Kitabı oxu: «Cестра столицы»

Часть 1. Иван

Глава 1

Четыре тридцать. Смотрю в темное окно: Москва притворяется спящей. Мгла растекается по Садовому, вырывается из-под колес одинокой машины. Желтые горошины фонарей не прогоняют тьму – сегодня ее ночь.

Смотрю в сторону Оружейного¹. На шпиле дома Нирнзее² и «зиккурате»³ светятся огни святого Эльма.

Ненавижу начало декабря. Каждый раз пытаюсь взять отпуск, но еще ни разу не получилось.

Входящий звонок:

– Алло, мам, не спишь?

– Как всегда, дочь, как всегда. Огни на шпилях горят. Скоро начнется.

– Что на этот раз?

– Не знаю. Что-то трудное. Впрочем, «просто» вообще не бывает.

Она молчит. Что тут скажешь? Арина все понимает.

– Иди отдыхай, дочь. Люблю.

– Мам, чем помочь?

– Скажу, когда узнаю.

Кладу трубку, возвращаюсь к окну. Огни на шпилях режут глаза. От них леденеет душа, или что там у меня вместо нее. Прислоняюсь лбом к холодному стеклу: перед глазами плывет призрак старого города.

Мы бежим по Оружейному мимо маленьких домов. Поливает летний дождь. Ситцевое платье промокло, туфли несу в руке. Ты смеешься, вода течет по лицу. Бежим через Садовое. У подъезда дождь кончается. Над Москвой – июньские сумерки.

Огни Садового кольца светятся сквозь твое отражение на стекле.

Утром ты ушел по Самотеке, чтобы никогда не вернуться. Сегодня я это знаю. И тогда знала. Сегодня прошлое и настоящее завязываются в тугой узел и душат. Не разобрать, что было, а что есть.

Ненавижу границу ноября и декабря – это время что кривой ритуальный нож. Оно режет жизнь на куски. Есть «до» и «после». Календарь перевалит через второе декабря, и станет легче. А сейчас мне больно, и я никому не говорю об этом. Зачем? Может, эта боль сохраняет во мне человека – то, что еще живо от него.

По Садовому мчится очередной призрак. Фонари мигают. Тишину нарушает бой часов на театре Образцова, мне машет Лиса. И звуки, и приветствие – только для меня, их никогда не услышат жители окрестных домов и случайные прохожие.

Снова входящий – мама:

– Привет, дочь. Опять не спишь?

– Не сплю, мам.

– Видела огни?

– Да. Не к добру.

– А когда было иначе?

Вздыхаю – она права. Город нас зовет, когда приходит беда.

– Ладно, мне пора, поставлю кофе. Поеду на работу. Не сидеть же целый день сложа руки, – говорю ей.

– Удачи. Держись, Геля.

Геля… Так меня зовут свои и так меня звал он. Для всех остальных я Илона.

Вообще-то меня зовут Ягеллона. Имя странное, и когда-то меня частенько спрашивали, не потомок ли я польских королей или литовских князей. Ответа на этот вопрос я не знаю, мне известно только, что мой отец – поляк. Однако все мужчины нашего рода давно ушли во тьму. Ни своего отца, ни деда я не помню, у меня в семье только женщины, Сестры. Мы живем почти вечно, пока нужны этой земле и Городу. Мы сохраняем равновесие этого мира.

У каждой Сестры в жизни появляется один Избранник – единственный мужчина, единственная любовь. И единственный ребенок – девочка. Человеческий век короток, и мужья рано или поздно уходят во тьму. Нам остаются боль и одиночество. Но все как-то справляются, и я справлюсь. Хотя нам с Иваном было отведено до нелепого мало времени…

Сегодня суббота. Какого лешего меня гонит на работу?! Ведь есть же такое слово – выходной. Но слово есть, а выходного нет. Вместо отдыха – саднящее чувство утраты и безнадежности. Такое бывает перед Призывом.

Смотрю, как поднимается пенка, как поблескивает старинная медная турка. Мне кажется, что ты сидишь за моей спиной и наблюдаешь, как я варю кофе. Говоришь, это приворотное зелье, а я – колдунья. Вообще было дело, смешивала эликсиры, но не яды, нет, только лечебные. Отравой никогда судьбу не портила. Я молчу. Ничего тебе не отвечаю, как в то давнее июньское утро. Наверное, ты уже тогда, в нашу первую встречу знал, кто я такая. И ты меня не боялся.

Я Целительница Двух миров. Говорят, единственная. Дочь моя Арина и внучка Полина – обе Музы, только Аринка художникам помогает, а Полинка голос певцам ставит. Совет старейшин их ценит. Дочь сейчас замужем за своим Избранником. Полина пока в поиске, как сейчас говорят. Маму Ярославу называют Провидицей, хотя никакого дара ясновидения у нее нет, скорее она холодный Разум. Проходя Тропами вариантов, она находит крупицы истины в настоящем, предугадывает ход событий. В прошлом она не раз спасала нас от ловушек судьбы. Бабуля моя, Ядвига Карловна – сильная Утешительница. От дел она как будто отдыхает или делает вид, что отдыхает. Может ли отдыхать Сестра, член Совета Старших?

Наливаю в большую чашку густой кофе. Плотный. Ароматный. Давным-давно я приучилась пить чистый черный кофе без сахара. Подхожу к окну. Справа во тьме как будто виднеется призрак Сухаревой башни. На шпилях Оружейного переулка свирепствуют молнии. Эта буря – только для меня, очередной знак рубежа. В призрачной электрической метели пробирается «Букашка»⁴.

Старый троллейбус потряхивает усиками, цепляется за несуществующие провода. Он храбро движется в сторону Самотечной площади. Дальше – на Сухаревской – он встретится с падающей башней и растворится в ней.

Снова разрывается телефон – внучка, ей тоже не спится.

– Привет, баба Геля. Гоняешь призраков?

Голос у девочки грустный. Если бы не музыка, Лина могла бы стать Утешительницей. Она тоньше всех Сестер чувствует собеседников.

– Привет, Лина. Скорее, это они меня сегодня гоняют, – отвечаю ей.

– Ба, брось. Может…

Она запнулась. Я знаю, что Лина сейчас скажет. Молчу. Жду.

– Может, ты все-таки примешь помощь Совета? Зачем так мучиться?

Да, Совет может забрать мою боль и тоску по тебе, которая становится невыносимой каждый год в начале декабря. Она исчезнет с частью памяти. Ты исчезнешь навсегда. И я – та – исчезну. Меня не будет, не будет той нашей единственной весны. Как призрак Сухаревой башни, растворится моя предвоенная Москва.

– Нет, не могу, Лина, это предательство.

– Бабуль, все так делали. У всех все нормально – и память, и жизнь. Подумай, а?

Как объяснить ей, что наши души сплелись? Теперь разделять – что рубить: больно, кроваво, с неизвестными последствиями.

– Лина, я справлюсь, все хорошо. Наступит третье число, и боль утихнет, призраки успокоятся.

– Но мы переживаем.

– Я знаю, Лина, спасибо. Мне легче, когда ты со мной говоришь. Звони почаще и приезжай.

– Хорошо, мы заедем.

– Кто это «мы»?

– Геля, ну что ты как маленькая, – в ее голосе слышится гордость. Неужели нашла своего единственного?

– Буду ждать.

Опускаю трубку, гляжу в темное окно. Время еле тянется – всего половина шестого, на работу рано.

Варю еще одну порцию кофе, наливаю, делаю глоток, держа чашку двумя руками. Пенка плотная, вкусная. Обжигаюсь. Ты не любишь кофе и не пьешь его. Ты повторяешь: «В жизни и так много горечи», – и кладешь в черный чай сахар, отчего я морщусь, и ты смеешься.

Твоя чашка до сих пор стоит на полке. Когда мне плохо, я пью из нее. Кажется, я касаюсь твоих губ.

Здание напротив – как уродливая деталь гигантского конструктора⁵. Рыцарь на фасаде моего дома всю ночь бурчит. Ветер разносит его голос над Садовым. Завтра жильцы будут жаловаться, что плохо спали.

Ох уж этот рыцарь! Он охраняет наш дом со дня постройки, а тому уж больше сотни лет. Люди думают, что это просто каменный истукан. Ага, как же! По ночам, когда его не видят, он оставляет свое оружие и доспехи, выбирается побродить по дому или прогуляться по улице. Зовут моего каменного защитника Зиновием, а по-домашнему – Зиной. За столетие все, в том числе он сам, привыкли. Смешное совпадение – позже в театре кукол, что стоит через дорогу, так же звали знаменитого актера.

Высовываюсь из окна и говорю:

– Господин рыцарь, не могли бы вы не шуметь. Завтра опять поползут слухи.

– Госпожа Ягеллона, сил нет смотреть на сказочное уродство!

Его глаза яростно сверлят коробку на другой стороне улицы. Не любят ее ни каменные старожилы, ни горожане. Да и с чего бы? Раньше на Угольной… Додумать не успеваю. Дом плывет, проступают гимназия и аптека.

Люди бегут мимо бензоколонки. Ты идешь по Божедомке⁶ мне навстречу. В руках – огромный букет розовых пионов. Запах обволакивает издалека. Люди улыбаются, проходя мимо нас.

По воздуху плывет «Во саду ли в огороде», с театра мне кланяется Обезьяна⁷. Призраки тают в предчувствии утра. Уже шесть, пора собираться. Сегодня второе декабря, худший день в году. Пережить. Больше ничего не прошу. Прячу тебя глубоко внутри. Запираю боль на замок.

Ночь кончается. Впереди долгий день службы Москве. Здесь миллионы людей любят и ненавидят, рождаются и умирают. И нуждаются в нас. Мы здесь. Мы – духи этого города, Сестры столицы.

Глава 2

Я умываюсь, стягиваю волосы в хвост. Джинсы, свитер, тонкая куртка, кроссовки. Ключи от машины и кабинета, не забыть пропуск. И кофе – без него никак!

Все, собралась, на часах половина седьмого. Можно не гнать, успеваю. Куда? В неизвестность. Спускаясь по лестнице, касаюсь рукой чугунных завитушек. Здороваюсь с тремя рыцарскими гербами на стенах.

Во дворе стоит моя машина ярко-красного цвета – мощная элегантная штучка. Сплетники на работе говорят, подарок тайного любовника. И прилагают перечень фамилий. Смешно.

Не спеша качу по Садовому. Уже не ночь. Еще не день. Мгла впитывается в мостовые, желтые фонари дарят надежду на солнце. Призрачная метель завывает, на шпилях пляшет электрическая буря, не унимаются миражи. Если повезет, они стихнут к завтрашнему дню и вернутся только через год. А пока все самое интересное впереди, и во мне нарастает зудящее чувство – скоро меня призовут. Той самой пятой точкой чувствую, это необычный Призыв, таких у меня еще не было.

Еду по Самотеке. Слева по эстакаде несутся машины. Я помню, как ее строили в 1967 году. На Сухаревской двигаюсь через обрывки призрачной башни – за бампером они бесследно исчезают. Хорошо, что твой дом не виден с дороги.

Сворачиваю к больнице. Я здесь работала еще до войны, вернулась в нее после демобилизации. Недавно в отделении рассматривали старые пожелтевшие фотографии операционных, а глазастая Настя Грин говорит:

– Ой, как хирург похожа на Илону Игоревну!

– Да где?

В игру включается Ксюша. Меня в белой шапочке и маске узнать трудно. Так, предположение. Спокойно улыбаюсь и вставляю:

– Ладно придумывать. Эта женщина давно умерла. Не видите, ей тут все пятьдесят.

А я помню этот снимок. Мы позировали для фотографа, старались, чтобы вышло получше. Как же давно это было!

– Нет, Илона Игоревна, вы посмотрите!

Настя никак не угомонится.

– Глаза прямо ваши. Вот и складочка здесь.

Где она видит эту морщинку-складочку? Фото старое, размытое. Но замечает же!

В тот год к нам пришла Лидочка – остроглазая девчонка свела с ума половину мужчин больницы, а выбрала спокойного и внешне ничем не примечательного однокурсника. Так и прожила с ним всю жизнь. Сама из скромного ординатора выросла до профессора. И Настя, и Ксюша пользуются ее учебником. Лидия Анатольевна Степнова – это веха. А была Лидочкой – на фото глаза ее смеются, из-под белой шапочки выбивается одна косичка.

Ничего не говорю. На обороте карточки написано: «Группа хирургов под руководством ассистента И. И. Ивановой обрабатывает…» – дальше неразборчиво.

Подъезжаю к служебной парковке. В семь утра на ней свободно – суббота, нормальные люди отдыхают. А у меня внутри свербит тревога, колючим шариком перекатывается в груди. Вот-вот начнется, но я пока не знаю, что именно.

На аллее показывается белая малолитражка Насти. Дежурная смена начинается в восемь, но раньше девяти в субботу никто на работу не приходит. Что ее принесло в такую рань? Худенькая, высокая, она выходит из машины, и я в очередной раз не понимаю, как эта красотка умудряется выглядеть серой мышкой. Иногда кажется, она нарочно портит свою внешность. Несуразная мешковатая одежда, неловкие движения – Настя больше похожа на подростка из неблагополучного района.

Она радостно здоровается:

– Доброе утро, Илона Игоревна!

– Доброе. Насть, ты чего так рано?

– Ровно то же самое я хотела у вас спросить.

Пожимаю плечами. Я часто приезжаю по выходным, сотрудники привыкли.

На подъездной дорожке появляется машина Смирнова.

– Он сегодня дежурит? – спрашиваю Настю.

– Не знаю. Вообще-то суббота – не его день.

О, это мне известно. Выходные он предпочитает проводить в компании очередной пассии. По его жизни роман выйдет круче «Дон Жуана». Один побег от разъяренной дамы через операционную чего стоит. Но хирург он от бога.

Словно подкараулив нас троих, на крыльцо служебного входа выходит покурить Леля Петрова – главная сплетница больницы.

Смирнов появляется из черного видавшего виды джипа. Красавец, эдакий принц в затянувшемся поиске. Не понимаю, на что его дамы рассчитывают: трижды разведен, всегда все оставлял бывшим, и теперь у него из имущества – однушка в пригороде да этот старенький джип.

Припарковался он подальше от меня – знает, что в выражениях я не стесняюсь, если мою крошку притирают. На самом деле ей ничего не будет, красная «детка» – не машина. Она такая же функция, как я сама. Но мой моральный облик требует ругаться.

– Привет, красавицы!

Он смотрит на Настю так, что докуривающая рядом сигарету Леля готова выскочить из трусов и ловко поводит плечиками, чтобы поэффектней показать грудь. Да, умеет себя преподнести…

– Смирнов, я все вижу, – громко говорю ему вместо приветствия. – Девчонок моих не трогать! – показываю жестом: я слежу за тобой.

– Ладно тебе, змея. Что, и посмотреть нельзя, – Смирнов миролюбиво улыбается и разводит руками.

– Ты чего приехал? Сегодня не твой день.

– А, решил поработать.

Он машет рукой. Понятно. Расставание с очередной пассией переходит в фазу бега.

У служебного входа шевеление: Леля старается уловить побольше, и ее уши почти разрастаются до размера ослиных. Еще бы, будет о чем рассказывать в ординаторской целую неделю.

Смирнов берет меня под руку – интимный жест. Еще факт в копилку Петровой. Ну-ну. В понедельник больница будет обсуждать наш роман с Андрюхой. Что ж, повеселюсь – нарочито, чтобы наша гусыня разглядела, прижимаюсь грудью к его руке. Он удивленно смотрит на меня.

– Улыбайся, гад, – шепчу ему.

Тянусь к нему губами, изображая готовность к поцелую.

– Всегда мечтал, – тихо отвечает Смирнов и наклоняется ко мне.

– Иди в пень.

Леля скрывается за дверью – спешит поделиться сногсшибательными новостями. Я отцепляюсь от Смирнова, у Насти такое ошарашенное лицо, что мы оба хохочем, а Смирнов поясняет:

– Настя, это старая игра. Мы с твоей госпожой начальницей знакомы тысячу лет. Можем и пошутить.

Та пожимает плечами: мол, ладно, я-то что, вы взрослые люди.

С неба летит мокрая крупа. К вечеру гарантирована снежная каша под ногами, будет день жестянщика, рассеянно думаю я. Медленно иду ко входу. В груди разрастается пожар. Вот-вот будет Призыв.

Перед дверью в кабинет долго ищу ключи. Мельком гляжу на табличку: «Заведующий отделением анестезиологии-реанимации № 1 к.м.н. ЛЕСНАЯ Илона Игоревна». Вот она я. А где еще сейчас может найти себе место Сестра Целительница? Было время, собирала корешки-травки по лесам и болотам, мыла, резала, сушила, смешивала, отмеряла на старинных медных весах, отдавала болящим в льняных мешочках и глиняных горшочках со строгими наказами – не пролить, не просыпать, не перепутать, в конце концов. Сейчас в моем царстве исцеления – стерильная чистота, запахи антисептика, белоснежный кафель, медицинская сталь и тончайшие умнейшие приборы.

А доверяю я все равно только себе.

Скидываю кроссовки, босиком иду переодеваться. Потом варю кофе. Большая чашка в руках, мое отражение в светлеющем стекле, просыпающийся город. И боль в груди.

Здравствуй, утро второго декабря!

Буря стучит в окно, от электричества потрескивает здание. Голубые молнии бьют в высотку на Котельнической, но вижу это только я – люди ходят по улицам, как ни в чем не бывало. Они слепы и глухи к знакам, разве что некоторые будут жаловаться весь день на головную боль. Я немного им завидую.

Пора в отделение. Ставлю чашку на стол, ищу глазами фонендоскоп. Прибить его что ли гвоздями к форме – вечно теряю! Или спрячу, а потом ищу. Вспоминаю – вот же он, в ящике. На бирке фонендоскопа крупно написано «НЕ БРАТЬ!».

Так, теперь ключ-карта. Где он? Может, на шею повесить, как первоклашке? Тьфу, забыла. Он теперь в бейдже. Вот же…

Прошло минут пятнадцать, как я приехала на работу. Наверняка Настя уже всем сказала, что я на месте, а значит, можно идти, все приготовились к «внезапному» визиту начальства.

Глава 3

В отделении на удивление тихо, только пищат мониторы, шумят аппараты вентиляции легких, переговаривается дежурная смена. Нет гомонящей толпы хирургов, нет утреннего обхода – сегодня не положено. Блестит надраенный кафельный пол. В ординаторской сидит Ксюша. Она не видит меня, что-то дописывает в компьютере. Пальцы летают по клавиатуре.

– Доброе утро, Ксения Николаевна, – громко говорю из дверей.

Так, на первой койке пожилая дама. Поступила ночью с сердцем, но сейчас, как я вижу, ей уже гораздо лучше. Наверное, сегодня переведем из реанимации в кардиологию. Это не Призыв. На второй… Читаю список больных. Ага, Сергей Геннадиевич Иващенко, старый знакомый, наш постоянный «клиент». Сорок четыре года, тощий пропитой мужичок. Панкреатит, но хирурги пока не могут определиться: то ли есть некроз, то ли нет. Что ж, с такими гнилыми пациентами всегда непросто. Но это тоже не Призыв.

Выхожу в коридор. В буфете мужской голос рассказывает анекдот, все смеются. История забавная, и я тоже улыбаюсь. Но Стасику сейчас будет втык – девчонки вместо работы развешивают уши, а он, как петух в курятнике, демонстрирует яркий хвост. Надо разгонять.

– Всем доброе утро. Станислав Александрович, вас не потеряли в отделении? Андрей Николаевич вас заждался.

Парень недовольно поджимает губы. Еще бы, тут он король, а у себя в хирургии пока что «принеси – подай».

– Вчерашняя смена, дописываем истории и уходим домой. Чтобы через час здесь…

– Все-все, – они быстро покидают буфет.

– Анастасия Сергеевна, вы сегодня дежурите по анестезиологии?

– Да.

– Отлично. Заодно и за Ирочкой приглядите.

Ирочка Соколовская всего полгода в отделении. Пока ей трудно доверять: хорошей школы у нее нет, а потенциал неплохой. Научим, конечно. Приходит мысль: может, мне медицинской Музой подрабатывать?

Бабуля моих подопечных называет «бездомными котейками», а мое отделение – «приютом неудачников». Насмешливая Ядвига Карловна прекрасно знает, что это семейное – потому что и сама грешит. Она, правда, все больше на поэтах и финансистах специализируется. Поэтому с денежками у нее всегда отлично, хотя особо они нам и не нужны.

Иду в ординаторскую. Там Ирочка – смотрит в окно на старый корпус⁸ и прилегающие улицы. Она спрашивает:

– Илона Игоревна, говорят, это был дворец Голицына. Правда?

– Да, правда.

– Что, прям князья жили?

– Ну, не князья, а князь. Один. Вообще-то, этот дворец ему в приданое жена принесла.

– А кто его построил?

– Промышленник Баташев. А жена князя приходилась Ивану Родионовичу внучкой.

– Баташев? Это кто?

– Ирочка, был такой человек в восемнадцатом веке. Купец, сталепромышленник, конкурент Демидовых. Ты что-нибудь про Демидовых слышала?

– Про кого?

Понятно. Рассказываю о хозяевах чугунной империи. Она внимательно слушает, а у меня перед глазами проступает старая Москва.

Пожар двенадцатого года. Первый дом загорелся во-о-он там. Сейчас на его месте стоит другое здание. От него огонь перекинулся на соседей. На второй день пылали целые улицы. Деревянные дома вспыхивали, как солома. Тушить никто и не пытался. Из загоревшихся зданий тараканами выбегали солдаты. А из пока еще целых они тащили, тащили, тащили. Казалось, разобрали бы сами стены по бревнышкам, только бы что-то получить с покоренной Москвы. Мой прекрасный город принесли в жертву варварам.

Черный дым застилал яркое осеннее небо. Огонь видели издалека. Белые стены и прекрасные колонны дворца Баташева на Швивой горке покрывала копоть. Чугунные ворота сняли с петель и бросили в стороне от проезда, чтобы они не мешали кавалеристам. Вдоль аллеи разбитые статуи валялись на земле. Хотя во дворце были обширные конюшни, лошадей поставили в церкви. Во флигелях разрушили все, что можно было сломать. Белую лепнину сбили со стен. Дубовые двери сняли и сожгли в костре. Стекла высадили.

В тот раз Призыв застал меня рядом с дворцом – кто-то из Совета кричал:

– Срочно! Вытащить из огня! Любой ценой!

Ослушаться невозможно. В первое мгновение сила Призыва скрутила меня судорогой, но ноги уже сами несли к пылающему дому. Схватила какого-то заморыша, выволокла на улицу и толкнула к столбикам ворот. Тот немного пришел в себя и залопотал:

– Мюрат, Мюрат!

Да хрен бы с твоим Мюратом. Но нельзя, долг превыше всего. Потом члены Совета объяснили: тот недоносок, которого я вытащила первым, чуть позже еще где-то от чего-то спас Мюрата, а неаполитанский король погубил французскую армию при отходе из Москвы.

Ирочка и не подозревает, сколько историй связано с дворцом Баташева. Десять лет восстанавливал Баташев руины, денег вложил немерено, а потом умер. Тогда-то все немалое имение с садом перешло к его внучке Анне и ее мужу Льву Григорьевичу Голицыну. Теперь мало кто знает о нем, а я помню звуки музыки и романсы, которые он писал. После смерти Анны и Льва дворец оказался ненужным, их сын Лев продал его городу. Власти подумали и открыли новую Яузскую больницу для чернорабочих. Это после революции ее назвали «Медсантруд». В дальнем углу сада ГПУ расстреливало и хоронило людей. Здесь появился советский пенициллин. Оперировали чудесные хирурги. И я работала до войны, когда встретила Ивана…

Возвращаюсь в сегодня. Лицо покалывает от частых электрических всполохов, что бьются в окно. Я поворачиваюсь, чтобы вернуться в свой кабинет, и внезапно сердце сжимается: ты как будто стоишь рядом, так что мне с места не сдвинуться. Ирочка проходит мимо, словно бы сквозь тебя, и наваждение рассеивается, ты исчезаешь.

Сколько еще будет продолжаться эта пытка? Я чувствую тебя рядом, слышу, но не вижу, не могу прикоснуться. И отпустить не могу – люблю! Ты мой избранник. Скорей бы Призыв, лучше боль, чем такая мука.

К моему кабинету мы подходим одновременно со Смирновым.

– Можно?

– Заходи.

Он достает из кармана пачку сигарет.

– Смирнов, охренел?! – я сержусь.

– Илон, у тебя пожарка не зазвенит, – приводит Андрюха главный аргумент.

А когда-то без всяких пожарок курили везде и всегда. В ординаторской после дежурства топор висел в воздухе, и от вещей воняло как из адской пепельницы.

Помню нашего торакального хирурга Васю Плетянина. Тот, по-моему, папироску не вынимал изо рта никогда. Не знаю, сколько у него за день выходило. На фронте не считали, а потом мы нечасто пересекались. Наверное, в начале шестидесятых последний раз его в операционной застала.

Василий Петрович тогда уже был уважаемым профессором. За его золотые руки и светлую голову прощали многое. Работали в тот день долго и муторно. Несколько раз за операцию он выбегал в коридор и у окна делал пару затяжек. Сестра держала зажженную папиросу стерильным корнцангом. Умер он от рака легких, едва перевалив за шестьдесят.

– Хочешь курить – иди на улицу, – резко говорю Смирнову.

– Илон, там холодно.

– Здесь курить сегодня никто не будет. Точка.

– Злая ты. Пойду в отделение.

– Не ко мне. У нас тоже курить нельзя.

– А я и не думал. К себе пойду.

Врет. У них в отделении старшая сестра так гайки закручивает, что ни у кого даже мысли нет подымить где-нибудь в пределах хирургии.

Он уходит, а передо мной по зеркалу прыгают электрические искры. Сколько можно?! Где Призыв? Какого мрака эта канитель! И так каждый раз второго декабря. Совет то ли воспитывает меня, то ли мстит за непокорность.

За спиной твой голос: «Смотри!» В стекле передо мной мелькают картины. Одни задерживаются, остальные быстро сменяют друг друга. Там настоящее, прошлое и будущее. Только разобраться сходу не получится.

Вот мы мчимся по лесной тропинке на велосипедах. Я вижу твою спину. Или не твою? На багажнике – корзинка. Пикник? Такого никогда не было. И не могло быть. Корзинка и велосипед современные, тогда таких не существовало.

Вот Вася Плетянин в анатомичке. Он – мой очередной однокурсник. А вот мы выпускаемся. И тут же он в форме и хирургическом фартуке сидит на пне. Не вижу, что по сторонам. Похоже, занесло меня в сорок первый, когда в середине сентября нас снова перебросили. Было холодно и сыро. Не переставая, поливали дожди. Накануне погибла Лена Семенова – взрыв накрыл подводы, которые она сопровождала в эвакогоспиталь. Наша веселая девочка… Осталась воронка. И память. Вася за нее всегда на девятое мая пил. И плакал.

Вот солнце бьет мне в глаза, маленькая Арина бежит по скверу. Ей шесть лет. Она кричит: «Мама вернулась!» С ней – моя бабушка. Меня только демобилизовали после того, как в сорок третьем Совет на фронт отправил. Призыв – и вперед. Бабушкины таланты не понадобились, она правнучку воспитывала.

А потом вижу мокрый асфальт. Кто-то мчится на мотоцикле. По-моему, машина летит по Садовому. И наступает темнота. Я смотрю на собственное отражение. Снова одна.

Мама и бабушка много раз говорили: Совет может избавить от боли. А я не хочу. Эта мука намертво сплетается с воспоминаниями, и с каждым годом связь все сильнее. Потеряв память, я потеряю целый мир – тебя, друзей, мой город. Да я себя потеряю, в конце-то концов.

Переживу как-нибудь второе декабря. И следующее. И еще одно. Или умру, глядя в зеркало на свои воспоминания о тебе, как влюбленная Горгона.

Сегодня дежурит Настя – Анастасия Сергеевна Грин. Это хорошо, я ей доверяю, с ней легче будет пережить второе декабря. Она пришла к нам десять лет назад поработать летом – странная, плохо одетая девочка. Санитарок всегда не хватало, и студентка-первокурсница пришлась как нельзя кстати. Я разглядывала худую высокую фигуру и размышляла, потянет ли она. Но Настя не гнушалась никакой работы. Надо – мыла полы. Попросили – отнесла анализы. Убрать судно? Без проблем. Она была молчаливой и сообразительной. Как-то незаметно многому научилась. Как выяснилось, к золотым рукам у нее прилагалась светлая голова, и когда она перешла на пятый курс, я добилась, чтобы ее перевели в медсестры.

Грин ходила за мной хвостом. Она задавала вопросы чаще, чем врачи. Она приносила статьи и тихо, но настойчиво, спрашивала, почему так, как у авторов, не получается. Мне казалось, Настя училась даже во сне.

Меня не покидало ощущение: с ней что-то не так. Грин вела себя как мышка. Она упорно молчала, приходила и уходила незаметно, не пила алкоголь, не крутила романы с молодыми хирургами, не поражала новыми нарядами и макияжем. С огромным трудом мне удалось ее разговорить – оказалось, Настя сирота. Впрочем, как многие мои сотрудники. Подробностей Настя не рассказала, а входить против воли в ее сознание я не хотела.

Когда она окончила институт, я помогла ей с поступлением в ординатуру и настояла, чтобы после учебы она осталась у нас. У Насти был несомненный врачебный талант,

А потом позвонила моя внучка Лина. Она не просила – требовала привести к ней Грин учиться. Я снова и снова повторяла настырной девчонке, что Настя никогда не пела. Меня оборвали на полуслове – распоряжение Совета. Значит, у Полины был Призыв. Деваться некуда: наши грымзы не мытьем так катаньем заставят слушаться.

И вот Анастасия Сергеевна три года учится петь. Сколько сил я потратила, чтобы убедить нашу Грин попробовать, и не передать. Внучка заверяет, что все идет по плану. Но пока я только вижу, что Настя часто застывает над больными, будто к чему-то прислушивается. Интересно, как музыка может пересекаться с целительством?

Почти в лирическом настроении выхожу из кабинета, и меня едва не сбивает с ног Настя. Она бежит, огибая меня, и на ходу кричит:

– Срочно в операционную, авто с Садового. Минуя приемное, – и она исчезает в недрах служебного лифта.

Ага, понятно. Очередное кровавое месиво. Набираю Смирнова.

– Андрей, там авто…

– Да, я уже бегу. Подходи тоже, – он немногословен. Времени нет.

Влетаю в кабинет. Что-то диктует мне забрать заначки. Так, видеоларингоскоп – беру. Вчера в операционной штатный аппарат барахлил. Так, наборчик с выставки – беру. Может пригодиться. Все? Да.

И тут меня прошивает молнией. Призыв – всегда болезненная история, но сегодня Совет расщедрился на ощущения: ослушавшейся когда-то приказа – по полной, без жалости. Не гадаю – знаю точно: в операционной Он. Тот, ради кого всю ночь и все утро бьют молнии в шпили Оружейного.

Крепко прижимаю к себе пакеты и бегу. Разряды растекаются по окнам. Воздух вокруг меня сгустился и потрескивает. Скорее! Только бы успеть!