерживало его оттого, чтобы спокойно выставить в окошечко стволы и ждать, когда расстояние до птиц сократится настолько, чтобы можно было стрелять наверняка.

«Что она подумает обо мне, – мелькнуло у него. – Ведь это не охота… Стрелять или нет?.. Сидорин ждет, машину притормаживает… Пускай подъедет ближе…»

«Ну-у, ты-то не возьмешь, – подумал он, заметив ствол мелкашки, высунувшийся из окошечка кабины с той стороны, где сидел Женька. – Не выдержал. Баловство это, Женя!»

Не зная, что делать, он тянул до последнего момента, надеясь, что все разрешится само собой, без него.

Видимо, не доверяя странному животному, медленно приближающемуся к ним, птицы решили не искушать судьбу и убраться отсюда подальше… Вот с ветки сорвалась одна из них, расправила широкие крылья и, планируя, пошла куда-то далеко вниз лога. Сразу же за ней последовала другая.

Валдемар с облегчением поспешно сунул ружье за спину.

Сидорин дал перегазовку, включил скорость, и машина, слегка дернувшись, резво побежала дальше по щебенистой таежной дороге, петляющей по склонам хребта.

Вера повернулась к Валдемару, посмотрела на него своими бездонными темными глазами и спросила:

– Что же ты не стрелял?

– Далеко было…

– Да-а! – протянула она так, что ему стало ясно – она поняла его колебания.

На некоторое время в кузове установилась приятная и волнующая доверием тишина. Они ехали и молча смотрели в окошечко. Впереди, насколько хватал взгляд, по обеим сторонам дороги сплошным густым зеленым валом стоял кустарник. За ним – направо, вверх по склону, ползли заросли черемухи и рябины. С другой стороны огромной открытой чашей вниз падал крутой склон лога, поросший остроконечными пихтами с островками кудрявой зелени осинников и редкими тупыми вершинами кедров.

Отсюда, с вершины хребта, на который они взобрались, во все стороны волнами до самого горизонта разбегались горы, густо поросшие черневым лесом. Нигде не было ни малейшего намека на большую реку или человеческое жилье, с непременными пашенными и сенокосными угодьями. Кругом была одна тайга. Однако они знали, что там, куда сейчас катила машина, был Енисей, большая вода – Красноярское море, причудливо выглядевшее на карте в виде громадного безобразного спрута с множеством щупальцев-заливов, цепко запущенных водохранилищем в тело тайги.

– Куда мы едем? – просил Валдемар девушку.

– К местным геологам, в партию. Раньше она была в деревушке, которая стояла на самом берегу Енисея. Когда начали строить плотину, деревушку снесли, а партию перекинули вот в эту, куда мы едем. Иван Павлович заглянет в управление, а уже потом – в маршрут… Тебе Иван Павлович уже говорил, наверное, что наш лагерь стоит, да и мы сейчас едем по древнему огромному кратеру вулкана. Размером он не менее пятидесяти километров. Потух же он миллионы лет назад.

1.Пякитажка – полевая книжка геологов.

2.Профиль – узкая вырубленная полоса леса, перпендикулярная магистрали, в системе лесотехнического раздела лесного массива.

3.Стланики (сланики) – низкорослые формы деревьев и кустарников (березы, сосны, ели и др.), стелющиеся по земле; образуют густые труднопроходимые заросли.

4.Курумник, курумы – скопления глыб, возникающие обычно в горах в результате интенсивного физического выветривания. Залегают в виде плаща («каменные моря») или движущихся вниз по склону полос («каменные реки»).

5.Касситерит (оловянный камень) – минерал класса оксидов, SnO2.

11.Своеобразный сундук для хранения и перевозки документов и вещей в полевых условиях.

12.Продолговатый дорожный сундучок из фанеры.

Pulsuz fraqment bitdi.