Kitabı oxu: «Война, мир и книги»

* * *

Исключительные права на публикацию книги принадлежат АО «ВЦИОМ».

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Фёдоров В. В., 2024

© АО «ВЦИОМ», 2024

Предисловие

Мне не нравятся книжные рецензии Валерия Фёдорова. Они умные, системные и точные. Порой даже более системные и точные, чем книги, которым посвящены.

Не нравятся же они мне потому, что уж очень адекватно и цепко выхватывают главные мысли из колоссального объема информации, зачастую делая ненужными остальные части выдающихся произведений социальных мыслителей. В то время как многие заслуживают более пристального внимания!

Надо признать: это прекрасный результат работы рецензента и критика в наше время ограниченного внимания и «информационных пузырей». Но при этом он создает у читателя ощущение, что дело сделано, идеи автора освоены и саму рецензируемую книгу можно не читать. А зря.

Я тоже регулярно пишу рецензии, но очень короткие. Скорее, провоцирующие интерес к прочтению книги, чем объясняющие ее содержание, стимулирующие читателя к собственной работе. Правда, я не уверен, что мой читатель действительно возьмется за рекомендуемый труд.

С этой точки зрения рецензии Фёдорова полезнее, потому что даже поверхностное знакомство с ними оставляет у читателя важную часть знаний и нужной информации, которые в противном случае он бы не получил.

Вышедший некоторое время назад сборник рецензий Фёдорова «Ума палата» мне показался очень удачным. Продуктивное разделение на три крупных блока (мир, общество, культура и хозяйство) и группировка произведений по темам (государство, нация, мнение и т. д.), во-первых, создавали представление об актуальной повестке, методах и способах анализа по определенным темам. Во-вторых, позволяли сравнивать работы несравнимых при других обстоятельствах авторов. В-третьих, давали возможность работать с текстами в связке, усиливая их преимущества.

В следующем издании, которое вы держите в руках, эти сильные стороны сохранились. Добавились новые темы и новые разделы. Это лишний раз показывает, насколько широк круг интересов Валерия Фёдорова и насколько эффективны его методы работы с текстами и смыслами. Фёдоров не архивирует оригинальные авторские тексты, не останавливается на оценках и достижениях прошлых лет. Он пробрасывает идеи авторов в будущее, тестирует их, создает новое, оригинальное пространство для творческой работы.

Все это позволяет резонно предположить, что мы имеем дело не с набором отдельных текстов, а с целостным самостоятельным произведением, которое создает представление о ключевых трендах в интеллектуальной жизни и о том, какие проблемы нам предстоит решать в ближайшем будущем.

Алексей Чеснаков, директор Центра политической конъюнктуры

Россия

История России

Сергей Нефёдов

История России. Факторный анализ.

Том I. С древнейших времен до Великой Смуты

М.: Территория будущего, 2010¹

Крупный русский историк, наш современник Сергей Нефёдов задался целью понять, возможно ли объяснить основные моменты в историческом развитии России, опираясь на современные научные знания. «Реальный механизм действия прослежен лишь для немногих движущих сил истории», – напоминает он, так что придется довольствоваться четырьмя факторами: демографическим, технологическим (включая экономику), географическим и фактором внешних влияний (включая войны). Теория факторов описывает их совместное действие: «численность населения и технология являются переменными, динамическими величинами, в то время как природные условия остаются относительно постоянными… Географический фактор является формообразующим». Демографическая динамика в земледельческом обществе (у кочевников свои особенности) реализуется в виде циклов освоения вмещающей экологической ниши – быстрого роста численности населения – аграрного перенаселения – демографической катастрофы. Технологический фактор описывается тремя взаимодополняющими теориями: диффузионизма (распространения изобретений), военной революции и модернизации. Диффузионизм объясняет историю через фундаментальные открытия. Совершив такое открытие (часто это создание нового оружия), народ-первооткрыватель обычно запускает волну завоеваний. Те, кто ее счастливо избежал, под угрозой завоевания перенимают оружие и обычаи агрессора. Так формируется «культурный круг» – область распространения фундаментальной инновации и связанной с ней культуры народа-завоевателя. В его рамках происходит культурный и социальный синтез привнесенных инноваций и местных традиций, который периодически прерывается традиционалистской реакцией (отторжением инноваций).

Итак, для каждого фактора просчитана своя элементарная последовательность событий. Задача факторного анализа в том, чтобы «представить исторический процесс в виде суммы, суперпозиции» этих последовательностей. Первым на эту тропу ступил знаменитый английский историк Уильям Мак-Нил, его находки развили Питер Турчин и Джек Голдстоун. Современная версия факторной концепции описывает развитие общества с помощью демографически-структурной теории. Последняя оперирует тремя главными категориями: народ, государство и элита. «Демографический рост элиты в условиях ограниченных ресурсов влечет за собой дробление поместий и капиталов, то есть оскудение… Элита начинает проявлять недовольство и усиливает давление на народ и на государство с целью перераспределения ресурсов в свою пользу. Кроме того, в рядах элиты усиливаются дифференциация и фрагментация, отдельные недовольные группировки… обращаются за помощью к народу и пытаются инициировать народные восстания». Для государства аграрное перенаселение означает падение собираемости налогов и финансовый кризис – на фоне голода, народных восстаний и элитных заговоров. Впереди – революция и крах государства. На демографические циклы иногда накладываются «волны завоеваний, порожденных… фундаментальными открытиями. За этими завоеваниями следуют демографические катастрофы, социальный синтез и трансформация структуры, в ходе которой рождается новое общество и новое государство».

Нефёдов применяет трехфакторную модель к истории развития государств, существовавших с древности до начала XVII века на Русской равнине. Многое в судьбе России объясняет уже географический фактор: Русская равнина была огромным лесным массивом, зажатым в клещи между южными степями и «северной Пустыней» (Скандинавией). Южные кочевники неизменно преобладали в военном отношении над лесными земледельцами. Время от времени «инновации в применении кавалерии давали кочевникам новые военные преимущества, и с востока, из Великой Степи, в Причерноморье приходила очередная волна нашествия непобедимых и жестоких завоевателей». Всего таких волн автор насчитывает семь, от скифской до монгольской. Скудная природная ниша «северной Пустыни» время от времени создавала свой аналог кочевых армий – с тем отличием, что норманны двигались с севера на юг по рекам, а не с востока или юга на север или запад по степям. Завоеваний с севера было два: готское и варяжское. Во всех случаях нашествий – с севера или с юга-лесные народы (славяне и угро-финны) неизменно терпели сокрушительные поражения. Выжившие интегрировались в состав возникавших государств в качестве податного (непривилегированного) сословия. После окончания завоеваний начинался период социального синтеза и культурного взаимообмена между победителями и побежденными. Создавалось государство «ксенократического» типа (наподобие того, что возникло в Англии после прихода Вильгельма Завоевателя): пришельцы присваивали богатства и устанавливали свою власть, местные жители обращались в рабов и зависимых данников.

После частичной стабилизации государство начинало испытывать мощное политическое, культурное и религиозное влияние более развитых и богатых цивилизаций, которые обычно располагались южнее. Таким заимствованиям способствовали как внутренние причины (необходимость соединить в одном государстве без излишнего насилия завоевателей и их жертв), так и внешние, прежде всего включение в международную торговлю со странами Юга в качестве поставщиков мехов и рабов и покупателей предметов роскоши. Заимствования запускали частичную трансформацию по образцу южных соседей (скифы заимствовали культурные образцы у греков, готы – у римлян, хазары – на Ближнем Востоке, варяги – у Византии, московиты – у Османской империи). Это всегда вело к укреплению и централизации государства, этатизации общественного устройства. По мнению Нефёдова, «на Русской равнине самодержавие всегда было пришлым, оно было результатом диффузионного влияния с Юга». Самодержавные тенденции периодически вызывали традиционалистскую реакцию со стороны военного сословия, требовавшего сохранения своих привилегий. Со временем это приводило к квазифеодальной раздробленности, которая ослабляла государство, делая его легкой добычей для очередной волны завоевателей. Те же, покорив народы равнины, со временем консолидировали их новым самодержавием, опять позаимствованным у кого-то из богатых и культурных южан.

Итак, примерно до XV века демографический фактор в развитии России не был определяющим (исключение составляли неплодородные земли Новгородчины). Главную роль играли процессы диффузии фундаментальных (чаще всего военных) открытий. Все происходило по схеме, напоминающей цикл, описанный знаменитым арабским ученым Ибн Халдуном: завоевание – социальный синтез – трансформация государства по ближневосточному образцу – господство этатизма – традиционалистская реакция – распад – новое завоевание. Московское царство отступило от этой последовательности, ведь оно первым на Русской равнине возникло не в результате завоевания, а сложилось в недрах деградировавшей Золотой Орды. Поэтому первые два этапа – завоевание и синтез – были пропущены, и сразу стартовал этап централизации и строительства самодержавия по ближневосточному образцу. Царям удалось построить мощную армию османского типа (стрельцы, поместная конница, артиллерия), которая начала большие завоевания. «Это был первый случай, когда завоевательная волна исходила из славянских земель и славяне принуждали другие народы перенимать их порядки». Московский цикл, однако, завершился к середине XVII века почти полным распадом государства. Течение Смуты было осложнено аграрным перенаселением: демографические закономерности впервые заработали в полную силу. Перенаселение достигло пика уже к 1550 г., полномасштабный социально-экономический кризис разразился в 1570-х годах. Таким образом, наших знаний, утверждает Нефёдов, уже сегодня вполне достаточно для объяснения основных моментов русской истории, – включая даже такие загадочные, как опричнина Ивана Грозного.

Новая имперская история Северной Евразии

Под ред. Ильи Герасимова

Казань: АB Imperio, 2017

Илья Герасимов сотоварищи – группа историков из Казанского федерального университета, уже два десятилетия издающих известный в профессиональной среде журнал Ab Imperio. Он посвящен прежде всего проблемам Российской империи, но не только. Постоянные авторы журнала разработали курс истории нашей страны и окрестностей, основы которого изложили в двухтомной монографии. Они рассматривают территорию Северной Евразии, сегодня занимаемую преимущественно Российской Федерацией, как пространство конкуренции различных государственных проектов. Специфику государственного строительства на этой громадной территории авторы видят прежде всего в том, что она «воплощает саму идею управления различиями через стихийную самоорганизацию». Совершенно не предопределен никакими объективными обстоятельствами тот факт, что столь разнообразный, географически разбросанный регион в какой-то момент сложился в единой целое – и в этом качестве стал частью мировой истории. «В отличие от древних исторических центров Китая или Месопотамии, не было здесь никаких предшествовавших традиций организованной политической жизни с развитыми письменными культурами, которые способствовали бы обоснованию и воспроизводству политических границ или притязаний на господство». Напротив, здесь протекали процессы самоорганизации различных молодых обществ, вступавших со временем в интенсивный контакт, что требовало «нахождения некоего общего языка для понимания Другого».

Это была одна из древних форм глобализации, спонтанно охватившей пространство между Атлантическим и Тихим океанами. Именно так – через разнообразие, конкуренцию, конфликт и поиски форм сотрудничества – и рассматривается в книге история нашего региона мира. «Новая имперская история» понимается как история складывания сложного, гетерогенного общества, а отнюдь не история одного конкретного народа или одного конкретного государства (в Северной Евразии их насчитывается даже не десятки, а чуть ли не сотни). «Имперская ситуация» есть ситуация сложности, соседства и взаимодействия. Здесь нет места той мифологизированной единой и вневременной имперской силе, которая пронизывает большинство популярных вариантов российской историографии. Империя – это только «способ упорядочения человеческого разнообразия и управления им», причем таких способов много. Они вырабатываются и меняются в ходе исторического творчества людей, заимствуются, адаптируются и перепридумываются. История страны не может быть одой великой династии, единственно верной идеологии, величайшей культуре, лучшему народу на Земле и т. п. Она возможна только как «история людей, самостоятельно ищущих ответы на универсальные проблемы в уникальных обстоятельствах».

Первый том монографии охватывает тысячелетие с VII по XVII века, начинаясь Хазарским каганатом и завершаясь Московским царством первых Романовых. Именно в хазарские времена на рассматриваемых территориях впервые «появляются политические образования, осваивающие пространства, а не приспосабливающиеся к ним». Запускается оригинальный процесс государственного строительства, вовлекающий эти полуизолированные территории в общемировой исторический процесс. Стержнем его стало взаимодействие земледельческих и кочевых народов в разных формах – от разорительных набегов до тесного сотрудничества. Хазары, в отличие от многочисленных предыдущих кочевнических конфедераций, столкнулись с проблемой в виде Арабского халифата. Решить ее привычными для Степи способами – интеграцией арабов в свой каганат или собственной интеграцией в их халифат, то и другое без особых внутренних изменений, – они не смогли. Пришлось меняться, и всерьез! Вектор изменений – «развитие государства как механизма поддержания социального порядка путем перераспределения внутренних ресурсов» (а не просто грабежа и набегов). Это потребовало установления налоговой системы (вещь для кочевников почти невозможная), огромных преференций для транзитной торговли, строительства городов в Степи и даже принятия иудаизма как государственной религии.

Полуцентрализованный Хазарский каганат интересен тем, что его правители «создавали новые формы государственности, не имея возможности использовать опыт предшественников, покоренных или добровольно принявших новую власть». В качестве моделей для заимствования использовался опыт соперников и соседей – Византии и Арабского халифата. Но прямое копирование было невозможным ввиду огромных различий культурного и хозяйственного плана, а также острых военно-политических противоречий с великими соседями (отсюда экзотический выбор религии). В результате такого исторического творчества возникло «совершенно самобытное политическое образование Северной Евразии». Это был огромный прорыв, ведь прежде на этих землях никто и никогда «не собирал налоги с целью финансирования общественно значимых работ, не пытался править четко ограниченной территорией и не описывал общество иначе как в категориях родственных связей или племенного единства». Хазарская модель была переходной, гибридной, новаторской и по разным причинам долго не просуществовала, но начало было положено. Дальше стали возникать другие ранние государства. Одно из них по мере развития приняло в качестве государственной религии ислам (Волжская Булгария), другое – христианство (Русь). Последнюю авторы называют «Роуськой землей», стремясь подчеркнуть такую особенность ее формирования, как широко известное «призвание варягов», или «роуси».

Кто их призвал и зачем? Боевитые скандинавские дружинники, как полагают историки, понадобились местным племенам разных языковых групп (прежде всего славянской и карело-финской). Цель – поддержать безопасность на прибыльном торговом пути из Балтики на арабский Восток (а вовсе не «из варяг в греки»). По нему передвигались: с юга – серебро, с севера – меха и рабы. Призвали варягов на четких условиях, заключив с ними «ряд» (договор). Такие впоследствии Новгород регулярно заключал с приглашаемыми князьями. «Ряд» обеспечивал князю и дружине прокорм, племенам – защиту, обеим сторонам – высокую прибыль от международного товарообмена. Князь и дружина стали первыми институтами раннего государства, основанного уже не только на грабеже, но и на договоре, а в перспективе – и на законе. Так возникла «Роуськая» земля – «объединение в общее социальное и (впоследствии) культурное пространство территорий и сообществ, которые никогда прежде не составляли единое целое». Решающий поворот в сторону закона и институциализации государства сделала княгиня Ольга. Ее как истинно государственного деятеля авторы противопоставляют князю Святославу, который вел себя скорее как вождь скандинавской разбойной дружины. Со временем славяне, финны, скандинавы и даже тюрки слились в противоречивое, но цельное сообщество. Распадаясь и вновь соединяясь, воюя между собой и защищаясь от внешних захватчиков, они постепенно сформировали самобытную форму развитой государственности. Ту, наследником которой является в том числе и Российская Федерация.

Борис Кагарлицкий², Всеволод Сергеев

История России. Миросистемный анализ

M.: URSS: Ленанд, 2014

Больше десяти лет назад Борис Кагарлицкий*, крупный современный обществовед неомарксистского направления, опубликовал книгу «Периферийная империя. Циклы русской истории». С тех пор она неоднократно переиздавалась под разными названиями, но содержание на 99 % оставалось неизменным. Вариант «История России. Миросистемный анализ», на мой взгляд, наиболее удачно описывает ее тематику. Речь действительно идет об истории нашей страны – с IX века примерно до 2009 г. Собственно новых исторических фактов приводится немного, ценность же книги в том, что история проинтерпретирована в духе теории мир-систем Иммануила Валлерстайна и благодаря этому выглядит совершенно иначе, чем нас учили в школе и университете.

В основе подхода Кагарлицкого* и Сергеева лежат три главных источника: работы русского историка-марксиста начала XX века Михаила Покровского, известная экономическая теория «больших циклов» Николая Кондратьева и уже упомянутый мир-системный анализ Валлерстайна. Взятые вместе, они позволяют рассматривать Россию не как уникальную цивилизацию с собственным путем развития, а как часть глобальной капиталистической мир-системы, глубоко интегрированную в международное разделение труда. Истории России, пишут авторы, «просто не существует вне европейской и мировой истории… Российская специфика и даже „уникальность“ есть лишь своеобразное проявление общемировых процессов. Зачастую – проявление экстремальное».

Эта интеграция осуществляется всегда на зависимой основе – как периферийной зоны, в то время как управляющий и эксплуатирующий центр находится на Западе. Периферийное положение в мир-системе – тот ключ к пониманию нашей истории, которым Кагарлицкий и Сергеев открывают многие, казалась бы, прочно закрытые замки. Россия на протяжении всей истории, даже будучи независимым и влиятельным европейским государством, демонстрирует черты периферийного, то есть отсталого, бедного и неразвитого (по сравнению с центром) общества. «Именно логика накопления и концентрации капитала ведет к тому, что он систематически перераспределяется в пользу мировых „лидеров“. Даже резкий рост экономики на периферии не меняет положение дел радикальным образом… Чем лучше страна работает, тем больше там возникает „свободный“ или „избыточный“ капитал, перераспределяющийся в пользу основных центров накопления» (это к вопросу о постоянной утечке капитала на Запад – вчера и сегодня). Вырваться из этой ловушки дано немногим, примеры можно пересчитать по пальцам. Россия в этот список, увы, не входит. СССР – входил (здесь ученые возражают Валлерстайну, отрицавшему независимый от Запада характер развития СССР).

Какова же интерпретация авторами ключевых эпизодов отечественной истории? Возникновение государственности они связывают прежде всего с экономическим бумом IX–X веков в Византии и Западной Европе и вызванной этим подъемом международной торговлей. На перекрестках водных и караванных путей из варяг в греки, из Персии и Арабского халифата – в Европу и Скандинавию стали возникать укрепленные стоянки путешествующих купцов-разбойников, на месте которых позже сформировались городки и города. Обосновавшиеся здесь торгово-посреднические элиты создали паразитическую экономику, изымая – через дань или прямой грабеж – продукты труда у жителей сельской округи, продавая их скандинавским, византийским и восточным купцам. Потребность в обеспечении безопасности международной торговли дала стимул к созданию в короткое время единой державы на громадной территории: «само государство возникает как следствие торговой экспансии… Торговый путь между Черным морем и Балтикой оказывается выгоден и необходим. Но его нужно поддерживать и охранять. Нужен „порядок“».

Современный этап российской истории авторы называют реставрацией. Сталин силовым образом вырвал страну из оков капиталистической мир-системы и стал строить альтернативную, социалистическую. Его наследники, попавшись в 1970-х годах в ловушку зависимости от экспорта нефти и газа, вынужденно отказались от столь амбициозной программы. Они (мы) вернулись в глобальное разделение труда, построенное в интересах транснациональных корпораций. От этого Россия не стала развитой – наоборот, воспроизвелись характерные для предреволюционного периода черты периферийного капитализма: «работники во многих случаях зависели от своего предприятия в большей степени, чем от рынка труда, бюрократия оставалась самодостаточной силой… а собственность, незаконно захваченная, не могла быть эффективно защищена законом». В то же время «зависимое положение работника, нищенская заработная плата и старый внутренний рынок оказались конкурентными преимуществами для сырьевых монополий, ориентированных на спрос мирового рынка». Взгляд исключительно мрачный, но более чем реалистичный. Желающим разобраться в сложной паутине причин и следствий исторического развития России – строго рекомендуется.

Эдуард Кульпин

Путь России

Генезис кризисов природы и общества в России

M.: URSS, 2008

Эдуард Кульпин

Золотая Орда.

Проблемы генезиса Российского государства

М.: URSS, 2014

Советский и российский востоковед Эдуард Кульпин-Губайдуллин (1939–2015) известен как основатель школы «социоестественной истории» (СЕИ) – междисциплинарного направления на стыке гуманитарных и естественных научных дисциплин, развивавшегося им на протяжении нескольких десятилетий. В фокусе исследований СЕИ – взаимодействие и взаимовлияние природы и общества в историческом процессе. Один из изучаемых аспектов – системы ценностей различных этносов и цивилизаций, их формирование и трансформация в связи с изменением исторических условий обитания и развития человеческих обществ. Находясь в определенном «канале эволюции, границами которого являются представления людей о мире и о себе», общество рано или поздно ломает эти границы. Происходит катастрофа, «комплексный социально-экологический кризис», захватывающий одновременно природу и общество. Это время бифуркации, в рамках которой должен быть выбран новый «канал эволюции». Решением становится принятие обществом новой системы ценностей – «центра представлений о мире и о себе, стратегии развития… этноса и суперэтноса». Этот процесс происходит стихийно и неосознанно, через борьбу.

В рамках работ школы СЕИ были реконструированы системы ценностей двух полярных автохтонных и независимых друг от друга цивилизаций – европейской и дальневосточной. В первом случае главных ценностей две: личность (объект) и развитие (вектор). Им подчинены такие ценности, как свобода, равенство, солидарность, труд, собственность, эквивалентный обмен, закон. Для дальневосточной же цивилизации главными ценностями являются государство (объект) и стабильность (вектор). Им подчинены ценности мира, порядка, традиции, иерархии, ритуала, прошлого знания. Выбор системы ценностей так важен, поскольку он непосредственно влияет на «технологию – правила игры, по которым происходит хозяйственное взаимодействие человека и природы» в данном обществе. Так, для дальневосточной цивилизации, построенной на рисоводстве, хорошо подходят ценности иерархии, ритуала, прошлого знания и др., поскольку ирригационные системы, связывающие воедино мелкие террасированные поля, – это сеть, «требующая неукоснительного и четкого соблюдения технологической дисциплины», а также внешней защиты, «поскольку разрушение на одном участке грозит гибелью всей системы».

По мнению Кульпина, «именно такая система ценностей создавала оптимальные условия для заливного рисоводства, и, в свою очередь, именно эта высокопроизводительная технология традиционного Дальнего Востока стала мощной опорой конфуцианской системы ценностей». В отличие от нее, западная система ценностей внутренне напряжена, изобилует противоречиями (например, равенство против свободы, труд против собственности и др.). Она менее равновесна и сбалансирована, но зато динамична и открыта изменениям – именно за счет «напряженного неустойчивого непрерывно меняющегося равновесия между элементами». Это важно, ведь «если система чересчур гомеостатична, если она практически не способна меняться, то при изменении внешних условий, очень часто после тщетности мобилизации всех внутренних потенций, она разрушается». Неслучайно за феноменальным двухтысячелетним периодом социально-экологической стабильности Китая, завершившимся в XVIII веке демографическим взрывом, последовал жесточайший длительный кризис, неразрешенный и до сих пор.

Россию автор считает самостоятельной цивилизацией, слабо связанной и с Дальним Востоком, и с Европой. Она развивалась во многом самостоятельно, искала и находила собственные ответы на вызовы природы и общества. Катастрофический социально-экологический кризис, сформировавший российский суперэтнос в его нынешнем виде, он относит к XV–XVII векам. Этот кризис захватил одновременно лес и степь, то есть ареалы проживания восточнославянских и тюркских народов соответственно. Золотая Орда не смогла найти ответ на этот кризис и распалась, просуществовав чуть меньше двух столетий. Московское царство – смогло, прежде всего путем перехода от подсечно-огневого к навозному пашенному земледелию, для которого требовались обильные земли Поволжья. Разгром Золотой Орды и ее наследников – Казанского и Астраханского ханств – позволил захватить эти земли. Устранение соперников и территориальная экспансия на восток сделали Москву единственным центром кристаллизации российского суперэтноса.

Однако систематизировать российские ценности Кульпин затрудняется, выдвигая только некоторые предварительные гипотезы, еще только подлежащие проверке.

Так, взаимодействие государства и общества в нашей стране, похоже, определяется двойственной формулой: «государство обязано решать проблемы народа – народ обязан служить государству». Отсюда – ценность всеобщего служения (крестьяне – помещикам, помещики – государю, государь – всему народу). Другая ценность – экстенсивное развитие: из кризиса Россия обычно выходит, расширяясь пространственно и вовлекая в хозяйственный оборот новые территории. Когда этого не получается, начинается новый кризис. С другой стороны, покорение чрезмерно отличающихся и принадлежащих к другим цивилизациям народов (Польши, Средней Азии, Закавказья) «требовало растущего напряжения и приводило к безвозвратным материальным и человеческим потерям». Необходимость отказа от экстенсивного развития становилась все более настоятельной, хотя сама эта ценность никуда не исчезала. В XIX веке российская цивилизация получила усиленный впрыск европейских ценностей – свободы, равенства, эквивалентного обмена, частной собственности и закона. Это привело к глубокому конфликту, разрешенному только революцией 1917 г. Она представляла собой ценностный регресс: порядок пришел на место личности, служение – на место труда, исчезли ценности частной собственности и эквивалентного обмена. Закон стал охранять не человека от государства, а государство от человека. Советскую систему ценностей можно определить так: государство – экстенсивное развитие – служение. К ним добавляются иерархия, ритуал и прошлое (марксистское) знание. Однако эта система просуществовала исторически недолго, и сегодня Россия вновь находится в поиске ценностей, обеспечивающих выход из очередного социально-экологического кризиса через собственный «канал эволюции». Либо же – через присоединение к другому (скорее всего, европейскому) каналу и тем самым растворение в чужой цивилизации. Борьба продолжается!

Ричард Пайпс

Россия при старом режиме

М.: Захаров, 2004

Выдающийся американский историк-русист Ричард Пайпс известен своей концепцией России как «вотчинного» (патримониального) государства. В своей книге 1974 г. он описывает историю нашей страны с IX века и до 1880-х годов, рассматривая формирование государственности и параллельно – основных сословий нашего общества: крестьян, дворян, духовенства и даже… среднего класса! Центральный вопрос, которым озабочен Пайпс: почему в такой европейской стране, как Россия, общество не смогло ограничить самоуправство власти? Почему на протяжении всей истории оно остается для власти скорее жертвой и кормовой базой, чем господином или заказчиком? Ответ, по мнению автора, лежит главным образом во взаимосвязи между собственностью и властью. Разграничительная линия между ними в России весьма зыбка – или даже почти отсутствует. Если на Западе власть денег и власть политиков постепенно смогли разойтись достаточно далеко, то у нас такое разделение «случилось с большим запозданием и приняло весьма несовершенную форму». Эта форма – «вотчинное» государство, где «власть мыслится и отправляется как продолжение права собственности, и властитель является одновременно и сувереном государства, и его собственником». «Вотчинный режим» автор трактует в смысле, предложенном Максом Вебером: как тип неограниченной личной власти, основанной на традиции. В нем экономический элемент, так сказать, поглощает политический, и «политическая структура становится, по сути дела, тождественной структуре гигантского княжеского поместья». Право суверенитета и право собственности в вотчине сливаются до степени неразличимости, конфликтов между ними нет и быть не может – как не может быть и четкого разграничения между властью и обществом.

«Вотчинное» государство образовалось не само по себе, а как ответ на ряд важных вызовов. «Природа, на первый взгляд, предназначила России быть раздробленной страной, составленной из множества независимых самоуправляющихся общностей», но геополитика этому воспротивилась! Экстенсивный характер неустойчивого земледелия на скудных почвах вечно гнал русских вперед, к колонизации новых пространств, которые можно было распахать, а затем, по исчерпании плодородия, бросить и двинуться дальше. Пограничные войны стали постоянным явлением во многом именно из-за колонизации. Поэтому Россия должна была иметь сильную армию – без нее колонизация остановилась бы. Можно было бы ожидать, что Россия станет государством азиатско-деспотического типа. Но этому помешали два обстоятельства: с одной стороны, «не было нужды в том, чтобы власть помогала извлекать богатство из земли». Россия была страной мелких хозяйств, а не латифундий, «и понятия не имела о централизованном управлении экономикой» вплоть до 1918 г. С другой стороны, отсутствие дорог и надежной связи на огромных пространствах страны исключало реальную возможность азиатского типа управления. Итак, налицо противоречие: «экономические обстоятельства и внешнее положение требовали создания в России высокоэффективной и, соответственно, политической организации», – но возможности реализовать это были крайне ограничены.

Способ разрешения этого противоречия, по Пайпсу, и дает ключ к пониманию политического развития нашей страны. «Государство не выросло из общества, не было оно ему и навязано сверху. Оно скорее росло рядом с обществом и заглатывало его по кусочку». Все началось с личного княжеского поместья, или двора, где князь был одновременно и сувереном, и собственником, располагая абсолютной властью. Со временем князья распространили свою власть и на вольное население за пределами своих поместий. Наконец, «ставшая во главе страны Московско-Владимирская княжеская династия» превратила Россию в одно гигантское поместье. Возможностей реализовать этот принцип на практике сначала не было, и пришлось «отдать большую часть страны на откуп помещикам, духовенству и чиновникам в обмен на определенную сумму налога или службу». Классический период русской вотчины Пайпс датирует XII–XVII веками, после чего она начинает трансформироваться сверху, под давлением самого правительства. По мере развития контактов с Западом такая система демонстрировала неэффективность и все больше входила в состояние внутреннего напряжения. Военные поражения привели к разочарованию российских верхов в собственных силах. «Преодолев первоначальное замешательство, Россия затеяла процесс внутренних реформ, который, то ослабевая, то усиливаясь, продолжается и по сей день».

Поначалу планировалось «просто пересадить западные новшества в организм вотчинного строя и так насладиться достоинствами обеих систем». Со временем, однако, «элита общества сама принялась давить на монархию, добиваясь от нее тех прав, которые та ей предоставлять не намеревалась». За сто лет (1762–1861) были ликвидированы три из четырех важнейших элементов вотчинного порядка: получили свободу крепостные; «чины» преобразовались в сословия, которым было разрешено преследовать собственные интересы, а не просто служить государю; корона отказалась от притязания на владение всеми богатствами страны. «Вотчинному духу нанесли сильный удар», однако этот дух не исчез: династия не желала поступаться монополией своей политической власти. «В интересах национального могущества и престижа население побуждали образовываться, обогащаться и вырабатывать у себя государственное сознание… В то же самое время ожидали, что оно будет терпеть излишне опекающий его режим, который не признает для себя ни ограничений, ни норм». Власть боролась с этим напряжением всевозможными административными и полицейскими методами – и делала в этом большие успехи, но причина конфликта неустранима в принципе, потому что избежать контактов с Западом, в том числе военных, не получалось.

Таков, по автору, источник трений, «пронизывающих всю историю послепетровской России». Старый порядок сменился странным коктейлем из прежних и новых элементов. «Такое устройство постепенно урезало власть, которой некогда пользовались русские государи, не предоставляя им в то же время преимуществ либерального и демократического правления». Результатом стали размывание царской власти и общая политическая дезорганизация. Самодержавие постепенно «перестало обозначать безраздельный контроль монархии над страной», вместо этого обратившись в «удерживание общества от участия в выработке политических решений». Отсюда революционный взрыв 1870-1880-х годов, на который Романовы ответили созданием полицейского государства. Увы, это тоже не помогло, и конец «старому порядку» положили революции 1917 г. Вотчинный дух, однако, не исчез, а реанимировался на советской идеологической, организационной и технической основе. Россия, по мнению Пайпса, оставалась вотчинным государством на момент написания книги, пусть и деформировавшимся и ослабленным. А значит, лишенным будущего в нынешней форме и обреченным на радикальное изменение – возможно, что опять революционным путем…

Дмитрий Травин

Русская ловушка

СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2023

Известный петербургский исследователь проблем модернизации Дмитрий Травин посвятил свою книгу главной русской ловушке. Таковой он считает крепостную зависимость, ликвидированную сильно позже других европейских государств, что предопределило историческое отставание России от стран мирового центра. Но были и другие… Под ловушкой автор понимает институциональное решение, в момент его принятия казавшееся вполне рациональным и эффективным, но много лет спустя, при изменении исторических обстоятельств, превратившееся в тормоз для дальнейшего развития. Ловушкой его делает то, что совокупность могущественных общественных сил продолжает извлекать из этого института значительную выгоду – и потому препятствует его упразднению. Крепостничество, не реформированная церковь, абсолютистское государство и чрезмерная регламентация жизни общества – четыре исторических ловушки, которые разбирает Травин.

Начнем с крепостничества. Применяя к нашим реалиям идеи Чарльза Тилли, автор утверждает, что оно утвердилось у нас прочно и надолго отнюдь не из-за «рабской культуры», наследия ордынского ига или вотчинного характера русского государства. Причина – в потребностях обороны страны, точнее, в трудностях ее финансирования. Военная революция XIV–XV веков, связанная с распространением огнестрельного оружия, заставила европейских монархов отказаться от феодальных ополчений как основы своих армий в пользу наемных солдат. Это потребовало гигантского увеличения военных расходов, на что оказались способны немногие. На Руси отсутствовали богатые города и финансовый капитал, а также месторождения драгоценных металлов, зато в избытке имелась земля. При Иване III неэффективные боярские феодальные ополчения уступили место профессиональным военным, обязанным московскому князю службой в обмен на предоставление помещикам земли и прикрепленных к ней крестьян. Возможно, за образец была взята турецкая или молдавская помещичьи системы.

Постепенно возник самоподдерживающийся механизм: поместная система укрепила армию, что позволило побеждать врагов и присоединять их земли, а новые территории использовались для раздачи помещикам, составлявшим костяк армии. При Иване IV к помещикам добавились стрельцы, на содержание которых пришлось вводить специальный налог, но денег все равно не хватало, поэтому стрельцам пришлось совмещать службу с торгово-ремесленной деятельностью. Эффективность такой полупрофессиональной армии сильно уступала западноевропейским наемникам, а основу русского войска по-прежнему составляли помещики.

Другой «русской ловушкой» Травин считает отсутствие Реформации. В Европе урбанизация и формирование городской буржуазии создали обширный рынок для «духовных предпринимателей» – преобразователей церкви. Пока их подвижничество прельщало только низы общества, Риму удавалось их подавить. Реформация Лютера удалась не столько из-за высокой медиатизации Европы (привет Гутенбергу!), сколько благодаря союзу с немецкими князьями, увидевшими в протестантизме свой шанс ослабить императора и присвоить церковное имущество и доходы. Этот странный союз имел много последствий, среди которых – подрыв церковной монополии на истину, освобождение умов для научного поиска и усиление капиталистического духа. В России при слабости городов и ограниченности контактов с Западом «духовные предприниматели» не смогли заключить союз ни с монархом, ни с князьями и потерпели поражение. Вместо Реформации у нас произошел Раскол, обусловленный совершенно другими причинами. В ходе Русско-польской войны за Украину перед Москвой замаячила перспектива превращения из периферийного царства в настоящую православную империю, но это требовало унификации обрядности с греческими – нормативными для украинцев, молдаван и других православных – образцами. Церковная реформа Никона была нацелена на устранение препятствий на пути к такой империи, чему противились консервативные низы общества. Старообрядцы не стремились к обновлению веры, они пытались сохранить национальную русскую церковь во всей ее косности и замкнутости.

Третий сюжет книги посвящен формированию современной государственности на базе средневековой феодальной раздробленности. Этот процесс стал следствием взаимодействия трех социальных сил: городских слоев (бюргерства), наемных армий (выигравших историческую конкуренцию у феодальных ополчений) и Реформации, ставшей духовной опорой государей в тех случаях, когда им для обеспечения устойчивой власти не хватало грубой силы. «Предприниматели, сформировавшиеся в ходе коммерческой революции Средних веков, создали финансовую базу для наемной армии. Военные предприниматели непосредственно эту армию создали и отдали в руки предпринимателей, строивших модерное государство». «Духовные» же предприниматели сформировали идеологию, мобилизовавшую сторонников нового государства и легитимировавшую его. На следующем этапе это государство взяло под контроль коммерсантов (через проведение меркантилистской политики), устранило независимых «духовных предпринимателей» (через репрессии) и установило монополию на насилие, уничтожив военное предпринимательство.

На Руси ситуацию отличало отсутствие богатых городов и невозможность для монарха опереться на них. Армию пришлось создавать через раздачу земель помещикам, а не через формирование наемного войска. Но эту землю сначала надо было забрать у бояр и удельных князей, что и было сделано. Сначала Василий Темный, опираясь на татарские отряды, отобрал земли у своих многочисленных феодальных оппонентов. Затем Иван III захватил Новгород Великий и раздал его земли своим помещикам. Наконец, Иван Грозный сформировал опричнину, которая экспроприировала земли у последних крупных феодалов и дала царю возможность раздать еще больше земли помещикам. Репрессивный характер передела собственности в ходе создания Московского государства Травин объясняет именно дефицитом средств у великих князей, вынужденных отнимать землю у бояр и удельных князей ради создания современной армии, которая затем помогла им укрепить свою власть и монополизировать насилие. Так возник русский абсолютизм – не хуже и не лучше западноевропейских аналогов, но со своей спецификой. Это был большой успех, позволивший сформировать на русских землях централизованное государство. Которое затем, по прошествии времени, само превратилось в историческую ловушку…

Николай Костомаров

Руина

М.: Чарли, 1995³

Одна из фундаментальных работ замечательного историка XIX века Николая Костомарова посвящена «Руине» – драматическому этапу в жизни Украины (1663–1687). Его результатом стал раздел страны на несколько частей, принадлежавших разным государствам, и превращение одной из них – правобережной Украины – в настоящую безлюдную пустыню. Освободительная война, начатая Богданом Хмельницким, принесла лишь ограниченный успех: Россия смогла твердо защитить только Левобережье с Киевом. Сил на то, чтобы изгнать поляков с правого берега, не хватило. Цели освободительной войны не были достигнуты: вместо единства состоялось разделение, вместо независимости – подчинение русскому царю. Согласиться с этим украинское общество не было готово. И украинский правящий класс – казацкая «старшина», и высшее православное духовенство, и народ – простые казаки и «поспольство», то есть гражданское население, – лелеяли мечту о едином государстве. Следствием этого стала многолетняя гражданская война, отягощенная прямым участием сначала двух, а затем и трех империй. Воевали с трех сторон сами казаки при поддержке польских, русских, турецких войск и татарских орд. Каждая из империй поддерживала своих креатур, так что одновременно страной управляли два-три, а то и четыре гетмана, и еще отдельно – кошевой атаман Запорожской Сечи.

Война шла за контроль не только над территорией, но и над населением: огромные потоки беженцев перемещались с правого на левый берег и дальше на «Слободскую Украину». Эта русская земля, где позже возникли Харьков, Ахтырка и Сумы, со временем была так плотно заселена украинцами, что гетман Левобережья просил царя передать ее под его непосредственное управление. Все стороны пытались завлекать людей к себе льготами, посулами, а то и угрозами, поджогами и проч. Широко практиковался «сгон» людей с чужих территорий на свою, что подрывало экономическую базу противника. Да и сами украинцы по своему желанию часто меняли место жительства в погоне за лучшими условиями. «Положение края было самое смутное и шаткое; малороссияне сами не знали, что с ними будет, в ту или иную сторону выгоднее будет им обратиться». Ожидать независимости в такой ситуации было нельзя. Речь шла уже только о том, кто и с какими потерями сможет консолидировать под своей властью большую часть страны – и что после этого останется на ней живого. Здесь безусловное преимущество было на стороне Москвы, поскольку с ней украинцев сближали православная вера, самоназвание (русская земля) и отчасти язык. Польша же упорно отказывалась уравнять в правах православных с католиками и лютеранами и оставалась адресатом ненависти подавляющей части и народа, и элиты.

Однако и переход под руку Москвы имел свою цену, причем немалую. Прежде всего, ограничивалась украинская автономия, ведь Москва «всегда хотела быть централизованной державою, а не федеративною». Ее единство должно было поддерживаться не только верховной властью, как это было в Речи Посполитой. Важно было установить единство законов, экономики, культуры. Поэтому украинцам «ничем нельзя было так угодить Москве, как самим предупреждать ее всегдашнее тайное желание – скрепить возможно теснее связь Малороссии… и умалить отдельную самобытность присоединившегося края». Чем и занималась регулярно часть казацкой старшины – конечно же, с целью выпрашивания новых милостей и подарков от царя. Голубой мечтой любого из ее лидеров было стать гетманом, что без согласия Москвы было невозможно. Будучи избран, гетман старался как можно сильнее укрепиться. Как? Путем устранения всех противников, раздачи выгодных постов сторонникам и родственникам, захвата доходных местечек и прав. Обойденные и ограбленные начальники затаивали злобу и строчили в Москву доносы на гетмана. Их количество умножалось, тем более что поводов для споров между гетманом и Москвой всегда было множество. «Старшины, не любившие гетмана за его высокомерие, алчность и самоуправство, смекнули, что настало время, когда их доносу поверят». И вот наконец царь соглашался отрешить гетмана от должности, сослать в Сибирь, а имущество конфисковать. Один из доносчиков приходил ему на смену. И все по новому кругу… Так сложилась судьба всех трех левобережных гетманов периода «Руины».

Кроме борьбы за власть, противоречия между Гетманщиной и Москвой имели и экономическую основу. Украинское хозяйство было исключительно аграрным и строилось на выращивании зерновых, пчеловодстве и коневодстве. Большие доходы давало винокурение, производство дегтя и табака. Зерно и скот шли на экспорт, преимущественно в Польшу, спиртное и табак – в Россию, в основном нелегально. Налоговая система строилась на «орендах», или откупах на винокурение, деготь и табак. Налоги царю Гетманщина не платила. Наоборот, Москве приходилось финансировать свои гарнизоны на Украине, а еще щедро одаривать старшину. Попытки же распространить сюда московские законы и порядки встречались в штыки: «малороссияне стали испытывать чуждое им великороссийское управление… Обдирательства, взятки, грубое обращение, чем отличались великороссийские приказные люди, – все это появлялось в Малороссии, конечно, с крайней наглостью, как в покоренной стране». Речь шла о деньгах, которых всегда не хватало и за которые шло соперничество. Сил на войну с Польшей до победного конца Москве не хватало. Часто направленные на Украину части разбегались, даже не доходя до границы… Для казаков же принципиальным оставался вопрос единства страны: «для всех было прискорбно, что дело свободы малороссийского народа остановилось на полдороге; все видели, что виной тому поляки». Но Москва смотрела на ситуацию шире. Для нее Польша со временем начала казаться уже не столько противником, сколько потенциальным союзником против прочих врагов – Швеции и Турции.

Если бы всю Украину удалось объединить под царским скипетром, от этого больше выиграли бы казаки, чем Москва. Вес их в Московской державе в этом случае резко бы вырос, как и их стремление «удержать свою национальную самобытность». Но «московское правительство никогда не согласилось бы сделать того, что было угодно для малороссиян, но что казалось опасным в видах московской политики». Осознание этого привело часть старшин во главе с правобережным гетманом Петром Дорошенко к экзотическому решению: отдаться под власть турецкого султана. Османы могли стать по-настоящему могущественным союзником. Пример Молдавии и Валахии, сохранивших под властью турок как политическую автономию, так и православную религию, вдохновлял. Увы, результатом новой войны стали еще большие разрушения и массовый угон людей в плен. Дорошенко потерял поддержку казачества и лишился гетманской булавы. Варшава и Москва отказались от претензий на значительную часть правобережья Украины на том условии, что турки не будут заселять эти земли. Так богатейшие и многонаселенные территории, которые казаки осваивали с начала XVI века, были разорены и оставлены в запустении. Три империи выдохлись и закончили войну компромиссом за счет украинского народа. До его настоящего воссоединения, уже в составе Советского Союза, оставалось еще два с половиной века…

Уильям Мак-Нил

Степной рубеж Европы. 1500-1800

Ереван: Независимый центр оборонных исследований, 2023⁴

Темой одной из своих работ знаменитый канадский историк Уильям Мак-Нил выбрал судьбу «степного пограничья» Европы. Великая Степь, протянувшаяся от Китая до Венгрии, на протяжении нескольких тысячелетий была коридором для движения масс кочевников. Их жертвами многократно становились земледельческие государства и целые цивилизации. Угроза со стороны кочевников была устранена только в XVIII веке, и добилась этого Российская империя. Это был беспрецедентный поворот! По мнению историка цивилизаций Арнольда Тойнби, именно победа над кочевниками и прочное завоевание агрессивной Степи стали уникальным вкладом России в мировую историю. Мак-Нил же рассказывает, каким образом этот обширнейший регион Восточной Европы – Причерноморье и Подунавье – перестал быть источником витальной угрозы. Из полупустых земель, пригодных только для скотоводства и хищнических татарских набегов, он превратился в житницу Европы. Эта житница обеспечила континент дешевым хлебом и тем самым подтолкнула процессы урбанизации и индустриализации.

История начинается с распада Золотой Орды. Ее могущество, вопреки стереотипам, зиждилось не на набегах, а на контроле над торговыми путями и тесных связях с итальянскими торговыми городами. Распад Орды на несколько маломощных ханств и возвышение Османской империи в конце XV века поставили крест на этих торговых маршрутах. Уничтожение черноморской торговли зерном и рыбой заставило татар вернуться к хищнической «набеговой экономике». Теперь они могли поддерживать существование своего общества только постоянным захватом рабов. В арену их набегов превратилось все Причерноморье. Главным же рынком сбыта рабов стал Константинополь, чьим вассалом было Крымское ханство. Рабы были нужны Османам, так как на них строились и могущество армии (корпус янычар), и эффективность госаппарата (сплошь состоявшего из личных рабов султана). Ежегодные завоевательные походы в Восточную Европу обеспечивали огромную добычу, позволявшую вознаграждать гигантскую армию и держать умеренную налоговую ставку. Христианские государства Восточной Европы, чьи государи не могли создать крупные постоянные армии из-за систематического противодействия собственного дворянства, терпели одно поражение за другим – и быстро переходили в разряд провинций или вассалов Османской империи.

Хищнический механизм османского государства впервые начал давать сбои в ходе покорения Венгрии. Выросли расстояния, на которые приходилось передвигаться армии, осложнилась логистика. Оставалось слишком мало времени на взятие множества крепостей, которыми венгры и австрийцы укрепили границу. Даже в случае победы взятый в разоренной Венгрии куш не окупал затраченных усилий. Поэтому военных походов становилось все меньше, власть султанов ослабевала, янычары из элитного войска превратились в смешанное сословие военизированных ремесленников и торговцев. Пришлось поднимать налоги, а османский аналог дворян, больше не получавший достаточной добычи, принялся усиленно эксплуатировать крестьян. Сельское население стало разбегаться, госаппарат был поражен тотальной коррупцией. По инерции османское господство в Восточной Европе сохранялось, но все уже было готово к большому переделу. Его начали Габсбурги, вышедшие окрепшими из Тридцатилетней войны. Они смогли заставить дворян и горожан платить налоги, достаточные для содержания постоянной армии, с помощью иезуитов создали новую систему образования, сформировали из сербов-эмигрантов собственный аналог казачества – «граничар». С конца XVII века военная фортуна все чаще изменяла туркам, австрийцы же стали постепенно отхватывать у них все новые и новые куски восточноевропейской территории.

Усиление земледельческих государств и их конечная победа над кочевниками, считает Мак-Нил, стали результатом медленного технологического прогресса в сельском хозяйстве. К концу XVII века это позволило приступить к широкомасштабному освоению степных почв. Такая возможность «сделала завоевание и оборону безлюдных степных земель безусловно выгодным предприятием». Это стоило дорого, но отдача обещала быть – и действительно стала – огромной. Ни одно из мелких полунезависимых государств Восточной Европы, от Венгрии до Украины, не было способно осуществить крупномасштабные организационные и политические мероприятия, которые бы позволили их населению безопасно осваивать Степь. Земледельцам требовалась защита, которую могла дать только современная профессиональная армия. Армия нуждалась в огромных денежных средствах на содержание и оснащение. Средства невозможно было собрать без эффективной налоговой системы. Заставить население платить налоги могла только сильная власть. Такую систему удалось выстроить габсбургской Австрии и романовской России, и это воздалось им сторицей. Все мелкие страны были ими поглощены и встали на путь интенсивного развития. Меньше повезло тем, кто остался под властью все более деградировавшей Турции.

Решающий вклад в дело колонизации причерноморской Степи, признает историк, внесла Россия. После петровских преобразований она начала медленное, но неуклонное движение на юг. Победы екатерининских армий над огромными, но слабо организованными и технически отсталыми османами привели к тому, что Черное море перестало быть «турецким озером». Крымское ханство упразднилось, все северное черноморское побережье перешло под власть Санкт-Петербурга. Этот гигантский регион, названный Новороссией и разделенный на три губернии, к моменту прихода русских оставался малозаселенным. Но за генералами пришли администраторы, которые строили города и порты. Императрица щедро раздавала новые земли царедворцам и офицерам, побуждая их переводить сюда крепостных. Приезжали и свободные люди, привлеченные внушительными налоговыми льготами и привилегиями. Огромный поток иммигрантов двигался из Центральной и Западной Европы. Вся Новороссия обратилась в цветущий сад. Всего за несколько десятилетий Одесса, основанная на месте захудалого турецкого поселка Хаджибей, стала крупнейшим портом империи, а затем и третьим по величине городом России. Выращиваемый здесь хлеб превратился в главный экспортный товар империи, рынок сбыта для которого – вся Европа.

Гавриил Попов

Истоки российской беды. Русский вариант выхода из феодализма в XIX веке – причина трех революций XX века

М.: Международный университет в Москве, 2008

Не самая актуальная тема и не самый уважаемый в наше время автор… Однако, прочитав эту книгу, я понял, что строго рекомендую ее всем интересующимся современной российской историей и политикой. В ней удачно схвачены и весьма ярко и понятно изложены ключевые моменты главного события XIX века для нашей страны – освобождения крестьян, без которого вступление России в капитализм было бы невозможно. Освобождение произошло не само по себе, это было решение государства, а значит, предмет борьбы влиятельных групп и общественных классов. Борьба эта была долгой и упорной, ибо на кон было поставлено очень многое. Неслучайно три подряд императора – Павел, Александр Первый и Николай Первый – размышляли об освобождении и готовились к нему, но реализовать его не смогли. И это в самодержавной России, где власть императора, как известно, была ограничена только удавкой дворянского переворота! Итак, борьба за освобождение крестьян достигла кульминации после проигранной Крымской войны, когда полувековое доминирование России в Европе и на Ближнем Востоке завершилось унизительным поражением. Это поражение оказалось тем более важным стимулом к решительным действиям, что отказ от извлечения уроков из войны и от радикальных перемен, которые бы сделали повторное поражение невозможным, грозил непосредственно императору и династии Романовых в целом. Николай Первый заплатил за Крым жизнью, а за следующий провал, волне возможно, пришлось бы заплатить не просто его сыну, но и всей династии.

Таким образом, перемены превратились в предмет личного интереса императора. Благодаря этому многолетние вялые и безрезультатные обсуждения крестьянского вопроса в многочисленных придворных и правительственных комитетах перешли наконец в фазу энергичной и последовательной подготовки к реальной отмене крепостного права. Вывод Попова: в самодержавно-бюрократической системе только личный интерес первого лица, его воля и умение справляться с сопротивлением бюрократической иерархии и правящего класса способны привести к реальным глубоким изменениям. Однако воли и умения недостаточно, важен расклад общественных сил. Автор подробно описывает перипетии почти пятилетней подготовки Манифеста об освобождении крестьян, анализируя интересы сторон и стратегию их продвижения. Попов совмещает в этом анализе классический классовый подход с особым вниманием к роли государства. В отличие от марксистов, он рассматривает государство (в лице императора, его семьи, отчасти двора и высшей бюрократии) как автономную силу, пусть и тесно связанную генетически, социально, политически и экономически с правящим классом (дворянством). Этот момент принципиально важен, ибо расстановка социальных и политических сил в послекрымской России была такова, что у проекта освобождения крестьян, по сути, отсутствовали влиятельные сторонники. Большая часть дворянства, как низшего, так и высшего, была категорически против отмены крепостной зависимости; купцы и горожане относились к нему индифферентно; протестная активность в среде самого крестьянства была минимальной; узкие группы революционных демократов и либеральных помещиков значимым влиянием не располагали.

Так что инициативу освобождения крестьянства пришлось взять на себя лично императору – и далее упорно преодолевать не только бюрократическую инерцию самодержавного государства, но и сопротивление (когда скрытое, а когда и откровенное) правящего класса. Союз императорской семьи (не только Александр Второй, но и несколько его ближайших родственников стали главными борцами за освобождение крестьян) с небольшим числом либеральных помещиков и просвещенных высших бюрократов позволил запустить процесс подготовки реформы, подготовить основные документы и начать обсуждение. Не дать «замотать» процесс уже в самом начале удалось оригинальным приемом, которого всегда страшится бюрократия: сделать его гласным, открытым для общественности, действовать быстро и напористо, вовлекать в обсуждение широкие слои. «Лайфхаков» было изобретено много, и уже сам их перечень представляет особый интерес для любого наблюдателя за российскими реформами (в наше время, думаю, освобождение крестьян имеет собственную аналогию – реформу контрольно-надзорной деятельности, стартовавшую уже давно, но пока так и не принесшую ощутимых результатов. Уверен, ее инициаторам нелишне было бы познакомиться с опытом и наработками своих предшественников полуторавековой давности – в бюрократической практике мало что меняется).

А затем, когда процесс набрал собственную инерцию и стало понятно, что освобождение все-таки состоится, центр борьбы сместился на условия освобождения. Вот здесь уже классовая борьба разгорелась вовсю! Ведь речь шла ни много ни мало о выживании дворянства как класса: если бы крестьяне освобождались бесплатно и с землей, дни дворянства были бы сочтены, а если за плату и без земли, то это могло вызвать катастрофическое разорение крестьянства, крах госбюджета и исчезновение мобилизационного ресурса для армии. Государство, показывает Попов, пошло навстречу прежде всего дворянству – и обеспечило его финансовые и материальные интересы на полвека вперед. Однако «прусский путь развития капитализма», защищаемый крупнейшими землевладельцами (имеется в виду быстрое освобождение крестьян, но совсем без земли), в России все-таки не реализовался. Вместо него сформировался «русский пусть», сложный, противоречивый, труднореализуемый, полный компромиссов и отсрочек. Такой путь затягивал капиталистическое развитие страны, затруднял его, сковывал действия всех социальны сил – и для своего продвижения требовал активных и деятельных усилий государства, его посреднической, модерирующей, арбитражной роли. Все классы России после освобождения крестьян ослабли («порвалась цепь великая, порвалась и ударила – одним концом по барину, другим – по мужику»), и только государство усилилось!

Это был выдающийся успех русского самодержавия: гибко маневрируя и торгуясь, навязать обществу, причем всем его слоям, от низших до высших, такой вариант реформы, который отвечал интересам не их самих, а прежде всего самого самодержавия и высшей бюрократии. Этот успех позволил отодвинуть решение аграрного вопроса на полвека, затянул и осложнил развитие капитализма в России, но главное – сохранил власть в прежних руках, спас (на долгое время, но не навсегда) династию и самодержавие. «Абсолютизм и его бюрократия сознательно выбирали такие варианты реформ, при которых потребность страны в машине абсолютизма не просто выросла, но и стала повседневной». Старое, абсолютистское начало в русской жизни не только спаслось, но и укрепилось. В этом-то, по мысли автора, причина всех революций XX века: «реформа 1861 г. создала условия для того гигантского взрыва, который смел и самодержавие, и весь его аппарат», а заодно и помещиков с буржуазией. Избранный самодержавием путь, как показывает весь опыт России рубежа XIX–XX веков, «не снимает исторический конфликт старого и нового, а только отодвигает, делая его в перспективе еще более острым и более катастрофическим». Урок, не выученный последующими поколениями российских и советских правителей: не проводя назревшие изменения с учетом интересов широких масс, готовишь своим наследникам гибель и разорение.

Александр Пыжиков

Взлет над пропастью. 1890-1917

М.: Концептуал, 2018

Недавно ушедший из жизни историк Александр Пыжиков известен своими ревизионистскими, то есть отличными от устоявшихся в историографии, взглядами, но это отличие совсем не похоже на тот тип ревизионизма, который исповедуют историки либерального направления. Его работа посвящена событиям последнего двадцатипятилетия перед крушением Российской империи, пришедшегося в основном на правление Николая II. Пыжиков формулирует новый подход к изучению этого важнейшего периода, иначе расставляет акценты во внутриполитической борьбе поздней империи, тесно увязывает ее с экономическими реалиями и взаимоотношениями России с другими мировыми державами. Главный объект его исследования – чиновничья верхушка времен последнего императора, группировавшаяся прежде всего в Государственном совете и Минфине. Как показывает Пыжиков, в этой среде резко сокращались аристократические и родовитые дворянские элементы – они замещались выходцами из пореформенной интеллигенции. Этот новый управленческий слой на рубеже веков заявил о себе как о самостоятельной силе, нацеленной на модернизацию страны по собственному варианту. В традиционной историографии этот субъект отсутствует от слова «совсем», несмотря даже на такой важнейший факт, как принадлежащее его членам авторство николаевской Конституции (Основных государственных законов Российской империи) и многих других основополагающих нормативных актов того времени.

Пыжиков перетолковывает предреволюционную историю с учетом позиций этого слоя (его можно назвать «технократы»), его программы и управленческой деятельности. Программа этой группы ставила во главу угла требования модернизации страны – но по консервативному сценарию, без рывков и шапкозакидательства, с опорой на идеологию популярной в конце XIX века немецкой «исторической школы», требовавшей вместо бездумного внедрения в жизнь «общеобязательных» прогрессивно-либеральных рецептов обязательного учета действительных обстоятельств и особенностей каждой страны. В отличие от российских кадетов, настроенных на ускоренную либерализацию России по примеру Англии и Франции, имперские технократы уделяли большое внимание культурным и ментальным особенностям народов России, подчеркивая, что неизбежные негативные издержки бездумного реформирования не только перечеркнут все выгоды от него, но и надолго перекроют возможности для дальнейших изменений в избранных сферах. В отличие от дворянской верхушки, группировавшейся вокруг императорского двора, технократы настаивали на индустриализации страны, разрыве с полупатриархальной сельской Россией. В отличие от торгово-предпринимательской буржуазии, обогатившейся на реформах Александра II, они весьма подозрительно относились к частной инициативе, усматривая в ней (с учетом печального опыта дорогого и неэффективного железнодорожного строительства и «банковской горячки») скорее казнокрадство и обирание государства и потребителей сверхжадными «олигархами».

Организующая роль государства в экономике, прямое участие госбюрократии в управлении банковской системой, отстранение частных предпринимателей от командных высот – таково кредо технократов, на котором строилась их линия на модернизацию страны. Линия, входившая в конфликт как с интересами аристократии (частью требовавшей дорогостоящей поддержки стагнирующего дворянского землевладения, частью – казенного финансирования заведомо убыточных коммерческих афер великих князей и прочих приближенных императора), так и с интересами купечества, группировавшегося в Москве (и требовавшего дешевого, а то и безвозвратного государственного кредита, но не желавшего вкладывать значительные средства в индустриализацию и к тому же не имевшего знаний и навыков индустриального типа). В конечном счете этот конфликт, по мнению Пыжикова, и разрушил империю: если сначала московское купечество рассчитывало взять власть через парламентаризацию монархии и контроль над Государственной думой, то со временем, разочаровавшись в ней и будучи обойденным петербургской финансовой бюрократией, сделало ставку на прямое свержение монархии. Отсюда известные случаи финансирования революционных партий видными московскими купцами, начиная с Саввы Морозова.

В конфликте между столичными финансистами и московскими купцами симпатии автора, очевидно, на стороне первых. Именно они привлекли в страну иностранный капитал, без технико-производственных знаний которого (не говоря уже о деньгах) имперская индустриализация просто не состоялась бы. Именно они, а не известный виртуоз саморекламы Витте, подготовили и организовали стабилизацию расстроенной войнами и реформами российской финансовой системы (знаменитый «золотой рубль», сделавший возможными постоянные крупные заимствования капиталов на Западе). Именно они перестроили слабую и низкоэффективную банковскую систему, доставшуюся в наследство от эпохи Александра II, заменили ее топ-менеджмент и сделали петербургские банки консолидирующими центрами огромных финансово-промышленных групп, способных модернизировать и расширить целые отрасли промышленности. По сути, это были уже не частные банки, а правительственные агенты, тесно сообразовывавшие свои вложения с государственной политикой, а не с интересами доморощенных олигархов или иностранных акционеров. Эти банки стали инвестиционными окнами, в которые поступал необходимый индустрии западный капитал – в то время как московские банки оставались маломощными олигархическими структурами, «где заправляли купеческие тузы, изображавшие из себя лучших сынов родины».

В модернизационной программе петербургской бюрократии (ее лидерами автор считает Вячеслава Плеве и Дмитрия Сольского) видится явная перекличка с современной китайской стратегией государственно-частного партнерства под жестким контролем государства. «Догоняющая модернизация в патриархальных экономиках не может начинаться с провозглашения свободного рынка. В отсутствие необходимых традиций и институтов запуск полноценной либеральной модели – это путь к верному краху», – констатирует историк. Шанс на такую модернизацию для России существовал и был отчасти реализован, но еще большие перспективы он сулил на послевоенный период: реорганизованная и расширенная промышленность в сочетании с многочисленной и дешевой рабочей силой грозила завалить Европу и мир продуктами и товарами российского производства (тем самым предвосхитив экономическое возрождение Китая и его превращение в «фабрику мира» на рубеже XX–XXI веков). Увы, эта модель была сломана уже в конце 1915 г. погружением империи в общий кризис: «отказ Николая II утвердить правительство, ответственное перед Думой, резко усилил оппозиционный настрой в элитах. В этих условиях управленческая бюрократия как самостоятельный субъект начала размываться». Победило московское купечество, представленное в Думе кадетами и заручившееся поддержкой военной верхушки. Организованное ими Временное правительство попыталось «устранить со своего пути все, что препятствует олигархическому разгулу, и превратить государство в „служанку“». Увы, скоро стало ясно, что эта победа оказалась пирровой – если что москвичам и удалось, «так это уничтожить и предать забвению наработки правительственных технократов», а затем – самим оказаться «унесенными ветром» Октябрьской революции.

История СССР

Отто Лацис

Перелом. Опыт прочтения несекретных документов

М.: Политиздат, 1990

Как всех нас учили в советской школе, молодого Володю Ульянова в свое время буквально «перепахала» одна книга, после которой он встал на путь революционной деятельности. Эта книга – «Что делать?» Николая Чернышевского, ее потом пришлось штудировать нескольким поколениям советских подростков. Как пишут биографы, была такая «перепахавшая» книга и у самого радикального реформатора в нашей новейшей истории – Егора Гайдара. Он в свое время прочитал «самиздатовскую» рукопись, ходившую по Москве, – «Перелом» советского экономиста Отто Лациса. Эта книга, написанная в 1972 г., при Брежневе издана быть не могла, потому что ставила слишком острые вопросы и предлагала слишком критичный взгляд на то, что именно мы построили в СССР в ходе индустриализации и коллективизации. «Перелом» вышел из печати только в перестроечные времена, в 1990 г., уже в обновленном и доработанном виде. Теперь автор был нацелен на то, чтобы дать ответ новоявленным «советским консерваторам» – тем, кто поставил под сомнение начавшийся вал разоблачений Сталина и его единомышленников. Защищая поруганного вождя, они пытались остановить разрушение построенного им государственного здания. Сегодня, три десятилетия спустя, фигура Сталина остается одной из самых дискуссионных в наших спорах об истории: «реальный облик тирана забыт – рождается новый миф».

Ювелирная, детальнейшая работа Лациса с историческими документами-стенограммами партийных съездов и конференций 1920-х годов, статьями и выступлениями тогдашних политиков – показывает, как на самом деле осуществлялся «великий перелом», покончивший с НЭПом и переведший социалистическое строительство в России на сталинские рельсы. Главный тезис Лациса, остающийся интересным и сегодня, когда все споры о разногласиях в послереволюционной коммунистической верхушке кажутся малоактуальными, таков: у раннего СССР была альтернатива сталинскому курсу! «Ведь если выбора не было, если путь наибольших народных жертв был объективно предопределен – историкам пришлось бы оправдать Сталина». Напротив, его курс, считает автор, был альтернативой ленинскому курсу. Вообще, пишет Лацис, история – «это извилистая тропа со множеством развилок», она альтернативна, это не «прямой как стрела тоннель в скале, из которого путникам не сделать ни шага в сторону». Если Ленин ставил задачу постепенного, медленного, растянутого на десятилетия «врастания в социализм», то Сталин потребовал от руководимой им партии ускоренного, форсированного строительства социализма – несмотря на все объективные условия и вопреки им, ценой неимоверных жертв и лишений. «Переломом» Лацис называет тот переворот, который Сталин почти незаметно подготовил и осуществил в 1928–1929 гг. До тех пор, руководя партией, он последовательно и настойчиво отстаивал курс на НЭП, проложенный Лениным после краха «военного коммунизма», и упорно боролся против разнообразных «оппозиций» – Троцкого, Каменева и Зиновьева, требовавших покончить с НЭПом и начать ускоренную индустриализацию.

Однако, победив своих соперников в Политбюро, разоблачив и заклеймив их как «леваков», лишив их политической роли и влияния, он взял на вооружение их же лозунги – и, не называя авторов, навязал партии их курс. Точнее, теперь это был уже его, сталинский курс, и сверхамбициозные темпы первых пятилеток назовут не троцкистскими или зиновьевскими, а именно сталинскими. Лацис с документами в руках показывает, насколько отличным было сталинское понимание путей «построения социализма в одной стране» от ленинского и насколько вариативными были эти пути. Он жестко полемизирует с исследователями, начиная с Милована Джиласа, которые приравнивали сталинизм к ленинизму и признавали Сталина верным продолжателем дела Ленина. Настоящим продолжателем ленинизма, считает автор, был не Сталин с его штурмовщиной и эскалацией насилия во всех сферах, а Николай Бухарин. Марксистский теоретик и политик, он вошел в историю как «правый уклонист», потому что требовал продолжения ленинского НЭПа и постепенной, хорошо рассчитанной и скоординированной с потребностями российского крестьянства индустриализации. Только медленный и учитывающий интересы крестьянства, поддерживающий ленинский курс на «смычку» рабочего класса с ним путь кооперирования, считал Бухарин, мог привести к построению по-настоящему социалистического общества. Конкретный план кооперации был рассчитан знаменитым ученым Александром Чаяновым. Вместо этого – усилиями Сталина – мы получили ограбление и уничтожение крестьянства, его ускоренную «колхозизацию» ради высочайших темпов индустриализации.

Но, может быть, оно того стоило? Нет, показывает Лацис, анализируя статистику первой и второй пятилеток, как раз наоборот: форсирование обернулось тотальной бесхозяйственностью, чудовищной растратой и омертвлением основного капитала (сформированного за счет ограбления и терроризирования крестьянства), ни одна ключевая задача первой пятилетки не была выполнена, а задачи второй пришлось резко скорректировать в сторону уменьшения, чтобы сбалансировать трещавшую по швам советскую экономику. И это не говоря о страшном голоде 1932–1933 гг. Не говоря о страданиях и лишениях колхозных крестьян и раскулаченных. Не говоря о долгосрочных последствиях «перелома» – крахе трудовой этики, разрушении стимулов к труду, всеобщей бюрократизации хозяйства и жизни в Советской стране. Такова была цена сталинского «перелома» – отказа от ленинского плана «врастания в социализм». Впрочем, есть еще одно возражение: да, «перелом» был травматичным и болезненным, но иначе мы не смогли бы подготовиться к великой войне – и победить в ней! Это возражение автор тоже рассматривает – и с цифрами на руках показывает, что Сталин своими форсированными темпами, по сути, едва-едва вышел на те достаточно осторожные показатели, которые предлагались Госпланом до всякого «перелома». Иными словами, никакого выигрыша в темпах не произошло – наоборот, случилась огромная потеря и растрата тех скудных ресурсов, которые имелись у СССР и которые, будь они использованы правильным образом, дали бы куда больший эффект. И речь идет не только о материальных ресурсах, но и о ресурсах человеческих. Не будь «великого перелома», предполагает Лацис, вряд ли мы бы увидели в начале войны миллионы советских граждан, перешедших на сторону врага, вступивших в армию Власова и немецкие полицейские части. А еще в книге приводятся совершенно зубодробительные цитаты из выступлений Сталина и Бухарина, показывающие, что первый преступно долго – практически до 1935 г. – недооценивал опасность фашизма, нацеливал коммунистов на конфликт с социал-демократами и готовился к войне с Англией и Францией, в то время как Бухарин с самого начала усматривал главного врага в Гитлере и предлагал политику «единого фронта». Ту самую, к которой Сталин пришел только спустя годы после победы Гитлера в Германии – будь она реализована раньше, вполне возможно, и не было бы этой катастрофической победы.

Но как же все это стало возможным? Почему партия, твердо шедшая ленинским курсом вплоть до 1929 г. и умело преодолевшая все кризисы НЭПа – и кризис хлебозаготовок 1923 г., и кризис денежного обращения 1925 г., – стойко отбившая все нападки Троцкого, Зиновьева и Каменева на политику «смычки» рабочего класса и крестьянства, в решающий момент пошла не за Бухариным, а за Сталиным? И как такой человек, как Сталин, вообще мог взять власть в обществе, только что освободившемся от самодержавия? Это, наверно, самый сложный вопрос, ответ на который пытается найти Лацис. Он признает, что в послереволюционном обществе действительно существовала мощная тенденция к ускорению темпов социалистического строительства через пересмотр НЭПа как политики «смычки» пролетариата с крестьянством. Две эти тенденции противостояли и боролись друг с другом, и Сталин положил свой авторитет и мощь выкованного им партийного аппарата на чашу весов, склонив ее тем самым в сторону «ускорения». Если Ленин в 1918 г. личным авторитетом вынудил партию принять Брестский мир, а в 1921 году – покончить с «военным коммунизмом», то Сталин в 1929 г. навязал ей «борьбу за план». К этому времени он уже был единственным и признанным лидером партии, ее символом, ему верили безоговорочно, за ним шли как за верным ленинцем. Верили зачастую на слово, тем более что сам Сталин, вопреки требованию Ленина не расширять ряды партии, а наоборот, чистить и сокращать их, все 1920-е годы упорно расширял численность РКП(б) так, что к 1929 г. это была уже не партия профессиональных революционеров, а партия советских бюрократов и молодых «полурабочих». Сталин, показывает автор, умело манипулировал не только аппаратом (а «сталинский подход был, без сомнения, милее любому бюрократу – Ленин требовал уж очень многого, тогда как Сталин ставил задачу просто и ясно»), но и массами, которые он побуждал решительным рывком, штурмом, кавалерийской атакой прорваться к желанному социализму. «Его устраивала психологическая подготовка нового общества к тому, что враг массовиден, а насилие над массой людей – оправданно». А когда стало понятно, что выбранные меры не работают, что народ саботирует великие планы, – превратил страну в один большой концлагерь.

«Если проблема в том, что они слишком часто увольняются по собственному желанию – запретить это, только и всего. Запрет свободного выбора работы, годы тюрьмы за десяток украденных гвоздей – таковы были трудовые законы при Сталине». Воцарился террор – но не террор во имя разрушения старого строя, который признавали необходимым и Маркс, и Ленин, а террор «во имя созидания нового общественного строя». Какой новый строй можно построить террором? Только террористический. Такой и построил Сталин в СССР, и назвал его «реальным социализмом». Поиски альтернативы ему – «социализма с человеческим лицом» – шли много лет, но так ничем и не кончились. Их бесплодие погребло под собой и само здание Советского государства. Глубокая историческая ирония в том, что одним из похоронщиков этого государства стал поклонник и младший соратник Лациса – Егор Гайдар. Ученик круто повернул руль к капитализму, реставрации которого так боялся учитель. Он пошел дальше и, вопреки Лацису, отождествил социализм со сталинизмом, обесценив и обнулив тем самым труды и жертвы миллионов советских людей. Тех, кто шел за Сталиным в надежде построить справедливое и счастливое общество, как пятилетку – «в четыре года». Иной альтернативы нет, посчитал Гайдар, и окончательно закрыл для России возможность строительства хоть социализма, хоть капитализма «с человеческим лицом». Именно в этом нас убеждали радикальные либералы, и за это убеждение мы заплатили «лихими девяностыми», гигантским – двукратным! – многолетним спадом производства, обнищанием страны и разочарованием в реформах. Лацис утверждал, что альтернатива всегда существует, и предметно показывал это на материале 1920-х годов. Неужели же мы поверим, что альтернативы не было в 1991-м?

Джералд Истер

Советское государственное строительство. Система личных связей и самоидентификации элиты в Советской России

М.: РОССПЭН,2010⁵

Общепризнанно, что СССР управлялся административно-командной системой. Но насколько действительно командной она была? Ирландский историк-советолог Джералд Истер полагает, что администрирование в СССР было в значительной степени персонифицировано и опиралось на неформальные элитные группы. Более того, без этих групп, которые Истер уподобляет княжеским «дружинам» Киевской Руси, советской власти не удалось бы ни подчинить себе гигантские сельские территории за пределами промышленных центров, ни провести коллективизацию и индустриализацию страны. Переплетение формальной и неформальной структур резко расширило возможности советской власти, но оно же и ограничило самовластие московского Центра. Поэтому период продуктивного и взаимовыгодного сотрудничества между центральными и провинциальными «системами личных связей» закончился их конфликтом и уничтожением целого слоя раннесоветской элиты Сталиным в конце 1930-х годов, после чего государство окончательно превратилось в суперцентрализованное и деспотическое.

Истер рассматривает взаимодействие формальных и неформальных структур диалектически: оно одновременно усиливало изначально слабое, почти лишенное кадров и финансов государство и ослабляло его, деформируя официальную политику. В конечном счете это противоречие вылилось в открытое противоборство между Центром и провинциальными руководителями. Конфликт стартовал в годы коллективизации (1929–1932) как дискуссия по поводу темпов и методов организации колхозов и объемов обязательных поставок хлеба государству. Кризис поставок 1932 г., приведший к катастрофическому голоду, перевел эту борьбу в открытую фазу. В ответ на сопротивление провинциальных начальников Центр инициировал две волны смены низового административного и партийного аппарата (1930 и 1932–1933) и реорганизацию административно-территориального деления с уменьшением размера региональных единиц.

Напрямую региональных вождей репрессии коснулись позже, в 1937 г. Модель смены власти в регионах была отработана на Закавказье, которое в 1932 г. возглавил Лаврентий Берия, выходец из органов внутренних дел, не принадлежавший к генерации «комитетчиков». Он постепенно очистил закавказские парткомы от ставленников прежнего патрона – Серго Орджоникидзе. Ответный ход провинциалы сделали в 1934 г. на XVII съезде партии, попытавшись сместить Сталина и заменить его Кировым. Эта попытка провалилась из-за отказа Кирова выступить против Сталина, а вскоре и сам он погиб при весьма подозрительных обстоятельствах. За Кировым последовали Куйбышев (1935) и Орджоникидзе (1937). Так «комитетчики» лишились своих лидеров, представлявших их интересы в центральных органах власти. Затем было сменено руководство НКВД (1936) и обезглавлена военная верхушка, поддерживавшая тесные связи с провинциалами («заговор Тухачевского»). После этого региональные руководители были обречены, и практически все они в 1937–1938 гг. потеряли должности, а затем и жизни. На смену им пришла новая, послереволюционная генерация руководителей, не спаянная опытом работы в подполье и участия в Гражданской войне. Она была обязана своей карьерой только сталинскому центру.

Провинциальные руководители первого поколения были ближайшими соратниками Сталина по борьбе против «партийных интеллигентов» ленинского призыва, высокообразованных и проведших значительное время в эмиграции. Вернувшись в страну после Февральской революции, они заняли важнейшие посты в ЦК партии, а затем и в Советском государстве. В отличие от них, «комитетчики» были слабо образованы, но в предреволюционные годы они работали в подполье, а затем активно участвовали в Гражданской войне на постах политкомиссаров и членов реввоенсоветов армий и фронтов. В ходе внутрипартийной борьбы 1920-х годов они поддержали Сталина в его борьбе против «интеллигентов», чьими лидерами были Троцкий, Зиновьев и Каменев. В 1929–1932 гг. «комитетчики» стали основной силой, реализовавшей сталинский курс на коллективизацию и индустриализацию. У них не было идеологических разногласий со Сталиным, но они требовали своей доли власти и участия в принятии стратегических решений, лоббируя свои интересы прежде всего через Кирова, Орджоникидзе и Куйбышева, входивших в центральное руководство, но сохранявших тесные связи со своими боевыми соратниками в региональном руководстве. Если бы им удалось навязать Сталину свою волю, Советское государство развивалось бы не как персонифицированное и деспотическое, но как олигархическое и корпоративное. Так, собственно, и произошло, но гораздо позже – в результате свержения Хрущева региональными руководителями, сгруппировавшимися вокруг Брежнева. Последний в ответ обеспечил им несменяемость, участие в принятии решений Центром и обильное выделение ресурсов.

Итак, личностно-групповой элемент в советской системе управления был настолько важен, что командно-административную систему можно расшифровать иначе, чем принято: элемент бюрократической централизации и иерархии в ней успешно сосуществовал с элементом групповщины, организованной по принципу «команд». Дружины в княжеской Руси, клиентелы в царской, команды в советской и постсоветской – вот подлинный горизонтальный структурообразующий принцип нашей элиты, не уступающий, а то и превосходящий по влиянию формальные бюрократические вертикали. Но этот элемент конкурировал с волей центральных органов и периодически подвергался репрессиям в разных формах. Без помощи «дружин», как показывает Истер, победа и утверждение советской власти были невозможны. Самой же элите такие образования необходимы как инструменты самозащиты от деспотизма Центра и обеспечения стабильности собственного положения, а также карьерного роста. Немыслимо без них, добавим, и управление в современной России.

Роберт Аллен

От фермы к фабрике. Новая интерпретация советской промышленной революции

М.: РОССПЭН, 2013⁶

Крупный современный американский экономист неоинституционального направления Роберт Аллен известен своими исследованиями промышленной революции в разных странах мира. Россия для него – важный опыт «другой» индустриализации, отличной от первой и образцовой (британской). Крах СССР побудил многих ученых мазать черной краской все, что было сделано советскими людьми, но Аллен считает это большой ошибкой. Его цель – разобраться в причинах потрясающих успехов советского проекта, которые затем сменились неудачами, что в итоге привело к гибели целого государства. «Смерть требует процедуры вскрытия. И гибель страны – не исключение». Аллен тщательно восстанавливает, зачастую прибегая к изощреннейшим методам анализа, количественные показатели советского экономического роста, сопоставляет их с примерами других стран и прорабатывает альтернативные варианты истории («а что было бы, если…?»). Он пытается понять, какие из институтов советской модели оказались эффективными и существовал ли способ повысить эффективность модели в целом. Отправная точка его исследования – представление о месте, которое Россия занимала в мире в начале XX века, перед Первой мировой войной и Революцией. Это место, несмотря на успехи имперской индустриализации при Александре III и Николае II, было незавидным: «в царской России не было тех социальных, законодательных и экономических институтов, которые, по мнению теоретиков экономического роста, являются необходимыми предпосылками для перехода к капиталистическому пути развития».

Таким образом, Россия принадлежала к абсолютному большинству стран мира, которые были, остаются и должны остаться бедными на всю обозримую перспективу. Интенсивное промышленное развитие – дорога к богатству – здесь не имело органических, внутренних предпосылок. Но их можно было создать, что государство и сделало! Петр Великий запустил целевую госпрограмму по импорту западных технологий и человеческого капитала, выжав дополнительные деньги из крепостных. В XIX веке правительство развернуло крупномасштабное строительство железных дорог, создав условия для возникновения черной металлургии, угледобычи и машиностроения. Текстильная промышленность получила мощный импульс благодаря таможенной защите и аннексии Средней Азии, где появились огромные хлопковые плантации. Однако такая политика «не позволяла заложить фундамент быстрого развития, перехода к капиталистическому курсу». Потенциал развития, созданный благодаря ей, был быстро исчерпан, и темпы экономического роста перед войной резко упали. Структурная перестройка экономики замедлилась, перспектива повышения доходов населения почти исчезла. Все выгоды от развития доставались узкой прослойке капиталистов и дворян, «процесс капиталистического развития вел к возникновению настолько острых классовых конфликтов, что дестабилизация политической ситуации была вполне закономерна».

Если бы не первые советские пятилетки, «Россия и по сей день оставалась бы отсталым государством» наподобие большинства стран Латинской Америки и Южной Азии. Таким образом, утверждает Аллен, «экономические институты, созданные Сталиным, работали на благо страны. Они представляли собой более совершенный способ использования рычагов государственного управления для стимулирования роста экономики». Сами эти институты возникли в 1920-х годах при реализации НЭПа. В ходе дискуссий о перспективах индустриализации сформировалось несколько подходов, самыми яркими и значимыми из которых автор считает подходы экономистов Преображенского и Фельдмана. Оба исходили из представления о наличии огромной скрытой безработицы на селе, что создавало возможности для быстрой урбанизации и индустриализации. Необходимо было найти мощные стимулы для миллионов людей покидать деревню и искать работу на заводах и фабриках. Таким стимулом – разумеется, негативным, – и стала коллективизация, проведенная Сталиным террористическими методами. У нее, на взгляд Аллена, существовали более гуманные альтернативы (условно-бухаринский путь), но в любом случае именно деревня должна была стать – и стала – основным донором, за счет которого решались задачи индустриализации. Нужно было создать специфические институты, которые бы позволили осуществить индустриализацию быстро и широким фронтом. Капитализм такими институтами не обладал. Ими стали коллективизация, советские пятилетние планы и «мягкие бюджетные ограничения». Именно эта триада и «запустила маховик беспрецедентно стремительной промышленной революции».

В рамках капитализма главное значение для успеха индустриализации имеет прибыль, зарабатываемая новыми предприятиями. В советском планировании прибыль отошла в тень, главным критерием успеха индустриализаторов стало соответствие темпов строительства целевым установкам пятилетних планов. Чтобы их выдержать, большевики либерализовали кредитную политику, снабдив промышленность достаточным количеством денег и хлеба, отобранного у крестьян по символическим ценам. И «чем амбициознее были производственные задачи, тем важнее становился принцип смягчения бюджетной политики». Хотя плановые задания обычно не выполнялись, они играли роль ключевого инструмента мотивации управленцев к форсированной индустриализации. Погоня за планом «привела к резкому росту занятости и очевидной неэффективности использования труда», но «мягкая бюджетная политика позволяла забыть о том, ценой каких затрат достигается этот рост». Коллективизация же, вытолкнувшая миллионы крестьян в город, снабдила стройки социализма почти бесконечным ресурсом рабочей силы. Ставка на приоритетное развитие «группы А» (производство средств производства) позволила достичь высочайших темпов экономического роста, создать современную промышленность и подготовиться к войне. Заплачено было за это временным снижением уровня жизни трудящихся города и деревни, который, однако, вернулся к прежним показателям и превзошел их уже к концу 1930-х годов.

В завершение исследования Аллен обращается к периоду 1970-1980-х годов, когда темпы роста советской экономики резко упали, а затем и вовсе исчезли, что в конечном счете и привело к распаду СССР Он аргументированно опровергает священную веру «рыночников» в то, что советская экономика по определению не могла долго существовать и просто обязана была развалиться. На его взгляд, никакой обреченности и изначальной фатальности в ее судьбе не было. Дело не в устройстве советской модели, а в изменении внешних и внутренних условий ее существования и некоторых неправильных решениях, принятых советским руководством во времена Брежнева. Во-первых, эскалация холодной войны заставила СССР пожертвовать темпами промышленного роста ради развития военно-промышленного комплекса: это лишило гражданскую промышленность капиталов и умов, опустошило потребительский рынок и создало экономику всеобщего дефицита. Во-вторых, доктрина всеобщей занятости как важного достижения советской модели помешала повысить эффективность капиталовложений: затыкать все узкие места «резервной армией труда» получалось в эпоху первых пятилеток, но после войны такая армия просто исчезла, резко обострилась нехватка рабочей силы. Отойти от этой установки руководство СССР не решилось по идеологическим соображениям. В-третьих, советское правительство не нашло в себе силы закрывать старые предприятия ради создания совершенно новых и современных, вместо этого омертвив громадные капиталы и трудовые ресурсы в ходе неэффективной модернизации заводов-гигантов первых пятилеток. В-четвертых, ориентация на план, а не на прибыль – условие успеха индустриализации – в новых условиях оказалась губительной и превратила советскую промышленность в кадавра, пожиравшего все новые и новые вложения без адекватной отдачи. Все можно было поправить, но «руководству страны не хватало находчивости, позволяющей справляться с новыми вызовами времени». Так советская элита своими руками выстроила дорогу к гибели великого государства.

Максим Лебский

Рабочий класс СССР. Жизнь в условиях промышленного патернализма

М.: Горизонталь, 2021⁷

Советское государство считалось страной трудящихся, а рабочий класс в ней – правящим. Почему же в 1991 г., когда это государство распалось, рабочий класс не поднялся на его защиту? Наоборот, трудящиеся активно участвовали в его развале и растаскивании по национальным квартирам. Этот парадокс заставляет задуматься, чем на самом деле был советский рабочий класс и в каких отношениях он состоял со «своим» государством. Молодой российский социолог-марксист Максим Лебский изучает жизнь рабочих в условиях «промышленного патернализма», существенно усилившегося в результате косыгинской экономической реформы 1965–1969 гг. Если революция в 1917 г. сделала рабочий класс субъектом истории и дала ему доступ к управлению государством, то уже с конца 1920-х годов он оказался «политически обезличен в связи с тем, что государственно-партийная бюрократия оттеснила рабочих от управления обществом». Так стартовал процесс «деструкции рабочего класса и превращения рабочих в аморфную массу советских обывателей» – что интересно, на фоне его безусловного количественного и качественного роста. В ходе индустриализации был сформирован, по сути, «новый рабочий класс, который был крайне восприимчив к упрощенным политическим лозунгам о победе социализма в СССР». Стремительный слом крестьянского уклада, массовый приход крестьян на заводы создали «переходный тип полурабочего-полукрестьянина», сохранявшийся несколько десятилетий. Но и сами заводы и фабрики радикально изменились в своей социальной роли! Ячейкой советского общества стала не семья, а трудовой коллектив.

«Вся жизнь советских рабочих и их родственников оказалась теснейшим образом связана с предприятием как организатором социально-экономического пространства». Завод выполнял широкий спектр непроизводственных функций: строил и содержал детсады, больницы, пионерские лагеря, жилье, магазины, столовые, дома культуры, турбазы, библиотеки, подсобные хозяйства, стадионы и др. Это не только полностью соответствовало официальной советской идеологии, но и было важным элементом советской модели индустриализации: средства на нее выделялись конкретным заводам, а уже их директора, руководствуясь сугубо производственными целями, были вынуждены думать о том, как и чем удержать рабочих. Так, в полуголодные 1929–1933 гг. заводы организовали систему снабжения, удовлетворявшую потребности рабочих. Затем началось масштабное жилищное строительство – опять-таки в интересах и по линии заводов и фабрик. Без этого закрепить на заводе полурабочего-полукрестьянина, который всегда мог уйти на другую «великую стройку», было сложно. Если в исторических центрах страны жилье строилось и управлялось преимущественно местными властями, то в новых индустриальных городах львиная доля его возникала и содержалась предприятиями. И этот способ создания устойчивых заводских коллективов сработал! Отсутствие жилья и детсадов, плохие условия труда, низкая зарплата – все эти главные причины ухода рабочих нейтрализовались активным развитием социальной сферы за счет и вокруг предприятия. Так в 1930-е годы сформировался «промышленный патернализм»: государство перекладывало на директоров предприятий решение социально-бытовых проблем рабочих, а те боролись с текучкой рабочей силы путем предоставления работникам дополнительных материальных льгот помимо зарплаты.

Новый импульс эта система получила в 1960-х годах, когда трудоизбыточность советской экономики сменилась дефицитом рабочей силы. Протест советского рабочего против тяжелых условий труда и низкого вознаграждения выражался не в забастовках и политической борьбе, как в царской России и на Западе, а в увольнении либо в «осуществлении негативного контроля над производством: производстве брака, нарушении трудовой дисциплины». Встал вопрос, как стимулировать рабочих не только оставаться на предприятии, но и работать продуктивнее. Решение, которое нашли премьер Алексей Косыгин и его соратники, было таким: повысить долю прибыли, оставляемую в распоряжении предприятия, и расширить возможности директора завода распоряжаться этой долей. Предполагалось, что это мотивирует работников брать на себя более напряженные производственные планы и выполнять их. По факту этого не произошло, но зарплаты и премии работников действительно увеличились, как и полномочия директорского корпуса. Это отвечало его стремлению к расширению своей автономии, которая при Сталине успешно подавлялась, а при Брежневе – наконец восторжествовала. Госплан во многом утратил руководящие функции, «ведомственная либерализация» экономики привела к разбалансировке народного хозяйства и ослабила его управляемость. Более того, реформа запустила процесс размывания «института государственной собственности, способствуя постепенному выделению из нее собственности групповой». Тем самым были заложены основы «директорской приватизации», развернувшейся в 1990-х годах, когда прежде общенародные предприятия через разнообразные схемы превратились в собственность «красных директоров».

Расширение материального стимулирования советских рабочих и управленцев, ставшее результатом косыгинской реформы, не привело к росту продуктивности советской экономики. Вместо этого произошло перераспределение прибыли от государства в целом к работникам отдельных предприятий. Однако на эти деньги нужно было что-то покупать, а покупать-то было нечего! Если бы продуктивность экономики, и прежде всего «предприятий группы Б» (производство предметов потребления), выросла, проблемы бы не возникло. А так как этого не произошло, стал формироваться обширный «денежный навес», необеспеченный товарами и услугами. Это привело к ускорению скрытой инфляции (повышению предприятиями отпускных цен) и обострению дефицита на потребительском рынке. «Предприятию было выгодно производить именно дорогую продукцию, целенаправленно завышая ее трудоемкость и материалоемкость», дешевые же товары вымывались из ассортимента. Каждый отдельный работник стал получать больше, но жизнь в целом становилась только хуже! Тем самым тренд к деградации советской экономики усилился. Усилилась и ведомственная разобщенность, в некоторых случаях «заводы образовали внутри государства отдельное социальное пространство со своей системой производства и распределения». Возникли настоящие «городские индустриальные общины со своими институтами социализации и вертикалью власти». Резко вырос политический вес директорского корпуса при ослаблении влияния партии и государства в целом. Платить за это пришлось всему обществу – ведь, чтобы удержать рабочих, директор был вынужден закрывать глаза на пьянство, брак продукции, воровство…

Все классы в СССР, кроме госпартбюрократии, были отчуждены от политики, поэтому к концу советской эпохи «классы существовали в экономическом смысле, но не в политическом. СССР был классово обезличенным обществом», страной обывателей. Классовая идентичность рабочих последовательно сужалась и в итоге деградировала до «группового сознания на уровне конкретного предприятия». Иными словами, к 1980-м годам свои жизненные интересы и ожидания рабочий связывал со своим заводом, а до класса в целом или даже страны дела ему, по сути, не было. «Рост потребительских настроений среди рабочих стал закономерным результатом отчуждения рабочего класса от рычагов управления экономкой и политической жизни», бюрократия приучила трудящихся к пассивности. Горизонтальные связи внутри рабочего класса ослабли, уступив место вертикальным – внутри предприятия и отрасли. Косыгинская реформа окончательно оформила «смычку» директората и рабочих предприятия – против всей остальной страны. Советское общество превратилось в набор разрозненных трудовых коллективов, которые не рассматривали друг друга в классовых категориях («мы – рабочие»). И поэтому, когда перестройка открыла шлюзы для общественной самоорганизации, трудящиеся стали объединяться не по классовому, а по совершенно другим принципам – национальным, религиозным, политико-идеологическим. Рабочие стали «пассивными наблюдателями политических бурь», а один из самых боевитых их отрядов – шахтеры – даже активно приближали крах СССР. И затем сами стали одними из первых его жертв…

Михаил Восленский

Номенклатура

М.: Захаров, 2016

Советский историк и политолог Михаил Восленский (1920–1997), бежавший в 1972 г. в Западную Германию, стал одним из ведущих западных советологов. Сумма его представлений о системе управления в СССР изложена в книге «Номенклатура», первая версия которой вышла в «самиздате» еще в 1970 г. Именно благодаря ему понятие «номенклатура» (в советском новоязе обозначавшее «перечень наиболее важных должностей, кандидатуры на которые предварительно рассматриваются, рекомендуются и утверждаются данным партийным комитетом») стало наиболее популярным обозначением советского правящего слоя. И хотя особенной научной новизны в работе Восленского не найти – все основные социологические и исторические идеи он позаимствовал у Милована Джиласа, – она ценна тем, что показывает устройство советских управляющих элит весьма подробно и с близкой дистанции, с многочисленными примерами. С учетом прямой генетической связи советских и российских элит и их преемственности изучение номенклатуры может быть полезным и для понимания реалий устройства постсоветского правящего слоя.

Прежде всего, автор считает номенклатуру монопольным правящим классом советского общества. В нее входят отнюдь не «слуги народа», а обладающие впечатляющими привилегиями высокопоставленные управленцы. Ее цель – власть и господство. Но власть любит тишину, и все касающееся этого класса в СССР тщательно скрывалось. Отрицалось само существование такого класса – признавалось только существование группы профессиональных управленцев, принадлежащих к «трудовой интеллигенции». По мнению Восленского, вопреки установкам советской официальной пропаганды, СССР – это не просто классовое, но классово-антагонистическое общество, машина для подавления правящим классом – номенклатурой – других, непривилегированных классов. Таким образом, СССР – не государство рабочих и крестьян, а государство номенклатуры, лишь прикидывающейся «слугами» рабочих и крестьян, чтобы проще и надежнее управлять ими и эксплуатировать их. Увы, «самоотверженная борьба революционеров – марксистов, революция, длительная и суровая Гражданская война, истребление целых классов прежнего общества, бесконечные усилия и несчетные жертвы – все во имя построения справедливого общества без классов и классовых антагонизмов – привели в итоге лишь к созданию нового антагонистического общества». Его антагонистичность и составляет на деле главную советскую тайну.

Историю создания номенклатуры и подчинения ею советского общества Восленский разделяет на три этапа. На первом из них в недрах старого русского общества возникла организация профессиональных революционеров, ставшая «зародышем нового класса». На втором этапе эта организация в результате Октябрьской революции пришла к власти. Появились два правящих слоя: «высший – ленинский, состоящий из профессиональных революционеров, и находившаяся под ним сталинская номенклатура». На третьем этапе, в течение 1920-1930-х годов, номенклатура уничтожила «ленинскую гвардию» и захватила монопольное господство в СССР. «Ленинская гвардия» установила свою диктатуру, но верила, что это будет диктатура в интересах пролетариата, и ради него была безжалостна ко всем врагам. Сталинская номенклатура гораздо более цинична: «она спокойно обманывала пролетариат, крестьянство, всех остальных, но, в противоположность ленинцам, не обманывала себя. Она не питала иллюзий, что стремится к благу трудящихся». Благодаря ликвидации ленинцев «в правящем слое общества коммунисты по убеждению сменились коммунистами по названию». Декларируя движение к бесклассовому обществу, ленинцы на деле создавали новый господствующий класс, хотя это и противоречило их убеждениям. Для сталинцев же подчинение и эксплуатация народа противоречили только их словам. Из ленинцев в сталинцы смогли перейти и выжить в качестве членов господствующего класса те немногие, кто отрешился от марксизма, сохранив только марксистскую фразеологию ради места в номенклатуре.

После захвата и укрепления власти правящий класс увлеченно занялся своим самовоспроизводством, ограничением притока «пришельцев со стороны» и обеспечением гарантий передачи своей власти и привилегий по наследству: «подросшие детки и заполняют сейчас во все возрастающем количестве номенклатурные посты». В некоторых соцстранах этот процесс дошел до образования настоящих царствующих семей! Это явление обозначает факт достижения номенклатурой зрелости: прошло время, «когда в рвавшейся вперед толпе деклассированных выскочек все расталкивали друг друга острыми локтями и в годы ежовщины с наслаждением скидывали в бездну». Классовое сознание номенклатуры выросло, она «чувствует свою общность и мыслит в масштабе поколений. Дети должны быть хорошо устроены, дети должны быть в номенклатуре». И хотя должность не наследуется, принадлежность к классу номенклатуры становится фактически наследственной. Потому что «номенклатура – не чиновничество, а класс, причем класс господствующий». Но этот класс хорошо себя спрятал в «питательной среде – многомиллионной массе членов КПСС. Эта масса – часть управляемого номенклатурой народа… Эта партийная масса стремится хоть немного подняться над народом и тихо мечтает попасть в номенклатуру… Наиболее удачливые плотно облепили тело номенклатуры и ищут возможности просочиться в него».

Констатируя слабость позиций советской номенклатуры в противостоянии с Западом – ее претензии на мировое господство к моменту написания книги давно уже потеряли свою актуальность, – Восленский тем не менее констатирует ее «агрессивный характер». Корень его в том, что в отличие от капиталистов, чья цель – прибыль, цель номенклатуры – власть. А значит, мировая экспансия Запада означает только экономическое подчинение мира, тогда как мировая экспансия СССР означает его оккупацию, аннексию и полное поглощение. Бесконечно усиливать эксплуатацию советского народа номенклатура боится, поэтому ей остается внешняя экспансия. Ее агрессивная внешняя политика привела к консолидации Запада против СССР и значительной международной изоляции Советского государства. «Соотношение сил в мире не оставляет советской номенклатуре ни одного шанса на победу», но она продолжает авантюристически на нее рассчитывать. Авантюризм – это признак процесса вырождения номенклатуры как паразитического класса. Процесс вырождения протекает здесь гораздо быстрее, чем у капиталистических паразитических классов. Быстрее, так как к загниванию ведет прежде всего монополия. Но монополия капиталистов всегда ограничена конкуренцией, а монополия номенклатуры в своей стране не ограничена ничем! Поэтому господство номенклатуры исторически недолговечно. «Реальный социализм» Восленский трактует как «феодальную реакцию» против капитализма, шаг человечества назад, а не вперед. Такая реакция не может быть устойчивой и долговечной, но в наиболее отсталых странах может задержаться дольше, чем в более развитых. На смену ей неизбежно придут рынок и парламентская демократия западного типа, уверен автор. И если в своем прогнозе краха номенклатуры автор оказался прав, то ожидания замены ее чем-то подобным западному строю, как мы видим, остались лишь иллюзиями.

Гавриил Попов

Блеск и нищета Административной системы

М.: Независимое издательство ПИК, 1990

Гавриил Попов, один из первых в Советском Союзе теоретиков управленческой науки, декан экономфака МГУ, в годы перестройки быстро выдвинулся в первые ряды публицистов, бичевавших пороки советской системы. На этом не остановился – пошел в политику, стал народным депутатом СССР, вошел в оппозиционную Межрегиональную депутатскую группу, сблизился с Ельциным, успешно выступил на выборах депутатов Моссовета, а в 1991 г. на демократической волне избрался мэром Москвы. Спустя год ушел в отставку, передав пост мэра Юрию Лужкову, создал собственную партию «Российское движение демократических реформ», но успеха в политике больше не имел. Вернулся в образование – при поддержке Лужкова возглавил новый Международный университет, где и проректорствовал пару десятилетий. Автор многих книг, среди которых – небольшой сборник статей периода перестройки, посвященных «Административной системе».

Каждое новое учение, мы помним, сначала проявляет себя как еретическое по отношению к прежней идеологии. Лозунгом перестройки было «возвращение к социализму», сперва – ленинскому, затем – с демократическим лицом. Прорабы перестройки, привлеченные Горбачевым, бросились искать и придумывать, где и когда советский социализм сошел с праведного пути, выделять «искажения», которые следует отбросить. Так расчищалась дорога нового генсека к реальной власти, дискредитировались неугодные кадры. Со временем идеологические поиски зашли глубже – встал вопрос о том, не была ли вся советская система сплошным искажением. Одно из ключевых слов здесь сказал Попов, начинавший как правоверный перестроечник, но к 1989–1990 гг. уже разошедшийся с Горбачевым и примкнувший к более радикальному Ельцину.

Попов создал учение об «Административной системе» (АС). Именно так, без всяких ассоциаций с социализмом, коммунизмом и т. д., он назвал советский режим (распространен также вариант «командно-административная система»). Лишенный идеологического прикрытия режим стало легче критиковать, осуждать и в конечном счете свергать. Лозунг АС отлично сработал как метод разрушения старой власти в обстановке всеобщей ненависти к советским бюрократам и партократам. Но кроме лозунга у Попова есть анализ, и весьма тонкий, генезиса и эволюции советской системы. Этот анализ и есть самое ценное в рассматриваемой книге.

Попов выделяет четыре этапа жизни АС: зарождение (военный коммунизм), НЭП, культ личности и механизм торможения. Военный коммунизм был вынужденной импровизацией большевиков в условиях неуправляемости страны, экономической разрухи, голода в городах и иностранной интервенции. Чтобы удержаться, большевики создали аппарат власти – военной, чиновной, террористической, донельзя военизированный и централизованный.

От военного коммунизма пришлось вскоре отказаться в пользу НЭПа, но при этом кадры и общие принципы командного управления сохранились в ожидании реванша. Такой реванш наступил в 1929 г. – стартовали индустриализация и коллективизация, НЭП свернули, Сталин установил свою единоличную диктатуру, подчинив себе и аппарат, и партию, безмерно усилив «подсистему страха» (карательные органы). После смерти Сталина АС избавилась от последнего контролирующего фактора, подчинила себе карательный аппарат, расслабилась, успокоилась – и стала загнивать и разлагаться.

Главными успехами АС Попов считает создание современной индустрии и культурную революцию, без которой СССР не победил бы в войне. Эти успехи стали возможны благодаря тройственному союзу: с одной стороны, Аппарата АС, с другой – охваченного революционным энтузиазмом народа, с третьей – интеллигенции, прежде всего технической («зубры» в терминологии Попова), согласившейся встать на службу режиму ради усиления и осовременивания страны. Важный момент: АС была построена и утвердилась благодаря кадрам, которые были ей чужды: и профессиональные революционеры, и интеллигенты-специалисты были рождены и сформированы в царской России. АС их ставила под ружье, мирилась с ними, использовала их, но всегда подозревала, стремилась взять под контроль, ограничить, а при возможности – пустить в расход. Сама же АС формировала совершенно другие кадры – нерассуждающих исполнителей.

Как только прежние кадры построили систему, она от них избавилась, заменив собственными – лишенными как фундаментального разностороннего образования, так и присущих «зубрам» и «старым большевикам» идейных мотивов и закалки трудной и принципиальной борьбой. Заработал механизм отрицательного отбора – каждое следующее поколение кадров системы было ограниченнее, хуже по качеству, безыдейнее предыдущего. Смерть Сталина (тоже в своем роде «зубра») и расстрел Берии лишили АС внутреннего контрольного элемента, не позволявшего ей окончательно окуклиться и разложиться. Остался лишь внешний контроль (конфронтация с Западом). Все творческие элементы сосредоточились в ВПК, а система в целом начала быстро деградировать («механизм торможения»). Окончательный удар ей нанесла научно-техническая революция 1960-1970-х годов, справиться с которой у АС уже не было ни сил, ни настоящего стимула.

При всей спорности такого анализа он остается полезным для понимания и того, что собой представлял советский режим, ностальгия по которому сохраняется в российском обществе, и того, почему он рухнул, и того, какие элементы он оставил в наследие постсоветским режимам. Перед нами поучительная картина зарождения, триумфа и гибели большой социальной системы, в рамках и по законам которой существовала, не очень понимая, как и почему, большая часть ныне живущих россиян.

Леонид Фишман

Эпоха добродетелей.

После советской морали

М.: НЛО, 2022

Уральский философ Леонид Фишман ставит в своей новой книге вопрос ребром: почему позднесоветское общество, воспитывавшееся в возвышенной гуманистической традиции, так быстро и незаметно для себя породило/приняло «Великую криминальную революцию» 1990-х годов? Было ли это результатом непредвиденного действия внешних факторов или внутреннего развития советской морали? Известны альтернативные объяснения Льва Гудкова (об изначально злой и лукавой сущности советских людей-«двоемыслов», от которых другого и ожидать было нельзя) и Сергея Кара-Мурзы (о том, что наивных, но высокоморальных советских людей попросту цинично обманули). Автор, однако, замечает, что произошедшая в девяностых «социальная катастрофа не сопровождалась катастрофой моральной. Подавляющее большинство людей, если сходу и не вписались в рынок, то для перехода к новой жизни им, в общем, не пришлось переступать через себя». Причина в том, что никакого резкого перехода от одних нравственных и культурных ценностей к другим, им противоположным, не было. Изменение было органичным и последовательным, его-то механизм и следует попытаться вскрыть. И начать с большевистского проекта, реализованного в совершенно не подходящей для этого стране – слаборазвитой, крестьянской, бедной современной техникой, изолированной от Запада и его культуры… Этот проект по необходимости, что часто признавали и Ленин, и Сталин, «был обречен с самого начала стать проектом воспитательным, моральным, в широком смысле – культурным».

Чтобы создать в СССР современное индустриальное общество, следовало просветить вчерашних крестьян, дать им начала профессиональной и корпоративной этики, при этом увязав их с коммунистическим идеалом. Советская мораль, как и мораль всякого «большого общества» была создана как двухуровневая структура, включавшая базу и надстройку. Верхним ярусом стала этика справедливости, задающая общее представление об устройстве мира и принципах жизни в нем. Обычно этой сферой заведует религия, но современность дала доступ сюда и «гражданским религиям», то есть идеологиям. Итак, коммунистическая идеология прочно заняла место в советской морали. Основное же ее содержание образовала «база», то есть этика добродетели и героическая этика. Это «корпоративная этика, этика отношений между друзьями, членами семьи, локального сообщества». Героическая этика суть ее разновидность, пронизанная ценностями верности, чести, долга, самопожертвования и т. п. Иными словами, верхний уровень морали задает общую рамку, нижний предписывает конкретные правила поведения и примеры, на которые нужно равняться. Такое устройство советской морали было правильным и эффективным, но в послевоенный период оно стало разрушаться по целому ряду причин, которые в конечном счете и привели к распаду советского общества.

Во-первых, исчез героический пафос борьбы за строительство коммунизма, уступив место более спокойному и негероическому «строительству развитого социализма». Во-вторых, базовый потребительский набор, о котором можно было только мечтать в 1920-1940-х годах, постепенно расширился и стал стандартом, тогда как новой мечты, выходящей за пределы «всего того же, только вдвое больше и быстрее», у общества не появилось. В-третьих, государство сосредоточилось на внешнем удержании достигнутой стабильности, не посягая, как прежде, на сокровенные мысли и чаяния советских людей. Официальный дискурс выродился в официозный, пустой ритуал, которому больше не придавали сакрального значения. Все это привело к тому, что верхний, коммунистический уровень советской морали стал исчезать. В его отсутствие этика добродетели и героическая этика перестали играть подчиненную роль и стали самоценными. Увы, сами по себе, без верхней ценностной рамки, они «оказываются способными служить каким угодно общностям и самым разным целям». Храбрец с благородной целью-это солдат Отечества, без нее-бандит и пират. Умник с благородной целью-благодетель человечества, без нее-злой гений, и т. д. В рамках «большого общества» этика добродетели не существует в одиночестве, «ей указывает место универсальная религия или идеология». При ее исчезновении такое общество просто не может эффективно функционировать-и обречено на крах или, по крайней мере, упадок. Что в итоге и произошло с советским обществом, констатирует автор.

Освободившись от надоевшего гнета советской идеологии, «миллионы хороших, честных, отнюдь не злых, часто благородных и самоотверженных, романтичных, чтущих верность и дружбу людей» сформировали «холодное и унылое общество сограждан, не доверяющих ни „дальнему“, ни государству-нисколько не изменив при этом ценностям, почерпнутым в детстве из правильных книг». Сами эти ценности не только не могли стать преградой моральному коллапсу, «но и в немалой степени ему способствовали». Коллапс и оказался во многом результатом реализации этих прекрасных (никакого отношения не имевших к коммунизму) ценностей! Если говорить о роли новых для нас «западных», капиталистических и прочих чужих ценностей, то они в лучшем случае сработали в качестве «закваски», упавшей «на питательную почву советских разновидностей этики добродетели». Великая криминальная революция питалась «энергией разрушения советского ценностного ядра», без которого игравшие служебную роль этические принципы низшего уровня вдруг вырвались на волю, но «без царя в голове». Наше «общество аварийно переключилось на регуляцию периферийными и вспомогательными ценностями, что и закрепилось как новая норма». Восторжествовала партикуляристская мораль племенного типа, где морально все, что делается для «своих» (семьи, друзей, команды, предприятия, бизнеса, мафии и т. д.) и аморально – все, что делается против них. Как выяснилось, итак тоже можно жить! Увы, жить так довольно неуютно-чего-то большого, важного, возвышающего и объединяющего не хватает…

Это понимают и наверху, и внизу. Отсюда периодические поиски «национальной идеи» и всяческих «скреп». Поиски неудачные, ибо предлагаемые ценности и императивы, с одной стороны, оторваны от повседневных проблем и принципов, с другой – не дотягивают до уровня по-настоящему универсальных ценностей. Это все варианты очень «средние» – и поэтому не трогающие душу людей, не дающие им успокоения и вдохновения, зато повторяющие худшие образцы советских официозных документов времен «застоя». В результате, по мнению Фишмана, «символический переход от либерально-рыночной к державно-патриотической риторике лишь укрепил корпоративную, ренто-сословную структуру общества», благодаря которой «продолжают господствовать локальные ценности добродетели в виде конкурентного индивидуализма, реализуемого внутри корпоративно-сословных сообществ». Такой дефицит универсальных ценностей точно соответствует разобщенному, сложносочиненному «ренто-сословному» характеру общества, которое «так и не выработало моральной альтернативы интересам» тех, кто пришел власти в результате драматических «лихих девяностых». Регулярные обострения направляемого сверху вялотекущего процесса поиска универсалий приводят к тому, что за них пытаются выдать разновидности локальных ценностей – православие, семью, патриотизм. Этого, естественно, не хватает, и на помощь приходят «настойчивые попытки легитимации советским». Идет символическое присвоение высших достижений СССР-при полном замалчивании идеологических ценностей, лежавших в основе этих успехов. Это и неудивительно: ведь утраченные «советские ценности большого общества прямо противоречат доминирующей рентно-сословной модели», на защите которой нерушимо стоят наши верхи.

Николай Леонов

Лихолетье. Последние операции советской разведки

М.: Международные отношения, 1994⁸

Мемуары одного из руководителей советской внешней разведки Николая Леонова интересны рядом важных деталей, высвечивающих скорбный путь СССР к своей гибели. Этот путь, по мнению Леонова, начался задолго до 1991 г. и был вызван не внешними, а прежде всего внутренними причинами. Таким образом, вопреки риску «профдеформации», заставляющей разведчика во всей бедах и неудачах своей Родины усматривать происки внешнего врага, Леонов обращает внимание в первую очередь на неэффективность самой системы власти в позднем СССР. Вероятно, причин тому несколько. Во-первых, имея возможность сравнивать жизнь «там» и «тут», можно было довольно быстро понять, что выбранный путь завел Россию не туда. Во-вторых, в разведке Леонов занимался не только оперативной работой, но и аналитикой (в том числе долгое время руководил аналитическим управлением внешней разведки и короткое – аналогичным органом всего КГБ СССР). В-третьих, свою молодость автор связал с Латинской Америкой – «пылающим континентом» – и имел возможность сравнивать революционный дух, мораль, пассионарность элит Кубы, Никарагуа и др. с тем, что собой представляли позднесоветские элиты. В общем, перед нами – более чем критичный взгляд на вещи! Тем и ценен.

С советской партократией Леонов непосредственно столкнулся еще в 1960-х годах, работая переводчиком у Хрущева и Микояна на встречах с Фиделем Кастро. И сразу почувствовал, что смотреть на наших вождей «было и горько, и смешно, настолько не вязался их реальный облик с внешним парадно-выходным образом». Но дальше стало только хуже: в лице Хрущева, считает разведчик, СССР «потерял последнего сколько-нибудь самобытного политического руководителя (Андропов не в счет)». Ведь, несмотря на все свои чудачества, «Хрущев был последним, кто сформулировал нашу национальную цель. Пусть она звучала наивно: „Догоним Америку по производству молока и мяса!“, но все последующие администрации были просто незрячими. Ослепшая партия вела, не зная куда, слепой народ». Неслучайно «первое, что поспешили убрать люди, свергшие Хрущева, были не посевы кукурузы, а именно это положение об ограничении времени пребывания у власти» (тремя выборными сроками, как требовал Хрущев). Никто, кроме него, не посмел замахнуться на персональные машины, на государственные дачи вождей. Своей отставкой Хрущев, полагает Леонов, заплатил за Карибский кризис-«зато, что подверг смертельной опасности благополучное существование кремлевской олигархии своими „новациями“». Пришедшая ему на смену геронтократия не столько управляла страной, сколько обеспечивала себе спокойную жизнь, игнорируя реальные проблемы и угрозы.

Например, «хотя ЦК партии и считался „вдохновителем и организатором всех наших побед“, разведку он явно ни на что не вдохновлял и не организовывал. Старая площадь давала только согласие на то, о чем мы просили или что предлагали. Отказы были весьма редки». Диагноз позднесоветской системе управления автор ставит такой: «вся огромная страна на глазах расщеплялась на удельные владения – ведомства, и они имели только свои местнические интересы. СССР становился чем-то вроде апельсина… Сними кожуру-и представал перед глазами в виде долек, каждая из которых была либо ведомством, либо союзной республикой». Расщепление единой государственной воли особенно ускорилось при Брежневе, особенно после его инфаркта в 1975 г. Этот год Леонов считает «кульминационной точкой развития советского государства», после которой началась его агония. В этот период «Политбюро ЦК КПСС потеряло роль совещательного органа при единовластном вожде… При Брежневе оно превратилось в классический олигархический орган, каждый член которого все больше заботился о своих интересах. Даже персональный состав политбюро свидетельствовал о деградации государства». В политбюро теперь заседали те, кто тратил деньги, но не было тех, кто должен их зарабатывать. «Руководство поворачивалось спиной к экономике страны. Ее перепоручали секретарям ЦК, а те, в свою очередь, норовили ускользнуть». Прогрессирующая экономическая слабость резко ограничивала возможности страны проводить эффективную внешнюю политику. Да Москва, в общем-то, и «не имела стратегически ориентированной, разработанной, обеспеченной людскими и материально-техническими ресурсами политики в Латинской Америке, как и вообще в странах „третьего мира“».

Другими факторами ослабления СССР стали некомпетентность и безволие брежневского Политбюро. Скажем, «наша система информационного обслуживания советского руководства по вопросам внешней политики была безнадежно устаревшей». Объемы поступавшей ежедневно на доклад руководству внешнеполитической информации становились огромными, не менее 300–400 страниц. «Не только переварить, но даже просто прочитать такой объем нашим геронтократам было явно не под силу… Дело кончилось тем, что телеграфную информацию перелопачивали помощники и они же нередко устно пересказывали ее содержание своим шефам. Все фильтрующие этапы, вплоть до помощников, были озабочены тем, чтобы на глаза шефов не попала тревожная, критическая информация». Стареющие вожди абстрагировались от реалий меняющегося мира, ставя целью просто ничего не менять, пока все еще как-то держится. Поэтому и «никто в реальности не хотел внедрения современных информационных систем, ибо культура их использования связана с необходимостью введения в банки данных точных, проверенных, четко сформулированных сведений… Объективная информация вынуждает руководителя принимать вполне определенное решение, не оставляет места для волюнтаризма… Главное, что отбрасывало информационное обслуживание правительства назад, состояло в отсутствии реального интереса у тогдашнего руководства страны, предпочитавшего ограничиваться общими оценками». В таких условиях разведка, «не имея четко поставленной государством задачи, сама разрабатывала программу своих действий, ориентируясь в общем на потребности страны».

Не менее жесткие оценки Леонов дает и другим важным элементам советской системы. Армию все носили на руках, «милости превосходили разумные нормы. СССР за годы своего существования наплодил больше маршалов, чем все страны мира за свою историю». При этом «высшее военное руководство активно участвовало в политических интригах». Да и сами генеральные секретари скрепляли «пакт военно-бюрократических сил». Так, ЦК и военные благожелательно относились к расширению фронта сотрудничества со странами «третьего мира». Однако особого смысла в этом уже не было: «возможности не соответствовали нашим амбициям. Активность носила какой-то автоматический, инерционный характер. Мы походили на армию, наступление которой выдохлось». Реальную цену этому пакту показала афганская авантюра, продемонстрировавшая и некомпетентность, и приписки, и очковтирательство со стороны военного руководства. Не лучше обстояли дела в науке: «состояние нашей страноведческой академической науки безрадостно и рассчитывать на ее помощь в наших аналитически разработках практически бесполезно. Институты были слабо обеспечены информационными материалами… Чувствовалась их оторванность от прямых практических задач». Сами результаты проводившихся исследований редко поступали руководству. Зато «руководители институтов активно втягивались в политиканскую возню, искали своих покровителей в высших сферах, участвовали в подготовке партийных и иных отчетных или программных документов, но действовали скорее как исполнители… Они были „перьями“ в большей степени, чем „головами“». Имея таких противников, США упорно отстаивали в противоборстве с СССР свою мечту – «располагать всегда возможностью безнаказанно, безответно наносить военные удары по любым своим противникам в любой точке мира». Впрочем, с такими «друзьями», какие были у Советской страны, приходит к печальному выводу Леонов, и врагов не надо!

Егор Гайдар

Гибель империи.

Уроки для современной России

М.: РОССПЭН,2006⁹

Все, кто лично знал Егора Гайдара, считают его убежденным государственником. А кто не знал – пусть задумается, способен ли человек, не чувствующий личной ответственности за судьбу государства, согласиться в критический момент осени 1991 г. пойти на расстрельное место руководителя российского правительства. Расстрельное – потому что любому, кто бы ни занял этот пост, предстояли радикальные экономические реформы. Травма, которую они не могли не причинить, и скудная надежда на быструю позитивную отдачу не обещали новому премьеру славы ни в глазах потомков, ни в глазах современников. Неслучайно все остальные кандидаты, включая Юрия Ярова и Григория Явлинского, как известно, от такой «чести» отказались – а Гайдар согласился. Тем горше для него был вал упреков и обвинений в том, что это именно он уничтожил государство, которому служил. Поэтому, видимо, так упорно он старался объяснить, чем были обусловлены те тяжелейшие решения, которые он принимал на посту премьера. Главную попытку оправдаться Гайдар предпринял незадолго до смерти, в 2006 г., в книге «Гибель империи». Его главный тезис: к моменту, когда он пришел во власть, СССР уже был обречен, все фатальные развилки были пройдены, причем в неверную сторону, еще Брежневым и Горбачевым. В подтверждение тезиса он приводит массу архивных документов, демонстрирующих динамику кризиса, который развернулся в стране уже в конце 1970-х годов. А затем сильно усугубился в результате серии непродуманных решений, принятых советским руководством после 1985 г. Таким образом, утверждает Гайдар, никакой вариативности в принятии решений у него самого в 1991–1992 гг. уже просто не было, а потому обвинения в его адрес основаны на незнании реальной ситуации – или, еще хуже, преследуют сугубо политические цели.

Итак, начнем разбираться с причинами гибели СССР по версии нашего автора. Прежде всего, это системные причины: уже в конце 1960-х годов стала давать все большие сбои плановая система советской экономики. Ни девятая, ни десятая пятилетки (1971–1980) выполнены не были. Как трудовая, так и плановая дисциплина непрерывно падали. Отсутствующий в социалистической экономике механизм закрытия неэффективных предприятий (аналог банкротства при капитализме) мешал быстрому обновлению производственных мощностей. По сути, плановая экономика превратилась в «экономику иерархического торга». Капиталовложения показывали непрерывно убывающую эффективность, постоянно росла «незавершенка»-омертвленные деньги, не дающие эффекта из-за незавершенности строительства. К тому же исчерпание людских ресурсов деревни перестало давать советской экономике «демографический дивиденд», что резко снизило темпы роста в целом. Промышленность и сельское хозяйство встали перед острым дефицитом рабочей силы. Непрерывно обострялся дефицит потребительских товаров и продуктов, сформировалась настоящая «экономика дефицита». Советское сельское хозяйство после освоения целины довольно быстро перестало прибавлять в объемах производства, тогда как спрос на продукты со стороны растущего населения, естественно, только рос. Повсеместно из продажи исчезало мясо. Хлеб остался, но только благодаря масштабному продовольственному импорту. Начиная с 1963 г. СССР закупал иностранный хлеб, объемы закупок постоянно росли. Так, в 1984 г. было закуплено 46 млн тонн зерна, страна стала крупнейшим в мире импортером продовольствия (16 % мирового импорта). Треть хлебопродуктов изготавливалось из иностранного зерна, без него не могло существовать и советское животноводство. На оплату импорта хлеба направлялись скудные золотовалютные запасы, но их не хватало…

Решением стали доходы от экспорта углеводородов. Только за 1972–1981 гг. добыча нефти в Западной Сибири выросла с 62,7 до 334,3 млн тонн! Нарастающие трудности с хлебом заставляли форсированно осваивать нефтяные месторождения. Рост мировых цен на нефть в 1973–1974 и 1979–1981 гг. резко увеличил советскую валютную выручку. Это позволило остановить нарастание кризиса с продовольствием, профинансировать новый виток гонки вооружений и вторжение в Афганистан. Однако запасов валюты создать не удалось, все шло на текущие расходы. СССР пришлось даже резко увеличить займы за рубежом! Значительные средства приходилось тратить на поддержку стран Варшавского договора и союзников СССР в «третьем мире». Их экономическое положение в связи с ростом цен на энергоносители было аховым, и советскую нефть им приходилось отгружать по символическим ценам. Так, в соцстраны мы отгрузили в 1980 г. 84,8 млн тонн нефти, тогда как в капстраны – только 30,7. Еще больше средств шло на противостояние с Западом: «страна, имеющая экономику примерно в четыре раза меньшую, чем США, поддерживает с последней, да еще и с ее союзниками, военный паритет, и при этом финансирует содержание группировки из 40 дивизий… на китайской границе». Но в 1981–1984 гг. мировые цены на нефть начали медленно снижаться. В 1985–1986 гг. произошел настоящий обвал. Параллельно перестала расти добыча нефти в СССР: только за 1985 г. она упала на 12 млн тонн. Между тем за 1960-1970-е годы советская экономика, прежде довольно закрытая для внешнего мира, благодаря росту потоков импорта и экспорта, а также обслуживающих их займов и кредитов, стала сильно зависеть от конъюнктуры мировых рынков. «Цены на ресурсы, от которых зависел бюджет Советского Союза, его внешнеторговый баланс, стабильность потребительского рынка, возможность закупать десятки миллионов тонн зерна в год, способность обслуживать внешний долг, финансировать армию и ВПК, упали в несколько раз». Это была настоящая катастрофа.

На таком тягостном фоне в Кремле в 1985 г. появился новый лидер. Если бы СССР был рыночной экономикой, было бы хорошо известно, что ему делать: «сокращать субсидии на товары массового спроса, продовольствие, топливо, снижать объемы государственных капитальных вложений, повышать цены на продукцию и услуги естественных монополий, увеличивать налоги… девальвировать национальную валюту». Результатами стали бы «падение уровня жизни, стагнация или снижение объема производства, рост безработицы. Это тяжелые, но необходимые меры» по адаптации к новой мировой конъюнктуре цен. Особенностью СССР была совершенно перекошенная структура внутренних цен: например, до трети госбюджета (!) уходило на субсидии производителям и потребителям продовольствия. Нужно было проводить давно назревшую ценовую реформу. Ее планировали давно, но всегда откладывали, чтобы не вызвать политического кризиса: «неизменность цен была одним из важнейших компонентов контракта власти с народом». Отложили и на этот раз… Нужно было сокращать капвложения и военные расходы, но это означало пойти на конфликт с хозяйственной, административной и военной бюрократией, нарушить сложившиеся правила игры. Иными словами, нужно было выбрать, чем рискнуть-конфликтом с народом или с элитой. Этого выбора Горбачев не сделал. Вместо этого он действовал в прямо противоположной логике: не пытался сбалансировать госбюджет, а как будто намеренно еще сильнее подрывал его. Он инициировал программу «ускорения», потребовавшую новых масштабных капвложений, провел антиалкогольную кампанию и, наконец, сократил закупки импортных товаров народного потребления, еще больше усугубляя товарный голод в стране. В экономическом плане перестройка явно пошла не туда… Кризисная ситуация не разрешалась, а только усугублялась.

К 1989 г. уже всем стало ясно, что экономика идет вразнос и нужны радикальные, а не косметические меры. Цены на нефть оставались низкими, бюджет трещал по швам, внешние займы увеличивались угрожающими темпами. Эффекта от половинчатых решений не было. Дисбалансы в экономике только нарастали, дефицит становился нестерпимым – он проявлялся уже и в Москве, чего раньше власти не допускали. Политическая либерализация, предпринятая Горбачевым, создала угрозу позициям коммунистических элит в союзных республиках; чтобы не быть раздавленными растущим националистическим движением, они «перекрасились» и начали «парад суверенитетов». На союзном бюджете это сказалось катастрофическим образом: перестали поступать деньги от налогов. Начинались развал финансовой системы и галопирующая инфляция. Зарубежные банки отказывали СССР в новых кредитах, а золотовалютные резервы быстро исчерпывались. Горбачеву пришлось в ускоренном порядке «сбрасывать балласт» – резко сокращать поддержку сателлитов СССР за рубежом, демонтировать Организацию Варшавского договора, идти все дальше навстречу Западу с целью пролонгирования прежних займов и получения новых. И тем не менее никаких серьезных экономических реформ Горбачев не реализовал. Принимались законы о кооперации и коммерческих банках, но оба они только ухудшили положение – руководители предприятий госсектора использовали их, чтобы обналичить деньги, выведя их из-под контроля государства. Окончательно добил страну августовский путч 1991 г.: после него союзные республики перестали серьезно относиться к Горбачеву и взяли курс на быстрое объявление независимости. Осенью того же года Россия запустила собственную программу экономических реформ, перестав надеяться на союзную. Ельцин назначил и. о. премьера Гайдара. Он получил страну без валюты, без запасов продовольствия, без банковского кредита, без границ, без собственного платежного средства. Крупные города стояли на грани голода – на прилавках ничего не было. Решения, принятые в такой ситуации, не могли не быть экстремальными и крайне болезненными. Такими они и оказались.

Валентин Павлов

Упущен ли шанс?

М.: Терра, 1995

Мемуары неудачника-так, наверное, можно назвать эту книгу. Валентин Павлов – единственный советский «премьер-министр» (ни до, ни после него такой должности не было). Он занимал этот пост недолго, меньше девяти месяцев, но в ключевой период нашей истории – с января по август 1991 г. Павлов запомнился советским людям благодаря обмену денег – «павловской реформе», которая, как декларировалось, должна была изъять из денежного оборота значительную часть средств, накопленных подпольными и криминальными структурами. Хотя планы у него были гораздо более амбициозными: остановить деградацию советской экономики, развал хозяйственных связей, финансовый и налоговый кризис, процесс распада Союза. Не удалось! Хотя казалось, что возможности для этого были… Горбачев назначил Валентина Павлова главой правительства в момент, когда его извилистый и противоречивый политический курс сделал очередной разворот. В терминах тех лет президент СССР от «левой» политики перешел к «правой». От довольно мягкого отношения к сепаратистам из союзных республик, опоры на столичную интеллигенцию и свободную прессу, заигрывания с «демократами», требовавшими ускорения политических и экономических реформ, Горбачев развернулся в противоположную сторону-к силовым структурам и политическим силам, требовавшим жестко пресечь центробежные тенденции, остановить реформы, «подморозить» страну. В этом и был шанс Павлова.

Увы, такой поворот дался советскому лидеру непросто и явно задумывался им как временный тактический маневр, а не смена стратегического курса. Сам Горбачев к этому времени, потеряв поддержку радикальных «демократов», стал чужим и для «державников», к которым теперь примкнул. Поэтому «правый галс» начала 1991 г. неизбежно получился половинчатым, непоследовательным и малорезультативным. Символом этого времени можно назвать попытку советских войск взять под контроль Вильнюс-столицу сепаратистской Литвы, этот несостоявшийся «советский Тяньаньмэнь». Несостоявшийся, потому что в последний момент Горбачев пошел на попятную и отменил приказ войскам. И процесс распада страны продолжился… Горбачев к этому моменту уже устал от малоудачных преобразований, явно вышедших из-под его контроля. Запутавшийся и уставший, он подобрал себе деятельного премьера-технократа. Отказавшись придать официальный статус программам радикальных реформ типа «500 дней» Григория Явлинского, Горбачев обратился к аполитичному Павлову, долгое время занимавшему пост министра финансов СССР и отлично знавшему финансово-экономическую ситуацию изнутри. Президент уже хотел ничего не менять, но так, чтобы все (а именно советский режим) изменилось само по себе. Павлов, в отличие от него, хотел все изменить, чтобы советский режим устоял. Он стал экономическим «мозгом» советских державников, причем вполне реформистским, не консервативным. Его подход к реформам за неимением лучшего определения можно, наверное, назвать «китайским».

Как профессиональный финансист Павлов делал ставку на переход от государственного планирования в «штуках» и «тонно-километрах» к планированию в рублях. Поздний СССР нуждался, по сути, в новой индустриализации, смене доминирующего корпуса технологий на «интенсивные, наукоемкие, требующие больших инвестиций». Однако сталинские рецепты индустриализации воспроизвести было уже невозможно: исчезли избыточные резервы рабочей силы и резко ухудшилась экологическая ситуация, дальше строить заводы, игнорируя природные издержки, стало невозможно. Что же делать? «Предполагалось, что сфера государственного регулирования экономики, во-первых, перестанет быть всеобъемлющей, а во-вторых, само это регулирование будет вестись в рамках товарно-денежных отношений». Первым шагом должна была стать реформа ценообразования, в основе своей остававшегося неизменным со сталинских времен. Вторым – реформа системы оплаты труда. Предлагалось сделать ее более дифференцированной, включить денежные стимулы «на всю катушку», позволить людям зарабатывать больше-и больше приобретать. Кроме предметов личного потребления необходимо было разрешить покупать и средства производства. Это открывало путь к формированию наряду с госсектором экономики сектора частного, основанного на частной же собственности. Тогда появились бы стимулы для высокопроизводительного труда, которые почти исчезли в позднесоветской экономике: «больше половины произведенного национального дохода мы стали распределять бесплатно… чем больше и лучше люди трудились, тем относительно меньше они начинали зарабатывать». Иначе наиболее активные слои общества в условиях научно-технической революции «не смогут, а и не захотят довольствоваться такой перспективой».

Таков эволюционный путь реформирования, которое нужно было запускать еще в начале 1980-х годов, но которое так и не состоялось ввиду сопротивления самого верхнего эшелона партийной элиты во главе с генсеком. Главное обвинение, которое Павлов выдвигает против Горбачева: он никогда не думал ни о стране, ни об ее экономике, но всегда пекся только о личной власти. Именно Горбачев многократно на протяжении десяти лет (1982–1991) блокировал реформу потребительских цен, без которой не могли быть выправлены социально-экономические пропорции, а точнее, диспропорции, упорно тянувшие экономику страны на дно. Именно Горбачев, пишет Павлов, еще в 1982 г. добился того, чтобы не было реализовано постановление Политбюро о реформе цен, подписанное умирающим Брежневым. И на протяжении всей перестройки Горбачев каждый раз отказывал правительству, предлагавшему наконец решить эту застарелую и все время обострявшуюся проблему. По мнению Павлова, реформа советского экономического механизма была неизбежна: нужно было менять весь механизм экономического управления! Просто «пришли положенные сроки, и под напором объективных требований научно-технического прогресса в СССР неизбежно должны были свершиться роды нового экономического порядка. Исторически Горбачеву выпала лишь роль акушера. Но, увы, он не справился с ней, показал себя… беспомощным политическим „коновалом“». Он раз за разом откладывал и переносил принятие экономических решений, отдавая приоритет политике.

Например, вместо ранее планировавшегося на декабрь 1986 г. пленума ЦК КПСС по экономическим вопросам, где должны были обсуждаться важнейшие преобразования, провел в январе 1987 г. пленум по… политической реформе! А точнее – по проблеме кадров брежневского периода, которые он страстно хотел заменить. И примеров такого стиля-трескучей популистской риторики, прикрывающей узкие политические цели Горбачева, но игнорирующей настоятельную необходимость реальных экономических преобразований, – Павлов приводит немало. Один из подобных сюжетов развернулся вокруг проекта нового Союзного договора, который планировалось подписать в августе 1991 г.

Знаменуя политический компромисс между советским лидером и руководителями десяти республик, согласившихся остаться в составе обновленного Союза, этот проект, по мнению Павлова, кардинально менял экономические правила игры на пространстве СССР и его «без всякой необходимости крушил, раздирал на части». Прогноз автора таков: в случае подписания Союзного договора экономика страны должна была рухнуть в течение ближайших шести месяцев, а за ней последовало бы и государство. И хотя договор так и не был подписан, страна все же распалась-и даже раньше. Такой оказалась плата за амбиции лидера, не подкрепленные компетентностью и волей к необходимым преобразованиям. Вероятно, это закономерный итог «отрицательного отбора», характеризующего путь к власти в позднем СССР: в партийную верхушку попадали не самые талантливые, компетентные или патриотичные, а самые лояльные, изворотливые и угодливые. Неудивительно, что в решающий момент такие «вожди» потеряли страну-и даже не поняли, как это произошло…

Стивен Коткин

Предотвращенный Армагеддон

Распад Советского Союза, 1970-2000

М.: НЛО, 2018

Стивен Коткин – крупный американский историк СССР, профессор Принстонского университета, автор многих интересных книг, почти не переведенных на русский. По взглядам – глобалист-консерватор. Предлагаемая книга написана в 2000 г. и дополнена послесловием в 2008 г.

Предмет книги ясно отражен в названии: это история почти бескровного распада СССР Тема, мягко говоря, не новая, на нее написаны сотни книг. И тем не менее я рекомендую ознакомиться с версией Коткина, поскольку она отличается глубоким реализмом, иммунитетом к идеологическим подходам и глобальным взглядом. Рассмотрим несколько примеров, демонстрирующих подход Коткина.

1. Был ли Горбачев, разваливший СССР предателем или просто неудачником? Коткин считает, что Горбачев был: 1) идеалистом, а не прагматиком, и 2) тактиком, а не стратегом. Как идеалист он сформировался в 1950-х годах, во времена Хрущева, давшего новый импульс социалистическому строительству (вспомним спутник и Гагарина!), а затем – под влиянием идей Пражской весны 1968 г. («социализм с человеческим лицом»). Он действительно хотел освободить социализм от диктатуры, полагал, что свободный советский человек будет работать лучше и эффективнее, чем прежде, и это позволит нам догнать Запад в экономическом соревновании. В этом его отличие от Дэн Сяопина, который со временем признал эффективность капитализма и одобрил рыночные реформы. Все, что делал Горбачев, – только экспериментировал с «рыночным социализмом» (уже провалившимся к этому моменту везде, где его пытались построить, – в Венгрии, Югославии и т. п.).

Как гениальный тактик Горбачев блестяще сумел раздробить, изолировать и обезглавить консерваторов из ЦК КПСС, КГБ и Вооруженных сил СССР. Именно этим объясняется мирный, без боя распад СССР, уберегший человечество он ядерного Армагеддона – представьте себе гражданскую войну в Югославии масштабов СССР, да еще с ядерным оружием! Но он не понял, что тем самым лишил СССР главной скрепляющей силы и предопределил крах и советского социализма, и советской страны. И обрек их на гибель вопреки собственным замыслам.

2. Как объяснить беспрецедентный экономический коллапс России в 1990-е годы? Неэффективность советской плановой экономики в невоенное время была очевидна для всех. Ее отставание от Запада резко усилилось после нефтяного кризиса 1973 г., открывшего эпоху дорогих энергоносителей. Для Запада это стало громадным вызовом, на который со временем был найден адекватный ответ: высокотехнологичная автоматизированная и компьютеризированная технология, капитало- и наукоемкая, но энергетически весьма эффективная. Ценой такого перехода стал коллапс старых индустриальных зон – немецкого Рура, американского Детройта, британского Шеффилда и др. СССР наоборот, заработал огромные деньги благодаря резкому повышению цен на нефть, и эти деньги продлили существование советской экономической модели на 15 лет.

Однако, когда деньги кончились (в 1986 г. цены резко упали), мы остались при устаревшей экономике индустриального типа, с технологиями середины XX века. Гигантские заводы использовали огромное количество сырья и энергии и производили массовый, неспецифицированный и негибкий продукт, не удовлетворяющий современным потребностям и абсолютно неконкурентоспособный на мировом рынке.

Как только упал железный занавес и в СССР хлынули товары со всего мира, эти заводы превратились в свалку индустриального хлама, закрыть который было дешевле, чем поддерживать или модернизировать. Приватизация неэффективных заводов позволила их новым владельцам урвать свой кусок от их остаточного потенциала, но не создала сама по себе нового технологического уклада. Исключением стали только сырьедобывающие предприятия, продукция которых шла на мировой рынок: вся остальная советская экономика приказала долго жить. Это должно было произойти 15 годами раньше.

3. Был ли СССР обречен или его можно было спасти? Коткин напоминает, что в своем реформаторском порыве Горбачев сосредоточился на том, чтобы ослабить консервативные силы в советском руководстве. Ради этого он в 1989 г. создал и занял пост президента СССР, отобрал руководящие функции у КПСС, вернув их Советам народных депутатов.

Парадокс в том, что в отсутствие той идеологической и организационной скрепляющей силы, которой была КПСС для Советского государства, власть стала работать, как этого и требовала (никогда на деле не исполнявшаяся) советская Конституция: как федеративное, а не унитарное государство! Экономический коллапс и явная неудача горбачевской перестройки оттолкнули от него региональные элиты, которые в итоге взяли курс на отделение от тонущего союзного Центра. А конституционный федерализм сделал этот дрейф вполне законным. Горбачев не решился применить силу, чтобы его остановить. В результате самая мощная в нашей истории держава перестала существовать в течение нескольких лет.

Была ли альтернатива? Конечно, да: китайский путь рыночных реформ при сохранении политической диктатуры, цензуры, однопартийной системы. Но шестидесятник Горбачев с его идеалом «социализма с человеческим лицом» этот вариант отверг. Ценой стала гибель державы.

Борис Межуев

«Перестройка-2». Опыт повторения

М.: Весь Мир, 2013¹⁰

Книга российского политического философа и аналитика Бориса Межуева, вышедшая в 2013 г., посвящена перипетиям отечественной политики периода «инноваций и модернизации» 2008–2012 гг. По задумке либеральных политологов и экономистов, этот период должен был стать своеобразной «перестройкой № 2». Должен был – но не стал! Слишком хорошо выученным нашим обществом оказался урок первой перестройки, завершившейся «победой протестных сил и последующим крахом государства, обвалом экономики, явным ослаблением суверенитета страны и обнищанием значительной части населения». Такое фиаско сформировало у нас настоящий «исторический невроз», выражающийся в широко распространенных опасениях и «низов», и «верхов» насчет того, к чему может привести политическая модернизация и либерализация.

И наоборот, антипутинская оппозиция уроков перестройки не выучила: она не смогла толком объединиться, выдвинуть харизматического лидера, представить свои лозунги и требования в виде интересов большинства россиян. Даже по собственным декларациям участников движения «белоленточников» это было выступление «креативного класса», то есть меньшинства «лучших людей», страшно далеких от нужд и настроений общества в целом. А нравственной силы и статуса «образцового класса», которыми располагала советская интеллигенция, ее наследники – «приличные люди» нулевых годов – и подавно не имели. Таким образом, повторения перестройки не получилось. Тем интереснее разобраться, почему и как стала возможной та самая, первая перестройка 1985–1989 гг., которой и закончилось существование советского государства.

Провал перестройки, считает автор, не был предопределен, существовали и вполне жизнеспособные альтернативные пути. Вопреки повторяемой «прорабами перестройки» мантре «Иного не дано!» альтернатив было множество. Первая из них-путь Рыжкова – Лигачева, продолжающий линию Андропова: активизация борьбы с коррупцией, торговой мафией, чистка аппарата партии и силовых структур, кадровое обновление, ставка на модернизацию тяжелой промышленности. Альтернатива 2 – авторитарное рыночное реформаторство пиночетовского типа, этот путь проектировали «системные либералы», во времена перестройки находившиеся на вторых-третьих ролях и призванные к власти только Ельциным. Альтернатива 3-интеллигентская, олицетворяемая Раисой Горбачевой с ее Фондом культуры: вера в то, что социализм прекрасно может ужиться с «культурной автономией», свободой творчества и уважением к национальному наследию. Альтернатива 4 – молодежно-комсомольская, родом из 1960-х годов, со ставкой на «инициативу снизу», пафосным призывом к переменам и готовностью объединить все левые силы планеты вокруг горбачевского «нового мышления». Идеолог этой альтернативы – бывший «шелепинец», участник «прокитайского заговора» в советском руководстве эпохи раннего Брежнева, а затем ближайший горбачевский советник Александр Яковлев. Альтернатива 5, которую можно связать с именем Шеварднадзе, – это «ставка на новую разрядку с США и включение либерализировавшегося СССР в новый мировой порядок в качестве одного из двух главных его демиургов». Реальная перестройка оказалась ожесточенной борьбой этих альтернатив, каждая из которых имела корни в идейно-политических течениях советской истории – от ленинско-бухаринского НЭПа и до андроповской «реформы под надзором спецслужб». В итоге провалились все альтернативы, в хаосе их столкновений исчезло и само советское государство.

Срыв демократического эксперимента периода перестройки – свержение Горбачева в конце 1991 г., а затем расстрел из танков Белого дома в октябре 1993 г. – оставил стране в наследство проблему незавершенности перехода к современным формам политического управления. Вместо разделения властей и представительного парламента мы получили плебисцитарную модель, основанную на прямом взаимодействии лидера и народа, практически без посредников в виде политических институтов. При всей ее эффективности она описывается так: «У нас есть вождь, и он нам нравится; когда он нам перестанет нравиться, мы его постараемся свергнуть. Зачем нам демократия?» Подход вполне подростковый, тогда как демократия – это политическое состояние, характерное как для «нормальных, взрослых народов, которые вышли из состояния патриархальной детскости, когда человек готов покорно слушаться более высоких по статусу, так и романтической молодости, когда душа тянется к чему-то необычному и харизматическому». Политическая взрослость как отказ преклоняться перед чужой силой есть фундамент особого типа мировоззрения, которое автор называет русским викторианством. Такое мировоззрение вызревало внутри позднесоветской культуры, но не успело сложиться в сколько-нибудь целостный и распространенный комплекс идей.

Его нераспространенность и слабость в нашей стране Межуев связывает прежде всего с непроработанностью вопросов национального суверенитета: «демократия в Россию могла бы прийти только на волне национального самоопределения», то есть отказа от преклонения не только перед внутренним, но и внешним – иностранным – господином. Пренебрежение, недооценка национального чувства дорого стоила этому течению, предопределив его непопулярность. Неудача же русского викторианства означала, что «демократическую планку» в национальном развитии мы не взяли – и пока еще остаемся во власти «подростковых» политических неврозов. В нашем сознании демократия и государственная слабость тесно связаны. Эта ошибка – понятная, но от того не менее грубая. Ее корни автор прослеживает вплоть до 1960-1970-х годов, изучая как перипетии политической борьбы в позднесоветском руководстве, так и их отражение в отечественной литературе и кино. Эта связка неслучайна: автор вводит термин «культурное поколение», описывая советских интеллигентов в их взаимодействии с властью. Будучи в своей массе предельно аполитичными, они стремились почти исключительно к обретению духовной свободы-свободы смотреть «запрещенные» фильмы и читать «неправильные» книги, то есть пользоваться плодами «несоветской» культуры. Их идеалом была «Касталия» Гессе, территория духовной свободы. По их мнению, «социум должен был измениться в одночасье, ему следовало превратиться в независимый от всякой политики мир культуры и свободного творчества». И ровно такую свободу интеллигентам дал Горбачев: примерно к концу 1988 г. эта программа была выполнена! Но как только интеллектуальный класс получил то, что он хотел получить, он немедленно захотел большего – как в знаменитом фильме Сергея Соловьева «Асса», когда хрупкого и аполитичного интеллигента Бананана сменяет в качестве героя поколения брутальный «свой парень» Виктор Цой, требующий немедленных «перемен».

Политика быстро вытесняет культуру, а затем, всего через пару лет, наступает крах надежд, разочарование в перспективах жизни в своей стране. Происходит тотальная деполитизация интеллигенции под лозунгом «А чего хорошего стоит ждать в этой стране?». Следующим шагом станет «колоссальная коммерциализация культуры», а с ней – и полная утрата интеллигентами «прежнего, почти неоспоримого в брежневские годы духовного влияния». Какой контраст со временами «застоя», когда авторитарная власть позволяла интеллектуалам «непубличную, но широко известную в узких кругах полуоппозиционность»! В рамках «застоя» были возможны и религиозно-философские поиски Сергея Аверинцева, и «советское картезианство» Мераба Мамардашвили, и социологический семинар Юрия Левады, и тартуская семиотическая школа Юрия Лотмана, и публикация булгаковского «Мастера и Маргариты», и «Солярис» Тарковского. «Культурное поколение» вело диалог с властью на языке культуры, само не претендуя ни на какое политическое влияние и ограничиваясь поиском вечных смыслов в Царстве Духа. В результате, когда начались по-настоящему исторические перемены, оно оказалось к ним совершенно неподготовленным ни интеллектуально, ни психологически, ни организационно. Все мыслимые этими прекрасными людьми духовные высоты были взяты перестройкой очень быстро, а дальше началось что-то, к чему никто не был готов. У советских интеллектуалов не оказалось своей программы, и они стали просто ширмой, декорацией для чужих программ, не понимая их чуждость и губительность. Провал «культурного поколения» был предопределен, и столь же предопределенным оказалось духовное опустошение общества. Советская аполитичность, отказ интеллигенции 1960-1970-х годов от выработки собственной политической программы, заключает Межуев, стали важнейшим фактором поражения и краха и нашего «интеллектуального класса», и перестройки в целом.

Современность

Егор Гайдар, Анатолий Чубайс

Развилки новейшей истории России

М.: 0ГИ, 2011

В своей последней книге экс-премьер России Егор Гайдар в соавторстве со своим старым товарищем Анатолием Чубайсом обращается к теме исторических развилок. «Произошедшее в истории окаменевает. Историкам всегда хочется объяснить, что случившееся было закономерно», – пишут они. Однако люди, причастные к принятию тех решений, которые определяют историю, думают иначе. Все могло пойти по-другому! Существуют узловые моменты, когда делается выбор, определяющий путь страны на годы и даже десятилетия вперед. Авторы попытались это сделать применительно к отечественной истории XX-начала XXI века, в которой они насчитали не меньше десятка трудных «перекрестков». Конечно, интереснее всего их размышления относительно развилок 1980-2010-х годов, то есть того периода, к которому они как экономисты и политики имеют непосредственное отношение. Сама формулировка развилок-проблем и имеющихся вариантов их решения – показывает рамки анализа, которыми руководствовались и за которые не могли или не хотели выйти лидеры ельцинских реформ. Иными словами, в этих развилках интереснее всего те варианты, о каких авторы не пишут, почитая их нереалистичными или недопустимыми.

Первую важную развилку Гайдар и Чубайс датируют 1986 г., когда цены на нефть-основной продукт советского экспорта-упали за год вдвое. Нужно было как-то реагировать на резко изменившуюся внешнеэкономическую и финансовую ситуацию. Вариантов просматривалось четыре: резко повысить цены на продовольствие; резко сократить военные расходы и инвестиции; прекратить бартерные поставки нефти и нефтепродуктов Восточной Европе; брать кредиты на Западе и ждать повышения цен на нефть. Первые три пути означали жесткие конфликты – с народом или с элитой-либо отказ от завоеванной в результате Второй мировой войны империи. Был выбран наименее конфликтный, но и наиболее рискованный четвертый путь, которым СССР и шел до 1989 г. К этому моменту кредитоспособность СССР была исчерпана: Запад перестал давать кредиты, мировые цены на нефть не выросли, экономика страны оказалась на грани коллапса. Возникла новая развилка: запустить реальные экономические реформы, что означало либерализацию режима, или, напротив, затянуть пояса, а для этого-«закрутить гайки»? Последнее означало ужесточение режима, массовые репрессии, разрыв с Западом, в общем, отказ от курса на «перестройку и новое мышление». Сделать такой выбор Горбачеву было безумно сложно. Поэтому период 1989–1991 гг. прошел в метаниях и маневрах между двумя курсами.

Ни один из них в итоге не реализовался: не произошло ни настоящих реформ, ни «закручивания гаек». Не было реформ, но было много разговоров о реформах. Не было настоящего ужесточения, но были его неудачные и кратковременные попытки. И за три года предел прочности советской конструкции был превзойден, государство стало разваливаться на глазах. В СССР де-факто исчезла центральная власть. И вот новая развилка: расходиться по национальным квартирам или создавать новый Союз? Решение здесь принимал уже не Кремль, а руководители республик. «Элита всех бывших союзных республик уверенно выбрала независимость», – пишут авторы. Оставалось только оформить «цивилизованный развод», что и было сделано в Беловежской пуще. В этой ситуации главным стал вопрос о границах: пересматривать их или расходиться без пересмотра? На фоне войны в Югославии элиты республик посчитали, что «пересмотр границ-это путь к войне». И был сделан согласованный выбор: границы, сколь бы абсурдными они ни были, не пересматривать. Зато удалось избежать войны и расползания ядерного потенциала СССР по новым государствам – весь он при твердой поддержке США достался России.

Главная развилка конца 1991 г. для руководства РФ, однако, связана не с политикой, а с экономикой. Как обеспечить снабжение продовольствием крупных городов, включая столицы? Прежняя система, руководимая Госпланом и Госснабом, работать перестала. Колхозы больше не сдавали хлеб государству по низким ценам и за быстро дешевеющие деньги. Ситуация напоминала весну 1918 г., когда столицы остались без хлеба и пришлось отправлять рабочие продотряды для насильственного изъятия его у крестьян. Развилку авторы формулируют так: «отобрать у колхозов хлеб, сохранив государственные цены, или, напротив, либерализовать цены, сделав для колхозов продажу хлеба государству выгодной?» Первый вариант, вспоминают Гайдар и Чубайс, «всерьез даже не обсуждался» по причине отсутствия надежных войск и неясности того, кому будет подчиняться милиция в хлебопроизводящих районах. Был выбран второй – с полным пониманием его высокой цены – как более реалистичный. Такова подоплека знаменитого решения о либерализации цен, которое критики команды Гайдара приравнивают к «шоковой терапии».

Параллельно пришлось проходить другую развилку: с чего начать радикальные экономические реформы – с приватизации государственного имущества или с либерализации цен? Было решено начать с либерализации, так как это «решение политически тяжелое, нотехнически легко исполнимое». Приватизация же – «технически сложный процесс», требующий огромной подготовки. Обратная последовательность означала отсрочку либерализации цен «на два-три года, что было неприемлемо для продовольственного снабжения в стране». Приватизацию пришлось отложить, и она началась уже в условиях свободных цен. Что касается формата самой приватизации, то здесь главную развилку авторы формулируют так: «между массовой бесплатной приватизацией и приватизацией за деньги». Первую модель еще в 1987 г. предлагал экономист Виталий Найшуль, вторую отстаивали Гайдар и Чубайс. Однако, утверждают они, «уже весной 1992 г. стало понятно, что в тех конкретных исторических условиях применительно к крупной промышленности денежные схемы приватизации, пусть и более эффективные, не вписываются в политическое окно возможностей». Иными словами, у правительства не хватало сил, чтобы сделать приватизацию платной! Поэтому пришлось сделать ее бесплатной. Затем было много других сложных развилок, и каждую из них авторам, пока они руководили правительством, пришлось пройти. А после ухода из политики они были вынуждены защищать собственный выбор, представляя его как единственно верный, убеждая аудиторию, что все развилки были пройдены в правильном направлении! Очередной выстрел в затяжной войне за оценку ельцинских реформ и самих реформаторов – вот что такое эта книга.

Егор Гайдар

Дни поражений и побед

М.: Альпина Паблишер, 2014

Свои взгляды на причины и механизмы распада СССР Егор Гайдар изложил в известной работе «Гибель империи». Но есть взгляды ученого, а есть личный опыт высокопоставленного эксперта и политического руководителя. Его Гайдар получил в 1989–1994 гг., работая в окружении Михаила Горбачева и Бориса Ельцина. Имен – но этот опыт и лег в основу мемуаров, написанных в 1996 г. Они интересны тем, что показывают личностную сторону драматических событий нашей новейшей истории, позволяют прочувствовать важные, но ныне забытые нюансы тех переломных лет. Например, Гайдар рассказывает, как крупнейшая американская нефтяная компания «Шеврон» вела в 1991 г. переговоры с советским правительством относительно участия в разработке гигантского Тенгизского месторождения нефти в Казахстане. «В конце 1980-х годов Тенгиз считали козырной картой Советского Союза в борьбе за будущее», но правительство заключило соглашение о его передаче «Шеврону» на более чем странных условиях: СССР не получал практически ничего, а американская корпорация – практически все! При этом правительство непременно хотело получить положительный отзыв экспертов на это соглашение, ведь оно уже было обсуждено президентами СССР и США. Интересно, что Гайдар обвиняет в этом преступном плане не «Шеврон», а советских бонз!

Почему же? Да потому, что для него «любая западная корпорация-хищник. Иначе бы ее сразу растерзали другие корпорации. Однако она и не опереточный злодей. Просто обучена жизнью играть по жестким правилам бизнеса. И когда неожиданно на противоположной стороне стола переговоров вместо привычного партнера-хищника возникает нечто малокомпетентное, да еще имеющее личные интересы…» Плох не «Шеврон» – плохо деградировавшее советское правительство, не способное защитить интересы своей страны, коррумпированное и неадекватное стоящим перед ним задачам! И это не случайность, а отражение процесса прогрессирующего загнивания советской управленческой элиты, включая ее лидера Горбачева. По мнению Гайдара, сила последнего генсека КПСС была в «умении формировать и направлять консенсус, предлагать нестандартные решения, которые были внове для собравшихся и вместе с тем как бы вытекали… из их же воли». Как результат-принимались в основном «приглаженные решения, в то время как ситуация в стране требовала мер решительных и однозначных». Слишком долго Горбачев верил, что «в экономике приняты важные, прогрессивные решения и что, несмотря на отдельные трудности, дела скоро пойдут на лад». Только летом 1988 г. под влиянием неожиданно злых и жестких вопросов советских людей он начал задумываться о том, что что-то идет не так. Но серьезных корректив в свой курс и стиль так и не внес.

Мелкие изменения вносились, но «они никак не соответствовали масштабам надвигающегося кризиса». Позднее, «столкнувшись с мощными неуправляемыми процессами, Горбачев растерялся». Его «центристский» курс, очевидно, провалился, но решительно сменить его он был не готов. Поэтому его стало просто мотать из стороны в сторону, и вскоре ему уже не верил никто. Его погубила главная слабость – «неспособность принимать необходимые, хотя и рискованные, решения и последовательно проводить их в жизнь». Как на этом фоне выглядел Борис Ельцин? Уже в 1987 г., вспоминает Гайдар, «были хорошо видны сила и политический потенциал, умение ухватить проблемы, которые действительно волнуют людей. И полная неясность в том, куда этот политический потенциал будет направлен». Через некоторое время автор начинает понимать: «Ельцин готов использовать против одряхлевшего социалистического режима его собственное… оружие-энергичный социальный популизм… Призыв все отнять и поделить, который в свое время в полной мере использовали большевики в борьбе за власть, оказался на этот раз обращенным против них самих». И это принесло успех! Однако успех иногда бывает горьким. И вот в августе 1991 г., после провала путча ГКЧП, «Ельцин оказался как бы тем витязем, который, как в сказке, сокрушил супостата, ворвался в заколдованный замок, но вместо страдающей прекрасной принцессы увидел мрак, запустение, горы мусора». Популизм как стратегия перестал действовать ровно в тот момент, когда нужно было брать ответственность за страну и принимать тяжелые и непопулярные решения. Вот какую «принцессу» нашел Ельцин…

Осенью 1991 г., отмечает Гайдар, «страна катится в пропасть просто потому, что все перебрасывают, словно картофелину с руки на руку, ответственность за непопулярные и конфликтные решения». Но время на раздумья кончается, надо действовать – или самому отказываться от власти. Ельцин выбрал первое, и Гайдар «навсегда сохранил к нему уважение за решимость, проявленную им в предельно трудной ситуации… Тогда он сделал то, на что так и не решился Горбачев». Самое сильное качество Ельцина как политика – «способность интуитивно чувствовать общественное настроение, учитывать его перед принятием самых ответственных решений… В принципиальных вопросах он гораздо больше доверяет политическому инстинкту, чем советникам. Иногда при этом принимает абсолютно правильное решение, но иногда и серьезно ошибается. Тут, как правило, виной настроение, которое довольно часто меняется и подводит его». Меняется не только настроение, но и физическая форма: «Ельцин может быть очень решительным, собранным, но когда кажется, что задача решена, противник повержен – способен вдруг впадать в длительные периоды пассивности и депрессии». Он умел слушать людей, но дорого платил за это: «тот, кто вошел к нему в доверие и умеет убеждать, имеет возможность и злоупотреблять этим доверием, такое случалось не раз». Ну, и «широкая русская душа Бориса Ельцина – не всегда на пользу государственным делам».

Следующим переломным моментом в политической трансформации Ельцина автор считает события октября 1993 г. Расстреляв из танков Верховный Совет, он превратился из «первого среди равных» в полновластного хозяина страны. «Из киселеобразного двоевластия мы угодили де-факто в авторитарный режим». Это сразу же «почувствовалось по поведению окружающих его людей, по тому, как с ним общаются лидеры московской и региональных элит, главы государств СНГ… В это время и возникают покоробившие многих барские нотки». По лидеру ориентируются, и вот уже к правительству возвращается «знакомая по прежним годам помпезность, монументальность… Период, когда скромность правительства считалась нормой, отошел в прошлое». Вместо советских «волг» министры разъезжают в роскошных «мерседесах». В фавор у Ельцина входят силовики и охранники, чье влияние стремительно растет. Президент даже отказывается прийти на предвыборный съезд гайдаровской партии «Выбор России» незадолго перед первыми выборами в Государственную думу-теперь он ощущает себя не столько лидером-демократом, сколько «отцом нации». Последовавший вскоре провал «Выбора» закрыл окно возможностей для того, чтобы «радикально ускорить преобразования в России по всем направлениям, причем не свертывая демократических свобод и гарантий». Роман с демократами для Ельцина закончился. Он вступал на дорогу, закономерно приведшую его всего через год к первой чеченской войне и катастрофическому падению рейтинга…

Андрей Колесников, Борис Минаев

Егор Гайдар

М.: Молодая гвардия, 2021

Вышедшая в знаменитой серии «Жизнь замечательных людей» биография – по сути, первый опыт развернутого жизнеописания Егора Гайдара. Книга носит откровенно апологетический характер, что, вероятно, является врожденным недостатком практически всей серии «ЖЗЛ». Она добавляет совсем немного по-настоящему новых материалов к изучаемой теме, но все-таки представляет некоторый интерес-хотя бы тем, что предлагает свои версии ответов на целый ряд острых вопросов, которые наше общество обращает к первому премьеру постсоветской России. Начнем с вопроса о том, как вообще в среде советской околономенклатурной интеллигенции мог появиться будущий главный архитектор «лихих девяностых».

Да русский ли он вообще?! Биографы напоминают, что Егор происходит из семей маститых литераторов раннесоветской поры-Аркадия Гайдара и Павла Бажова, а затем известного позднесоветского военного журналиста Тимура Гайдара. Все они многое знали о советской системе, активно с ней сотрудничали и работали на нее – но и много от нее претерпели. И Егор, воспитывавшийся в духе причастности к судьбе страны и ответственности за ее настоящее и будущее, с младых ногтей получил доступ к весьма закрытой информации о том, о чем не писали в газетах, но что по-настоящему происходило в стране и в мире. Поэтому он, рано начав задумываться о путях преображения страны, выбрал своей профессией экономику-как сферу, откуда с наибольшей вероятностью начнутся перемены.

К началу перестройки Егор уже вполне сформировался как идеолог глубокого реформирования СССР по западному образцу, в модном тогда неолиберальном ключе. По мнению авторов, не «разлагающее» западное влияние или подрывная работа его «агентов», а глубоко выстраданное желание найти способ модернизировать разваливавшуюся советскую систему заставило молодого Гайдара целенаправленно работать над подготовкой планов перевода отечественной экономики на рыночные рельсы. Именно поэтому он еще задолго до начала реформ тщательно изучал восточноевропейский – югославский, венгерский, польский – опыт рыночных преобразований. И здесь авторы рассказывают о целой сети полуподпольных кружков и обществ, действовавших в среде советской столичной интеллигенции на рубеже 1970-1980-х годов. Эти кружки включали самых разных людей и интересовались самыми разными темами, существуя на тонкой грани между «разрешенным» и «запрещенным» советской системой. Свой кружок появился и у Гайдара – именно в московско-петербургском неофициальном сообществе молодых экономистов он познакомился с будущими членами своего «правительства реформ» Чубайсом, Авеном, Уринсоном и др. Команда Гайдара не появилась в одночасье, а сложилась, как и общие для ее членов идеологические воззрения, в самые тяжелые и беспросветные годы брежневского увядания и последующей «гонки на лафетах». Кружковцы напряженно изучали западную экономическую литературу, дискутировали, искали рецепты реформ, способных спасти страну. В общем, в отличие от Горбачева – лидера перестройки, который содержательно оказался к ней совершенно не подготовлен, – Гайдар продуктивно использовал отведенное ему время и к моменту развала СССР уже имел не только законченную и в высшей степени практичную программу реформ, но и сыгранную команду единомышленников – возможно, единственную команду такого типа в это трагическое время.

«Шоковая терапия» – или, как ее называли острые языки, «шок без терапии», – главное, чем запомнился Гайдар российскому обществу, и главное, что ставят ему в укор разнообразные критики. Чрезмерная болезненность быстрых реформ, не сопровождавшихся адекватными компенсационными мероприятиями самым уязвимым группам населения и секторам экономики, надолго травмировала наше общество – и, по большому счету, закрыла первому премьеру Российской Федерации путь в отечественную политику. Колесников и Минаев вслед за самим Гайдаром утверждают, что «шоковая терапия» не была вопросом выбора – она вообще не имела альтернативы в обстоятельствах конца 1991 – начала 1992 г. Все другие варианты – например, первоначально приватизировать и демонополизировать экономику, а потом уже освобождать цены, чтобы избежать гиперинфляции и потери сбережений граждан, – к этому моменту, показывают они, стали невозможными даже технически. Во-первых, на них больше не было времени – страна оказалась перед реальной угрозой голода, так как ее золотовалютные резервы были исчерпаны дочиста, а колхозы перестали сдавать урожай государству, придерживая его у себя. Во-вторых, их просто некому было делать-Советское государство де-факто развалилось, а Российское тогда еще существовало преимущественно на бумаге. Таким образом, ни времени, ни денег, ни аппарата управления и принуждения в руках Гайдара и его команды, когда их наконец призвали на службу, не было. Реформы Гайдарa, иными словами, стали такими радикальными и либеральными не из-за какой-то исключительной кровожадности их творца, а просто потому, что никаких других реформ никто в таких обстоятельствах не мог осуществить никаким образом.

Развал СССР, Беловежские соглашения, подготовленные Гайдаром, – второе по тяжести обвинение в его адрес. Действительно, текст соглашений практически принадлежит его перу. Хотя, как следует из книги, он был подготовлен уже в самом Беловежье, где Гайдар оказался в составе российской делегации, но при этом не был ни инициатором встречи, ни ее идеологом. Более того, до самого конца 1990 г. он плотно работал не с российскими, а именно с союзными структурами. Бесчисленное количество раз он при Горбачеве участвовал в разработке программ реформирования советской экономики, – но никогда не был близок ни к Ельцину, ни к кому бы то ни было из его команды. Однако к осени 1991 г. союзные структуры окончательно утратили свою руководящую роль, а Горбачев стал президентом без государства. Власть стремительно перетекала к республикам, в случае с Россией – к Ельцину. Именно с ним Гайдар теперь связывал надежды на реализацию планов экономических реформ, которые он разрабатывал, но на которые так и не решился Горбачев. Но как вообще возможно проводить быстрые и болезненные реформы, не имея единого центра управления, а постоянно координируя и согласовывая все свои действия с руководителями десятка других республик? Именно невозможность такой координации и неотложность реформ, полагают Колесников и Минаев, и стали причиной участия Гайдара в роспуске СССР. Ему нужно было обеспечить условия для реализации своей экономической программы, и других вариантов сделать это в той ситуации он не видел. Вторым доводом «за» Беловежье стал совершенно реальный риск расползания советского ядерного оружия по многочисленным республикам. Этот вопрос нужно было решать срочно, иначе вместо реформ пришлось бы заниматься войной и новыми Чернобылями – на территории СССР вместо 15 независимых республик возникла бы не «Верхняя Вольта с ракетами», а настоящее «ядерное Сомали». Основы безопасного решения ядерной проблемы и были заложены Беловежскими соглашениями.

Правительство Гайдара просуществовало недолго-около года, и успело реализовать лишь небольшую часть программы реформ. Уже весной 1992 г. Ельцин разбавил его министрами – «красными директорами», а в декабре место премьера занял Виктор Черномырдин. Дальнейшая политическая деятельность не принесла Гайдару большой славы и успеха. Почему же настоящий спаситель страны от голода и гражданской войны – именно таким видят Гайдара его биографы, – вошел в историю как разрушитель, а не созидатель? Колесников и Минаев предлагают несколько интересных ответов. Во-первых, собственно правительством Гайдар никогда не руководил – им руководил Ельцин, а Гайдар занимался только экономикой. Политику в кабинете курировал Бурбулис, ключевые министры политического блока – Полторанин и Шахрай – действовали автономно, как и министры-силовики. Таким образом, политическое и информационное прикрытие реформ было абсолютно провалено. Во-вторых, сам Гайдар к моменту прихода в правительство не имел никакого политического опыта, а в его команде были только экономисты – ни социологов, ни культурологов, ни коммуникаторов там не было. Но если программа экономических реформ усилиями Гайдара была подготовлена задолго до 1991 г., то ничего сравнимого в области политической сделано не было! Где те политические исследователи и технологи, которые должны были выполнить свою часть работы в тиши кабинетов и лабораторий позднебрежневской поры, подготовив практическую программу построения демократического общества? Их нет, да с тех пор и не появилось… А Гайдар свою часть работы сделал, и сделал в условиях, когда все остальные от нее отказались. И как бы позже ни оценивались ее результаты – мы с вами живем в стране, которой без реформ Гайдара просто не было бы. А значит, как говорил небезызвестный бургомистр, «что-то героическое в этом есть».

Тимоти Колтон

Ельцин

М.: КоЛибри,2013

Тимоти Колтон возглавляет факультет политических наук в Гарварде и специализируется на современной российской политике. Принадлежащая его перу биография первого президента России базируется на исследовательском подходе, известном как «личные сценарии». В детстве – в то время, когда человеческая психика еще очень лабильна, – начинают формироваться «личные сценарии», или характерные черты, установки и способы поведения, возникающие снова и снова на протяжении взрослой жизни. Чтобы бороться с трудностями, которыми изобиловали его провинциальные детство и юность, Ельцин выработал ряд сценариев, которые затем сыграли важнейшую роль в его жизни. Задача исследователя – выделить эти сценарии, описать их и разглядеть их проявления сквозь перипетии личной биографии. Таких сценариев Колтон выявил пять: умение выживать; чувство долга; стремление к успеху; желание испытать свои силы; бунтарство.

Начнем со сценария «выживание». Ельцин происходил из семьи репрессированных (что скрывал), родители-крестьяне были вынуждены в 1930-х годах перебраться в город и влачили, по сути, полуголодное существование до середины 1950-х годов. Свободная религиозная крестьянская семья, отличавшаяся гордостью и индивидуализмом, но потерявшая нажитую трудом собственность в результате конфискации и ссылки родственников. Гнетущая бедность (детство пришлось на войну, а это голод и холод), пережитые притеснения и тяжелый характер отца (тот порол сына как Сидорову козу) вынудили Ельцина научиться выживать в любых условиях. Сценарий выживания позволил одинокому человеку и тем немногим, кому он доверял, добиваться своего, не полагаясь на случай и не говоря ни слова больше, чем следовало. Будучи ярко выраженным маскулинным типом, он тем не менее сильно зависел от женщин (матери, преподавателей) и воспринял от них такую чисто женскую черту, как интуиция, умение воспринимать ситуацию «целиком» (не аналитически, а холистически) – она-то и стала главным секретом его удачливости в политике. Именно «выживанием» Ельцин занимался в такие тяжелые эпизоды своей политической биографии, как «ссылка» 1988–1989 гг. или непопулярное президентство 1996–1999 гг.

Сценарий «чувство долга» лучше всего раскрылся в таких сюжетах, как реформы Гайдара 1992 г. и передача власти Путину 1999 г. Ельцин всегда был преданным сыном, особенно по отношению к матери (отец бил не только сына, но и жену). Когда жертвой становилась мать, маленький сын вставал на ее защиту. При этом отец часто бывал в командировках, мать боялась оставаться одна, и «все тяжелое ложилось на Бориса». Он не по годам рано принял на себя моральную ответственность за мать. Такие, а также другие обязательства (в войну нельзя было отлынивать от работы даже ребенку) сформировали у Ельцина императив следования долгу в любых обстоятельствах. Сценарий долга помогал смириться с тяжелыми условиями жизни и соответствовать ожиданиям семьи, товарищей и начальства.

Третий сценарий – стремление к успеху. Сменяя школы, Ельцин с первого по десятый класс неизменно избирался старостой. Оценки – всегда только отличные. Ельцину удалось перевестись из непрестижной 95-й березниковской школы в элитную школу № 1 им. Пушкина с несоизмеримо более высоким уровнем преподавания и гораздо лучшими стартовыми условиями для поступления в вуз. Пробуждение собственных талантов, связанное с пониманием того, что советская социальная система принесла другим куда больше выгод, чем ему и его семье, стимулировало желание Ельцина занять в этой системе главенствующее положение. Увидев в отрочестве спецсекцию продмага, где отоваривались начальники, Ельцин сказал маме: «Мама, несмотря ни на что, я буду начальником».

Успехов Ельцин добивался в соревновании с другими отнюдь не за счет стремления к безопасности или сотрудничеству. Периоды успеха в политической биографии Ельцина – руководство Свердловской парторганизацией (1978–1985 гг.), соперничество с Горбачевым в 1987–1991 гг. и Хасбулатовым в 1992–1993 гг.

Очень интересен сценарий «испытание своих сил». В четвертом классе Ельцин пролез на склад оружия и потерял пальцы руки при взрыве взятой там гранаты. После девятого класса на несколько недель ушел с другими детьми в «самоволку» в лес. Все проделки заканчивались дисциплинарными взысканиями. Ельцин сознательно подвергал себя риску, чтобы ощутить возбуждение или продемонстрировать окружающим свою удаль. Во всех испытаниях присутствовал серьезный риск увечья или даже смерти, но он всегда выходил из них победителем. Испытания, которые он устраивал сам себе, были нацелены на сравнение себя с другими, главное же значение имел не результат, а демонстрация собственной способности к действию.

Неслучайно Ельцин почти всю жизнь был активным спортсменом (занимался волейболом, теннисом, моржеванием). Чтобы выживать, выполнять обязанности, самоутверждаться и не сгибаться перед другими, человек должен быть и выглядеть сильным. Характерные для этого сценария эпизоды политической биографии: августовский путч 1991 г., Беловежское соглашение, противостояние с Верховным Советом в 1993 г., президентские выборы 1996 г.

Последний сценарий – «бунтарство». Ельцин отличался непокорностью, сочетавшейся с хорошей личной подготовкой и старательностью в учебе и работе. Непокорный школьник неоднократно сталкивался с бездушными учителями и чиновниками от образования и шел на открытый конфликт с ними. Однажды на школьном собрании он прилюдно обвинил свою классную руководительницу в том, что она «калечит детей». За это он чуть не лишился аттестата об окончании семилетки, но избежал этого, обратившись напрямую в горком партии. Бунтарство в рамках жесткой социальной и политической системы требовало готовности к разрыву с существующими нормами и субординацией с риском провала и изгнания. Всем известны такие проявления ельцинского бунтарства, как Октябрьский пленум 1987 г., выступление на XIX партконференции в 1988 г., избрание народным депутатом СССР против воли Горбачева в 1989 г., и т. д.

Дэниэл Тризман

От Горбачева до Путина и Медведева

Беспристрастный взгляд на современную Россию

М.: Эксмо, 2012

Книга американского политолога, профессора Калифорнийского университета в Лос-Анжелесе Дэниэла Тризмана, посвященная отрезку современной российской истории между 1989 и 2011 гг., в оригинале называется «Return». Возвращение России в мировую политику на достойное ее место, возвращение к нормальной жизни большинства россиян, возвращение в группу стран со средними доходами. Все это произошло при Путине после катастрофического развала и кризиса, устроенного Горбачевым и продолженного Ельциным. Тризман представляет весьма взвешенную, даже прозаическую интерпретацию этой истории, оппонируя тем своим коллегам, которые обвиняют Путина в диктатуре и реваншизме. Такие обвинения просто смехотворны: на деле Россия 20 лет «находилась в изоляции, покинув Восточную Европу, бросив своих союзников из третьего мира, отступив к своим границам, даже когда ее новые соседи поставили в худшие условия русскоговорящие меньшинства, а ее давний соперник, США, выпускал ракеты и пехотные бригады по всему земному шару». Путина критикуют за то, что совершенно обычно и не вызывает никаких эмоций в большинстве стран мира: «слабые парламенты, государственная собственность с вмешательством в электронные СМИ, а также несовершенное обеспечение прав собственности». Россия «почти во всех отношениях стала похожа на другие страны, имеющие приблизительно такой же уровень доходов» – весьма средний по мировым меркам. И жизнь в такой стране «не так проста для большинства ее граждан, которые, в общем-то, хотят, чтобы их страна превратилась в скучную, богатую демократию».

Особенное, весьма пристрастное и подозрительное отношение Запада к Москве связано с тем, что «Россия-слишком большая, чтобы ее можно было игнорировать, слишком огромная, чтобы поглотить ее». Она также «находится в эпицентре важных событий», ее интересы во многих важных пунктах расходятся с интересами США. Обвиняя Путина, Запад больше рассказывает не столько о нем, сколько о себе. Впрочем, с учетом того, что книга написана до Крыма и СВО, актуальные взгляды автора вполне могли измениться… Но самое интересное здесь не это. Тризман предлагает собственную интерпретацию российской политики, придавая большое значение тому, о чем обычно не любят говорить применительно к нашей стране, – общественному мнению! Нефть, личности, идеи – все сыграло свою роль, но именно эволюциями общественного мнения автор объясняет главные политические повороты и перевороты, взлеты и падения лидеров, их важнейшие решения. Исследование начинается с перестройки. Согласно опросам ВЦИОМ, «до конца 1989 г. коммунистическая партия и лично Горбачев пользовались огромной поддержкой людей», виновниками же проблем страны считали «коррупционеров и бюрократический менталитет, а не саму партию». Все рухнуло за год с небольшим: уже в феврале 1991 г. доля полностью одобряющих действ и я Горбачева среди россиян упала с 52 до 15 %, доля доверяющих КПСС-с 51 до 26 %. Почти четверть всех членов партии покинули ее за это время. Судьба СССР таким образом была предрешена, и в конце 1991 г. никто не вышел защищать страну, ведомую в тупик обанкротившимся лидером.

Но если все определяет общественное мнение, то чем определяется оно само? Здесь Тризман, по сути, следует теории рационального выбора, объясняя взлеты и падения популярности политиков эффективностью их экономической политики. «В 1990 г., впервые с начала перестройки, уровень жизни россиян резко снизился». На смену позитивной динамике материального положения пришла негативная. В декабре 1990 г. 93 % опрошенных зафиксировали ухудшение качества продуктов питания и 92 % – промышленных товаров. За год в четыре раза выросла доля тех, кто говорил об ухудшении собственного материального положения. «Испугавшись пустых полок в магазинах, россияне склонялись к радикальной экономической реформе», оставляя позади медлившего и осторожничавшего Горбачева. К осени 1990 г. 73 % высказались за малую приватизацию, к концу 1991 г. 74 % поддержали переход к рыночной экономике. Горбачев проиграл конкуренцию более смелому и радикальному Ельцину: уже весной 1991 г. 59 % считали, что он «ближе к народу» (против 16 % за Горбачева). Итак, экономический кризис, ставший результатом стечения сразу многих фундаментальных и конъюнктурных обстоятельств, выбил стул из-под генсека КПСС и освободил место воинствующему антикоммунисту. Конечно, свою роль сыграл и взрыв сепаратизма в союзных республиках, однако Тризман призывает не переоценивать его значение.

Дело не в мелких группках националистической интеллигенции, заразивших свои народы вирусом национализма. Ключевым фактором, возможно, стал… неудачный календарь выборов! «Так как страна демократизировалась, то первые выборы могли иметь решающее значение» для формирования основных политических размежеваний. «Если выборы состоятся сначала для центральных органов, у активистов появляются стимулы для создания общенациональной партии… Победитель получает мандат по всей стране». У нас же, наоборот, выборы стартовали в республиках, что поощрило кандидатов баллотироваться на антимосковской платформе. Складывание общесоюзной реформистской партии, зачаток которой образовался в 1989 г., тем самым было прервано. «Российские активисты поняли, что могут получить больше влияния на субнациональном уровне… Национализм стал способом агитации за голоса» и направил их разочарование перестройкой в определенное русло. Сам Ельцин сменил риторические акценты: с реформы – на российский суверенитет. Как результат, «общесоюзного реформаторского движения так никогда и не возникло. Местные сепаратисты во многих местах были единственной сплоченной оппозицией». Экономический паралич СССР стимулировал переход местных коммунистических номенклатурщиков на позиции национализма. «Как только потребительские товары исчезли и советская власть зашла в тупик, распад оказался единственной надеждой для проведения быстрых экономических реформ».

Аналогичную закономерность Тризман прослеживает и в последующих эпизодах борьбы за власть. Проведенный им статистический анализ рейтингов Ельцина и Путина за длительный промежуток времени демонстрирует тесную их корреляцию с представлениями людей о состоянии дел в экономике. Проще говоря, чем лучше обстояли дела, тем выше был рейтинг президента; верно и обратное. Секрет катастрофической непопулярности как Горбачева, так и Ельцина на завершающих этапах их карьеры автор усматривает в подрыве экономического оптимизма граждан, вызванного глубоким хозяйственным кризисом. Другие факторы-личные пристрастия различных групп избирателей, проблемы с имиджем и странными поступками лидеров – сыграли гораздо меньшую роль. Так, первоначально возвышение Путина в 1999 г. было связано со страхами граждан по поводу вторжения чеченских террористов в Дагестан и жестким отпором, которым им дал новый премьер. Затем, когда российские войска вошли в Чечню и война перешла в затяжную фазу, ее поддержка среди граждан резко упала. Тем не менее популярность Путина осталась весьма высокой. Автор объясняет это экономическим подъемом, стартовавшим в 1999 г. и продолжавшимся непрерывно до 2008 г. Итак, «загадочная русская душа» не более уникальна, чем душа бельгийская или аргентинская. К ней можно и нужно подыскать ключик, и самый короткий путь для этого-изучать общественные настроения, ценности, их связь с экономической ситуацией. Ну и принимать решения, соответствующие ценностям большинства граждан! Так, как после Горбачева и Ельцина это стараются делать в Кремле…

Борис Кагарлицкий*

Реставрация в России

M.: URSS, 2012

Произошедшее на президентских выборах 1996 г. левый политолог Борис Кагарлицкий* считает не революцией, принесшей нашей стране рынок в экономике и свободу во внутренний политике, а «реставрацией». Прежде всего, он отрицает прогрессивный характер произошедших в результате распада СССР и свержения власти КПСС изменений. При Ельцине, напоминает он, Россия пережила «самый глубокий спад в мирный период за всю историю нового времени». Производство в промышленности и сельском хозяйстве сократилось наполовину, «усилилась технологическая отсталость. А главное, резко уменьшилось население».

В ходе революций производство обычно снижается, люди страдают, но «потрясения открывают путь к становлению новых общественных отношений, которые создают новые условия для экономического роста». Резко усиливается вертикальная мобильность. У нас же произошло как раз обратное: «общество стало более элитарным и менее демократичным в смысле социальной динамики. Наблюдался упадок образования». А главное – новые экономические структуры, пришедшие на смену старым, нельзя назвать передовыми ни по каким критериям – ни по капиталистическим, ни по социалистическим. Они не создавали нового капитала, не приносили новых технологий, не сделали более справедливым распределение общественного богатства – наоборот, все указанные аспекты резко ухудшились по сравнению с позднесоветскими реалиями.

«Происходит не укрупнение, не консолидация капиталов и предприятий. Наоборот, сильные производственные структуры разваливаются, чтобы могли процветать примитивные посреднические конторы, банки, находящиеся порой еще на уровне средневекового ростовщичества». В девяностые годы, заключает Кагарлицкий, «в России происходила не „реформа“ и уж тем более не „революция“. Это была Реставрация». Объявив себя преемником царской России, ельцинский режим повторил многие черты отсталости существовавшего тогда полуфеодально-полукапиталистического строя. Налицо преемственность худших черт – бюрократизма, авторитаризма, коррупции. Это «олигархический капитализм», или «бюрократический коллективизм», который выглядит безнадежно отсталым на фоне динамично развивающегося западного капитализма.

Россия девяностых по Кагарлицкому – это гибрид, совмещающий общинный, корпоративный, авторитарный и даже феодально-бюрократический элементы с элементами капиталистическими в той мере, «в какой она является частью глобальной капиталистической экономики, мирового рынка капиталов, международного разделения труда». Отсталые структуры и порядки являются важнейшим условием и даже «конкурентным преимуществом» российской олигархии. «Без бюрократического коллективизма, поддерживающего стабильность в обществе, не смогли бы расцвести европеизированные коммерческие фирмы, а компрадорский капитал не мог бы удерживать народ в повиновении». Отсталость-это следствие периферийного положения нашего капитализма: «там, где для участия в мировом разделении труда требовалась модернизация, она и происходила, причем впечатляющими темпами. Но это лишь углубляло застой в других сферах».

Реставрировав дореволюционный режим в фарсовом, пародийном варианте, Россия «обрекла себя на постоянный дефицит финансовых ресурсов, бегство капиталов и вывоз сырья». Для периферийной страны она «оказалась чрезмерно развитой, что и предопределило неизбежный упадок промышленности, технологии, науки и образования». Последствия неолиберальной политики Гайдара и его команды оказались столь катастрофичны, «что грозят полным распадом общества. А это уже не устраивает даже тех, кто наживается за счет проводимой политики». Резонно, что после катастрофического дефолта 1998 г. неолиберальный курс сменился государственным вмешательством, «неолиберализм сменялся консерватизмом, западничество и космополитизм – умеренным национализмом и „державностью“, имитация демократии-более открытым авторитаризмом». Целью государства становится «стабилизировать социальную и экономическую систему в том виде, в каком она сложилась». Жестко и ясно.

Юрий Левада

От мнений – к пониманию

M. МШПИ¹¹, 2000

«От мнений – к пониманию»-это девиз, под которым ВЦИОМ проработал с 1992 по 2003 г. Позже команда Левады, образовав свой собственный опросный центр, взяла его с собой. Сборник статей второго директора ВЦИОМ, опубликованных в журнале «Мониторинг общественного мнения» в 1990-х годах, спустя два десятилетия после выхода в свет носит характер не столько исторический, сколько методологический, и поэтому читается небыстро-текст насыщен мыслями, он вязкий, плотный. Но читать его нужно, ибо минувшие десятилетия его совершенно не обесценили.

Причин две: с одной стороны, оперируя преимущественно конъюнктурными данными опросов общественного мнения, Левада всегда стремился смотреть «поверх цифр», копать существенно глубже, чем того требует обычная полстерская работа «на злобу дня». В момент опубликования такой подход мог даже раздражать, казаться пустым «умничаньем». Зато с большой дистанции-делает текст актуальным, даже когда лежащие в основе его появления события и перемены сами по себе уже никому особо не интересны. Это тот самый «лес», который далеко не каждому удается видеть за «деревьями».

Вторая причина утилитарной полезности книги Левады сегодня-то, что мы живем в обществе родом из советского общества 1980-х и российского – 1990-х годов. Обстоятельства, персоны и моды меняются, но механизмы социально-политических процессов во многом остаются прежними. Поэтому методологию анализа текущей политики, разработанную Левадой, вполне эффективно можно применить и к пониманию перипетий десятых и двадцатых годов нашего века.

Вот пример социального механизма, раскрытого Левадой и актуального как тогда, так и теперь. На примере выборов президента – 1996, ознаменовавшихся в том числе кратковременным взлетом популярности генерала Лебедя, он реконструирует механизм появления «третьей персоны». Не «третьей силы» – ей в условиях принципиальной биполярности постсоветской российской политики (власть – оппозиция), взяться просто неоткуда. А именно «третьей персоны», запрос на которую биполярная система генерирует постоянно. Четыре ключевых элемента этого феномена:

1) субъект действия (реального или воображаемого), стоящий вне официальной сцены или хотя бы отчасти маргинальный – «возмутитель спокойствия» (потенциал протеста);

2) опора не столько на организационные структуры/сети, сколько на личное влияние и связи (харизматический потенциал);

3) апелляция к народу-неструктурированной и неэлитарной массе (популистский потенциал);

4) программа исполнения массовых желаний, не скованная никакими ресурсными рамками (потенциал ожиданий).

С помощью такой методики анализа прекрасно раскрывается феномен Лебедя-точно так же, как и феномен раннего Ельцина (1987–1990), а позже-Навального¹². Вся дежурная – и абсолютно верная – критика в их адрес игнорирует тот важнейший факт, что подобное сочетание «слабостей» и «недостатков» само по себе-главный секрет их силы (реальной или возможной). И таких социальных механизмов, вскрытых и разложенных по полочкам Левадой, десятки! Мне, с учетом моих профессиональных интересов, ближе его методика именно политического анализа, но в книге ей уделено только 200 страниц из 550, остальное же посвящено природе общественного мнения и проблеме «человека советского» (и постсоветского, разумеется) – так что увлеченные социальной антропологией и методологией изучения «гласа народа» тоже найдут здесь для себя бездну пользы и удовольствия.

Напоследок-еще один интересный кейс от Мастера: как анализировать показатели доверия к политикам с целью прогнозирования их перспектив. Он показывает, как через бесконечную толщу опросных данных, этой по преимуществу пустой и небогатой породы, можно добывать истинные алмазы знания. Кейс, разобранный на примере выборов-1996, сегодня как никогда полезен в контексте не стихающих «войн рейтингов». Левада изучает конверсию «доверия» как базовой валюты массовой политики в поддержку и приверженность и подмечает целый ряд логических несообразностей, которые необходимо понять. Например, доверие к Ельцину на протяжении кампании росло, хотя оценка его деятельности оставалась резко критической. Далее, доверие Явлинскому было высоким, но в голосование оно не конвертировалось. Наконец, доверие к Лебедю чрезвычайно возросло уже после того, как Ельцин взял его в свою команду, а тот призвал своих сторонников поддержать действующего президента.

Осмысляя эти парадоксы, Левада выводит свою типологию политического доверия с тремя уровнями. Базовых типов доверия он выделяет три: доверие как готовность признать и подчиниться авторитету лица (пример – отношение к Ельцину его избирателей), доверие как признание личных качеств/достоинств (отношение к Явлинскому его сторонников) и доверие как уверенность в способности героя к действиям, направленным на избавление от бедствий (массовое отношение к Лебедю после его назначения).

К этому социолог добавляет различие между мужским и женским типами доверия. Мужское – расчетливое, оно нуждается в проверке и подтверждении реальными действиями («по делам их узнаете их»). Женское – нераздельное, ценностно или традиционно подкрепленное («не по хорошу мил, а по милу хорош»).

Наконец, доверие активное и пассивное: первое эмоционально нагружено, может вести к мобилизации и коллективным действиям. Второе означает терпеливую покорность обстоятельствам («как бы не было хуже») и отторжение коллективных акций. Отсюда всего шаг до увязки доверия (как отношения) и действия: если доминирует пассивное доверие мужского типа, то действие предшествует доверию (это пример победы Ельцина в 1996 г.). Активное доверие женского типа само инициирует действие: увлечение, иллюзия и вдохновение способны двигать горами (здесь я бы вспомнил победу «Единства» в 1999 г.).

Юрий Левада

Ищем человека. Социологические очерки. 2000-2005

М.: Новое издательство, 2006

Последняя прижизненная книга Юрия Левады – сборник его статей, опубликованных в журналах «Мониторинг общественного мнения» и «Вестник общественного мнения» и основанных на данных исследований ВЦИОМ (2000–2003) и «Левада-центра»* (2004–2005). Сборник включает три раздела, посвященных анализу социально-политической конъюнктуры России начала XXI века, изучению механизмов формирования и изменения общественного мнения и осмыслению результатов очередной волны многолетнего проекта «Советский человек», проведенной в 2000 г. Статьи не ограничиваются опросами общественного мнения и, как принято у Левады, вписываются в широкий контекст изучения общества – преимущественно в оптике структурного функционализма Толкотта Парсонса.

Конъюнктурная часть книги сосредоточена на важнейших событиях российской политики ранней путинской эпохи. Наиболее интересное из них, возможно, – монетизация льгот и связанные с ней общественные протесты 2005 г. Левада оценивает саму реформу как «удивительную… недальновидность и непредусмотрительность, а также неспособность власти оценить серьезность ситуации и адекватно реагировать на нее». Вызванные монетизацией протесты тем более неожиданны, что «российский человек… обладая огромным потенциалом социального терпения и приспособляемости, чаще всего предпочитает адаптацию к обстоятельствам, даже „понижающую“, но не возмущение и протест». Тем не менее страна увидела активные протестные действия по стороны тех, от кого их меньше всего можно было ожидать, – «наиболее обездоленных, пожилых, малообеспеченных».

Чтобы парализовать установку на терпение и адаптацию, потребовались «чрезвычайные и мощные усилия»… со стороны самой власти! Левада усматривает здесь неэффективность властной системы принятия решений и невнимание властей к проблеме собственной легитимности и дальних последствий своих действий. Народное возмущение стало реакцией на отказ властей от привычного с советских времен типа отношений с населением, когда заниженная оплата труда и отсутствие работающей системы поддержки бедных компенсировались различными льготами, что поддерживало образ «отечески заботливого» государства. Стихийные выступления протеста были направлены против демонстративного ущемления «законных» (привычных) прав и вызвали у властей замешательство и даже панику.

Внимание политиков к общественным настроениям обычно сводится к рейтингам, и с приходом Путина, констатирует Левада, такое внимание сильно выросло. На его взгляд, это следствие политического стиля, при котором «поиски решений общественно значимых проблем подменяются возней вокруг „имиджа“ институтов и причастных к ним фигур». Тем значимее феномен устойчиво высоких рейтингов, каждое – весьма редкое – снижение которых сразу привлекает огромное внимание со всех сторон, не исключая и самих респондентов. Почему рейтинги Путина, в отличие от его западных визави, почти не реагируют на конъюнктурные события? Потому что, утверждает автор, они «выражают в первую очередь не оценки определенных действий данного лидера, а состояние комплекса массовых ожиданий, надежд, иллюзий, связанных с ним». Любая массовая реакция на события ослабляется, проходя через призму этого комплекса, до степени угасания.

Итак, «рейтинг показывает не то, что люди непосредственно „видят“, а то, что они готовы или хотели бы „видеть“. Люди в массе скорее держатся за собственные иллюзии, чем опираются на „реалии“ опыта». Левада указывает также на работающий механизм перераспределения ответственности с лидера на прочих носителей власти. И, наконец, налицо неопределенность и размытость самих критериев поддержки – от фанатичного «всегда!» до ироничного «одобрям-с». Здесь коренится «возможность нарастающей эрозии (вырождения) качества „рейтингов“ под поверхностью стабильно высоких показателей», а также «перспектива хронического их внутреннего загнивания».

Спустя полтора десятилетия после описанных в книге событий очевидно, что многие предсказания Левады не сбылись. Эпоха Путина продолжается, президент находит и создает все новые источники общественной поддержки, а ее общий уровень остается высоким. Тем не менее конкретный анализ многочисленных острых ситуаций в российской политике, как и осуществленный Левадой разбор фундаментальных механизмов функционирования общественного мнения, сохраняет актуальность как блестящий пример внимательного и концептуального изучения социальной реальности с привлечением огромного массива опросных данных.

Юрий Левада

Время перемен

Предмет и позиция исследователя

М.: НЛО, 2016

Очередной сборник статей второго директора ВЦИОМ Юрия Левады отражает историю его становления как исследователя социальной реальности, захватившую несколько эпох: здесь и брежневский «застой», когда свобода творчества в социологии была существенно ограничена и многое приходилось делать «не благодаря, а вопреки», и перестройка, когда приход во ВЦИОМ дал Леваде возможность впервые опереться на мощную базу эмпирических исследований, и чрезвычайно благодатные для него девяностые годы, когда руководство мощным исследовательским коллективом позволило оформиться его авторской концепции изучения социальных процессов распада «советского человека», и начало нулевых годов, когда стал очевидным крах надежд на ускоренную «западнизацию» российского общества и пришлось разрабатывать научные подходы к осмыслению новых и непредсказанных социальных реалий эпохи «путинизма». Статьи, помещенные в сборник, посвящены и общей методологии исследования социальных процессов, и анализу разложения позднесоветского общества и его институтов, и эволюции «человека советского» в постсоветских обстоятельствах. Благодаря этому в книге хорошо прослеживается эволюция научной мысли Левады: от элементов «советского марксизма»-через глубокое изучение социологии культуры и рецепцию структурно-функциональной теории Парсонса и Мертона, а затем, отчасти, теории модернизации – к собственным, уже целиком авторским способам осмысления изменений в советском и российском обществе.

Почти каждая из статей сборника интересна сама по себе, но в краткой рецензии есть возможность остановиться только на нескольких, предпочтительно – самых поздних, то есть наиболее близких к нашим дням. Так, в статье 2006 г. «Особые люди» речь идет о концепте «особого пути» России, якобы объясняющем все происходящее с нами. В конце XX века советские «особые люди» оказались лишены привычных защитных перегородок от всего «чужого и чуждого», что «сделало неизбежным постоянное практическое сопоставление, сравнение, влияние исторически разделенных миров, в том числе на человеческом, социально-антропологическом уровне», причем зачастую в режиме шока. И почти тут же стартовали новые попытки «отгораживания» от мира, нового изоляционизма, которые стали «средством самоутверждения (на „своем“ уровне) и самооправдания („не получилось“)». Левада зафиксировал конфликт между массовыми представлениями о том, что россияне отличаются от других людей, и о том, что они «такие же, как все». По его оценке, сходство нашего и ненашего человека относится скорее к плоскости надежд и устремлений, то есть к будущему. Между тем резко отличающаяся социальная реальность заставляет нашего человека вести себя иначе, чем «не наш», – а значит, и находить нетравмирующее обоснование такому поведению. Поэтому можно в одно и то же время «утешаться концепциями собственной исключительности, стремясь к „западным“ берегам». Ученый признает терапевтическую ценность такого соединения, но указывает на его потенциальную опасность: «попытки войти в современный мир с грузом старых притязаний на исключительность, а также со старыми имперскими амбициями создают новые опасные тупики на пути продвижения к этому миру».