Kitabı oxu: «Гражданская война батьки Махно»

Name: Гражданская война батьки Махно
Author: Валерий Волковинский
ISBN: 978-5-00222-519-4

Валерий Волковинский

Şrift:

Советский век

Начало пути

Клонился к закату последний день жаркого лета 1921 г. В небольшой душной комнате одной из румынских погранзастав за столом сидел человек в одежде полувоенного образца. Он был ниже среднего роста, его светло-русые длинные волосы, посеребренные сединой, были гладко зачесаны назад, на измученном маленьком лице выделялся вздернутый нос, в быстрых карих глазах таилась тоска и смертельная усталость. Это был известный крестьянский «батько» Нестор Иванович Махно, который, спасаясь от преследования Красной Армии, с жалкими остатками своих некогда грозных войск 28 августа 1921 г. перешел румынскую границу. Перед ним лежала стопка чистой бумаги, обыкновенная перьевая ручка и наполненная до краев граненая чернильница.

Махно слегка склонил голову и сидел с таким видом, будто сейчас бросит все и уйдет. Комнату молча мерял мелкими шагами румынский офицер в надвинутой на лоб фуражке с несуразно большим козырьком. Так же нелепо выглядели большие железные шпоры на блестящих сапогах и болтающаяся сбоку длинная сабля. У двери, переминаясь с ноги на ногу, стоял часовой.

Махно резким движением взял ручку, опустил ее в чернильницу и начал писать круглым размашистым почерком:

«Отец мой – бывший крепостной помещика Мабельского, жившего в одном из своих имений в деревне Шагаровой, что в семи верстах от села Гуляйполе Александровского уезда Екатеринославской губернии. Большую часть своей жизни он прослужил у того же помещика то конюхом, то воловником. Ко времени моего рождения (27 октября 1889 года) он оставил уже службу у помещика и поступил кучером к гуляйпольскому заводчику, богатому еврею – Кернеру. Отца своего я не помню, так как он умер, когда мне было только 11 месяцев. Пятеро нас братьев-сирот, мал мала меньше, остались на руках несчастной матери, не имевшей ни кола ни двора. Смутно припоминаю свое раннее детство, лишенное обычных для ребенка игр и веселья, омраченное сильной нуждой и лишениями, в каких пребывала наша семья, пока не поднялись на ноги мальчуганы и не стали сами на себя зарабатывать. На 8-м году мать отдала меня во 2-ю Гуляйпольскую начальную школу. Школьные премудрости давались мне легко. Учился я хорошо. Учитель меня хвалил, а мать была довольна моими успехами…».

Махно остановился. Кто бы мог подумать, что через много лет, когда о нем придумают множество легенд и историй, самую невероятную из них свяжут именно со школой, превратив знаменитого крестьянского «батьку» в бывшего учителя. Она была наиболее нелепой, а поэтому, наверное, самой живучей. Белогвардейский журналист А. Ветлугин писал: «Громадное промышленное село, богатое, бойкое, многотысячное, помнит батько Махно еще пятнадцать лет тому назад маленьким широкоплечим блондинчиком, в должности учителя низшей школы». Потом были изданы воспоминания белогвардейского офицера Н. В. Герасименко, который утверждал, что с помощью известного анархиста Волина (В. М. Эйхенбаума) юный Нестор, овладев курсом городского училища и сдав экстерном экзамены, в 1903 г. получил место учителя в одном из сел Мариупольского уезда. Эта версия перекочевала во многие советские работы.

Махно же никогда не был учителем, ему было невдомек, что легенду о его «просвещенном прошлом» начала создавать белогвардейская пропаганда, чтобы найти хоть какое-то оправдание поражениям своих генералов осенью 1919 г. от крестьянского войска, которым руководил такой же простой малограмотный крестьянин. Чтобы скрасить этот позор, они решили распустить слух, что предводитель махновщины был более или менее просвещенным человеком. С другой стороны, контрреволюционная пропаганда хотела показать, что против Советской власти активно сражаются якобы представители украинской интеллигенции, выражавшие чаяния и стремления просвещенной части народа Украины.

Первыми еще в годы гражданской войны развенчали эту версию гуляйпольские рабочие. Обнаружив анкету Н. Махно, заполненную им в марте 1917 г., и собрав сведения тех, кто знал и вместе работал с будущим «батькой» на заводе сельскохозяйственных машин «Богатырь», они выпустили листовку «Кто такой Махно», в которой убедительно доказали, что он никогда не был учителем.

Всю жизнь Махно приходилось много лгать, изворачиваться. Делал он это легко и часто, главным образом для того, чтобы скрыть свои истинные цели и стремления, свалить на других неудачи и провалы, усыпить бдительность противника и даже утаить до поры от ближайших сподвижников свои планы и замыслы, наконец, чтобы хоть как-то оправдать кровавые злодеяния махновщины.

Любопытно, что даже дату своего рождения, сам не зная того, Махно указывал неверно. По-видимому, до конца своих дней он так и не узнал, что родился не 28 октября 1889 г., как это было зафиксировано во всех его документах и вошло во все посвященные ему работы, а годом и двумя днями раньше. В совсем недавно обнаруженной метрической книге регистрации актов гражданского состояния Крестово-Воздвиженской церкви г. Гуляйполя за 1888 г. под № 217 зафиксировано, что Нестор Махно родился 26, а крестился 27 октября. Родителями его были «государственный крестьянин с. Гуляйполя Иван Родионович Михно¹ и законная жена его Евдокия Матвеевна. Оба православные». По всей видимости, мать Нестора, как это делали многие крестьяне, которые имели слабых и больных детей, умышленно уменьшила своему сыну возраст, продлив тем самым хоть трудное, но все-таки детство на год, отсрочила начало изнурительной трудовой жизни, призыв в армию и т. д. Не ведая того, именно этой своей безобидной хитростью в 1910 г. она спасла ему жизнь.

Хотя односельчане и забыли год рождения будущего «батьки», но помнили, передавая из уст в уста, легенду о том, что при крещении младенца у священника загорелась риза. По всему Гуляй-полю разнеслась весть, что, согласно древней примете, новорожденный должен стать большим разбойником.

Итак, Махно было 30 лет, когда волей судьбы и стечением субъективных и объективных обстоятельств он в годы гражданской войны оказался в зените славы. Известный французский общественный деятель, писатель, делегат II конгресса Коминтерна Раймон Лефевр, побывавший в 1920 г. на Украине и даже, по некоторым сведениям, чуть не попавший в руки бандитов, как-то сказал, что в пятнадцать лет человек обычно представляет собой карикатуру того, каким он станет в тридцать. Махно трудно представить в пятнадцатилетием возрасте, ибо во всех его биографиях и даже в автобиографии допущено множество ошибок, неточностей, есть попытки приукрасить или, наоборот, показать только в темных тонах юношеские годы этой одной из наиболее колоритных фигур контрреволюционного лагеря периода гражданской войны. Детство и юность Махно окутаны различными легендами. Однако все же привлечение малоизвестных, а также архивных документов и других источников позволяет воссоздать начало жизненного пути Махно и его первые шаги на бунтарской стезе, которые во многом объясняют его непредсказуемые действия, постоянные колебания, а затем открытый переход на сторону врагов трудового народа.

Время и место, где родился любой человек, в определенной степени дает ключ к пониманию его личности, помогают объяснить, почему в той или мной ситуации он поступал так, а не иначе, откуда черпал силы и вдохновение в самые трудные моменты жизни. Гуляйполе – родина Н. Махно – на рубеже XIX–XX столетий было большим промышленным и торговым селом с многотысячным населением разных национальностей. Оно славилось не только в своем Александровском уезде, но и во всей Екатеринославской губернии.

В Гуляйполе функционировало около 80 торгово-промышленных предприятий, на которых в начале века работало несколько сот рабочих. В 18 лавках торговало 30 купцов, ежегодно проводились ярмарки. Вблизи села проходила железнодорожная линия Чаплино – Бердянск, которая также способствовала развитию промышленности и торговли в уезде и селе. Появившиеся в Гуляйполе предприятия хотя и не очень, но все же изменили крестьянский облик села. Первое поколение рабочих было ближе к крестьянству, чем к пролетариату, и не порывало с землей. Крестьянство степных районов, в том числе Гуляйполя, жило намного богаче, чем в других регионах страны. Разорившиеся сельские жители уходили на работу в близлежащие города Донбасса и в Екатеринослав и не создавали тех огромных армий батраков, которые переполняли села Правобережья Украины. Вокруг Гуляйполя находилось 50 крупных кулацких хуторов, которые с основном принадлежали немецким колонистам. «Наше село, – с гордостью писал один из местных репортеров в губернскую газету «Народная жизнь», – … находится в наилучших условиях по отношению к другим селам, потому что вокруг него живет огромное количество богатых земледельцев, среди которых наибольше немцев. Поэтому и село наше сделалось значительным центром культуры. Если его сравнить с каким-нибудь другим наилучшим селом, то Гуляйполе победит его. У нас в селе жители не похожие на крестьян, а горожане да и только.

У нас есть заводы, паровые мельницы и фабрики, достаточно было и есть школ…».

Из окрестных деревень в Гуляйполе шло много крестьян в надежде найти работу. Это были преимущественно те, кто хотел заработать себе на жизнь, но боялся навсегда порвать с землей, страшился набиравших силу и мощь городов. Рабочих мест в Гуляйполе было не так уж много, и те, кто их получил, находились под постоянной угрозой потерять работу, а поэтому терпели жестокую эксплуатацию, тяжелые условия жизни, оскорбления и унижения хозяев, полицейских, чиновников всех званий и рангов. Работали много, но были и минуты, когда, собравшись вместе, гуляйпольцы вспоминали своих свободолюбивых предков, пересказывали друг другу истории о легендарных походах запорожских казаков против татар, поляков, турок и даже во Францию. С раннего детства глубоко в душу молодого Махно и его ровесников запали рассказы о казацкой вольнице и Запорожской Сечи.

В годы гражданской войны, сражаясь против австро-германских оккупантов и гетмана Скоропадского, войско Махно рядилось под казачество, пыталось возродить некоторые его традиции и напоминало во втором десятилетии XX в. больше балаган, чем армию. В то время Гуляйполе постоянно сравнивали с Запорожской Сечью. Побывавшая в январе 1919 г. в махновской столице А. М. Коллонтай с восторгом говорила: «Село Гуляйполе стало главной базой всех «партизанских войск имени батько Махно> и приняло вид укрепленного лагеря, напоминающего древнюю Запорожскую Сечь». «Настоящей Сечью» и «картинкой украинского XVII века» назвал Гуляйполе и Л. Б. Каменев, в качестве чрезвычайного уполномоченного Совета Труда и Обороны встречавшийся с Махно 7 мая 1919 г.

Рассказы о героических и славных традициях вольных казаков породили в душе вспыльчивого, злого и упрямого от природы юного Нестора упорное сопротивление всякой власти без разбора, нежелание кому-либо подчиняться.

В детстве мальчик испытал все тяготы эксплуатации как помещиков, так и буржуазии, кулаков, торговцев. «Летом, – вспоминал он, – я нанимался к богатым хуторянам пасти овец или телят. Во время молотьбы гонял у помещиков в арбах волов, получая по 25 копеек в день». К своим хозяевам он испытывал одно чувство – смертельную ненависть, его буквально разрывала жажда возмездия за оскорбления и унижения, и мстил он им как только мог.

Купец Тупиков, выгнав Нестора из своего магазина, рассказывал потом односельчанам: «Это был настоящий хорек: молчаливый, замкнутый, сумрачно смотревший на всех недобрым взглядом необыкновенно блестящих глаз. Он одинаково злобно относился как к хозяину, служащим, так и к покупателям. За три месяца его пребывания в магазине я обломил на его спине и голове совершенно без всякой пользы около сорока деревянных аршинов. Наша наука ему не давалась».

Махно часто менял место работы. Попав в малярную мастерскую Будка, он очень быстро освоил красильные премудрости, которые давались ему легко. Через год он стал подручным мастера, но однообразие процесса, одни и те же лица быстро надоели молодому человеку. В 1903 г., «поднявшись немного и окрепнув», Махно поступил чернорабочим на чугунолитейный завод Кернера. И здесь его не покидало болезненное стремление быть в центре внимания, выделяться любой ценой. Узнав, что на заводе есть любительский театральный кружок, руководителем которого был Назар Зуйченко, Махно попросил записать его в труппу. «Однажды подходит ко мне Нестор Махно, – вспоминал позже Зуйченко – и просит принять его в артисты. Ну, чего раздумывать… Смешить, так смешить публику. А он – что мальчик с пальчик, вот так, по пояс мне… Приняли…». Однако театр не смог целиком захватить Махно. Он рано пристрастился к водке, часто появлялся пьяным на улицах села, лез во все драки.

Грянула революция 1905 года. Известие о расстреле рабочих на Дворцовой площади в Петербурге 9 января 1905 г. долетело и до провинциального Гуляйполя. На его улицах появились листовки, осуждавшие «Кровавое воскресенье» и призывавшие к борьбе с самодержавием. В считанные недели и даже дни политика стала интересовать всех, она стучала в двери и окна и захолустного Гуляйполя, где жизнь раньше протекала размеренно и более или менее спокойно. Энергичный, жаждущий деятельности Нестор Махно не мог оставаться в стороне. Он вихрем носился по селу, жадно вслушивался в разговоры односельчан, которые они вели на базарах, улицах, предприятиях, впитывал без разбора и анализа различные рассуждения и мнения, искренне верил самым фантастическим и невероятным слухам, которые возникали и расползались по Гуляйполю.

В период революции 1905–1907 гг. в Александровском уезде и в Гуляйполе большевистские группы и ячейки были малочисленны, временами революционную работу вели лишь отдельные члены партии, за которыми полиция смотрела, что называется, в оба и жестоко пресекала все попытки развернуть активную деятельность. Поэтому большевики не могли оказать существенного влияния на широкие слои рабочих и крестьян в этом регионе. Махно попытался как-то определиться в революционном водовороте. Не имея осознанных целей и стремлений, он сперва примкнул к малочисленной и слабой меньшевистской организации. Но ее беспомощность и хилость быстро разочаровали обуреваемого страстями и жаждой деятельности Нестора.

На улицах села появились антиправительственные листовки, проходили сходки и митинги. До Гуляйполя доходили слухи о событиях в Петербурге, Москве, Екатеринославе, Александровске, соседних селах, которые подталкивали его жителей к более активным выступлениям. 22 февраля 1905 г. забастовали рабочие заводов Кернера и Кригера. Их основными требованиями были: улучшение условий труда, отмена штрафов, которых существовало почти 15 видов, и сверхурочных работ. Среди бастовавших был и чернорабочий Махно. Из этой забастовки он вынес ложное представление о том, что подавляющее большинство рабочих хочет лишь улучшения своего экономического положения. Такого мнения он стойко придерживался и в последующие годы и руководствовался только им. Выступление это было стихийным, плохо организованным. Гуляйпольские рабочие – вчерашние разорившиеся крестьяне – не имели опыта политической борьбы, среди них не велась агитационная работа.

Для усмирения беспорядков в Гуляйполе прибыли казаки и усиленные полицейские наряды, было арестовано несколько социал-демократов, которые вели революционную борьбу в селе.

Нестор Махно

В годы революции в Гуляйполе развернула интенсивную деятельность группа анархистов-коммунистов, которая действовала с 5 сентября 1906 г. по 9 июля 1908 г. Возглавили ее братья Александр и Прокопий Семенюты и Вольдемар Антони. Свою организацию, которая преимущественно занималась экспроприацией, они назвали «Союз бедных хлеборобов». Идеи анархии, деформированные до уровня крестьянского понимания, нашли определенную поддержку среди населения южных районов. Они были принесены сюда различными революционерами, которых царское правительство на протяжении длительного времени ссылало в южные районы страны. Истоки распространения анархизма, понимавшегося в основном как «вольная жизнь», лежали в глубине веков. Среди крестьянства юга анархия ассоциировалась с казачеством, запорожской вольницей. И не зря главари анархистского «Союза бедных хлеборобов» радужными красками рисовали гуляйпольским молодым рабочим и крестьянам конечную цель их борьбы, когда наступит «время степным орлятам погулять на мирском поле за вольную жизнь, за волю и счастье». А. П. Семенюта, напутствуя своих друзей на грабежи и убийства, постоянно говорил: «Великая честь и слава вам – сынам народа, славным правнукам запорожцев».

Анархисты-террористы совершали дерзкие нападения на банки, почтовые отделения и зажиточных граждан, проводили акты «безмотивного террора», когда убивали представителей господствующих классов с целью якобы запугать буржуазию и не дать погаснуть пожару революции. Имея крупные суммы денег, они желали во весь голос заявить о себе и поэтому пытались связаться с анархистами Москвы и Петрограда, предлагая им даже финансовую помощь. Им ничего не стоило посылать своих людей в Вену для покупки оружия. К экспроприаторам тянулась молодежь, которая таким способом пыталась бороться с существующей несправедливостью, за улучшение своего социального положения. Убийство полицейского, чиновника, помещика оставляло деревню на некоторое время, хотя и непродолжительное, «без всякой власти». Эти несколько дней анархии представлялись крестьянам легкой, хотя и кратковременной победой, прообразом будущей жизни, за которую боролись члены «Союза бедных хлеборобов».

Махно попытался вступить в организацию экспроприаторов, но ее руководители сначала отказали ему в этом. Они боялись, что отличавшийся непредсказуемостью действий, болтливостью и хвастовством Махно может раскрыть организацию. Лишь благодаря тому, что братья Семенюты часто уезжали из Гуляйполя в другие города, Махно в их отсутствие все-таки стал членом «Союза бедных хлеборобов».

Сделал это Махно довольно просто: выследил экспроприаторов, когда те собрались идти на очередное дело, и решительно заявил: «Или убейте меня прямо здесь, или возьмите с собой».

Тем ничего не оставалось, как взять с собой настырного юношу.

Случилось это 14 октября 1906 г. В ту же ночь Махно принял участие в ограблении дома местного торговца И.Брука, у которого экспроприаторы взяли 151 руб. на нужды, как они заявили, голодающих. Ровно через месяц он вместе с другими членами организации ограбил гуляйпольского промышленника М. Кернера, отобрав у него 400 руб.

Вступив в организацию, Махно сразу же попытался завоевать популярность и лидерство, доказать руководителям гуляйпольских анархистов, что они допустили ошибку, отказав ему ранее в приеме в организацию. Стремясь как можно быстрее создать себе репутацию решительного, смелого и беспощадного экспроприатора, Махно всегда вызывался первым идти на любое дело, был готов выполнить любое приказание анархистов. Но вместо серьезных заданий ему на первых порах поручили отливать бомбы на заводе, где он работал в это время в литейном цехе.

Махно практически было все равно, в кого стрелять – то ли в чиновника, то ли в полицейского, то ли просто в неугодного ему или его друзьям человека. Получив оружие (пистолет «бульдог»), он применял его по своему усмотрению. В конце 1906 г. – служащий земской больницы Михеев, обуреваемый ревностью к своей невесте, поведал ему свою личную драму. Махно за небольшое вознаграждение совершил покушение на мнимого соперника, но, будучи пьяным, промахнулся. Дело это получило большую огласку. Махно был арестован за хранение оружия, но вскоре отпущен.

Слава о нем разнеслась по всему Гуляйполю. А в полицейских протоколах появилась еще одна фамилия потенциального преступника.

Еще много раз после этого Махно мог погубить организацию. Однажды в пивной он начал стучать по столу пивной кружкой и громко кричать: «Я анархист…, я анархист…». С большим трудом предводителю гуляйпольских анархистов удалось увести его с людного места.

Зная натуру Нестора, полиция подослала к нему провокатора. Под видом приезжего, ищущего работу в Гуляйполе, тот поселился в доме Махно. Вскоре молодой анархист рассказал «квартиранту» об организации. Чтобы взять налетчиков с поличным, полиция организовала в имении Гольца засаду, а новый друг Нестора начал подбивать его сделать налет и сорвать крупный куш с богатого колониста. План этот не удался, но полиция получила много ценных сведений о планах гуляйпольской организации.

Тактика экспроприаторов была хорошо отработана. Нападали они, как правило, довольно большой группой – до 10 человек. Лица их в одних случаях были вымазаны сажей или грязью, в других – они надевали бумажные маски или темные очки. Из-за этого полиция долго не могла установить личности нападавших. Все экспроприаторы были вооружены браунингами и бомбами, при помощи которых они выбивали двери касс или банков, взрывали сейфы. Нападали всегда наверняка, имея численное преимущество. Никогда не рисковали и при появлении полиции или жандармов быстро уходили. Даже один стражник вызывал у них страх и панику, и они, как правило, не вступая с ним в перестрелку, уходили, чтобы при удобном случае все-таки повторить акцию.

Махно раздражала такая нерешительность и осторожность анархистов, и он поставил себе целью поломать укоренившиеся в организации приемы борьбы, доказав на деле свою смелость и решительность. Вскоре такой случай представился. Махно вместе с бывшим урядником Лепетченко было поручено ограбить почту в Гуляйполе.

Он с волнением готовился к новой операции. Ощущая в кармане приятную тяжесть револьвера, допоздна ходил по прилегающим к почте улицам. В его воображении разыгрывались различные сцены, которые могли возникнуть во время ограбления. Нестор то и дело выхватывал оружие и по-мальчишески имитировал стрельбу по невидимым врагам налево и направо. Темной ночью 27 августа 1907 г. Махно вместе с двумя своими товарищами – М. Маховским и А. Ткаченко – шел по главной улице села. Внезапно из темноты выросли силуэты двух стражников, которые суровым окриком приказали остановиться молодым людям. Охваченные страхом, бандиты сразу же предложили Нестору бежать, но тот, не раздумывая долго, выхватил пистолет и выстрелил в стражников и лишь затем бросился вслед за товарищами.

Возле земской больницы беглецов окликнул услышавший выстрелы крестьянин С. Назаренко. Не останавливаясь, Махно разрядил в него свой браунинг.

После этого случая Махно принял участие в еще нескольких мелких ограблениях, в том числе кассы на станции Гуляйполе. На этом его участие в экспроприациях закончилось. Он был задержан гуляйпольским приставом Караченцевым как подозреваемый в нападении на стражников. Вместе с ним был арестован и один из руководителей «Союза бедных хлеборобов» Вольдемар Антони, который был в свое время против приема Махно в организацию. Теперь Нестор был с ним как бы на равных и своим пренебрежением к опасности мог доказать, чего он стоит. Задержанные были доставлены в Александровский полицейский участок. На очной ставке охранники Захаров и Быков заявили, что В. Антони они не знают, а в Махно сразу же узнали одного из стрелявших. Антони был отпущен, а Махно посажен в тюремную камеру. Руководитель гуляйпольских анархистов успел шепнуть Нестору, что члены организации в беде его не оставят. Эти слова Антони Махно расценил как наивысшую награду и признание его полноправным членом организации. Это придало ему сил и уверенности.

Антони сдержал слово. Путем угроз и шантажа анархисты заставили потерпевших изменить свои показания. Когда была проведена вторая очная ставка с участием раненого С. Назаренко, тот заявил, что никогда не видел Махно. Изменил свои показания и один из стражников Быков. «Степан Назаренко, – занес в протокол судебный пристав, – в предъявленных ему Махно и Антони стрелявшего в него человека не узнал. Передопрошенный мной затем… стражник Быков дополнительно показал, что он не может узнать в Махно стрелявшего в него человека и что Махно только похож на того человека».

И тем не менее Махно по-прежнему оставался мелкой сошкой в организации, и поэтому выдать его властям или специально подставить под удар полиции не считалось среди анархистов большим преступлением. 19 октября 1907 г. экспроприаторы совершили вооруженное нападение на почту в Гуляйполе, убив при этом почтальона и десятского. Когда началось следствие, фамилия Махно появилась первой в полицейских протоколах, причем как самого активного участника. Не столько ради восстановления истины, скорее, чтобы не дать завести следствие в тупик, судебный следователь заступился за Махно. «Махно участвовать в нападении на почту не мог, – писал он прокурору Екатеринославского окружного суда, – так как в это время содержался в Александровской тюрьме по постановлению моему от 5 октября 1907 г.»

В тюрьме распространялись все новые слухи о делах анархистов. Особенно заинтересовала Махно история с ограблением завода «Б. Кернер и сыновья», где он работал. Днем 9 февраля 1908 г. в обеденный перерыв злоумышленники, подобрав ключи, проникли в заводскую контору и похитили из сейфа 200 расчетных книжек рабочих с вложенной в них зарплатой, которую должны были выдавать в конце дня. Пропажу 2265 руб. заметили сразу же, и полиции не составило труда найти грабителей и вернуть деньги в кассу.

Махно не знал, что эта, казалось бы, не имевшая никакого к нему отношения, история обернется для него большой бедой. Один из участников – А. Ткаченко, попав в руки пристава Караченцева, выдал Махно как участника вооруженного нападения на охранников. «Наконец 15 февраля 1908 г., – писал на радостях, что дело все-таки удалось закрыть, следователь своему высшему начальству, – названный выше пристав доставил мне дознание, коим устанавливается, что задержанный им по делу о вооруженной краже с завода Кернера – Андриан Ткаченко был очевидцем покушения на убийство стражников Быкова и Захарова, причем стреляли Нестор Махно и Михей Маховский. <> На сделанной мной очной ставке Ткаченко с Махно и Маховским Ткаченко подтвердил свои показания».

Теперь власти имели в руках все улики против Махно и других участников организации. 4 апреля 1908 г. Екатеринославский губернатор обратился к командующему войсками Одесского военного округа с просьбой предать гуляйпольских анархистов военному суду.

Но по каким-то, только ему известным, причинам Махно внушил доверие и вызвал сострадание у судебного следователя, и тот пообещал выпустить Нестора из-под стражи под залог. Узнав об этом, мать Махно в поисках денег стала обивать пороги гуляйпольских богачей, где служил ее муж, а затем и Нестор.

Евдокия Махно не только сетовала на свою вдовью судьбу, многодетную семью, но и постоянно твердила, что сын ее не профессиональный преступник, какими были практически все местные анархисты-коммунисты, а рабочий чугунолитейного завода, которого по неопытности втянули в преступное дело. И действительно, Н. Махно был единственным из организации, кто не бросал работу, а продолжал совмещать ее с анархистской деятельностью. Уговоры матери Махно подействовали, и заводчик И. Д. Виглинский выделил ей под поручительство 2 тыс. руб., и 4 июля 1908 г. Махно вышел на свободу. Он не пошел домой, а поехал в Екатеринослав, где узнал, что организация ушла в подполье и преследуется охранкой.

Другой, более опытный и искушенный в борьбе с государственными преступниками уездный исправник, изучив еще раз все документы, прозорливо увидел в молодом Махно опасного для режима человека, которого не так просто запугать и заставить свернуть с избранного им пути. Поэтому во избежание новых преступлений 11 июля 1908 г. он послал на имя Екатеринославского губернатора рапорт, в котором говорилось: «Привлеченный к следствию в качестве обвиняемого по делу о разбойном нападении на стражников Захарова и Быкова в с. Гуляйполе в августе 1907 г. крестьянин этого села Нестор Махно, ныне следственными властями освобожден из-под стражи под поручительство в сумме 2000 руб. 4 сего июля. Принимая во внимание, что преступление, совершенное во время состояния губернии на положении усиленной охраны, а также в силу имеющихся против Нестора Махно улик и ожидания им тяжелого наказания, до смертной казни включительно, я нахожу, что пребывание его, Махно, на свободе может повлечь за собой новые, более тяжелые преступления, не исключая и убийства чинов полиции, почему покорно прошу разрешения вашего превосходительства об изменении принятой против Махно меры пресечения – заменою поручительства на личное содержание под стражей или же об аресте его до суда в порядке положения о Государственной охране».

Через два дня, узнав, что охранка направила свои основные силы в Гуляйполе для окончательного разгрома организации, Махно вернулся туда. Когда 28 июля на конспиративной квартире собралось 17 членов организации для того, чтобы обсудить дальнейшие свои действия, дом окружила полиция. Начался настоящий бой. Имея оружие и бомбы, анархисты сумели вырваться из западни. Собравшись на окраине Гуляйполя, они приняли решение уходить отдельными группами.

Участие в бандитских налетах и убийствах под прикрытием идейных убеждений сформировало у Махно специфические взгляды на революционную борьбу. Основным ее содержанием он считал убийство полицейских чинов, различного рода должностных лиц, офицеров и других представителей власти, захват силой денег и материальных ценностей, принадлежащих как государству, так и представителям эксплуататорских классов. Как и другие члены организации анархистов, Махно в порядке вещей считал использование экспроприированных средств в своих личных целях. Эти взгляды он материализовал в годы гражданской войны, расширив границы экспроприации, включив в ее орбиту также мирное население.

В уголовном мире свои законы – беспощадная расправа с предателями, изменниками и отступниками. По приказу П. Семенюты во всех провалах экспроприаторов был обвинен и убит один из членов организации – крестьянин Гура. Махно хорошо усвоил эти законы и в будущем всегда находил жертву, которую обвинял во всех своих неудачах и промахах, убирал бывших сообщников.

Полиция все-таки арестовала всех гуляйпольских членов организации. Сперва попались в основном мелкие сошки. 26 августа по приказу пристава Караченцева был взят Махно. Подготовка и сам арест Махно убедительно свидетельствовали, что полиция уже усматривала в нем особо опасного преступника и даже предпочла в первую очередь задержать его, а не руководителя организации В. Антони. Последний, скрываясь от преследования, оказался в Гуляйполе и, к своему несчастью, встретился лицом к лицу с приставом Захаровым. Однако полиция, как он сразу же заметил, готовилась к какой-то серьезной операции и на Антони особого внимания не обращала. Благодаря этому предводитель гуляйпольских анархистов бежал за границу. Вернувшись спустя 60 лет на родину, он так рассказал об этом эпизоде: «В полночь на ст. Гуляйполе одновременно приходили поезда из Екатеринослава и Александровска. Захарову был дан приказ арестовать Махно, выпущенного на поруки… потому он и оставил меня в покое. Как только подошел александровский поезд, полицейские кинулись к нему и, при выходе Махно из вагона, арестовали его. А я, воспользовавшись этим, тем же поездом удрал в Екатеринослав».

Против Махно не было конкретных улик. Александровский уездный исправник доложил губернатору, что Нестор Махно задержан «за принадлежность к разбойничьей шайке и совершение нескольких разбойничьих нападений и убийство крестьянина Гуры». Доказывать вину арестованного полицейский чин счел нецелесообразным, потому что «в случае освобождения его из-под стражи по сему делу он будет задержан в административном порядке для высылки его из пределов Екатеринославской губернии».

Благодаря хорошо организованной конспирации полиция никак не могла распутать дело гуляйпольской анархистской организации. Тюремщики усиленно следили за заключенными. 1 сентября уряднику Рыжко удалось наконец перехватить записку, посланную Махно Левадному. В ней было всего лишь четыре слова: «Берите на себя дело». Неудача с запиской Махно не обескуражила, и он охотно объяснил следователю, что он лишь давал этим совет Левадному не перекладывать свою вину на других.

Махно ни на минуту не оставлял мысли совершить побег, причем не в одиночку, а массовый. Тюремные надзиратели перехватили еще одну его шифрованную записку: «Товарищи, – говорилось в ней, – пишите, на чем остановились: будем ли что-нибудь предпринимать? Сила вся у вас, у нас только четыре человека. Да или нет – и назначим день. До свидания, привет всем». Поняв, что готовится побег, тюремщики усилили надзор за заключенными, и, когда 31 декабря 1908 г. Махно и его товарищи по камере № 8 предприняли попытку бежать, схватили их.

Махно всю жизнь считал, что его выдал провокатор, член их организации Н. Альтгаузен. А предали Махно, дав на предварительном следствии ложные показания о его участии в убийстве, и тем самым подвели его под военно-окружной суд ближайшие друзья – видные члены организации Н. Зуйченко и И. Левадный.

Жандармы вынашивали планы захвата руководителей организации. В ночь накануне нового 1910 г. уездный исправник долго обсуждал с Н. Альтгаузеном, каким путем можно выманить из подполья Семенюту и арестовать его. Провокатор заявил, что во второй следственной камере сидят лучшие дружки Семенюты Н. Махно, Е. Бондаренко, К. Кириченко и К. Лисовский, от имени которых можно написать главарю анархистов письмо с просьбой организовать их освобождение во время доставки в Екатеринославскую тюрьму.

Полицейский чин заставил своего собеседника написать такое письмо от имени гуляйпольцев, сообщив в нем имя Альтгаузена как провокатора и потребовав от имени арестованных убрать его.

4 января 1910 г. тюремное начальство сообщило Махно и его друзьям о том, что они переводятся из Александровской в Екатеринославскую тюрьму. Весь день арестанты были возбуждены, во время кратких встреч между собой вели разговоры о том, что это единственный случай для побега; надеялись, что Семенюта попытается их освободить. Махно, встретив Альтгаузена, которого считал виновником своего ареста, пригрозил ему жестокой расправой.

Обвинять своего бывшего сотоварища в измене Махно не имел морального права. Находясь в 1909 г. в Александровской тюрьме, Махно рассказал соседу по нарам, некоему А. Сидуре, об убийстве пристава Караченцева, указав при этом, что один из убийц – С. Кравченко – проживает в собственном доме в Александровске, недалеко от тюремной площади. Это вскоре стало известно тюремным властям. Попав в Псковскую тюрьму, Сидура на одном из допросов в обмен на смягчение наказания предоставил эту информацию жандармскому ротмистру, который не замедлил срочно передать ее Екатеринославскому губернскому жандармскому управлению и арестовать Кравченко.

Знай Н. Альтгаузен содержание тайной жандармской переписки, он мог бы выдвинуть такое же обвинение и против Махно. Нестор стойко держался на допросах, не выдавал товарищей по организации, но, вернувшись в камеру, он охотно, с присущей кре

стьянам подробностью и дотошностью рассказывал соседям о подвигах гуляйпольских анархистов. Непомерное бахвальство и болтливость делали его по сути предателем.

Около шести часов утра 5 января арестанты были доставлены на станцию. До отправления поезда № 10, к которому был прицеплен арестантский вагон, оставалось 15 минут, анархисты были размещены под охраной жандармов и солдат 133-го пехотного Симферопольского полка в зале ожидания третьего класса.

Когда колонна шла ночью по городу, ее несколько раз обогнал одинокий прохожий. В нем Нестор сразу же узнал Семенюту и теперь надеялся на чудо, на освобождение.

Махно внимательно рассматривал пассажиров и первым увидел высокого человека, одетого в черную барашковую шапку, белый короткий полушубок с наброшенным на плечи башлыком. Махно быстро прокручивал в голове разные планы побега, когда Семенюта откроет стрельбу.

Его мысли прервал истерический крик Альтгаузена: «Старший конвоир, меня хотят убить!» Находившийся рядом унтер Горянин выхватил пистолет, солдаты навели ружья на арестантов и лишь один из конвоиров – Борыбин – бросился за Семенютой, который быстро пробирался к выходу. Махно напряженно ждал развязки. На привокзальной площади раздались выстрелы. Он насчитал 8 револьверных выстрелов и вскоре увидел вернувшегося запыхавшегося конвоира и станционного жандармского унтер-офицера. Он понял, что Семенюта ушел и последняя надежда на освобождение рухнула.

Прибыв 5 января 1910 г. в Екатеринославскую тюрьму, Махно первым делом попал к помощнику губернского тюремного инспектора, который скрупулезно записал, что арестант имеет рост 2 аршина 4 вершка, глаза у него карие, волосы темно-русые, на левой щеке около глаза шрам. В дело были внесены сведения о том, что Махно малограмотен, говорит на малороссийском и русском языках, холост, православного вероисповедания. На момент поступления в тюрьму денег и ценных вещей не имел. В графе о поведении размашистым почерком было написано «удовлетворительное».

Махно пробыл в Екатеринославской тюрьме почти полтора года и пережил здесь, пожалуй, самые страшные дни своей жизни. С 20 по 26 марта 1910 г. в Екатеринославе проходил суд над группой анархистов, в том числе и Махно. Судил их Одесский военно-окружной суд. Рассматривая политические дела, эти суды применяли, как правило, традиционную 279-ю статью, согласно которой за участие в нападениях на должностных лиц, за вооруженное сопротивление им, а также за экспроприацию на дело революции они могли либо объявить подсудимому смертный приговор, либо оправдать. Других наказаний по этой статье не существовало, и в подавляющем большинстве судьи выносили смертные приговоры. 22 марта 1910 г. Одесский военно-окружной суд приговорил Махно «за принадлежность к злонамеренной шайке, составившейся для учинения разбойных нападений, за два разбойничьих нападения на жилой дом и покушение на таковое же нападение» к смертной казни через повешение. Следует отметить, что в ряде работ о Махно ошибочно говорится, что его судили за убийство гуляйпольского пристава Караченцева. В действительности полицейский чин был убит анархистами 22 ноября 1909 г., когда Н. Махно находился в тюрьме.

52 дня Махно мучился и терзался в камере, еженощно напряженно прислушивался к каждому шороху, ожидая прихода палача с тюремным священником. На момент вынесения приговора по метрике, исправленной матерью, Нестору не хватало до совершеннолетия – 21 года – 6 месяцев. Это и спасло его от смертной казни. Он не знал, что еще за год до его рождения, 11 августа 1887 г., по высочайшему словесному повелению Александра III был издан секретный циркуляр председателям военно-окружных судов о том, что даже если суды, вынесшие смертный приговор, ходатайствуют перед командующим войсками округа о помиловании подсудимого, на заседании суда смертный приговор должен быть обязательно объявлен. Пока дела медленно рассматривались в канцелярии командующего войсками, осужденный, ничего не зная об этом, мучился и томился в ожидании смерти. Махно сполна испытал на себе варварскую суть этого закона. А в это время его мать, 60-летняя Евдокия Матвеевна, с помощью родственников и соседей написала письмо императрице с просьбой о помиловании сына.

Когда командующий войсками Одесского военного округа заменил казнь каторгой «без срока», по Гуляйполю пошел слух, что письмо старухи Махно попало царице Марье Федоровне в день ее именин, и, будучи в хорошем настроении, она отменила смертный приговор. Махно и сам верил, что благодаря хлопотам матери ему удалось избежать виселицы.

На самом же деле уже 5 апреля 1910 г. и. о. командующего войсками Одесского военного округа фон Дер-Флит направил министру внутренних дел донесение о замене Махно смертной казни бессрочной каторгой, поскольку преступления, совершенные им, «кровопролитием не сопровождались». 7 апреля всемогущий П. А. Столыпин лично дал согласие на «смягчение участи Нестора Махно».

Всю жизнь Махно помнил те дни, когда маялся в камере смертников в ожидании приговора. Много лет спустя, рассказывая своим сподвижникам о муках, которые перетерпел в четырех каменных стенах, он зарабатывал себе авторитет и доказывал, что человек, переживший высшую форму страдания, неуязвим. Обладая властью, очень часто он разыгрывал эффектные спектакли, когда за секунду до залпа или в тот момент, когда палач заносил шашку над головой жертвы, останавливал казнь и милостиво даровал жизнь своим врагам. В то же время было и обратное: нередко он любил поговорить по душам с приговоренным им же самим к смерти. Окружающие, наблюдая такую идиллию, переводили дух, будучи абсолютно уверенными, что кровавого зрелища не будет, и тут же были поражены, когда, отойдя от жертвы, Махно взмахом руки отдавал команду своим головорезам привести приговор в исполнение.

2 августа 1911 г. вместе с другими 11 каторжными арестованными Махно был отправлен из Екатеринослава в Москву. Два дня везли его, закованного в ручные и ножные кандалы, в душном арестантском вагоне. 4 августа он впервые через зарешеченное окно увидел первопрестольную, а через час за ним со скрежетом закрылись массивные железные ворота Московской центральной пересыльной тюрьмы, известной в народе как Бутырки.

После оформления соответствующих документов новоприбывший каторжник попал в камеру № 5. Через некоторое время он был переведен в другую камеру, где судьба свела его с известным анархистом П. А. Аршиновым. Екатеринославский слесарь, с 1904 г. участник революционного движения, в первое время он примыкал к большевикам и даже редактировал выходившую в Закаспии, в г. Кизил-Арвате, нелегальную большевистскую газету «Молот». Но с 1906 г. переметнулся к анархистам. Сперва проводил активную агитационно-пропагандистскую работу, а затем совершил ряд террористических актов в Екатеринославе и Александровске, за что царский суд приговорил его к повешению. Бежал за границу, где в 1910 г. его арестовала австрийская полиция и вернула в Россию. Московская судебная палата осудила Аршинова на 20 лет каторги, которую он отбывал в Бутырках. Аршинов оказал на Махно большое влияние и, по сути, первым познакомил с теорией анархизма.

В тюрьме, будучи еще совсем молодым, вспоминал Аршинов, Махно подорвал свое здоровье. Упорный, не могущий примириться с полным бесправием личности, которому подвергался всякий осужденный на каторгу, он всегда спорил с тюремным начальством и вечно сидел за это по холодным карцерам. 14 октября 1911 г. тюремный врач обнаружил у Махно явно выраженный туберкулез. Устанавливая диагноз, он отметил, что заключенный приобрел эту болезнь во время содержания под стражей. В тюремной больнице ему была сделана операция и удалено одно легкое. Махно переносил эти превратности судьбы стойко, он не падал духом, верил, что рано или поздно ему удастся вырваться на волю.

Как правило, на Пасху с Гуляйполя Махно приходили письма от матери, реже от братьев. Все они были наполнены религиозным содержанием, длинными перечислениями приветов и поклонов от родных, близких и соседей. Брат Григорий постоянно призывал Нестора «обратиться к Исусу Христу», который его защитит и спасет от всяких бед. На день рождения Махно получал поздравительные открытки от оставшейся в Гуляйполе любимой девушки Нюси Васецкой. Махно скучал по дому, просил родных писать почаще и побольше об их жизни. В одном из писем к матери он напомнил ей, как важно получать весточку от родного человека, особенно когда находишься в беде. «Ведь помнишь, – писал он, – как радостно нам было, когда мы были дома, а Савва в Японии, в плену, и когда получили мы от него письмо, отражающее собой всю жизнь его. Как больно, тяжело и в то же время радостно было нам оттого, что он жив, что у него есть надежда быть в живых и возвратиться на родину. Так ожидаю я от Вас и Нюси того письма, которое мне скажет, что вы обе живы-здоровы, что у Вас, мама, есть надежды на здоровую жизнь и на счастье увидеть меня возле себя, а у Нюси надежды на ее счастливую юную жизнь, познающую свое призвание, и так же видеться со мной. Я от одного только воспоминания прихожу в неописуемое упоение».

В письмах братьев сообщалось, что с каждым годом они становились зажиточнее, в 1912 г. один из них открыл сапожную мастерскую и заимел работника. Все это говорит о том, что к моменту возникновения махновщины как массового крестьянского движения, активными участниками которого они были, Савелий и Григорий Махно стали зажиточными крестьянами и защищали интересы кулачества. В то же время в каждом их письме проскальзывали опасения, что вот-вот грянет война и их заберут на фронт и не на кого будет оставить хозяйство.

Интересные сведения о бутырском периоде жизни Махно оставил Аршинов. «В обстановке каторги, – писал духовный наставник Махно, – он ничем особенным не отличался от других, жил, как и все прочие, – носил кандалы, сидел по карцерам, вставал на поверку. Единственное, что обращало на него внимание, – это его неугомонность. Он вечно был в спорах, в расспросах и бомбардировал тюрьму своими записками. Писать на политические и революционные темы у него было страстью. Кроме этого, сидя в тюрьме, он любил писать стихотворения и в этой области достиг большего успеха, чем в прозе».

Когда вышел Высочайший манифест об амнистии заключенных в связи с празднованием 300-летия дома Романовых, Нестор с нетерпением ждал, что вот-вот перед ним откроются врата Бутырок и он увидит долгожданную свободу. Так и не дождавшись этого мгновения, 17 июля 1913 г. он написал прошение Московскому губернскому инспектору с запросом, применим ли к нему этот указ. Узнав через неделю, что вынесенный ему приговор не подлежит пересмотру и остается в силе, он впал в депрессию, снова вынашивая бредовые идеи побега.

Начало империалистической войны Махно встретил без всяких эмоций. В отличие от многих политических заключенных, его не охватил патриотический угар. От брата Савелия, принявшего участие в русско-японской войне 1904–1905 гг., он хорошо знал обо всех тяготах и лишениях, которые ждут солдат, беспокоился он о своих братьях, понимая, что им, как и миллионам других крестьян, предстояло воевать. 10 августа 1914 г. Махно обратился к тюремному начальству с просьбой разрешить ему написать вне очереди письмо домой в связи с уходом на фронт брата Емельяна.

«Как ни тяжела и безнадежна была жизнь на каторге, – вспоминал П. Аршинов, – Махно, тем не менее, постарался широко использовать свое пребывание на ней в целях самообразования и проявил в этом отношении крайнюю настойчивость. Он изучил русскую грамматику, занимался математикой, русской литературой, историей культуры и политической экономией. Каторга, собственно, была единственной школой, где Махно почерпнул исторические и политические знания, послужившие затем ему огромным подспорьем в последующей его революционной деятельности. Жизнь, факты жизни были другой школой, научившей его узнавать людей и общественные события». Эти воспоминания подтверждают многие архивные документы. 12 июня 1916 г. Махно, например, написал прошение на имя начальника тюрьмы, в котором просил разрешить ему на заработанные деньги купить словарь иностранных слов.

В тюрьме Махно вел себя вызывающе, постоянно спорил с тюремщиками, выражал недовольство по любому поводу. Пробыв в Бутырках всего несколько недель, он в графе «поведение» удостоился записи «скверное». За это он в течение девяти лет, вплоть до освобождения 2 марта 1917 г., пробыл закованным по рукам и ногам.

В целом же Махно стойко переносил все тюремные невзгоды и безусловно верил, что рано или поздно выйдет на свободу. Один из бутырских заключенных Д. Пивнев вспоминал, что Махно не раз говорил своим друзьям по несчастью, которые дали ему кличку «Скромный», что непременно станет «большим человеком, когда выйдет из тюрьмы».

Узнав, что в 1771 г. по приказу императрицы Екатерины для заключения крестьян, участвовавших в народных бунтах, был построен московский Бутырский тюремный замок и что в одной из башен тюрьмы перед казнью, закованный в кандалы и рогатки, томился Емельян Пугачев, Махно начал называть себя борцом за крестьянские интересы.

Февральскую революцию, свержение романовской монархии Махно воспринял как результат и своей бунтарской деятельности. Вместе с другими заключенными он вышел на свободу, но сразу же потерялся среди бурлящей толпы. Вечно молчавшие, скрывавшие в годы самодержавия свои мысли и чувства люди спешили высказать все, что накипело на душе. Махно ничего толком не мог понять в этом водовороте борьбы различных идей, диаметрально противоположных взглядов и стремлений. После многих лет тюремной тишины он был буквально оглушен происходившим и поспешил в родное Гуляйполе.

Поезд шел долго, часто останавливаясь на различных станциях и полустанках, где Махно наблюдал ту же, что и в Москве, картину. Слушал пламенные речи различных ораторов, читал те же лозунги. Он понял, что революция могучей волной стремительно понеслась по всей огромной стране. После свержения царизма к политике, по словам В. И. Ленина, потянулось «неслыханно громадное число обывателей». «Гигантская мелкобуржуазная волна» подняла на своем гребне множество представителей различных партий. В этой ситуации Н. Махно не мог стоять в стороне.

В деревне новости всегда разносятся с большой быстротой. О том, что 25 марта 1917 г. в Гуляйполе вернулся из Москвы освобожденный каторжник Махно, стало известно мгновенно. В глазах гуляйпольцев он был несомненным авторитетом, человеком, пострадавшим за крестьянские идеалы. Поскольку других революционеров им видеть и слышать не доводилось, то в их глазах Махно олицетворял собой борца за народное счастье. Он с умилением слушал стихи местного поэта А. Монюшко «Привет каторжанам», которые Нестору дружно декламировала группа гуляйпольских школьников:

Привет вам, страдальцы за счастье людей!
Привет вам, борцы за свободу,
Привет вам, добывшим мукою своей
Желанную волю народу.

Верный своему принципу: днем работать, как и все, а вечером и ночью заниматься разбоем, Махно сразу же устроился в селе маляром на завод сельскохозяйственных машин «Богатырь». Здесь работали не успевшие стряхнуть с себя груз деревенских традиций рабочие, которые целиком были в плену мелкобуржуазных иллюзий.

Весной 1917 г. в России происходили невиданные ранее события. Рухнула монархия, на смену которой шла новая власть. Повсюду создавались Советы рабочих, крестьянских и солдатских депутатов – органы власти победившего народа. В то же время 3 марта 1917 г. в Петрограде было сформировано буржуазное Временное правительство. Таким образом, в стране сложилось двоевластие: Советы представляли власть рабочих и крестьян, а правительство выражало интересы буржуазии и помещиков.

На Украине ситуация была еще более сложной и запутанной. Местная буржуазия использовала национально-освободительное движение украинского народа в своих узкоклассовых интересах и образовала Центральную раду. Пытаясь захватить власть на Украине, она приступила к созданию губернских и уездных рад и сельских и волостных «народных управ», а также воинских формирований. Как и Временное правительство, Центральная рада в целом проводила антинародную политику.

Махно не очень хорошо разбирался во всех этих событиях, но понимал одно – необходимо действовать.

После свержения царизма в Гуляйполе не было силы, способной взять власть в свои руки, объединить вокруг себя рабочих и крестьян. Поэтому на первые места в созданных новых буржуазно-помещичьих органах власти вышли офицеры дислоцировавшегося здесь 8-го Сербского полка. Председателем «Общественного комитета» был избран прапорщик Прусинский, а начальником милиции – поручик Кудинов. С первого же дня Махно повел против них решительную и непримиримую борьбу.

Полуобразованный, не имевший никакой конкретной программы действий, Махно своими демагогическими речами о свободе народа и необходимости улучшения его положения все же сумел повести за собой земляков, стоявших на еще более низком политическом и образовательном уровне.

Кроме этого, Махно начал тщательно изучать полицейские архивы, чтобы установить имена тех, кто сотрудничал с охранкой, способствовал разгрому анархистской организации. Делал он это не только для того, чтобы отомстить в будущем провокаторам, но и избежать промахов своих старших товарищей. «Я считал это таким важным, – отмечал Махно, – что готов был отойти на время от всякой другой работы».

Махно создал боевую организацию по образцу «Союза бедных хлеборобов», которую назвал «черной гвардией». Это войско, насчитывавшее до 60 человек, выглядело устрашающе – все были перепоясаны пулеметными лентами, обвешаны ручными гранатами, из-за поясов торчало по два револьвера, из голенищ выглядывали ножи. «Черная гвардия» годилась лишь на мелкие террористические акты, разбой и грабежи, а вести серьезные боевые действия ей было не под силу. «Наша черная гвардия была не способна на какое-либо сопротивление, – вспоминал один из гуляйпольцев Н. Зуйченко, – ибо, начиная от самого командира Махно и кончая гвардейцами, никто не знал толком, как надо обращаться с винтовкой». Однако такое утверждение нельзя считать абсолютно верным. Среди «черной гвардии» было много участников первой мировой войны, полных георгиевских кавалеров, унтер-офицеров и прапорщиков. Каждый гуляйполец считал делом чести отличиться на фронте. Поэтому, как писал В. А. Антонов-Овсеенко, в Гуляйполе все воевавшие вернулись с войны, имея звание не ниже унтер-офицера. Подавляющее большинство их, в том числе П. Гавриленко, А. Калашников, С. Каретников, А. Лепетченко, И. Лютый, А. Марченко, Г. Троян, А. Чубенко, Ф. Щусь и другие стали потом видными махновскими командирами.

Первыми жертвами «черной гвардии» стали гуляйпольцы К. Васецкий, А. Власенко и местный поп Дмитрий, с которыми они жестоко расправились, обвинив их в содействии полиции во время разгрома «Союза бедных хлеборобов» в 1908 г. Казнены были все виновные в провале группы А. Семенюты. Этой расправой Махно хотел не столько отомстить своим врагам, сколько запугать членов созданной им новой организации, показать, что ждет их в случае измены.

28—29 марта 1917 г. Гуляйпольский крестьянский союз утвердил Махно на должность своего председателя. После реорганизации союза в первых числах августа в Совет рабочих и крестьянских депутатов он остался на посту его председателя. В дни корниловщины Совет организовал Комитет спасения революции во главе с Махно. Началась массовая конфискация оружия у помещиков, богатых крестьян, представителей буржуазии, офицеров, чиновников, которая нередко сопровождалась грабежом и насилием.

Создав атмосферу страха и с помощью оружия убрав всех, кто стоял на его пути к власти, летом 1917 г. Махно фактически стал диктатором в Гуляйполе. Заполучив в свои руки власть, он на время отбросил анархистские идеалы. На упреки своих товарищей по организации он отвечал, что это необходимый тактический прием для окончательной победы социальной революции. «По силе возможности, – поучительно говорил он, – нужно выбрасывать буржуазию и занимать посты своими людьми».

Однако из тактических соображений Махно все-таки оставался членом анархистской организации. Ядро махновщины составляли старые гуляйпольцы, в которых жил дух и действовали законы, заложенные еще в годы революции 1905–1907 гг. организаторами «Союза бедных хлеборобов». Это были уголовные законы, согласно которым даже Махно, как и любой другой член организации, самовольно не мог выйти из организации, по каким-то причинам отойти от активной деятельности.

В 1917 г. Махно женился на любимой девушке Насте Васецкой, которая ждала его из тюрьмы и часто писала теплые письма. Вскоре у молодых родился сын. После этого Махно настолько увлекся семьей, что на время забросил свои былые лихие дела. Среди активных членов «черной гвардии» возникло опасение, что их «ватажок» отойдет от борьбы и тем самым погубит набиравшую с каждым днем силу вольницу, поэтому они под страхом смерти заставили Васецкую вместе с сыном навсегда покинуть Гуляйполе. Махно очень тяжело перенес эту утрату (хотя женился еще дважды). Она еще больше ожесточила батьку, сделала в его глазах жизнь других людей, в том числе и близких ему, ничего не стоящей.

Летом 1917 г. Махно и его «черная гвардия» обрушили свои удары на местных помещиков. Встретив однажды едущего в фаэтоне местного помещика Классена, махновцы заставили его прыгать на одной ноге до Гуляйполя, а затем, натешившись вдоволь, застрелили его. Узнав об этой и других выходках Махно, местные помещики в ужасе побросали свои имения и убежали кто куда. «Черная гвардия», захватив опустевшее поместье Классена, организовала там «образцовую коммуну анархистов». Это был своего рода прообраз будущей махновщины. В этой «коммуне» не столько работали, сколько устраивали пьяные оргии, хотя Махно и пытался личным примером урезонить своих распоясавшихся приближенных. Два дня в неделю он работал в коммуне, однако установить должную дисциплину ему так и не удалось. Со всей волости махновцы свозили туда награбленное, меняя его у крестьян на самогон. Очевидно, еще с тех пор слово «коммуна» в махновской интерпретации стало вызывать у гуляйпольцев ужас.

Попытки уездного комиссара Временного правительства Б. К. Михно прибрать к рукам распоясавшегося Махно были тщетными. Последний нашел себе надежного союзника в лице известной анархистки Маруси Никифоровой, которая действовала в Александровске. Один раз Махно вместе со своей гвардией совершил даже поход на Александровск, чтобы освободить ее от ареста уездным комиссаром Б. К. Михно. Соединив свои отряды, они нападали на идущие с фронта поезда, разоружали солдат и отпускали их на все четыре стороны, а офицеров расстреливали. В это время Махно лично еще не принимал участия в расстрелах пленных офицеров.

В результате решительных действий Махно и слабости местных властей Гуляйпольский район превратился в карликовое «вольное» государство, которым он сам и руководил. Махно быстро вошел во вкус правителя, в то же время понимая, что власть его всецело зависит от поддержки крестьян. В середине августа 1917 г. Махно решил осуществить ликвидацию помещичьего землевладения. Как председатель Совета, он произвел точный учет фактически брошенной помещиками земли и инвентаря в Гуляйпольском районе и предложил уравнять помещиков и кулаков с трудящимся крестьянством.

Эти, казалось бы, прогрессивные шаги Махно сыграли плохую службу Советской власти. Ликвидировав помещичье хозяйство до победы Великого Октября, гуляйпольское крестьянство как бы и не ощутило, что им дала Советская власть. С другой стороны, Махно не нашел ожидаемой помощи у крестьян. Получив землю и большие запасы хлеба, они резко отошли от политической борьбы. С помещичьих земель гуляйпольцы собрали хороший урожай, гораздо больший, чем в других волостях Екатеринославщины, которым можно было прокормить половину губернии. Вмиг разбогатевшее крестьянство Гуляйполя, следуя живучей многовековой крестьянской психологии, связывавшей все общественные явления с одной сверхсильной личностью, начинало уже тогда создавать из Махно будущего крестьянского вождя, легендарного борца за интересы простых людей. Это помогло ему в 1918 г. повести за собой широкие слои сельских тружеников против кайзеровских войск и гетманской варты.

Так Махно постепенно завоевывал не только народные симпатии, но и гордое имя будущего крестьянского батьки. Активно вторгался он и в решение рабочих вопросов. Махно считал себя знатоком жизни пролетариев, самоуверенно заявлял, что лучше других знает их стремления и цели. Поэтому заявил о своей готовности возглавить и профсоюзы. 4 октября 1917 г. Махно был единогласно избран председателем союза металлистов, деревоотделочников и других профессий села Гуляйполя и его окрестностей. Провозглашая себя защитником рабочих, практически он отстаивал в основном интересы полупролетариев – вчерашних крестьян, которые, как и он сам, были своего рода поколением рабочих с сильными мелкобуржуазными пережитками. Такую политику Махно проводил в жизнь через профсоюзы, пытаясь придать ей законность и одобрение рабочих масс. Так, 10 октября 1917 г. по его требованию владельцы всех находящихся в Гуляйполе заводов, мастерских и мельниц увеличили зарплату рабочим: до 35 % – квалифицированным кадровым рабочим до 70 % – чернорабочим. Вскоре был установлен такой порядок, что увольнять или брать на работу рабочих предприниматели могли только по распоряжению Махно. Он контролировал все решения рабочих собраний.

Бывший маляр Махно 25 октября распорядился уравнять рабочих малярного цеха в оплате труда с другими цехами, в том числе литейными и др. Администрация завода «Богатырь» сочла такое распоряжение абсурдным и попыталась объяснить Махно, что это несправедливо. Но Махно и слушать этого не хотел и на заседании правления профсоюза 31 октября в приказном порядке привел это постановление в действие. Подавляющее большинство решений общих собраний коллективов гуляйпольских рабочих встречали бойкот со стороны Махно. В протоколах собраний правления профсоюза металлистов, деревоотделочников и других профессий очень часто стоит одна и та же резолюция: «Заявление рабочих оставить без уважения».

Те рабочие, интересы которых отстаивал Махно, поддерживали его, охотно шли в «черную гвардию». В дальнейшем многие из них получили в махновских отрядах командные должности. Крестьяне им доверяли, они не были для них чужими, так как сами еще недавно пришли на фабрику или завод прямо от земли и сохи.

Занятые своими будничными делами, Махно и его земляки, казалось бы, не замечали тех событий, которые происходили в стране. С опозданием на несколько дней к ним пришли вести о свержении Временного правительства в Петрограде и победе Октябрьской революции, о прошедшем в Харькове I Всеукраинском съезде Советов, провозгласившем на Украине Советскую власть. Они не догадывались, что эти события, происшедшие за тысячи верст от провинциального Гуляйполя, окажут огромное влияние на их жизнь, изменят ее коренным образом.

В октябре лозунги большевиков были поддержаны широкими слоями трудящихся Украины. Встретили они понимание и заинтересованность и в Гуляйполе. Махно не мог не учитывать этого и потому на том этапе тоже положительно относился к Октябрьской революции. Махно хотел показать, что анархисты и большевики длительное время шли рука об руку и боролись за общее дело. «В дни реакции керенщины, – писал Махно, – протестовали против насилия над свободным словом и товарищи большевики, которые так же, как и анархисты, были гонимы за то, что выступали везде и всюду против братоубийственной войны на фронте. Эти гонения анархистов и большевиков тесно объединяли их для дружной совместной борьбы против реакции, созданной Керенским и К°».

Авторы работ о Махно на Западе утверждают, что в этот период он «испытывал на себе огромное влияние со стороны быстро распространявшейся большевистской пропаганды». И это было действительно так, потому что в то время, по словам X. Г. Раковского, украинское крестьянство было охвачено «большевистской стихией». «Я утверждаю… – писал позже Махно, – что в первые два месяца – именно ноябрь и декабрь – торжество Октябрьского переворота в России украинскими тружениками на местах было только приветствуемое».

Буржуазно-националистическая Центральная рада, захватившая в марте 1917 г. власть на Украине, казалась Махно некой далекой абстракцией. Ее власть практически не доходила до Гуляйпольского района. Его даже раздражало то, что в уездном центре находятся представители Центральной рады. «Посмотрите, – говорил он с раздражением своей «черной гвардии», – у вас под носом до сих пор сидят ставленники украинской Рады. Сперва их бы надо вышибить из Александровска».

Имея землю, местное крестьянство пассивно встретило изданный Центральный радой закон о праве владения землей до 40 дес. на хозяйство, с таким же безразличием оно встретило и много других ее расположений и указов, в частности запрет вывозить с Украины в Россию хлеб и донецкий уголь. Не волновала практически крестьянские массы и борьба Рады против Советов.

Но в Гуляйполе были и такие люди, которые поддерживали Центральную раду. 18 ноября 1917 г. здесь состоялось торжество, посвященное провозглашению Украинской Народной Республики. Священник Г. Качевский прочел III Универсал Центральной рады и отслужил по этому поводу молебен. 280 жителей села записались в «Вольное казачество» Петлюры, для нужд фронта было собрано 3 вагона хлеба.

Действовали в селе и большевики, вернувшиеся с фронта, но их было очень мало. Определенный вклад в пропаганду ленинских идей среди рабочих внес профессиональный большевик-ленинец, будущий глава правительства Советской Украины В. Я. Чубарь, работавший накануне первой мировой войны на заводе Кернера. Однако деятельность большевиков не смогла оказать существенного влияния на события, происходившие в Гуляйполе.

В период корниловщины Махно понял, что для борьбы с контрреволюционным офицерством необходимо иметь под рукой военную силу. Еще более очевидным это стало тогда, когда генерал Каледин начал собирать на Дону казачьи войска и готовиться к походу против Советской власти. Поэтому в конце 1917 г. Махно вплотную занялся созданием войска, способного воевать с многочисленными врагами.

В конце 1917 – начале 1918 гг. Махно начал борьбу против сторонников Центральной рады и казачьих частей Каледина, поднявшего контрреволюционный мятеж на юге страны. Украинская рада поддерживала мятежного атамана. Она дала разрешение на проезд казачьих частей и ударных батальонов с Румынского и Юго-Западного фронтов на Дон, способствовала концентрации у Каледина контрреволюционно настроенных офицеров и юнкеров.

Коммунистическая партия и Советское правительство во главе с В. И. Лениным призвали трудящихся к решительной борьбе против контрреволюции. Для ее разгрома был создан Южный революционный фронт под командованием В. А. Антонова-Овсеенко, в состав которого вошли красногвардейские отряды Петрограда, Москвы, других городов Центральной России, а также революционно настроенные солдаты. Большую помощь в борьбе с Калединым оказывали и местные отряды красной гвардии. Особенно активизировалась борьба трудящихся Украины против сил контрреволюции после провозглашения 25 декабря 1917 г. I Всеукраинским съездом Советов Советской власти в республике.

В этот период Махно, по сути, впервые и выступил на стороне Советской власти. Разумеется, это было не его личное желание, этого требовали интересы местного крестьянства.

Крестьянство Гуляйпольского района, находившегося совсем рядом с казачьими областями, испокон веков боялось казаков и враждовало с ними. В 1905–1907 гг. казачество было той силой, которая топила в крови крестьянские восстания, усмиряла бунтарей. В конце 1917 г. у гуляйпольцев вызвало большое беспокойство известие о том, что с фронта на Дон к Каледину движутся вооруженные казаки. Все понимали, что рано или поздно эта хорошо вооруженная сила выступит против революции и первый удар придется на крестьянство юга. Свои взоры жители Гуляйполя и окрестных деревень и хуторов обратили к Махно. 2 января 1918 г. он созвал заседание местного Совета и профсоюзов и в течение суток обсуждал вопрос, как не пропустить казаков на Дон. Решено было помочь красногвардейским отрядам Александровска, разоружавшим казацкие эшелоны. 4 января был сформирован крестьянский отряд. Махно, не имевший боевого опыта, не решился его возглавить и поручил командование своему брату Савве, участнику русско-японской войны. На себя Махно взял обязанность поддерживать связь между Александровском и Гуляйполем.

Боевые действия против казаков не привлекали Махно, тем более что он не принимал в них участия и не занимал никаких руководящих постов в Александровском ревкоме, что особенно удручало его. Об этом Махно откровенно писал в своих воспоминаниях: «… работать из-за того, чтобы «всезнающие», «всесильные» похвалили меня, я не мог».

Пока шли бои между красногвардейцами и казаками, а потом войсками Центральной рады, Махно не покидала навязчивая идея взорвать Александровскую тюрьму, где сам когда-то сидел. Но сделать этого он тогда не смог только потому, что одному не под силу было достать столько динамита. Категорически отвергая существование судов и тюрем, он вдруг вошел в состав судебной комиссии, где, как он сам писал, «провозился более трех суток, не зная ни сна, ни отдыха». Среди арестованных Махно встретил многих своих врагов, в том числе и комиссара Временного правительства Б. К. Михно, и тех, кто выслеживал и арестовывал его в молодости. Может быть, именно тогда Махно впервые понял, что вершить судьбы людей, опираясь на законы, гораздо интереснее и безопаснее для себя, чем стрелять из-за угла, а затем ощущать мерзкое чувство страха возмездия, которое должно прийти невесть откуда. На свое усмотрение Махно казнил и миловал, глубоко веря, что делает все в соответствии с суровыми законами революции, в интересах классовой мести. Но своего обидчика – Михно – он все-таки освободил; и вскоре, бросив работу в судебной комиссии, ушел в родное село.

Много лет спустя свой уход из Александровска в Гуляйполе Махно представил как революционный шаг, на который он смог решиться исключительно в интересах развития анархистского движения. «Когда же я объяснил причину и цель моей, со всем отрядом, немедленной поездки в Гуляйполе, – писал он, – то председатель Ревкомитета тов. Михайлевич позвал меня в особый кабинет и излил мне свою радость по поводу того, что я спешу в район.

– Ваше, товарищ Махно, присутствие в Гуляйполе теперь больше, чем необходимо, – сказал он мне. – Кроме того, вам, кажется, известно, что мы по проекту из центра думаем разбить Александровский уезд на две административных единицы и есть отметка, что одна из них будет организована под вашим, товарищ Махно, руководством в Гуляйполе.

Я ответил своему «благодетелю», что это не обольщает меня, что это расходится с моими взглядами на дальнейший рост и развитие революции».

На самом же деле Махно боялся потерять в Гуляйполе с таким трудом добытое положение политического лидера. Не меньше опасался он и того, что члены его отряда попадут под влияние большевиков или эсеров и перестанут его поддерживать.

В конце января 1918 г. буржуазно-националистическая Центральная рада, вооруженные силы которой были разгромлены советскими войсками, подписала с Германией и ее союзниками Брест-Литовское соглашение и попросила их защитить себя от большевиков. Почти одновременно с этим кайзеровская Германия, стремясь, как отмечал В. И. Ленин, «задушить русских и украинских рабочих и крестьян, вернуть земли помещикам, фабрики и заводы – банкирам, власть – монархии», а также планируя ограбить и колонизировать восточные регионы, начинает наступление на обширной территории от Балтики до Черного моря. По призыву В. И. Ленина на борьбу с немецко-австрийскими захватчиками поднялись революционные массы страны. Однако молодая Страна Советов не могла противостоять интервентам и вынуждена была, чтобы получить необходимую передышку, подписать грабительские условия Брестского мира. После его заключения Советская Россия уже не была в состоянии открыто помогать украинскому народу в борьбе с интервентами. Но на защиту Советской Украины двинулись красногвардейские отряды, участвовавшие в разгроме войск Каледина. Главнокомандующий советскими войсками на юге России В. А. Антонов-Овсеенко вошел в состав советского правительства республики – Народного Секретариата – и возглавил революционные войска на Украине.

Разрозненные красноармейские отряды были сведены в пять армий. С 1 марта по 15 апреля 1918 г. на Украину было отправлено из РСФСР 112 тыс. винтовок, 378 пулеметов, 150 минометов.

Однако превосходящие силы оккупантов и Центральной рады, преодолевая сопротивление советских войск, продвигались вглубь Украины. Махно резко выступил против предательской политики Рады, обвиняя ее в измене интересам революции, и одновременно поддержал подписание Брестского мира, считая его одним из наиболее умных тактических маневров в той обстановке. Он призвал гуляйпольцев к борьбе с объединенными силами врагов, с внутренней и внешней контрреволюцией.

Крестьянство, которое уже получило землю и больше думало о весеннем севе, чем о вооруженном сопротивлении, не спешило в махновский отряд. К тому же местные украинские националисты распустили слухи, что немцы везут с собой эшелоны мануфактуры, другие необходимые в быту товары, которые будут дешево продавать. Другие агенты Центральной рады, наоборот, запугивали крестьян тем, что австро-германские войска беспощадно сжигают села, жители которых оказывают сопротивление оккупантам.

В марте 1918 г., узнав, что на соседней станции Пологи находится начальник южных резервных советских войск М. О. Беленкович, Махно пригласил его в Гуляйполе. Рассказал о своей нелегкой судьбе царского заключенного, революционной борьбе против помещиков и колонистов, а на прощание даже устроил парад своего войска. Беленкович был потрясен увиденным. Он передал Махно 3000 винтовок, 2 вагона патронов, 6 орудий и 9 вагонов снарядов.

Весной 1918 г. Махно не решался сам командовать войском, так как ни одного дня не был на военной службе. Поэтому он доверил командование офицерам. Но когда к Гуляйполю приблизились немцы, те переметнулись на их сторону, да еще хотели захватить и самого Махно, чтобы не с пустыми руками прийти к оккупантам. Махно успел предупредить его земляк В. Шаровский. Своего спасителя Махно отблагодарил позднее, назначив командиром артиллерии.

Прибившись к одному из многих красноармейских отрядов, отступавших на восток, Махно двинулся в направлении Таганрога. С тех пор он уже никогда не доверял офицерам и жестоко с ними расправлялся.

Так описал бегство Махно из Гуляйполя А. Чубенко. Сам батька во всех своих воспоминаниях утверждал, что в то время, когда готовилась оборона села, его вызвал П. В. Егоров – командующий 1-й революционной армией, которая вела бои с немецкими войсками в районе Никополь – Александровск. С командармом в селе Федоровке Мелитопольского района, где располагался его штаб, Махно не встретился, поскольку тот переехал в Волноваху. Тут Махно узнал, что гуляйпольцы без боя сдали село немцам и гайдамакам. После этого ему ничего не оставалось, как присоединиться к отступавшим. Среди них было много старых друзей-анархистов, которых возглавляла Маруся Никифорова. Но Махно не мог быть на вторых ролях, а потому бросил отряд и направился в Москву. Таким образом, с приходом кайзеровских оккупантов Махно утратил то высокое положение, которое с большим трудом добыл в Гуляйполе и его округе. Потерпели крах и все осуществленные им и его подручными дела. В свои имения возвратились помещики и колонисты, которые с помощью оккупантов отобрали у крестьян землю, имущество и инвентарь, учинив кровавую расправу над ними.

Конец апреля и весь май Махно путешествовал по городам Южной России и Поволжья. Он побывал в Таганроге, Ростове-на-Дону, Царицыне, Саратове, Астрахани, потом снова добрался на пароходе по Волге до Саратова, откуда поездом отправился в Москву.

В каждом городе он пытался установить связь с местными анархистами, выдавал себя за политкаторжанина, активного борца против тех, кто хотел задушить революцию и реставрировать порядки времен монархии. Находясь в Саратове, Махно, хоть и с большим опозданием, узнал о том, что 28 апреля германские власти на Украине разогнали обанкротившуюся Центральную раду и поставили во главе Украинского государства гетмана П. П. Скоропадского. С одной стороны, Махно обрадовало это известие, оно будто бы подтвердило правильность его предыдущей борьбы против Центральной рады, с другой – он хорошо понимал, что возрождение гетманщины является шагом к восстановлению прежних монархических порядков.

Поезд, в котором ехал Махно, из-за отсутствия топлива остановился на несколько дней в Тамбове. Махно внимательно прислушивался к разговорам о жизни в столице. Узнав, что там население голодает, он накупил полный чемодан белого хлеба. С таким багажом и револьвером за пазухой в первых числах июня 1918 г. Махно появился в Москве.

Первопрестольная за год резко изменила свой облик. С середины марта 1918 г. она стала столицей Советской России, отразив большие социальные изменения, свершившиеся в стране.

Махно увидел на московских улицах уже не ту безмятежную публику, которую с интересом рассматривал в феврале 1917 г. после семилетнего тюремного заключения. Теперь среди прохожих было много солдат-инвалидов, людей в военной форме без знаков различия, матросов с выведенными золотом самыми фантастическими названиями кораблей. Окна многих магазинов, на которых сохранились перекошенные вывески их бывших хозяев, были забиты досками, знаменитые раньше трактиры закрыты. На домах – следы пулеметных очередей, стены в некоторых местах пробиты снарядами. Все это говорило о том, что новая власть устанавливалась нелегко, с боями, да и теперь приходилось часто браться за оружие, чтобы утихомирить то одну, то другую силу, которая пробует поднять руку на Советскую власть.

Первым делом Махно встретился со своим старым другом П. А. Аршиновым. От него он узнал о разгроме в апреле органами ЧК анархистов в Москве и Петрограде. Некоторое время после победы Великого Октября Советская власть допускала существование так называемых «идейных анархистов», которые в дни революции выступали против Временного правительства, заявляя, что отстаивают интересы трудящихся. Но по мере укрепления власти большевиков анархисты начали против нее кампанию клеветы, повели бешеную пропаганду за разрушение основ государственного строя, отрицание всякой власти, встали на путь разбоя и насилия. В свои ряды они начали привлекать не только уголовных преступников, но также и заклятых идейных врагов революции. Разгул анархии использовала зарубежная и внутренняя контрреволюция для дискредитации Советской власти, утверждая, что анархия – порождение Октября и нет силы, которая могла бы ее укротить. Поэтому ЧК во главе с Ф. Э. Дзержинским провела ряд операций по обезвреживанию анархистов, которые по сути перешли в лагерь контрреволюции.

Махно был возмущен этими действиями Советской власти, хотя в глубине души и признавал городских анархистов изменниками великой идеи, ибо твердо был убежден, что настоящий анархист должен не отсиживаться в столице, а идти в село и поднимать крестьянские массы на революционную борьбу. Аршинов свел Махно с Кропоткиным. Эта встреча сыграла важную роль в жизни Махно. Вероятно, впервые он почувствовал себя человеком, способным вершить исторические дела. Побывал гуляйпольский анархист и в зале заседаний Всероссийского съезда профсоюза текстильщиков, который проходил под председательством Максима Горького. Слушал он и лидеров левых эсеров М. А. Спиридонову и Б. Д. Камкова.

Махно нельзя отказать в политической прозорливости. Когда 6 июля 1918 г. в Москве во время работы V Всероссийского съезда Советов вспыхнул левоэсеровский мятеж, Махно заявил, что «большевики разобьют их одним авторитетом Ленина и Троцкого». Авантюра левых эсеров была довольно скоро подавлена как в Москве, так и на Восточном фронте, где командарм Муравьев поднял мятеж. Вероятно, именно в эти дни Махно встретился с одним из руководителей левоэсеровского бунта Д. И. Поповым, бывшим балтийским моряком-анархистом. После подавления вооруженного выступления Попов был объявлен врагом Советской власти и заочно приговорен революционным трибуналом к казни. В 1919 г. он появился в рядах махновщины и стал воплощением наиболее контрреволюционных и кровавых ее сил.

Узнал, конечно, Махно и то, что с 5 по 12 июля 1918 г. в Москве состоялся I съезд КП(б)У, на котором была создана Компартия Украины – составная РКП(б). Тогда он еще и не предполагал, что она станет той силой, с которой ему придется вести многолетнюю жестокую борьбу, в которой он в конце концов потерпит сокрушительное поражение.

Махно регулярно читал прессу, где все чаще появлялись сообщения об установлении кровавого террора кайзеровских оккупантов и гетманцев на Украине и о сопротивлении захватчикам и их пособникам со стороны украинских рабочих и крестьян. Особенно внимательно следил он за сообщениями о крестьянских восстаниях, вспыхнувших на Киевщине, Черниговщине, Полтавщине, Екатеринославщине и в других губерниях Украины.

Довелось Махно видеть В. М. Загорского и Н. И. Бухарина, который, кстати, провел его в приемную председателя ВЦИК Я. М. Свердлова. Махно даже перекинулся несколькими словами с Николаем Ивановичем об обстановке на Украине и о том, как он добрался до Москвы. Попав без особых трудностей в Кремль, а потом к главе государства, Махно убедился, что о большевиках распускается много сплетен. Накануне его визита во ВЦИК московские анархисты предупреждали, что к большевистским лидерам практически не пробиться, потому что их охраняет усиленная охрана. Удивил Махно и теплый прием у Я. М. Свердлова. Анархист из Гуляйполя, который только и говорил о том, что хочет бороться с врагом, когда вернется в родные края, тоже произвел на председателя ВЦИК хорошее впечатление.

Я. М. Свердлов решил устроить Махно встречу с В. И. Лениным, чтобы тот проинформировал вождя о положении крестьянства на юге страны. «На следующий день, ровно в час дня, – вспоминал Махно, – я был в Кремле у Председателя Всероссийского Центрального Комитета Советов Рабочих, Крестьянских и Солдатских депутатов тов. Свердлова. Он провел меня к Ленину. Последний встретил меня по-отцовски и одной рукой взял за руку, другой, слегка касаясь моего плеча, усадил в кресло… Сел против меня и начал расспрашивать.

Первое: из каких я местностей?.. Затем: как крестьяне этих местностей восприняли лозунг «вся власть Советам на местах» и как реагировали на действия врагов этого лозунга вообще и Украинской Центральной Рады, в частности? И бунтовались ли крестьяне моих местностей против нашествия контрреволюционных немецких и австрийских армий?.. Если да, то чего не доставало, чтобы крестьянские бунты вылились в повсеместные восстания и не слились с красногвардейскими отрядами, с таким мужеством защищавшими наши общие революционные достижения?..

На все эти вопросы я отвечал Ленину кратко. Ленин же, со свойственным организатору и руководителю умением, старался так обставлять свои вопросы, чтобы я как можно подробнее на них останавливался. Так, например, на вопрос, как крестьяне тех местностей, откуда я, воспринимали лозунг «вся власть Советам на местах», Ленин переспрашивал меня три раза».

Этот факт не отражен в биографической хронике вождя, не подтверждается он и тогдашней прессой, но, зная характер Махно, его настойчивость и то, что он уже тогда с гордостью считал себя настоящим защитником трудящегося крестьянства, можно предположить, что Нестору хотелось встретиться с вождем. С другой стороны, хорошо известно, какое значение придавал Владимир Ильич беседам с трудящимися, узнавая от них о положении на местах, о настроениях народных масс. Все это может подтвердить, что руководитель Советского государства, естественно, мог пойти навстречу анархисту и иметь с ним беседу, об этой встрече В. И. Ленина с Махно пишут и зарубежные авторы. По словам самого Махно, Ленин как личность произвел на него огромное впечатление, в своих воспоминаниях он неоднократно повторял одни и те же слова: «мудрый Ленин». Но в то же время Махно решил, что именно вождь большевиков – инициатор преследования анархистов в Москве и в других городах. Беседа с главой Советского правительства, у которого, как писал потом Махно, «многому можно научиться», очевидно, ускорила его отъезд на Украину для борьбы с австро-германскими захватчиками и гетманскими властями.

Находясь в Москве, Махно собственными глазами увидел, что открытая борьба против Советской власти чревата опасностью для любых контрреволюционных сил, и сделал для себя соответствующие выводы на будущее.

Во главе восставшего крестьянства

29 июня 1918 г. Н. Махно покинул «бестолково-шумную» Москву, подлинно революционный дух которой, по его словам, постепенно уже замирал. На Курском вокзале Махно провожал один лишь Аршинов. Желая своему ученику успешно добраться до Гуляйполя и воплотить в жизнь задуманное, известный анархист вскользь напомнил Махно о его обещании помочь столичным анархистам материально и назвал несколько московских адресов, куда можно направлять деньги и драгоценности. Махно был угрюм и задумчив. Побывав в Москве, он воочию убедился в карликовости и хилости действий анархистских организаций в масштабе всей страны и еще больше разочаровался в анархизме.

В кармане Махно лежали документы на имя бывшего учителя, а теперь офицера Ивана Яковлевича Шепеля. Их, по утверждению самого батьки, ему выдал член Всеукраинского бюро по руководству повстанческим движением против немецких оккупантов В. П. Затонский. С ним Махно имел длительную беседу, во время которой Затонский предложил ему ехать не в Гуляйполе, а в Харьков, где действовало сильное революционное подполье. Однако Махно, который уже успел вкусить славу крестьянского руководителя, рвался в родные места.

В Курске он встретил одного из своих старых друзей и земляков, бывшего члена «Союза бедных хлеборобов» Алексея Чубенко. Махно решил прихватить его с собой. Пробиваться через «нейтральную зону», разделявшую территории Советской России и оккупированной австро-немецкими войсками Украины, вдвоем было безопаснее. Заявив с бахвальством Чубенко, что едет на Украину «подымать восстание против власти гетмана Скоропадского», Махно быстро склонил того ехать с ним в Гуляйполе. Подъезжая к Белгороду, Махно достал из своего чемодана две пары офицерских погон. На свой китель он нашил погоны штабс-капитана, Чубенко «досталось» звание пониже – прапорщика. В офицерской кассе Белгородского вокзала они довольно легко достали билеты до станции Лозовой и без приключений доехали до конечного пункта своего путешествия. Чтобы придать этой поездке больше романтичности и героизма и показать Махно истинным анархистом, П. А. Аршинов описал эпизод ареста его немцами, которые якобы обнаружили в его чемодане анархистскую литературу. Махно, как вспоминал его попутчик, не вез с собой никакой литературы и, ведя себя чрезвычайно осторожно, за время пути ни разу не попадался немецкому патрулю. Лишь однажды, услышав звуки духового оркестра, они ради любопытства пошли посмотреть парад караула гетманской варты на привокзальной площади станции Лозовая и попались на глаза какому-то генералу. Можно лишь догадываться о «выправке» новоиспеченных офицеров, которые привели в бешенство случайно встретившего их здесь генерала. Пока тот неистово кричал на Махно и Чубенко, те быстро скрылись и, вскоре сев на поезд, отправились дальше в путь. Этот эпизод заставил их еще больше заботиться о своей безопасности на территории, кишевшей кайзеровскими оккупантами и гетманцами.

Не доезжая до станции Гайчур, Махно и Чубенко, когда паровоз замедлил на повороте ход, спрыгнули и пешком добрались до деревни Воздвижевки. Пользуясь тем, что на них была офицерская форма, они реквизировали у проезжающего крестьянина телегу, на которой благополучно добрались до Гуляйполя поздно вечером 21 июля 1919 г.

Махно остановился в доме своего хорошего знакомого Никиты Лютого. Несколько дней он отсыпался и собирал информацию о происходивших в Гуляйполе и его окрестностях событиях, разыскивал и устанавливал связи с ушедшими в подполье местными анархистами. 25 июля состоялась встреча Махно и Чубенко со старыми друзьями, которые раньше принимали самое активное участие в экспроприациях – Сидором Марченко, братьями Алексеем и Семеном Каретниковыми, Пантелеймоном и Захарием Гусарами. Здесь они приняли решение начать борьбу с представителями гетманской власти.

Махно сперва не думал разворачивать активную борьбу против оккупантов и гетманцев. Его план был прост и во многом напоминал предыдущие операции членов «Союза бедных хлеборобов». Особый акцент Махно делал на индивидуальном терроре и нападении на почтовые кассы и банки. Ядро его группы должны были составлять люди, скрывавшиеся от гетманской власти, которым в случае ареста нечего было и надеяться на пощаду. Намечая круг своих будущих жертв, Махно называл окружение Скоропадского, офицеров, чиновников, а если представится случай, то и самого гетмана. Однако это были всего лишь громкие слова, поскольку и Скоропадский, и его свита были за сотни километров от Гуляйполя, в Киеве, а Махно ехать туда, разумеется, и не собирался.

Почти все, кто были вначале в отряде Махно, были участниками империалистической войны. Они уже отвыкли от крестьянской жизни и работы, привезли с фронта большую дозу озлобления против офицеров и вообще всех, кого считали господами. К ним начали присоединяться крестьяне, недовольные кайзеровскими оккупантами и гетманом Скоропадским, которые реставрировали, по сути, старые порядки – землю вернули помещикам, а заводы и фабрики – капиталистам. Немцы беспощадно грабили Украину, вывозя оттуда в Германию хлеб, сахар, скот, практически все, что только могли силой отобрать у крестьян, что, естественно, вызывало у тех протест и стихийные выступления, в том числе и вооруженные. Очень часто немцы совместно с гетманцами организовывали карательные экспедиции, не только расправляясь с отдельными бунтовщиками, но и сжигая при этом целые деревни, массами расстреливая недовольных. К моменту приезда Махно на родину Украина была взбудоражена множеством больших и малых крестьянских восстаний. В городах под руководством подпольных большевистских организаций на решительную борьбу против оккупантов поднялись рабочие.

Взоры украинского народа были обращены к Советской России. В Киев на имя советской миссии во главе с X. Г. Раковским, которая вела мирные переговоры между РСФСР и Украинской державой, приходили тысячи писем от отдельных крестьян и сельских сходов с просьбой помочь им избавиться от австро-немецких захватчиков и их прислужников – правительства гетмана Скоропадского. Советская Россия, связанная кабальными условиями Брестского мира, не могла оказать трудящимся Украины военную помощь. В то же время из РСФСР на Украину поступали деньги, оружие, для работы в подполье присылались опытные революционеры. Как правило, они действовали в городах, на транспорте, в селах же, особенно в южных губерниях, настоящих крестьянских предводителей-большевиков, которые не только бы возглавили народных мстителей, но и направляли крестьянство на борьбу за идеалы Коммунистической партии, практически не было. Это обстоятельство и послужило одной из причин успеха и популярности Махно, выступавшего под знаменем революционной борьбы против внешних и внутренних врагов.

Первая операция Махно ничем героическим не отличалась, а была похожа на простое бандитское нападение. Собрав своих сподвижников, Махно предложил напасть ночью на экономию помещика Резникова, четыре сына которого служили офицерами в армии гетмана Скоропадского. Осуществление операции не составило большого труда. Ночью семья Резниковых была перебита, поместье сожжено, а в руках у махновцев оказалось 7 винтовок, 7 лошадей и 1 револьвер.

С первых дней своей деятельности Махно всеми средствами пытался завоевать популярность и доверие среди населения. Узнав, что в Гуляйполе у крестьян имеется много оружия, которое они охотно продали бы, Махно не решился отбирать его силой, хотя мог это легко сделать. В ночь на 27 июля его люди совершили дерзкое нападение на банк в селе Жеребец, где взяли 38 тыс. руб. С 5 тыс. руб. они послали в Гуляйполе своего человека, которому поручили купить пулемет. Махновцам пришлось недолго ждать на околице села. Вскоре крестьяне принесли пулемет системы «Кольт» и тысячу рублей сдачи, что Махно расценил как своего рода поддержку со стороны своих земляков. Дальше все складывалось как нельзя лучше. Следующей же ночью пулемет был проверен в деле. Махно совершил налет на экономию немца Нейфельда. В числе других трофеев махновцам досталась бричка. Махно забрал ее себе и распорядился поставить на нее пулемет. Это была, по сути, первая тачанка, которая в будущем стала главным оружием махновцев. Сев на тачанку, Махно в сопровождении семи всадников направился в село Терновку, где, по слухам, орудовали другие повстанцы. Махновцы дошли до Днепра, а затем совершили свой первый рейд за 70 верст в поисках других повстанцев.

В Терновке махновцы соединились с 6 повстанцами во главе с неким Ермократьевым. Он рассказал Махно, что еще несколько дней тому назад его отряд, насчитывавший несколько сот бойцов, был разгромлен гетманцами и австрийцами. К Махно начали присоединяться и другие мелкие крестьянские отряды, боровшиеся против австро-германских оккупантов и их гетманских прислужников.

Когда отряд начал довольно быстро увеличиваться, Махно заявил, что на данном этапе борьбы с врагами революции нужен не индивидуальный террор, а смелые и решительные боевые действия.

Махновщина как повстанческое движение начиналась с массового истребления помещиков и офицеров. Методы борьбы на этом этапе напоминали те, которые применялись во время крестьянского восстания 1905 г., – нападения на помещичьи усадьбы, убийства их хозяев, поджоги и грабеж имущества. Ненависть гуляйпольцев и их озлобленность против оккупантов и особенно гетманцев была так велика, что, казалось, никакое количество жертв не могло удовлетворить их жажду мести.

Долгое время отряд Махно маскировался под гетманцев, что позволяло ему совершать внезапные нападения на помещиков и державную варту. Так, в руки Махно попал начальник Александровской уездной варты штабс-капитан Мазухин, принявший Махно за своего офицера. У него было найдено письмо, содержавшее приглашение на именины помещика Миргородского. Переодевшись в офицерскую форму, Махно со своими подручными проникли в имение Миргородского и устроили там кровавую резню.

Армия Гуляйполя

После удачной операции отряд Махно вернулся в Гуляйполе. Махно открыто вошел в кабинет начальника варты и в упор застрелил его. В это время другие члены его отряда захватили караульное помещение и разгромили небольшой отряд австрийцев. Махно, заявив, что борется за освобождение вообще всех простых людей, разыграл фарс, который должен был подтвердить это. Два офицера были расстреляны, а все рядовые отпущены, причем каждый из них получил по 50 рублей и по бутылке самогона. На следующий день подошедший отряд немцев, открыв огонь по Гуляйполю, заставил махновцев покинуть село. Проселочными дорогами отряд Махно двигался в сторону Большой Михайловки². Заметив махновцев, одетых в форму державной варты, местные кулаки сообщили ему, что в ближнем лесу орудует банда бывшего матроса Ф.Щуся, который грабит и терроризирует зажиточных крестьян. Махно обрадовался этому известию, ибо знал Щуся как активного члена «черной гвардии», и направил к нему депутацию. Переговоры были краткими. Через некоторое время Щусь с 6 своими бойцами вышел из лесу с криком «Да здравствует социальная революция!» и соединился с отрядом Махно.

Чтобы завоевать расположение Щуся, Махно приказал всех кулаков, жаловавшихся на бандитов, расстрелять. Таким образом, по иронии судьбы, в числе первых жертв будущего предводителя кулацкой контрреволюции были сами кулаки.

Успехи окрыляли Махно. Внезапность удара, паника и замешательство в стане противника приносили победы. Бытует мнение, что в этот период Махно был равным среди равных, всегда подчинялся большинству, на общем основании участвовал в обсуждении боевых операций. Разумеется, осенью 1918 г. Махно еще не был тем единовластным командиром, каким он стал позже, но практически с первого дня повстанческого движения в Гуляйполе и волости, используя былую власть и авторитет, он главенствовал, был инициатором и главным исполнителем всех боевых акций, лично контролировал ситуацию. Все отряды, присоединившиеся к нему, практически становились под его начало. Именно в этот период Махно усвоил урок, что лучше всего вливать в свое войско отряды, потерпевшие накануне сокрушительные удары от врага (как было с повстанцами Ермократьева).

Деморализованные и напуганные бойцы, разуверившись в своем старом ватажке, охотно подчинялись новому командиру, в котором видели единственного спасителя и защитника.

Ради справедливости следует сказать, что Махно в тот период не был абсолютно уверен в себе как военачальник. Его часто обуревали страх и сомнения, хотя командование в свое время гуляйпольской «черной гвардией» давало ему все же основания надеяться, что с такого рода войском он управится. Его правой рукой во всех стычках с австро-немецкими оккупантами был Щусь. Рядом с ним Махно чувствовал себя уверенно, знал, что может на него положиться в любой ситуации, что тот не подведет. Без Щуся у него пропадала уверенность, он начинал паниковать. В одном из боев у села Тимировки немцы легко ранили Щуся. Среди повстанцев началась паника. Увидев, что исчез его ближайший помощник, а остальные бойцы убегают кто куда, Махно в оцепенении остановился и с ужасом смотрел на приближавшихся со штыками наперевес немцев. Махно понял, что это конец, и решил застрелиться. Когда к виску был приставлен пистолет и оставалось только нажать курок, из-за поворота вылетела тачанка и перебинтованный Щусь, стреляя по врагу, успел усадить с собой оцепеневшего от страха Махно и увезти в безопасное место.

Но это была минутная слабость. В подавляющем большинстве случаев Махно действовал смело и решительно, умело командовал крестьянским отрядом, пользовался огромным авторитетом и всеобщей любовью. Однажды во время одного из боев с австрийцами оккупанты выбили повстанцев из села Б. Михайловка и сожгли в отместку 900 крестьянских изб. Махно, Щусь и другие партизаны и бежавшие крестьяне скрылись в Дибривском лесу, который многие годы служил махновцам надежным укрытием. Карателям подошла подмога, и они, окружив со всех сторон лес, решили раз и навсегда покончить с партизанами. Четыре дня сидели махновцы в западне, не видя выхода из сложившейся ситуации. Заканчивались скудные припасы, с каждым часом росла тревога, переходившая в панику. В этот критический момент Махно взял на себя всю полноту власти и сумел удачным тактическим маневром не только вырваться из окружения, но и разгромить батальон австрийцев. За исключительный героизм и умелое командование повстанцы нарекли Махно «батькой», а весть об этой операции молниеносно разнеслась по всему югу Украины.

Махновцы захватили столько оружия, что смогли вооружить практически всех желающих стать в ряды мстителей. После этого отряд Махно заметно возрос количественно. Крестьяне воочию убедились, что «германца» можно бить, причем успешно.

Махно немного по-иному рассказал историю, как его крестьяне и повстанцы стали величать «батько». По его словам, в конце сентября 1918 г. отряды австрийцев и державной варты окружили отряд в Дибривском лесу. Боясь заходить в лесные чащи, оккупанты открыли по нему ураганный артиллерийский огонь. Махно с помощью бывшего прапорщика Петренко вывел партизан из-под обстрела и внезапным ударом освободил Дибривку. Наступление махновцев поддержали местные жители. Вооружившись чем попало – вилами, топорами, кольями и т. п., они помогли партизанам занять деревню. Дибривчане встречали Махно как героя и освободителя. С этих пор из села Дибривки слова «батько Махно» передавались во все стороны из уст в уста самими крестьянами, именно так Махно стал подписывать воззвания и официальные бумаги.

После этого Махно начал вести себя более решительно и самостоятельно. Прежде всего он изменил тактику борьбы повстанцев. Главной ее целью он провозгласил не уничтожение врагов, как это было раньше, а достижение победы над ними. Махно издал приказ, согласно которому без его ведома ни один немец-колонист, владелец хутора, помещик, офицер варты и т. д. не мог быть расстрелян ни повстанцами, ни крестьянами. Тогда же батька впервые ввел порядок, который с некоторыми изменениями существовал в его войске в течение всей гражданской войны: на каждое захваченное поместье, колонию, хутор накладывалась контрибуция, в пользу отряда у крестьян изымались лошади, причем у тех, кто имел их больше пяти, безвозмездно, кроме этого сельское население должно было предоставлять повстанцам тачанки, оружие, продовольствие и т. п. Крестьянство было согласно идти на определенные жертвы во имя своего освобождения и изгнания смертельных врагов – помещиков, которые вернулись вместе с немцами и гетманскими властями.

Казна батьки быстро пополнялась. К середине октября он имел уже около 500 тыс. рублей, много оружия, а самое главное – поддержку крестьян. «Они все, как один, – вспоминал Махно, – плакали и умоляли: «Веди нас, батько, на врагов; мы отомстим». Видя такое настроение, я глубоко верил, что пусти сейчас этих двести-триста человек на любой австро-венгерский или немецкий полк, они разнесут его. Не говоря уже о варто-гетманских частях или о карательных помещичьих отрядах».

Махно было уже не престижно скрываться по лесам и балкам со своим отрядом, и он решил захватить Гуляйполе, сделав его центром повстанческого движения.

Сохранилось очень мало документов, рассказывающих о боевых действиях махновцев в этот период. Поэтому особый интерес представляет отчет Екатеринославского губернского старосты министру внутренних дел Украины от 20 октября 1918 г. о боевых действиях австрийских и гетманских войск против Махно в Гуляйполе.

Одновременно с Махно развернули борьбу с оккупантами крестьяне соседних районов – Бердянского, Мариупольского, Мелитопольского. Во главе партизанских отрядов стояли будущие видные деятели махновщины Белаш, Удовиченко, Хоменко, Гончаренко и др.

«Хотя стиль борьбы Махно напоминал методы других крестьянских вожаков, – констатировал автор вышедшей в 1976 г. в Лос-Анжелесе книги по истории гражданской войны в России П. Кенез, – он был более смел, более изобретателен. Используя элемент внезапности, его отряд появлялся там, где его меньше всего ожидали, а затем так молниеносно исчезал, что противник не успевал опомниться. Махно завоевал любовь и уважение со стороны крестьянства. О нем слагали легенды. Крестьяне верили в то, что он все знает, и в то, что он непобедим».

С первых дней существования махновщины ей была присуща неоправданная жестокость и порой даже вандализм. Зачастую Махно учинял расправу над ни в чем не повинным населением. Переодетые в форму державной варты махновцы проверяли крестьян на верность довольно примитивным способом – обвиняя их в поддержке «бандитов» и угрожая расправой. Последние, принимая повстанцев за гетманцев, клялись, что они борются всеми силами с бандами Махно и Щуся и до мозга костей верны гетману Скоропадскому. После этого махновцы беспощадно расправлялись с «изменниками». Об одной из таких операций рассказал сам Махно: «Село Гавриловка было все на ногах. Въезжая в него, мы говорили крестьянам, что мы – губернская державная варта и тут же спрашивали: «Не бежали ли здесь банды Махно и Щуся?». На что получали ответ: «Мы таких банд не знаем и не слыхали». И в свою очередь спрашивали нас: «А что это по направлению Дибривок горит и что за стрельба оттуда слышится?».

И когда мы им объяснили, что это мы зажгли село Дибривки за то, что они, дибривчане, бунтуют против нашего гетмана и наших союзников немцев и австрийцев, спасших нашу Украину, то некоторые из крестьян восклицали: «Ага, так им и надо\ Там где-то и наши сыновья поехали им отомстить, а то они – эти дибривцы – организовались, и им ничего не сделаешь». Другие же, понурив голову и тяжело вздыхая, спрашивали, «Да неужели сожгли всю Дибривку?..».

После долгих объяснений мы узнали, что злорадно восклицавшие: «Ага, так им и надо!» – были крупные собственники, сыновья которых находились в карательных отрядах и сейчас были в Дибривках.

Поэтому было сделано распоряжение все дома этих собственников сжечь».

Махно внушал панический страх не столько оккупантам, сколько приверженцам гетманской власти. Слухи о жестокости Махно были самые невероятными. Управляющий канцелярией Екатеринославского губернского старосты Уласс и его помощник Тиманов ежедневно принимали помещиков, немцев-колонистов, священников, старост, просто обывателей, которые с ужасом рассказывали представителям власти о пережитом, увиденном, а еще больше услышанном.

Управляющий попытался записать для порядка приметы атамана разбойников. Получался довольно неприятный портрет: «Махно – маленький человечек на кривых ногах, в черных очках» (крестьяне еще в начале революции попросили его надеть черные очки, т. к. его взгляд наводил ужас). Сотни томов с подробным описанием преступлений махновцев составили представители гетманской администрации.

Махно усиленно насаждал в своем окружении культ страха. Страх, по его пониманию, делал человека более податливым и покорным, осторожным и бдительным, помогал выжить в экстремальных ситуациях. С раннего детства Махно знал, что убегающий практически всегда бежит быстрее преследователей, ибо страх и чувство опасности приводят в действие силы инстинкта. От страха, считал он, многие люди смелеют и не так боятся расстаться с жизнью.

Нестор Махно часто лично участвовал в казнях, своим примером как бы вдохновляя махновцев на месть за многолетние издевательства над крестьянством. Бессмысленные зверства стали системой в махновской армии. На станции Ореховской, например, был схвачен священник, которого Щусь и Махно живьем затолкали в топку паровоза. Значительная часть повстанцев была пропитана мелкобуржуазной идеологией, а многие были вообще вне всякой политики и видели в вооруженной борьбе лишь средство наживы. Для наиболее отсталой ее части разгул анархии, мародерство, безнаказанные убийства представлялись как высшее проявление свободы, которую дала революция.

Явными садистскими наклонностями отличались подручные Махно, особенно Щусь. Однажды Махно приказал ему собрать ставшую уже традиционной контрибуцию с колонистов, живших в окрестностях Гуляйполя, в размере 50 тыс. руб. Взяв необходимую сумму, Щусь затем безо всякой причины расстрелял 8 человек. Через некоторое время акция была повторена. Щусь принес Махно 100 тыс. руб. и 14 пар сапог, снятых с убитых им колонистов. Батьку взбесила садистская выходка его помощника, но Щусь спокойно напомнил Махно о случае со священником, и тому ничего не оставалось делать, как в лютой злобе разбить о стенку свой бинокль.

Была у Махно тайная страсть – разведка. Переодевания, темные очки, приклеенные бороды и т. п. – все это как бы компенсировало ему несбывшуюся мечту юности стать артистом, напоминало бурную молодость, когда он и его друзья в романтическом стиле грабили местных богачей.

В период борьбы с австро-немецкими оккупантами и гетманцами Махно часто облачался в форму своих врагов. Нередко гуляйпольцы видели его переодетым в людных местах среди гетманских офицеров или членов державной варты.

«Махно гулял в Пологах и Гуляйполе среди австрийцев, – вспоминала гуляйпольская учительница Н. Сухогорская. – Я сама видела, как он, переодетый бабою, ходил по селу, луща семечки, во время пребывания у нас белых… Махно был то торговцем на базаре, то нищим и даже раз венчался в церкви, удачно изображая собой невинную невесту». Это говорит о личной смелости Махно, уверенности в себе, о его вере в удачу. Следуя примеру своего батьки, махновцы в ходе гражданской войны не раз удачно применяли такие маскарады, различные мистификации и очень часто, обманывая врага, добивались успеха.

Осенью 1918 г. немецкое командование бросило значительные силы на борьбу с повстанчеством. Дела Махно пошли хуже, его отряд стал постоянно попадать в окружение, чудом избегая полного разгрома. Несколько раз Гуляйполе, Пологи, Дибривка и другие села переходили из рук в руки. Будучи неспособным оказывать серьезное сопротивление регулярным частям, Махно терпел поражения и спасался бегством, вовсе не считая это позором. 15 ноября махновцы были окружены в селе Темировке и в жарком бою потеряли половину своего личного состава. Из 350 бойцов погибло 170, а с оставшимися 180 и дибривской телефонисткой Тиной, тогдашней своей женой, Махно бежал в степь. В разгроме отряда повстанцы за глаза обвиняли батьку, но он не падал духом. Волна крестьянских выступлений росла с каждым днем. В любом селе Махно мог сразу же вдвое, а то и втрое увеличить состав своего войска. Через несколько дней отряд опять пополнился новыми людьми и уже 20 ноября развернул наступление на село Жеребец, а через неделю занял Гуляйполе. Всего Махно во главе своего войска совершил 118 нападений на австро-немецкие и гетманские отряды.

Эти успехи стали возможными не только благодаря мужеству и решительности, с которыми сражались повстанцы, но также и потому, что до немецких частей дошли известия о ноябрьской революции в Германии. Среди солдат началось брожение, упал боевой дух, многие начали требовать возвращения на родину. Оккупанты стали уходить из степных районов и сосредоточились на линии железных дорог, в частности, на станциях Пологи, Чаплине, Волноваха и др. Вели себя немецкие части зачастую пассивно, вступали в боевые действия лишь тогда, когда на них нападали повстанцы. Воспользовавшись такой ситуацией, Махно взял инициативу в свои руки. Укрепив отряд за счет крестьянской молодежи, он практически без боя занял ряд населенных пунктов и повел наступление на крупные железнодорожные узлы – Пологи и Чаплино – и к 10 декабря захватил их.

В Синельниково Махно также применил военную хитрость, с помощью которой смог захватить немецкий эшелон с оружием и продовольствием. Загрузив в товарные вагоны своих бойцов и строго-настрого приказав им не выходить из них и сидеть тихо, он дал команду машинисту остановить состав против немецкого поезда. Когда часовые привыкли к стоящему товарняку, несколько махновцев под видом путевых обходчиков бесшумно ликвидировали их. По сигналу Махно молниеносно были открыты вагоны, и повстанцы практически без единого выстрела обезоружили немцев и захватили эшелон. Добычу сразу же разделили между участниками этой операции, а то, что осталось, махновцы отправили в Гуляйполе. По приказу батьки немцам оставили по три винтовки на вагон и отправили в Германию «делать революцию».

Каждый такой успех преподносился как крупная военная победа, ставшая возможной благодаря большому умению и таланту Махно, и сопровождался бурной попойкой и кутежами, которые разлагали и без того далеко не крепкую дисциплину в махновском войске.

Успех сам шел в руки Махно. Предвидя новые победы, он решил вопреки анархистской теории безвластия создать крепкий руководящий орган. Им стал Революционный штаб в следующем составе: Махно (командующий), Белаш (начштаба), левый коммунист Херсонский, левый эсер Миргородский и анархист Горев. Это был первый коалиционный штаб повстанчества Гуляйпольского района. Его создание ярко показало, что Махно не ориентировался на какую-то одну конкретную партию, а всячески пытался стать над ними и подчинить их борьбу своим интересам.

Пока Махно воевал в своем районе, за его пределами происходили события огромной важности, которые так или иначе отражались на его судьбе. 13 ноября 1918 г. ВЦИК и Совнарком РСФСР аннулировали Брестский мир, что позволило Советской России оказать братскую помощь украинскому народу в борьбе с его многочисленными врагами.

17 ноября 1918 г. Реввоенсовет РСФСР в соответствии с указаниями В. И. Ленина образовал Группу войск Курского направления во главе с В. А. Антоновым-Овсеенко, подчинив ей украинские повстанческие дивизии, а также все вооруженные силы, находившиеся в нейтральной зоне. Этим было положено начало созданию Украинского фронта, на который совместно с партизанско-повстанческими отрядами возлагалась задача освобождения от контрреволюционных сил Левобережной и Правобережной Украины.

28 ноября 1918 г. в Курске по решению ЦК КП(б)У было создано Временное рабоче-крестьянское правительство Украины. На следующий день оно обратилось с манифестом к украинскому народу, в котором провозгласило свержение власти гетмана и восстановление на Украине власти рабочих и крестьян, переход заводов, фабрик, шахт, банков и т. п. в руки трудящихся, передачу помещиками земли трудящемуся крестьянству.

В это же время украинские буржуазные и мелкобуржуазные националистические партии, отражавшие интересы эксплуататорских классов, воспользовавшись крахом гетманской интервенции и массовым повстанческо-партизанским движением против оккупантов, образовали 14 ноября 1918 г. контрреволюционную Директорию. С помощью своих воинских формирований – «сечевых стрельцов» – они начали активную борьбу против гетманской администрации с целью захвата власти на Украине. При прямой поддержке немецкого командования и содействии дипломатических миссий стран Антанты, проводя широкую агитацию среди крестьянства, Директории удалось утвердить свою власть на большей части республики. 14 декабря гетман бежал в Германию. На политической арене снова появился «главный атаман» С. В. Петлюра. Обвинив гетмана в бездеятельности, петлюровцы оправдывали свою ориентацию на страны Антанты и внушали перепуганным обывателям, что махновщину смогут ликвидировать только войска союзников. Вот что писала, к примеру, в это время екатеринославская газета «Слово»: «Эта пугачевщина началась тогда, когда губерниальная, гетманская власть была самостоятельна, когда к ее услугам были еще не революционизированные немецкие силы. Ничего эта власть не сделала не потому, что не могла, а потому, что не хотела, от нерадения и лени.

Пугачевщина разрастается и принимает невероятные размеры не только в уездах, но и в городах, уже при новой демократической власти. Почему демократическая власть ничего не предпринимает против махновщины? Почему не хотят использовать еще оставшуюся здесь немецкую силу? Ее нужно употребить для водворения порядка.

Но если этого не могут ни гетманская, ни демократическая власти, то кто же это сделает? Очевидно, что могут сделать только союзники. Так не упрекайте тех, кто с напряженной радостью ждут союзников, потому что им не на кого больше надеяться».

Петлюра и его власть не устраивали Махно. «Главный атаман» был опасным конкурентом батьке в борьбе за крестьянские массы. Он считал его выскочкой, посягавшим на дело, которому батька посвятил всю свою жизнь. Безошибочно улавливая настроения и желания крестьянства, Махно понял, что Петлюра, будучи «национальным героем» кулачества Правобережья, не будет пользоваться популярностью на Левобережье и вызовет у местного многонационального населения определенное опасение.

1.В этом и многих других дореволюционных документах его фамилию искажают – Михно, Михненко.

2.Это село называлось еще и Дибривкой.

Pulsuz fraqment bitdi.